Сводные

Глава 1

Он здесь.

Наконец-то.

Прикосновения его губ опаляют мою кожу, и я запускаю пальцы в длинные волосы и тяну на себя.

Столько дней без него, уйма вопросов, но больше ничто не имеет значения, когда он накрывает меня своим телом и целует. Его твердость, жесткость и моя хрупкость. Плевать, как он попал в общежитие Академии. Забрался по водостоку, проник через крышу, главное он здесь.

В моей спальне, которая для него под запретом.

Сгораю. Разлетаюсь на осколки. Комкаю простыню и кусаю ладонь, чтобы не стонать так громко, как могу только с ним.

Он один достоин стать не только первым.

Он будет единственным.

Поцелуи возвращают меня к жизни. Каждый прожитый день без него больше не имел значения. Пусть меня и хвалят теперь так, как не хвалили раньше, мной все довольны, и впервые сложные сцены даются легко, но ничего из этого больше не приносит удовольствия.

Теперь мой танец стал по-настоящему живым, сказал Директор. Плевать, что в груди у меня острые осколки вместо сердца, которые кровоточат от каждого движения. Теперь я знаю, каково было Сильфиде, Жизель, Авроре, Джульетте и Белому лебедю… Знаю, что значит терять и умирать во имя любви.

Одеяло летит на пол. Задыхаюсь от горячих влажных губ, а сердце стучит вразнобой где-то в горле и в голове пульсирует одна только мысль.

Сегодня.

Сейчас.

Горячие руки скользят от коленей к бедрам, и я сама подаюсь ему навстречу.

Хочу его, только его. Больше не могу. Не могу без него и плевать на весь мир, на все, что он делал. Я видела его настоящим, каким не знал никто. Это важней всего. Только я знаю правду, которую не увидел ни мой отец, ни его мать.

Кожа к коже. Одно дыхание на двоих.

Я готова, но он снова изводит меня, дразнит, хотя в этом нет никакой необходимости. Дрожу всем телом, пока он обводит, раскрывает, изучает чувствительные точки между моих бедер, как будто не будет будильника, лекций и тренировок, нет больше никого и впереди у нас целая вечность, которую он готов провести рядом со мной.

Ловлю его ускользающие губы и сильнее выгибаюсь. Снова теряю контроль над своим телом. Теперь я целиком только в его власти. Все мои ощущения обострены, а нервы натянуты до предела.

Первое проникновение проносится по телу разрядом тока.

Только палец.

Но сегодня ничто не помешает зайти дальше.

Его руки не останавливаются. Он приподнимается, нависая надо мной, и водит по моему телу теперь уже не пальцем. Горячей плотью собирает влагу и ударяет бедрами, заполняя меня…

Не всю.

Но и этого достаточно. Жар растекается под кожей, и шквал ощущений сносит окружающий мир, оставляя в нем только нас двоих. Больше ничего и никто не имеет значения, кроме этого.

Сейчас.

Он ударяет бедрами сильнее.

Все-таки кричу, когда он делает последний рывок и входит полностью. Глаза распахиваются, но я ничего не вижу. Я умираю и воскресаю с каждым его аккуратным движением. Его твердые плечи напряжены, а по виску скатывается капля пота.

Движется медленно, но уже не дразнит. Щадит. Сам пытается не сорваться.

Тело вибрирует от желания, которое нарастает. Впиваюсь зубами в его плечи, глухо рычу, и он теряет контроль. Сгорают дотла все предохранители, и он начинает двигаться так, как должен. Как задумала природа. Берет свое.

Боль прошивает тело острой иглой. Насквозь. Мир плывет перед глазами. Он слизывает слезы с моего лица.

Я плачу и также беззвучно смеюсь. Крепко обхватываю его руками и ногами, чтобы не позволить снова исчезнуть…

Но в моих руках ничего нет.

Открываю глаза.

Вижу девичью спальню в Академии. Двухъярусные кровати пусты. Вместо четверых девочек в обычные дни, сейчас во время карантина я живу здесь одна.

Никто не видит, что я просыпаюсь с зажатой между бедер рукой. На часах семь утра, о чем громко возвещает будильник на телефоне.

Всего лишь сон.

Очередной чертов сон.

В котором он все-таки стал моим первым.

Умываюсь, переодеваюсь и несусь на пробежку, иначе свихнусь в пустом здании, в котором так редко теперь слышны голоса. Лишь десять студентов остались в Академии. Розенберг среди их числа. Ощущение будто именно нас вывезли в ссылку, а не наоборот.

Снег — первое, что бросается в глаза во внутреннем дворе Академии, который, как и все питерские дворики, похож на колодец.

Хлопья бесшумно сыпятся с неба, и эта тишина окутывает одиночеством. Смолк за стенами Академии город, чья жизнь поставлена на паузу на следующие несколько недель. Больше не слышны голоса студентов, инструментов и топота ног.

Все остальные ученики Академии сейчас просыпаются в своих квартирах, в кругу родных, и идут заниматься к экранам планшетов, компьютеров и телефонам. И только я здесь. Заполучила, фактически, индивидуальные занятия. Столько добивалась признания и наконец-то получила его…

Как я хотела жить отдельно от отца, в той же Европе! А теперь даже в общежитии Академии уже вторую неделю готова лезть от одиночества на стену!

Срываюсь от входной двери и бегу вдоль стен. Под хрупким настом лужи. Долго снег не продержится, а я ему помогу. Иначе, кажется, что этот белый саван погребет и меня под собой.

От удивления резко торможу возле стены, на которой прибита пожарная лестница, разбрызгивая серые грязные капли.

На девственном полотне темнеют отпечатки ботинок с протекторами. Идущий с ночи снег делает все, чтобы стереть их, и я бы ничего не увидела, если бы этот странный гость пришел ночью.

Но он был здесь совсем недавно.

От лестницы широкие следы целенаправленно ведут прямо к центру маленького сквера, где возвышается саженец красного дуба, который привез из Канады и собственноручно посадил во дворе Директор.

Дуб хоть и высокий, но все еще тонкий, слабый. Ветви бы не выдержали…

Кого?

И почему я думаю, что кто-то собирался лезть на дерево, спустившись с лестницы?

Это могли быть наш завхоз или дворник, проверяли крышу, все-таки снегопад. Или они не стали бы лезть туда по внешней пожарной лестнице?

Аккуратно встаю спиной к дубу прямо в мокрые отпечатки.

Припорошенные крупкой отпечатки явно мужские и на несколько размеров больше.

Впервые оглядываю двор с этой точки и понимаю, что никто на дуб лезть и не собирался. Просто только стоя здесь можно увидеть все окна Академии. Ведь жилые окна и часть классов выходят именно во двор.

Сгребаю ладонью хрупкие снежинки со ствола и прикладываю к щекам. От дуба иду медленно, хотя этот кто-то, кто слез с крыши, прямо таки бегом, через двор, устремился к двум платанам.

Именно туда ведут отпечатки, и мне приходится делать два шага против одного, но я не спешу. Мое сердце и так едва не выпрыгивает из груди.

С губ срывается белое облако, когда я останавливаюсь возле платанов, где прерываются отпечатки, и запрокидываю голову.

Снежинки падают на губы и за шиворот, но я не чувствую холода.

Конечно, на голых деревьях никого нет. Но чуть выше крепких веток на втором этаже виднеется приоткрытое окно моей спальни.

Глава 2

— Юлия, Яков, молодцы. На сегодня закончили, — говорит Ева Бертольдовна.

Тяжело дыша, Яков убирает руки с моей талии. Мы прощаемся с пианистом и учительницей и остаемся одни.

Тишина Академии, оставшейся без учеников, давит на уши, пока мы с Яковом молча одеваемся. Я набрасываю на плечи вязаный кардиган, гетры и угги. Мышцы горят огнем, их нужно беречь и нельзя резко остывать.

По стеклянным секциям панорамного окна в пол ползут тени голых ветвей дерева. Их шатает ветер, и желтый свет фонаря то появляется, то исчезает. Ветки не выглядят надежной опорой, хотя у платана они толще, но не представляю, как вообще по ним карабкаться.

А еще я не могу отделаться от мысли, что кто-то может наблюдать за нами.

Прямо сейчас.

Я никому не сказала о следах. Это может быть лишь игрой моего воображения, а отпечатки — дворника. Но сейчас мы с Яковом находимся в ярко-освещенном помещении, и нас прекрасно должно быть видно тому, кто вздумал бы наблюдать за нами.

— Идем? — потягивается Розенберг. — Хочу наконец-то замочить парочку монстров. Сил больше ни на что нет.

— Ты даже Xbox привез с собой?

— А что делать? Если бы не этот выпускной, сидел бы дома. А так сижу здесь, как в тюрьме.

От упоминания тюрьмы вздрагиваю всем телом. Розенберг не знает, каково это сидеть в тюрьме. Я тоже. Но я хотя была в серых застенках, а он нет. И уверена, что ни одна тюрьма даже близко не похожа на Академию.

— Подожди. Давай проверим последнюю поддержку.

Яков кривит губы.

— Да руки уже дрожат, Лю. Уроню тебя еще.

— В последний раз. Я не уверена над одним элементом.

— Ну ладно, давай. В конце концов, именно за этим нас тут и заперли вдвоем.

Отбегаю в другой угол залы, игнорируя желание распахнуть верхнюю створку и крикнуть в полные легкие: «Нравится смотреть?! Так смотри же!». Чтобы крик разнесло эхом внутреннего двора, и обязательно добралось до чердака.

Бегу на носочках, угги сейчас не мешают. Я работаю в полсилы. Моя главная цель сейчас совсем не элемент.

Розенберг легко ловит меня, поддерживая ладонями, и приподнимает, пока я выгибаюсь, фиксируя позу. Прокручивается на месте, обхватывает меня и помогает встать на ноги.

И если обычно я тут же отступала в сторону, то теперь — нет.

Остаюсь прямо перед Яковом. Касаюсь его живота своим. И поднимаю глаза.

Удивление в карих глазах Розенберга сменяется вожделением, когда наши взгляды встречаются. Он наклоняется ниже, давая мне последний шанс, чтобы убежать.

Я буду очень глупо выглядеть, если просчиталась. Но обратной дороги нет.

Облизываю губы и не отвожу взгляда.

Розенберг сильнее стискивает мою талию, но его прикосновение никак не отзывается в теле. Кожа под его рукой не вспыхивает, а сердце не колотится в бешеной потребности.

Запрокидываю голову и закрываю глаза. Розенберг наклоняется и прижимается к моим губам.

Секунда, две.

Все еще ниже нуля по Цельсию. В Антарктиде и то теплее, чем кровь, которую гоняет по венам сердце. Я испытываю только неловкость оттого, что парень, который для меня как брат, зачем-то елозит по моим губам своим влажным ртом.

Я ошибалась.

Приняла желаемое за действительное.

Кай не может быть здесь. А мне теперь нужно будет объясниться с Розенбергом.

Сердце обрывается от громогласного звона стекла. Отпрыгиваю от Якова, не веря своим глазам.

На одном из стеклянных отсеков красуется трещина, на острых гранях которой преломляется желтый свет фонаря.

— Что за черт? — шипит Яков.

С опаской подойдя ближе, Розенберг проводит пальцем по пострадавшему стеклу.

— С улицы бросали, — выносит он вердикт. — Разбиться не разбилось, но треснуло. Это что за ерунда такая? Кому это нужно? Здесь же нет никого!

Хватаю ртом воздух, а все волоски на теле встают дыбом. Смотрю в желто-чернильную ночь и стискиваю кулаки. Ах, вот, значит, как?

— Юль, стой! Не убегай, не бойся!

— Забудь, Яша, и прости!

— Куда ты?

— В спальню! Не иди за мной, это была ошибка!

— Юль! — кричит мне вслед Розенберг. — Ты будешь моей!

Несусь по коридорам. Мелькают приоткрытые залы, где еще занимаются те немногочисленные студенты, которым, как и мне с Яковом, нельзя прерывать обучение. Но закрытых дверей больше.

Миную темные классы, заворачивая в другое крыло, и звуки фортепиано смолкают. Только набатом стучит мое сердце, других звуков в этой пустующей части Академии нет.

Осторожно ступаю вдоль узкого коридора, освещенного только желтыми квадратами света. Преодолев, выхожу на лестницу. Здесь почти полностью темно, широкие окна выходят на тупиковую стену, на которой тускло горит забытая всеми лампа.

Три пролета пролетаю на одном дыхании. Но преодолев последний, на внезапно ослабевших ногах подхожу к железной лестнице.

Пять железных перекладин тянутся к потолку, в котором темным квадратом темнеет люк. Не знаю, что я буду делать, если он запер. Ключ от чердака мне никто просто так не даст.

Но и не попробовать я не могу.

Берусь за холодный металл и лезу вверх.

Подо мной вьются четыре этажа серых лестничных пролетов, и я совершенно внезапно и не к месту вспоминаю повесть о балеринах, которые в перерывах между выступлений сбежали на крышу театра, и одна из девочек сломала ногу (1).

Замираю на последней секции. И изо всех сил бью кулаком по люку.

Холодею от громкого дребезжащего звука, но больше от того, что ржавые петли моментально подаются.

Взбираюсь наверх, откидывая люк. Делаю несколько шагов в сторону ради собственной безопасности и оглядываю пыльное помещение под крышей.

Здесь холодно, и я моментально нахожу причину — одно из чердачных окон стоит нараспашку. Вне себя от страха, с замиранием подхожу ближе. Вижу двор, дуб и светлый тренировочный зал, в котором мы только что танцевали с Розенбергом.

Оглядевшись по сторонам, нахожу какие-то металлические уголки. Весу хватит, чтобы пролететь через двор до окна на противоположной стене, если зашвырнуть один как следует.

Например, со злости.

Или от ревности.

— Я знаю, что ты здесь, — произношу громко и твердо, по-прежнему глядя на окна тренировочного зала через распахнутое окно.

За моей спиной раздаются шаги.

(1) повесть Одетт Жуайе «Дневник Дельфины» о девочках-балеринах, которые, невзирая на запреты, забрались на крышу "Гранд Опера" и поплатились за это.

Глава 3

Как я оказался в организации, которая была признана экстремисткой? Может, бросился грудью на спасение планеты?

Черта с два.

Никаких принципов у меня не было. А спасение окружающей среды волновало меня меньше всего. Просто однажды Лука намекнул, что есть чуваки, которые платят хорошие деньги всего лишь за то, чтобы постоять час с плакатом. Заучив односложные лозунги, вместе со всеми пошел на открытие очередной заправочной станции, которую воздвигли на месте вырубленных деревьев.

Мы выступали от лица деревьев, и тот факт, что мы были лесными адвокатами, страшно меня веселил. Близко к чиновникам нас не подпустили, но зрение у меня и без того было орлиным.

Отца среди мужиков в одинаковых костюмах я узнал сразу. Он стоял по другую сторону дороги в числе приглашенных, кивал и поддерживал решение руководства района открыть еще несколько станций для обеспечения чего-то там… После он подошел к микрофону и рассказал, как сильно его волнуют проблемы жителей его родного питерского острова. Говорил так убедительно, что я даже поверил.

Изменилось бы что-нибудь в моей головокружительной и противозаконной карьере, если бы я подошел к нему в тот день? Может быть, он предложил бы мне работу и я стал бы одним из клерков в его конторе? А может, именно он объяснил бы мне, что деревья мою организацию на самом деле волнуют в последнюю очередь?

Не знаю.

В тот день я не смог пересилить себя и подойти к нему. Почему-то думал, что не составит труда найти сына среди толпы несовершеннолетних протестующих, раз я так легко заметил его.

А потом, когда кто-то из парней принес бутылку, меня пробрала злость, что проблемы жителей волнуют его куда больше, чем собственный сын. По этой причине я и запустил пустую стекляшку в машину из кортежа.

Мы бросились в рассыпную, пьяные и обкуренные. А я решил, что на этом моя карьера и закончится, но когда после меня вызвали на ковер… То неожиданно предложили поработать еще.

Моя вспыльчивость и решимость была им только на руку. Тем, кто трусил или боялся, не было места в наших рядах. Закон мы нарушали на каждом шагу.

Менты, когда я попадал на допросы, часто спрашивали, почему я не выбрал честную работу? Я работал, но пятнадцатилетний пацан заработает разве что на сигареты и бутылку пива, а там платили сразу и хорошо.

Но потом и этого стало мало.

Я быстро смекнул, что в организации есть и другие варианты, как быстрее поднять бабла. Водить я начал рано, а когда заработал достаточно, пошел на курсы и наконец-то получил права.

Меня перевели в категорию водителей. Я подбрасывал к точке нужные группы и подбирал их, когда им нужно было спасаться бегством. Я хорошо выучил город и умел водить.

Так я попал в отборочный тур гонок, которые казались всего лишь развлечением. А были на самом деле подготовкой к чему-то более масштабному.

Кроме матери и отца, которому я не был нужен, других значимых людей в моей жизни не было. Я всегда был уверен, что моя противозаконная деятельность никак не навредит матери. Да, меня регулярно приводили в участок, но я и представить не мог, что кто-то из парней, с кем мы пили, курили и тренировались, похитит мою собственную мать, желая досадить Платону.

Во вред сотовых вышек я никогда не верил. Да что там, вся пропаганда всегда влетала в одно ухо и вылетала в другое. Но среди нас были те, кто искренне верил в опасность, которую олицетворяли вышки Дмитриева. Против них война развернулась во всем мире.

Оставить без внимания нового оператора на рынке наши тоже не могли.

Марк знал об отношениях Дмитриева с моей матерью даже раньше меня. Долго бы я в организации все равно не продержался, либо меня поставили перед фактом, что нужно доказать свою лояльность. Как? И думать не хочу. Оставаясь в доме Дмитриева, я все равно был угрозой и для матери, и Юли.

Хотя я-то думал, что если сольюсь и не стану выходить на второй тур, то от меня отстанут. Не учел, что раз я предал организацию, то и дорога была мне теперь только в застенки к Морозову.

Хотя капитан на этот раз и сыпал угрозами, а еще радовался, что на этот раз Дмитриев не стал посылать вместе со мной своего адвоката, на самом деле, все сводилось лишь к административному штрафу.

Я не участвовал в действительно опасных акциях, потому что до сих пор считался новичком. А еще всегда учитывал, что для того, чтобы однажды выйти сухим из воды, нельзя делать ничего такого, за что потом меня могли бы посадить по-настоящему.

Но пусть дело и сводилось к штрафу, таких денег у меня все равно не было. Морозов это тоже знал.

Деньги были у Дмитриева, но он на этот раз меня освобождать не торопился. А мама, похоже, решила проучить. Еще в тот раз она говорила, что больше не может мириться с тем, как я постоянно нарушаю закон, а теперь умыла руки.

Мне оставалось только ждать.

И я дождался.

— Ну, ты даешь, парень, — произносит Марк Бестужев, когда я появляюсь в кабине для свиданий. — Теперь-то за что?

Вижу по глазам, что Морозов уже просветил. Капитан скорей всего надеялся, что после оглашения моего послужного списка Бестужев раздумает иметь дело со мной.

Но Марк все еще здесь.

Сажусь напротив и честно признаюсь в тех случаях, в которых меня подозревают. Часть уже подтвердили свидетели, по другим еще ищут. Может, и не найдут. Это не главное. Морозов часто любит повторять, что не наказание, а время, проведенное в СИЗО, якобы обязательно вставит мне мозги на место.

Бестужев не скрывает, что удивлен моей честностью, а у меня просто нет выхода. Он мой единственный шанс. А еще я принял решение, что больше не буду врать.

Марк — мой единственный шанс заполучить хоть часть денег. Пусть даже обещанной Бестужевым суммы недостаточно, чтобы покрыть мой штраф, но это пока неважно.

С безопасностью личных данных постояльцев у сети его отеля было все так же плохо, как и у Розенберга. Как изящно доказать это Марку Бестужеву я думал дольше, чем копировал данные карт, по которым регистрировались постояльцы.

Все это я проделал еще той ночью, когда Юля в первый раз отшила меня в подъезде. После тех ее поцелуев выбора не было: я мог или полночи провести в душе, растирая ладони до кровавых мозолей, или выбить всю дурь из головы, погрузившись в машинные коды.

Последнее было явно полезнее, чем стоять сгорбившись в душе и мечтать о несбыточном.

Не прогадал.

Все-таки вытащил спасительную соломинку. Только не покидает ощущение, что эта соломинка горит прямо у меня в руках и счет идет на секунды.

Я закончил, но Бестужев молчит. Бестужев мне не нянька и не отец. Он может и не выполнить часть своей сделки, или найти себе того, от кого будет меньше проблем.

— И даже Дмитриев от тебя отказался? — выслушав, спрашивает Марк.

Для него это показательно. Если такой мужик не стал связываться с таким сбродом, то ему тоже не стоит.

— Я понял, Кость.

Поднявшись, Бестужев выходит. Я остаюсь один, меня не уводят обратно в камеру. И я знаю почему. Это обязательная часть спектакля.

Сейчас снова придет Морозов. Решит, что я сломлен и осталось только додавить, чтобы я сдал ему Маяка и других парней, которые были выше меня. Пусть я не видел руководителей организации лично, я все еще могу сдать подельников, но я жить хочу.

Морозов действительно появляется.

С черным от гнева и перекошенным лицом.

Пульс моментально подскакивает, и я с трудом сохраняю прежний покерфэйс, хорошо знакомый капитану по остальным допросам.

— Подпиши здесь и здесь.

Он швыряет на стол заявление о том, что я не имею никаких претензий к руководству СИЗО, и приказ о моем освобождении, с которым я должен ознакомиться.

На негнущихся ногах выхожу на улицу. Идет мокрый снег, застилающий глаза. Бестужев машет мне рукой и быстро прячется в машине.

Делаю глубокий вздох. Тяжелый влажный воздух впивается иглами мороза в легкие.

Сажусь на пассажирское сидение.

— Зачем вы это сделали? — произношу сразу.

Бестужев хмыкает.

— Тысяча пятьсот двадцать три плюшевых медведя, Костя. Я заставил весь отдел безопасности пересчитать этих чертовых медведей. Трижды.

Да, я заказал по одному плюшевому мишке на домашний адрес Бестужева от каждого постояльца отеля, чьи данные я смог достать.

Несравнимые копейки, которые после отелю не составило труда возместить. Но наглядный пример для Бестужева, чем может обернуться такая дыра в безопасности.

— Но вы заплатили весь штраф, а это в три раза больше, чем вы мне обещали.

— Отработаешь, — пожимает Марк плечами. — А если снова вляпаешься во что-то и тебя опять посадят, то я увеличу штраф. Мы пропишем это в твоем трудовом договоре. Морозов отдал мне тебя как бы… на поруки. Для перевоспитания. Так что не подведи, Гронский. Ты учишься?

Молчу, но потом вспоминаю, что сам же дал себе слово говорить правду.

— Я плачу секретарше из деканата, и она делает все работы за меня.

— Неправильный ответ, Костя. Значит, добавим еще один пункт в твой договор. Приносишь свои работы сначала мне, а на работу приходишь после учебы. Ты в курсе, что студентов перевели на дистанционку?

— Да я и так в универе не появлялся.

Правда дается с трудом, будто надо горсть опилок проглотить.

— А теперь будешь сидеть в онлайне, каждую лекцию. Понял?

Киваю.

— Жить тебе есть где? Куда отвезти?

— Да, — называю адрес.

У меня есть ключи от нашей старой квартиры, в которую мать не хотела меня отпускать жить одному. Наверное, считала, что пока я рядом за мной будет проще проследить.

Бестужев заводит мотор.

— И все-таки, — решаюсь повторить вопрос. — Зачем вы это делаете?

— Скажем так… Глаз у меня наметан. Настоящих мерзавцев я вижу сразу. А у тебя, Кость, еще не все шансы потеряны. Паспорт твой у меня, капитан отдал, я его с собой заберу, чтобы тебя оформили. Свой кабинет или секретаршу не обещаю. Так что тебе еще придется удивить и меня, и моего руководителя службы безопасности. Одних медведей будет мало.

Глава 4

Кай замирает за моим правым плечом и закрывает окно.

Каждое его движение бьет по моим взведенным нервам.

От закрытого окна теплее не становится. Я дрожу не потому, что холодно, а из-за его такой долгожданной близости.

Мы не виделись всего полторы недели.

Раньше я не думала, что можно скучать по другому человеку настолько сильно.

Но я не собираюсь выдавать своих чувств так быстро. Сначала Кай должен объясниться, как оказался на свободе, а еще почему решил следить за мной вот так, с чердака.

Каждую минуту я места себе не находила из-за него, а он решил, что может просто подглядывать за мной из тени и этого будет достаточно.

— Что я только что увидел, балеринка?

Голос хриплый, а одежда пропахла дымом сигарет.

Как наяву, вижу его прищур, с которым он наверняка смотрел, как мы с Розенбергом замерли посреди залы, а после, перекинув сигарету в угол рта, все с тем же прищуром подхватил свободной рукой металлический уголок и зашвырнул его.

— А не нужно было исчезать, Кай. Почему ты не дал мне знать, что ты на свободе?

Он не сдвигается.

Так и стоит за моим правым плечом, и вся моя левая половина тела давно закоченела, а правая — наоборот горит, как будто я прижимаюсь к раскаленному боку печи.

— Напомнить, какой у тебя сотовый оператор, балеринка?

«А причем здесь это?» чуть не вырывается у меня, а потом до меня доходит.

Отец.

Разумеется, мой телефон подключен к его оператору.

А значит, он обеспечил меня не только физической изоляцией в Академии, но и полной цифровой.

— Он внес мой номер в черный список, — говорит Кай. — А еще пресек любую возможность связаться с тобой. Список неизвестных номеров, которые звонят тебе, тут же доставляют прямо ему. И я не уверен, что он не включил тебе прослушку, балеринка.

— Неужели не было другого способа?

— Как видишь, нет. Сюда я проник потому, что больше не мог без тебя. На свой страх и риск. Если меня найдут или заметят, то опять вызовут ментов. Хотя вижу, что зря я пошел на такой риск. Раз уж ты с Кудряшом лижешься у меня на глазах.

Злые слова Кая щекочут мою шею, заставляя трепетать выбившиеся из пучка локоны.

Кожа на шее покрывается мурашками, а возбуждение иррационально наполняет тело, игнорируя неподходящее место, время и ситуацию.

Мне недоставало его рук, поцелуев и близости. А теперь он так близко, но по-прежнему так далеко.

— Ты бы так и продолжил шастать по крышам, если бы я не поцеловала его.

— Я ждал подходящего случая, чтобы открыться тебе, но оказалось, что у тебя проблемы с терпением.

Он делает еще шаг и становится еще ближе. Бедром касается моей ноги, а я уже мечтаю о том, чтобы снова распахнуть окно и позволить ледяному ветру охладить меня.

Кай кладет руку мне на талию и прижимает к себе. Наклоняется и кусает в шею, так что я ахаю и дергаюсь, пытаясь вырваться.

А он оставляет метку на моем теле, как будто ему это позволено.

— Может, Кудряш преуспел не только в поцелуях, балеринка?

Я шиплю, и Кай зализывает место укуса.

— Я не успел сказать это, так что сделаю сейчас. Я без ума от тебя, балеринка. И хочу с тобой встречаться. Быть твоим парнем. Единственным, поняла меня? Молодец, хорошо вывела меня на эмоции, но терпеть Кудряша рядом с тобой я не намерен. Танцуйте, сколько влезет, но чтобы после тренировок ты на него не смотрела так, как сейчас. И уж точно не лезла целоваться.

— А не то что?

— А не то пусть заказывает себе запасную челюсть, Юль. Пожалею, раз уж он танцор. Только без зубов оставлю, если тебя коснется.

Рука скользит по моей талии.

Кай откидывает кардиган, цепляет эластичную футболку и пробирается под одежду.

Я с трудом могу устоять на ногах, когда он прибавляет еще и поцелуи. Целует меня в шею, в скулы, в плечо. Покрывает поцелуями каждый сантиметр оголенной кожи, до которой может дотянуться.

Я дрожу, теряя связь с реальностью. Горячие сны не сравнятся с ощущениями, которые он способен дарить на самом деле.

— Ты не ответила, — шепчет он. — Будешь моей девушкой?

— Я еще не решила.

Пальцы впиваются в мою талию.

Поднимаются выше по животу к груди, стянутую спортивным лифом. Кай отводит в сторону и его. Перекатывает между пальцами ставшие твердыми соски, пока второй рукой тоже пробирается под футболку.

— Ты опасный… — говорю через силу так, чтобы голос звучал ровно. — То и дело пропадаешь… Что за парень из тебя выйдет? Хлопот с таким, как ты, не оберешься.

Он прижимает меня вплотную к себе, пока одной рукой ласкает мою грудь, пальцы второй уже пробегают по кромке спортивных лосин.

— Обещаю, я буду очень хорошим парнем…

— Да брось, цветы мне и то всего один раз дарил.

Кай вдруг замирает.

Останавливается, словно борется с самим собой. Удивлена, что разговор о цветах задел его так сильно.

И даже не рада, что сама его начала. Я хочу его руку ниже, сейчас, хочу его так сильно, что моментально теряю голову.

Руки на моем теле снова приходят в движение. С чем бы он ни боролся, видимо, сейчас я услышу обещания, что цветы я буду получать часто и много, но Кай молчит.

— Так что там с цветами?

— Цветы будут. От меня.

Он продолжает ласкать мою грудь, а второй рукой наконец-то приспускает немного мои тугие лосины.

Холод тут же кусает оголенную кожу бедер, но прикосновения горячей ладони согревают. Сердце бьется невпопад, когда Кай проводит ребром ладони между моих ног.

— Только я тебя целовать буду, ясно? — зачем-то повторяет он, а я моментально вспоминаю его язык и глубокие поцелуи. — Везде. Только я.

Кай водит пальцами по трусикам, и я прикусываю щеки.

Сжимает мой сосок так, что меня прошивает наслаждением. Откидываю голову назад, затылком касаясь его плеча.

Он накрывает мои приоткрытые губы поцелуем, обдает мятным после жвачек дыханием.

— Не дразни меня, балеринка, — шепчет он прямо в мои губы. — Ты только моя, и ради тебя я горы сверну, поняла? Только не дразни и не позволяй другим делать больше, чем могу я.

Он целует меня, не давая ответить. Отводит в сторону влажное белье и проводит наконец-то пальцами. Я стону в его рот, а он посасывает мой язык, а после вводит в меня палец.

Я плавлюсь в его руках. И до сих пор стою на ногах только благодаря его крепким объятиям и твердой груди, в которую упираюсь, как в стену.

Вскрикиваю, когда ощущения внизу живота становятся острее.

Сильнее.

Ярче.

Цепляюсь за его руку, не понимая, о чем прошу — остановиться или двигаться быстрее. Размеренные движения его руки доводят до помешательства.

Желание переполняет тело. Кажется, брось спичку, и я сгорю дотла. От стыда, в том числе. Из-за того, с каким развратным звуком проникают в мое тело его пальцы.

Передо мной окно, через которое видны классы, в которых еще идут тренировки. Пусть меня и скрывает расстояние и темнота чердака, но запретность происходящего просто сносит крышу.

Открытое пространство и знакомая Академия заводят еще сильнее.

Завожу руку за спину, между нашими телами, и касаюсь ширинки Кая. Он вздрагивает от неожиданности, но не сопротивляется.

Хочется раствориться в нем, в его ритмичных движениях, которым я отвечаю бедрами. Это нечто такое, чему невозможно противостоять. Я задыхаюсь от стонов, желания, его напора.

На миг Кай отпускает, разворачивая меня к себе лицом и спиной к окну. Спешно помогаю ему с ремнем и ширинкой, а после снова забрасываю одну ногу ему на талию.

Ощущаю требовательную пустоту внутри себя, которую он тут же заполняет, вгоняет два пальца в мое тело, и я громко ахаю. Кай улыбается моей отзывчивости и снова целует.

Неприятное тянущее ощущение проходит быстро, оставляя после себя только потребность. В нем. Его губах на моей шее.

Цепляюсь за него, одежду, исследую на ощупь. Он инстинктивно ударяет бедрами, и я пробегаюсь пальцами по твердому горячему члену.

Как он вообще может поместиться во мне?... Но очень скоро прикладная анатомия отходит на второй план.

Кай сдирает с себя белье, и я помогаю, а после смыкаю у основания.

Помня его прошлые напутствия, прерываю на миг поцелуй и плюю на собственную ладонь. Кай смотрит, как завороженный, а после, когда я впервые провожу по его члену скользящим невесомым движением влажной ладонью, он даже прикрывает глаза от удовольствия.

— Черт, балеринка…

Теперь я знаю, что так громко Кай стонет не потому, что я сделала ему больно. Меняю ритм и направление. Двигаюсь по всей длине, а потом снова обвожу головку. Кругами и прямо вниз.

Он весь каменеет под моими руками, каждая мышца в его теле звенит от напряжения. Пальцами он начинает двигать еще быстрее, будто не хочет позволить, чтобы я пришла к финишу второй. Но я тоже не собираюсь сдаваться.

Это молчаливая борьба, которая нравится нам обоим. В которой нет проигравших.

Сжимаю его сильнее, наслаждаясь нежной кожей, выпуклыми венами и пульсирующей бархатной вершины. От моих касаний по телу Кая вдруг пробегает волна дрожи, когда я обвожу выемку подушечкой большого пальца, не переставая двигать ладонями, и он снова шумно втягивает воздух через зубы.

Немного разворачивает бедра в сторону и вдруг перехватывает мою ладонь. Понимаю, что все еще двигаюсь слишком нежно. Слишком невесомо. Все еще боюсь.

Два сильных резких движения его ладони поверх моей, и Кай содрогается. Живот под моими пальцами становится каменным. Горячая струя выплескивается на ладони, и от терпкого мускусного запаха голова идет кругом. От хриплого стона я готова застонать и сама.

Его грудь сильно вздымается, а в глазах все та же голодная неудовлетворенность, когда он снова перехватывает мое бедро. Я жажду ощутить его пальцы, но сначала он перехватывает еще твердый член и проводит по мне, заворожено глядя сверху вниз.

Все еще большой и влажный, он легко скользит по моей киске, все ниже, а после он давит сильнее и проникает в меня.

Я впиваюсь в его плечи пальцами, но он держит меня крепко за талию. Ощущения странные, и мне вдруг становится страшно.

— Тихо, — шепчет он. — Я не буду делать этого сейчас. Не здесь уж точно. Просто не мог сдержаться…

Он снова вводит в меня пальцы, а еще немного злится, что был быстрее меня. Наверное, поэтому, большим пальцем касаясь клитора, Кай сразу берет быстрый темп, так что я даже вскрикиваю от дискомфорта, но уже через мгновение от неприятных ощущений не остается и следа.

Я все еще очень влажная. И очень его хочу. Он дает мне именно то, в чем я нуждаюсь.

Влажный член теперь утыкается в бедро, и я впервые четко осознаю, что готова зайти дальше. Да, не здесь. Но совершенно точно — только с ним.

А после все мысли испаряются.

Я вскрикиваю и тянусь к нему всем телом, и пружина внутри моего тела сжимается до предела.

Я отпускаю себя.

Висну на нем, содрогаясь в волнах накатывающего, как седьмой вал, оргазма. Ноги становятся абсолютно ватными. И даже бедра блестят от влаги.

Кай сначала помогает одеться мне, потом быстро приводит в порядок свою одежду. Он тянется к пачке сигарет в кармане джинс, затягивается, пока я сижу на какой-то старой парте и заворожено гляжу на его профиль возле светлых провалов окон.

В ореоле дыма он рассказывает мне, как и благодаря кому оказался на свободе, и что теперь живет на своей старой квартире, куда приходили в гости мы с отцом.

Докурив, он подходит ко мне. Упирается ладонями по обе стороны, заключая меня в плен, и говорит в полумраке:

— Я хочу, чтобы ты приехала ко мне. Хочу сделать это по-настоящему. Это возможно или вас здесь держат взаперти?

Глава 5

— Ева Бертольдовна, можно спросить?...

Преподавательница грациозно кивает в ответ. Урок окончен, с меня льется пот в три ручья. Сегодня я занимаюсь без Розенберга, он пишет экзамен по русской литературе. Яков дуется на меня, но он профессионал и танцу наши взаимоотношения никак не мешают.

Я должна ему все объяснить и однажды сделаю это, но не сейчас не хочу врать ему лишний раз. А правду рассказать все равно не могу.

— Завтра воскресенье, я уже две недели не видела отца. Могу я поехать домой, навестить родных?

Ева Бертольдовна приподнимает одну бровь. Все так же изящно, как и все, что она делает.

— Конечно, нет.

Ее равнодушный ответ выбивает почву из-под ног. Я была уверена, что нет ничего сложного и противозаконного в том, чтобы увидеться с отцом.

— Но почему? Ева Бертольдовна! Я слышала Зульфия ездила к родным! Почему мне нельзя отпроситься на одно воскресенье?

Бывшая балерина бесшумно захлопывает дверь, отсекая нас от коридора, который наполняется студентами. У всех остальных урок окончен, но у меня только начинается.

— Зульфия ездила на похороны, — чеканит Ева Бертольдовна. — У тебя кто-то умер, Юлия?

Трясу головой.

— А ты заметила, вернулась ли Зульфия после этого? — продолжает преподавательница. — Если не заметила, то я скажу тебе: она не вернулась, осталась вместе с родными. Потому что у нас в Академии карантин, Юлия. Сейчас не время для поездок по городу. Не время навещать друзей и семью. Тебе выпал невероятный шанс, когда твое имя внесли в список студентов, которым нельзя прерывать обучение, и я удивлена, что сейчас ты забыла, почему ты здесь. Мне напомнить?

— Из-за выпускного спектакля, — тихо отвечаю. — Я помню.

Не могу ничего с собой поделать. Меня редко ругали, но когда начинают… Я готова провалиться сквозь землю.

Опускаю глаза в пол, потому что меня отчитывают, как провинившуюся школьницу. Внутренности разъедает чувство, что я предала балет своей невообразимой выходкой. Захотела, видите ли, чего-то еще, кроме многочасового стояния у станка!

— К такому важному событию, как выпускной спектакль, Юлия, готовятся месяцами. Тебе ни в коем случае нельзя прерывать или пропускать тренировок. И уж тем более, нельзя делать пауз, а что будет, если ты заболеешь? Ты думали об этом?

Снова качаю головой, глядя на тупые носки моих пуант, чувствуя себя такой же тупой и ограниченной.

— Думаешь, это наша прихоть с Директором оградить ведущих учеников от остального мира? Нет. Это забота о вас и наших преподавателях. Мы тоже сидим взаперти здесь, вместе с вами. Как и вы, мы строго ограничили круг общения, и только это позволило нам продолжать тренировки в прежнем режиме. Иначе нас распустили бы, как и все остальные училища города. Только представь, что кто-то из вас, проведя замечательные выходные с родными, возвращается сюда, не зная о том, что является бессимптомным носителем. Что будет тогда? Вы, молодые, не думаете о том, что у нас хватает преподавателей в возрасте. Юля, они могут не пережить этой зимы! И только потому, что у кого-то из вас не хватит терпения высидеть положенный срок карантина.

— Я вас поняла, — хрипло отвечаю, мечтая только об одном, чтобы эта отповедь поскорее кончилась.

— Юля, выпускной спектакль самое важное событие в твоей карьере. Без него — не будет ничего. Все годы обучения — коту под хвост. Разве нельзя стиснуть зубы и потерпеть? Терпение, спокойствие и собранность — вот, что отличает хорошую балерину от плохой.

Мне остается только повторить свой ответ:

— Я вас поняла.

Ева Бертольдовна распахивает дверь и выходит, оставляя меня одну. Подхватываю вещи и рюкзак, но замираю, глядя в окно. Там, за густым молоком тумана, темнеет очертания чердака.

Рывком набрасывая рюкзак на плечо и выхожу. В коридоре шумно, но все равно куда тише, чем обычно. Никогда не чувствовала себя связанной по рукам и ногам, как сейчас. Никогда не тяготилась балетом.

Мы договорились, что Кай сам свяжется с мной вечером, тогда и расскажу ему неутешительные итоги разговора с преподавательницей. К тому времени у него закончится работа, а у меня — лекции. Хорошо, что будет это вечером, сейчас, только услышав его голос, я бы расплакалась. Я и теперь с трудом сдерживаю слезы, пока иду в столовую.

Беру салат, апельсин и воду. Хотя сегодня суббота, завтра меня опять ждет тренировка. Не такая долгая, но больше здесь заниматься нечем.

Достаю телефон и ставлю рядом с подносом. Не представляю, как Кай свяжется со мной, если все ограничительные меры моего отца — правда.

Даже телефон и тот против меня. Все будто сговорились ограждать и останавливать меня!

Хоть Кай и просил довериться, во время еды в голове постоянно проворачиваю всевозможные идеи, как связаться с Каем, но идея только одна — одолжить телефон у Розенберга. А мы с ним не разговаривали после того поцелуя.

Стараюсь не думать о том, что сказала Ева Бертольдовна, но не могу. Очищая апельсин, не могу не думать о том, что не считаю себя неблагодарной или безответственной балериной. Всю жизнь воскресенье — был моим единственным днем, когда я могла сделать послабление. Не пуститься во все тяжкие, как делали это остальные. Достаточно вспомнить клуб. Я всего лишь не тренировалась в этот день напролет. И просто могла съесть десять бабушкиных пельменей с ложкой сметаны. Разве это много?

Разве недостаточно я и так положила на алтарь балета? Почему теперь у меня отнимают даже воскресенье? Я не собираюсь прерывать тренировки, не буду брать паузу в репетициях и уж точно выложусь, как следует, на финальном спектакле. Даже карантин и эпидемия не смогут помешать мне!

Вздрагиваю, когда вспыхивает экран телефона. Это Лея звонит по мессенджеру в фэйсбуке. Разговор с подругой как раз то, что мне сейчас нужно.

Достаю наушники и смахиваю пальцем, не глядя, и выпаливаю:

— Как же я рада, что ты позвонила!

— Я тоже рад, балеринка.

При виде улыбающегося Кая глаза лезут на лоб. Несколько секунд перевожу взгляд с его лица на аватарку Леи и обратно.

— Ты не улетел в Израиль, а значит…

— Да, ты все правильно поняла. Я взломал фэйсбук твоей подруги, — отвечает наглец с широкой улыбкой. — У них это, похоже, семейное не заботиться о своей цифровой безопасности.

— Почему семейное? — мгновенно реагирую я. — Что ты сделал с данными Розенберга?

— А знаешь, какой у твоей Леи был пароль от фэйсбука? Ты очень удивишься, Юль!

— Не смей говорить пароль! Это ее личное дело. И не переводи тему, Кай!

— Ладно, но ты уверена, что не хочешь узнать кое-что интересное о своей подруге?…

— Уверена.

Кай нервно барабанит по столу пальцами, готовясь сказать правду.

Позади него горизонтальные жалюзи, серые и безликие, и сама обстановка мало напоминает домашнюю. Выбиваются из скупой обстановки только плюшевые медведи, сложенные горой на подоконнике. Интересно, откуда они там? И нет ли в кабинете с Каем какой-нибудь девушки, иначе откуда игрушки?

Кай сказал, что лично его босс так и не отправил на удаленку, хотя большая часть сотрудников сейчас работает из дому. Ему же Бестужев велел приезжать в офис каждый день, учиться и работать одновременно. Почему — Кай не объяснил.

— Так что там с Розенбергом? Что ты сделал?

— Помнишь, ту корзину с розами, что я подарил тебе? Я оплатил цветы с его карты.

— Так вот почему ты сказал вчера, что цветы теперь будут «от тебя»! А я еще не поняла эту фразу, а ты не дал мне подумать, что не так.

— Не хотелось портить такой вечер.

— Кай, как ты мог?

— Не кричи так, на тебя уже оборачиваются. Юль, я обещал исправиться и больше не лгать. И я выполню обещание. Видишь, я уже рассказал тебе правду.

— И ты вернешь ему деньги.

— Розенбергу? Да этот мажор не заметил бы даже, если бы я Зимний арендовал с его карты!

— Это воровство, Кай. Неважно, что у него денег так много, что и не заметит. Ты должен вернуть Якову деньги за эти цветы.

Вижу, как он стискивает челюсть. Розы были дорогими, не зря та корзина была такой тяжелой.

Кай кивает. Он сам проговорился, так что пусть расхлебывает по полной.

— А теперь к приятному, — он снова улыбается. — Почему этот Розенберг постоянно портит мне настроение?

Тяжело вздыхаю.

— К сожалению, хороших новостей нет. Мне запрещено покидать Академию до истечения карантина.

— Еще две недели?!

— Увы, да.

Кай снова барабанит пальцами, а потом кивает.

— Что-то такое я и предполагал. Так… А ну повиси минуточку.

Слышу, как он закрепляет телефон и принимается стучать пальцами по клавиатуре. Очень быстро.

— Какой у тебя номер комнаты?

— Двадцать третья. А ты не хочешь рассказать, что ты делаешь?

— Смотрю план здания и пытаюсь понять, как попасть к тебе. Где твои окна я знаю, но сориентироваться в этих бесконечных коридорах, будучи внутри, не так просто.

— Я не ослышалась? Ты хочешь попасть ко мне в спальню?

— Говори все-таки тише, ладно? — улыбается он.

Я оглядываю столовую, не веря в то, что слышу.

— Но как, Кай?

— А как ты попала на чердак? Точно так же. Просто мне надо знать, куда идти.

— Я могу провести.

— Это опасно. Пусть меня застукают одного, чем я сдам заодно и тебя, — он снова смотрит мимо камеры телефона, в экран компьютера. — Поэтому ты будешь ждать меня, хорошо? И никакой самодеятельности, балеринка.

— И как ты пытаешься понять, куда идти?

— Гружу чертежи твоей Академии. О, наконец-то… Итак, я спускаюсь по лестнице с чердака, а потом мне нужно попасть в твое спальное крыло… Какой самый короткий и безопасный путь? — перевод стальной взгляд в камеру.

— А откуда ты взял чертежи Академии? Разве они есть в свободном доступе?

Снисходительно улыбается.

— Ну, Юль. А как я взломал фэйсбук твоей подруги? Или перевел деньги с карты Розенберга? Именно за это мне и платит Бестужев, чтобы я находил дыры в безопасности.

— Но только в моем отеле, а не в Академии Балета! — вдруг раздается резкое.

Кай аж бледнеет.

Вскакивает из-за стола и опрокидывает телефон экраном вниз. Хоть я ничего и не вижу, мне прекрасно слышно, как его отчитывает босс, Марк Бестужев.

— Сейчас обеденный перерыв! — говорит Кай.

— Только это тебя и спасает. С кем говоришь?

— С девушкой.

Я не знаю, этого человека, но почему-то уверена, что в этот момент он вскидывает бровь точно так же, как мой отец, когда я пытаюсь провести его, но все сшито белыми нитками.

— Твоей девушкой? — подчеркивает голосом Бестужев.

Жутко интересно, что ответит Кай.

Ведь я так и не дала свой ответ, но, конечно, его босс не знает об этом. А сам Кай обещал больше не врать.

— Она еще не решила, хочет ли она быть моей девушкой, — ворчит Кай. — Сказала, что подумает.

— А ты, смотрю, аж работать не можешь, как хочешь убедить ее, что надо сказать «Да». В курсе, что это противозаконно? То, что ты собираешься сделать?

— Я не могу ждать, пока ее выпустят из Академии.

— Вряд ли твоему стояку посочувствует полиция, если тебя поймают.

— Не поймают.

— Что ж… Дело твое. Раз ты готов рисковать свободой ради нее, тогда я удивлен, что твоя девушка так долго думает.

— Она все слышит, — замечает Кай.

— На то и расчет, — смеется Бестужев. — Отчет по сегодняшним лекциям мне на стол, когда будешь уходить. Не явишься на работу в понедельник, вытаскивать еще раз не буду!

Когда Кай снова поднимает экран, замечаю, что он весь пунцовый. Не могу сдержать смеха, глядя на него.

Еще полчаса назад я хотела убежать из Академии сама, но теперь я понимаю, что поступаю эгоистично, ставя под угрозу не только себя, но и остальных. И в большей мере самого Кая. Он готов на многое ради меня, но я тоже.

— Я буду твоей девушкой, — произношу. — Но с одним условием — больше не появляйся в Академии. Не рискуй ради меня. Давай подождем… Я больше не хочу терять тебя. Осталось немного. Обещаю, больше не целовать Розенберга, а ты обещай, что больше не будешь прыгать по крышам. Даже за это тебя по голове не погладят, Кай. Ведь в городе еще и комендантский час.

Кай ерошит волосы с несчастным видом. Вижу, как сильно он рвется ко мне, невзирая на все опасности. Он взбирался на дерево, чтобы только взглянуть на мою спальню. Он пробрался по крышам и следил за мной.

Сердце стучит в груди так сильно, что еще чуть-чуть и я начну целовать экран собственного телефона.

— Хорошо, балеринка… — тихо отвечает он. — Я буду скучать.

— Я тоже. А почему у тебя там столько медведей?

Кай оборачивается с улыбкой, берет одного и ставит перед собой.

— Это моя мотивация работать лучше. Что тебе приготовить, когда ты приедешь в гости?

— Это будет воскресенье? — улыбаюсь.

— Да, — улыбается он в ответ.

— Тогда ты знаешь, что.

Глава 6

Две следующие недели я упахиваюсь на работе так, что Бестужеву приходится выгонять меня домой силой. Напутствует меня Марк, как всегда, прямо: «Пожалуйста, не надо сублимировать и трахаться с моей безопасностью, если больше не с кем».

И я ухожу, а чаще он все-таки подбрасывает меня до нужной улицы, пока я под вой карет медицинской помощи дохожу пешком по обледенелым и пустым мостовым.

Домой.

Громкое слово для пустой квартиры, с которой съехала мать, оставив то, что ей не понадобилось бы в хоромах Платона. Большая часть моих вещей по-прежнему находится в квартире Дмитриева, и теперь не понятно, где же он.

Мой, тот самый дом. Здесь, в пустой темной квартире, где меня никто не ждет. Или там, откуда меня выставили, не дав даже шанса объясниться.

Мать звонила, когда меня выпустили. Похоже, узнала случайно, от Морозова. Вроде по голосу была рада в том, что я на свободе, хотя и заподозрила Бестужева в корыстных целях. В программировании мама понимала мало, а мои достижения всегда предпочитала преуменьшать.

Убедить ее, что он дал мне работу за мои заслуги, я не смог. Как и избавиться от осадка, что мать предпочла бы, чтобы на этот раз наказание настигло меня по полной.

Единственный живой звук запертого на карантин города становится медицинская сирена. Нескончаемый вон не дает забыть, ради чего пришлось отказаться от ресторанов, клубов, походов по кинотеатрам и, кажется, не хватает даже толкотни в метро. Всего, что считалось обычной жизнью, а теперь пришлось возложить на алтарь солидарности с медиками.

В больницах теперь постоянный час-пик, двихужа и ночные афтерпати, которым не позавидуешь. Но еще, глядя на пустые дороги, я не могу не думать о том, каково носиться по ним, глотая ледяной колючий воздух. Я не должен скучать по гонкам, не должен сжимать руки так, будто держу воображаемый руль, но при виде перекрестка, по которому ветер гонит поземку, я только и могу думать о том, как удачно, что никто не припаркован на поребриках. Можно было бы выкрутить руль и в самый последний момент, разбавляя многоголосые сирены, с визгом шин вписаться в поворот, а потом мчаться даже по набережной, где раньше тащились сонные клерки и офисный планктон, а сейчас нет никого.

Две недели.

Но за это время, на пустой кухне, в пустой, будто ограбленной квартире, я словно Маугли. И хотя я вижу Бестужева, но он мой босс, у него своя жизнь, семья, дети, жена, которые не дают скучать. Я слышу, как дети визжат в трубку, когда он спрашивает, что купить по дороге домой. И меня каждый раз подмывает спросить: боялся ли он, когда узнал о беременности своей жены? Хотелось ли ему все бросить и смотаться на другой конец города, чтобы потом делать вид, что это не он забыл о защите?

Но спрашивать Бестужева о таком бесполезно. У него двое детей. И если он не сбежал после первого, значит, и на второй его уже не испугал.

Не знаю откуда в моей голове эти вопросы. Как будто что-то изменилось бы в моей нынешней жизни, если бы девятнадцать лет назад мой отец взялся за ум и сказал матери, что останется вместе с ней. И почему-то кажется, что обязательно изменилось бы.

Как минимум, она не срывала бы на мне злость и обиду за то, что я вообще родился.

Может, даже сильнее любила бы.

А может, я уже хочу невозможного.

Это все пустой город, ужин на одного, который я готовлю каждый вечер, потому что совершенно нечем заняться.

Каждый вечер мы переписываемся с Юлей из-под фэйкового аккаунта на фэйсбуке. Говорим о чем угодно, обсуждая все на свете. Каждый вечер привязывает меня к ней еще сильнее. Только ее голос скрашивает пустую квартиру, а улыбка светит так ярко, как солнце, которое уже не заглядывало в Питер недели четыре.

У Юли строгий режим. Тренировки выматывают ее, и она засыпает часам к одиннадцати. Держать ее дольше только потому, что мне кажется, что в целом мире я один, эгоистично. У нее есть планы, будущее, карьера и главное — в ней нуждаются и ею искренне гордятся другие люди.

Преподаватели, которые дают ей напоследок все и даже больше. Театры, которые сдержанно интересуются ее планами. Отец, который дал ей все это, несмотря на то, что не понимает балет.

И я, который ничего не может, кроме как отнять у нее невинность, а потом накормить пельменями.

Или в другом порядке?

Решающее воскресенье все ближе, и я начинаю гуглить рецепты, воссоздавая в памяти, как готовила тесто ее бабушка. Я был рядом, но какие-то моменты все равно упустил, пока, развесив уши, слушал историю балета про смертного принца и фею.

Мудака-принца в этой истории я понимаю лучше всего. Тоже пытался совсем не касаться Юли, но вот к чему это привело. В полночь с четверга на пятницу я замешиваю пробное тесто и мечтаю совсем не о пельменях.

В субботу я оббегаю половину магазинов в поисках подходящего мяса, потому что рынки закрыты карантином. Готовый фарш, разумеется, не беру.

Только притащив куски индейки и свинины, понимаю, что дело гиблое.

У меня нет мясорубки.

Но зато полно дури и свободного времени.

За грохотом, с которым я рублю фарш, даже пропускаю первый звонок домофона. Расслышав второй, сердце взмывает к горлу. Вдруг это Юля приехала на день раньше, а у меня ничего не готово?

Нажимаю на домофон, и сердце тут же падает к моим ногам, притворяясь дохлой мышью.

На пороге стоит Платон.

— О, так ты дома, Кость?

А я стою, с поднятой трубкой, и глупо притворяться, что нет, вообще-то никого дома нет. Надо было не отвечать совсем. А теперь уже поздно.

— Да. Заходите… Тридцатая квартира.

Говорю и сам же стучу себя по лбу. Платон помнит, какая квартира.

Бросаюсь на кухню с горячим желанием убрать следы зарождения пельменей, но оглядывая разгром, понимаю, что быстро сделать это не удастся.

Вспоминаю, как Платон искал на собственной кухне чайник. Может, он просто не поймет что происходит, но для надежности лучше запру дверь. Поговорим в гостиной.

По пути, захватив ключи, стряхиваю следы муки с футболки, потом открываю.

Платон сразу занимает весь коридор, как входит. Ему в нашей (или только моей теперь?) квартире явно тесно. Может, поэтому он так быстро согласился на мамин переезд. Он как атлант, которому приходится снимать пальто, при этом немного поддерживая потолок.

Когда нас готовили к манифестам против операторов сотовой связи, из-за пропаганды Платон, которого я не знал его лично, казался мне чуть ли не мировым злом. Я думал, мама нашла в нем деньги, статус и только. Когда я увидел его дома, с Юлей, когда послушал разговор с матерью на даче, то увидел совсем в другом свете. Обычный мужик, который занимается бизнесом ради людей, которых любит.

— Ну привет, Кость. Давно не виделись. Чем занимаешься?

Я обещал не врать, самому себе обещал, потому что заврался по уши. Платон сейчас испытывает мою новую жизнь на прочность, сам того не подозревая.

Готовлюсь к тому, чтобы лишить вашу дочь невинности, отвечаю я правду.

Мысленно.

Вслух же говорю:

— Учусь.

Наконец-то нахожу правдивый и не слишком шокирующий ответ.

Я действительно учусь, только не по профилю, этим я занимаюсь пять дней в неделю в офисе Марка Бестужева. Сейчас я учусь готовить пельмени без мясорубки в условиях повышенной сложности, когда встает даже на податливое тесто.

Платону хватает и такого ответа. Он кивает, разувается, глядит на закрытую дверь кухни и хмурится.

Может решить, что я что-то скрываю.

И явно решит, что это что-то хуже пельменей.

В глазах Платона я все еще рецидивист, а мне меньше всего нужно портить с ним отношения.

— Хотите чаю?

Пусть он все равно никогда не примет отношения Юли с таким, как я. Но он мне вроде как отчим. По крайней мере, очень старается им стать. Не иначе, как ради мамы, но он единственный, кто пришел.

Кухню приходится все-таки открыть.

Набираю чайник и ставлю на плиту, напряженно ожидая, что сейчас Платон скользнет взглядом по кухне и узнает процесс зарождения пельменей. Ну не может не узнать. Он же каждое воскресенье помогал матери и Юле их готовить.

Но Платон за моей спиной молчит. Оборачиваюсь, засыпав заварку. Платон смотрит на гору изрубленного мяса, но явно его не видит. Садится на кухонную табуретку и задумчиво ведет пальцем по рассыпанной муке. Пачкает одежду, но он настолько погружен в себя, но ему плевать даже на это.

А потом происходит это.

Не иначе как пельменная аура работает.

Само блюдо Платон не идентифицирует. Он слишком далек от кухни, если даже чайник дома ищет по полчаса. У матери на даче он выполнял простую мужскую функцию — наруби, наточи, натаскай. Как делаются пельмени, стадии и очередность его волновали меньше всего.

Но пусть он и не замечает готовку, которая прервал своим появлением, ароматы никуда не делись. Уютный запах черного перца, паприки и мускатного ореха, лука и свежего мяса. И контрольный, такой домашний, — свежего теста. Может, поэтому я убиваю столько времени на то, чтобы отшлифовать рецепт. Просто снова сублимирую, как сказал бы Марк Бестужев. И был бы прав.

Платон тоже чувствует то, что делает дом домом. Даже делает глубокий вдох, и я вижу, как опускаются его плечи. Напряжение, с которым он пришел, вдруг куда-то исчезает. Он трет пальцами переносицу, словно позабыв все слова, которые собирался или должен был передать мне, по поручению матери. «Ты же мужчина, вот ты с ним и разберись», вполне могла она сказать Платону.

Она сильно рискует. Платон мне никто, но он слишком правильный отец. Пусть и только для собственного ребенка.

Я того же возраста, что и Юля, Платон легко мог быть и моим отцом, вот только я уверен, что он бы никуда не сбежал. Ведь он действительно не сбежал, когда остался с младенцем на руках.

— Почему все так сложно, Кость… — выдыхает Платон, как раз под свист чайника.

И я вдруг вижу его настоящего.

Передо мной уставший, издерганный мужчина, который всеми правдами тоже пытается быть счастливым, но почему-то не получается. Пельмени, о которых он и не подозревает, сработали триггером. Вернули его туда, на дачу под Питером, где он мог быть самим собой.

А ко мне он просто сбежал. Никто его не посылал.

Он сбежал из дома, даже без поручения матери. Просто больше идти ему некуда. В обычный день он бы наверное поехал к Иде Марковне на дачу, но сейчас, во-первых, его не выпустят из города, а во-вторых, Юлина бабушка не отступится. Именно об этом она Платона и предупреждала. Без любви жить с другим человеком — это как варить пельмени без начинки. Попробовать можно, но ощущение абсурда никуда не денется.

— Рад, что ты взялся за ум, — глотнув горячего чая, все-таки говорит Платон. — Не думай, что мы забыли про тебя. Твоя мать очень переживает каждый день. А я даже пару раз звонил Марку Бестужеву. Он вроде доволен твоей работой.

Отделываюсь кивком. Не знаю, как реагировать на похвалу. Переходите уже к дегтю, хватит с меня меда.

— Это все карантин, конечно, сказывается… Работа из дома. Довели уже до ручки все презентации, видео-конференции, сбои в подключении. Нервы сдают.

Допустим, я поверил.

— Еще очень тяжело, что вас с Юлей дома нет. Преподаватели в Академии вцепились в нее когтями, только дай им волю, они бы ее сутками у станка держали. Но хватит с меня, со следующей недели Юля вернется домой.

Делаю глоток обжигающе горячего чая. Помогает, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. Как будет дальше, мы не загадывали, и теперь я придумываю новые варианты, как видеться с ней, если она покинет Академию.

— И тебе предлагаю вернуться, Костя. Хватит жить одному. Слишком мало тебе лет, чтобы выбирать одиночество. Да и вдруг что случится? В такое время нельзя быть одному.

— Да, я работаю почти весь день…

— А выходные? Нет, Костя. Оксана хочет, чтобы ты вернулся. Она бы приехала сама, но… Это ведь у нас вышло недопонимание той ночью. Морозов был очень убедительным, а я… Был просто не в себе. Не каждый день взрывают вышки.

— Все, что рассказал Морозов, правда. Как минимум, в половине случаев из тех, что мне вменяют, я действительно участвовал. Ходил на митинги, на пикеты, да хотя бы вспомните тот день, когда вы торжественно открывали офис. Я ведь тоже там стоял с плакатами на улице.

— Еще стоять будешь?

Такой простой и одновременно сложный вопрос.

— Нет, с организацией я завязал.

А вот с вашей дочерью — нет.

Переезд обратно к Юле во многом упростит наши отношения. Снова рядом. Общаться хотя бы урывками, но чаще, чем сейчас, находясь в разных концах Питера.

Вот только это никак не вяжется с моим новым правилом не лгать.

Платон пьет чай, снова вдыхает запах теста, которое стоит прямо на столе, накрытое полотенцем.

Тесто там дышит. Приходит в себя. Только я никогда не понимал от чего или для чего. И вот с Платоном сейчас происходит то же самое. Оцепенение спадает. Безнадега проходит. Он почему-то вдруг снова начинает верить в то, что все будет хорошо.

А я понимаю — нет, не будет.

В наших взаимоотношениях черт ногу сломит, но просто в них никогда не будет.

— Давай, Костя. Решайся. Вещей здесь нет, перевозить нечего. Ничего тебя не держит. А работу твою скоро все равно закроют, обещают ужесточение условий на следующие две недели. Несильно-то помог этот карантин, одни скорые по городу ездят. Так что скорей всего на удаленку тебя переведут. И Юлю тоже.

— Юлю тоже? — говорю, а потом сразу запиваю чаем.

Снова обжигаю ставший слишком длинным язык. Голова кругом. Вместе. Быть все время вместе. В одном доме.

Это то, о чем я не осмеливался даже мечтать.

— Конечно, весной их переводили на удаленное обучение. У нас дома в одной из комнат все для ее репетиций оборудовано. Академии разрешили в первую волну мер работать, но во вторую закроют и их. Есть вещи поважнее балета.

— А Юля уже знает?

— Еще нет, завтра и населению, и им объявят. Я просто раньше узнаю, из своих источников. У меня ведь тоже бизнес на паузе стоит из-за всей этой кутерьмы.

— А «зеленые»? Они вас больше не беспокоили?

— Сейчас нет. Город же закрыт. Перемещаться нельзя. Может, они и строят планы, но мы будем готовы, если они вдруг решатся повторить. Главное, чтобы ты туда больше не лез.

— Не буду.

— Тогда налей еще чаю.

И тогда снова происходит это. Чертов запах теста в заброшенной квартире, которому я тоже не могу противостоять.

— А хотите пельменей? — произношу я.

Глава 7

Не успеваю убежать из Академии вовремя.

Две недели готовилась, но когда я уже хочу юркнуть за дверь ранним утром в воскресенье, меня ловит вахтер и сообщает, что все должны быть в большом зале. Сейчас будет важное объявление от Директора.

Отменяю такси, выплачивая неустойку, и бреду обратно. Если сейчас у меня снова отберут мой единственный выходной, я за себя не ручаюсь. Прольется чья-то кровь. Может, даже Директора.

Нахожу Розенберга взглядом. Яков смотрит сурово. Все еще дуется тому, что ему опять определили место во френдзоне. Я пыталась объясниться, мол, не знаю, что на меня нашло. И вообще я ведь давно отношусь к нему, как к брату.

На слове «брат» Розенбрега вообще перекосило. Больше мы к этому разговору не возвращались.

При появлении Директора все звуки смолкают. Он сообщает нам о новом этапе карантина, который на этот раз ради разнообразия мы проведем дома.

Тренировки не отменят, просто теперь они будут вестись онлайн до истечения срока. Как и предсказывали наши учителя, дальнейший карантин только продлили и ужесточили.

Делаю вид, что радуюсь вместе со всеми тому, что вернусь домой.

Хотя мне невесело. Для меня нет разницы.

В общежитии или дома, я все равно буду без Кая. Он больше не живет с нами.

Розенберг появляется на пороге моей спальни, в которую я вернулась, чтобы собрать вещи. Упаковала на этот раз все, чтобы теперь уж точно больше не вернуться.

Остаток воскресенья я планирую провести вместе с Каем, и меня ничто не остановит. Отцу я отправила смс, в котором написала твердо: «Дома буду в понедельник».

— Отвезти?

Розенберг думает, что я домой. Поэтому качаю головой.

— Как знаешь, сестренка, — Яков уходит, решив, что я опять отказываюсь из гордости.

Снова вызываю такси, замечая, как понизился мой рейтинг. Чертов таксист обиделся на отмену.

Машина приезжает на три звездочки, но мне плевать. Наконец-то сажусь и не верю, что все-таки покидаю Академию, и теперь мне ничто не помешает.

Недели, проведенные, взаперти были тяжелыми. Учителя заставляли нас с Яковом повторять снова и снова парные моменты. Конечно, не зря. Как чувствовали, что следующие несколько недель мы будем оттачивать элементы индивидуального танца в одиночку. Больше ничего не остается.

Такси выворачивает на набережную и гонит под заунывные восточные песни по нужному адресу.

Смотрю на заснеженные улицы. Таким пустым я город еще не видела. При виде нечищеных пешеходных дорожек в парках появляется странное и грустное ощущение, что все зря.

Танцы.

Подготовка.

Длительные репетиции.

Это больше никому не нужно.

Люди не скоро будут рукоплескать актерам или танцовщикам. Никто не знает, когда возобновится нормальная работа театров. Что бы ни говорил Директор, но даже выпускной спектакль может быть под угрозой, пусть он и только в апреле.

Плотнее запахиваю пуховик, глядя на скованную льдом Неву. Катки, новогодние ярмарки и гуляния до утра, даже это может кануть в Лету. Такой год.

Раньше я боялась травм, своей бесталанности и никогда не думала, что какой-то вирус может запереть всех по домам и помешать выйти на сцену. Нас не зря тренируют каждую минуту, потерять идеальную форму очень легко, особенно если, как и весь остальной мир, обосноваться на диване с вкусняшками.

Но даже, если я буду тренироваться дома, что делать, если театры просто не смогут нас принять? Не будет набора? Что я буду делать без балета? Чем займусь, если больше ничего не умею?

До дома Кая по пустому городу доезжаем быстро. Водитель остается в машине, распахнув для меня багажник. Какой рейтинг у пассажира, такой и сервис.

Вытаскиваю чемодан, рюкзак, сумочку и пакет с обувью. Что-то одно постоянно падает под ноги, в размокший от реагентов и колес снег, и я проклинаю водителя, погоду, замершие непослушные пальцы.

— Я помогу.

Кай вдруг оказывается рядом, в одном свитере. Он подхватывает мои сумки и уводит от машины за миг до того, как водитель начинает сдавать назад, обдавая мокрым снегом из-под колес.

— Хотела сделать сюрприз, — улыбаюсь ему. — Жаль, не вышло.

— Не смогла бы, — смеется он. — Я не отлипал от окна.

Он хочет обнять меня, но у него в руках мои пожитки. Я как будто переезжаю. И в каком-то смысле так и есть, но с большим удовольствием, я бы переехала прямо к нему. Сама обхватываю руками талию, прижимаясь щекой к мягкому ворсу свитера. Вдыхаю его запах: мускатного ореха, сигаретного дыма и кофе.

— Как я скучала.

— Я тоже.

Кай пытается обнять, но один из пакетов все-таки падает. Я подхватываю его сама и вместе мы идем к дверям парадной. Пешком до квартиры, и я рассказываю, что в понедельник не вернусь в Академию. Карантин ужесточили. Теперь меня запрут дома.

Кай пропускает меня первой в квартиру. Пристраивает мой чемодан, сумку и пакет с обувью. Разувается и помогает раздеться мне. Все это время он молчит, и я теряю терпение.

Обнимаю его, приподнимаясь на носочках. С его ростом пуанты пришлось бы носить постоянно, чтобы смотреть ему в глаза.

— Скажи, что ты…

— Что я без ума от тебя и скучал?

Кай улыбается, притягивая меня ближе. Вскидываю одну бровь, а после задираю ногу. Так, как я умею. Когда пяткой касаюсь его спины, Кай шумно втягивает воздух.

Крепче обхватывает меня за талию. Это совершенно неправильная поддержка с точки зрения классического танца, но такая идеальная с точки зрения моего сердца. И не только.

— Что я не хочу оставаться без тебя и дня? — шепчет он, касаясь носом моей щеки.

Обвиваю руками его шею, вытягиваясь под его руками в струну. Отрываю вторую ногу от пола и… Кай мигом считывает мое движение. Подхватывает под бедра и целует. Жадно, страстно, прикусывая и оттягивая нижнюю губу. Ерошу ему волосы в ответ, ерзаю и не даю поймать свой язык.

Не выдержав, Кай вжимает меня спиной в стену. Убирает руки с бедер и, обхватив лицо, обездвиживает, вынуждает подчиниться. Целует глубоко, откровенно, и я чувствую, как вспыхивают щеки. Вся горю. От стыда и желания, пока он снова и снова целует меня так по-взрослому, собственнически. Игры окончены.

Он отстраняется на мгновение, чтобы снять с меня водолазку, и только тогда моргает. С удивлением и злостью на самого себя понимает, что мы так и остались в прихожей. В какой-то паре шагов от порога, а он уже собирался раздеть меня.

Кай ставит меня на ноги, касается лбом моего лба. И прямо вижу, как призывает себя к смирению.

— Какой радушный из меня хозяин вышел, правда? — хрипло усмехается. — Очень скучал, балеринка, а ты набрасываешься… Ноги еще эти твои длиннющие… — Он снова сглатывает и закрывает глаза. — Так, давай начнем сначала. Ты голодная?

Киваю, чувствуя себя вулканом, который вот-вот взорвется.

— Тогда вымой руки и иди на кухню, — распоряжается он, но я вовремя ловлю его за край свитера и притягиваю обратно.

— Ты не понял, — шепчу. — Я голодная, но не хочу есть. Тебя хочу. Если завтра я опять останусь без тебя, то, пожалуйста, просто раздень меня сейчас и отведи в спальню.

— А если нет? — он не уходит. Нависает сверху. — Если мы еще увидимся?

Широко распахиваю глаза, глядя на него в изумлении.

— Ты переезжаешь обратно? Скажи мне, что это так!

— Твой отец приходил. Звал обратно. Я обещал подумать.

— О чем тут думать?!

— Разве не о чем? Я обещал больше не врать.

— Я буду врать за тебя!

Смеется низким хриплым смехом, задумчиво стягивая с моих волос резинку. Пучок рассыпается, а я бы предпочла, чтобы это были трусики, которые все еще на мне.

— Давай им все расскажем, — шепчет он. — Раньше, чем стало поздно. И пусть все будет по-честному.

— Если мы расскажем, то потом ничего не будет. Тогда тебя опять выгонят. Ты же знаешь… Отец не готов к такому.

— А он никогда готовым к такому не будет, Юль. Ему просто надо взять и рассказать всю правду. Поставить перед фактом.

— Нет, дай мне время. Я подготовлю его, ладно?

Ведет губами по скуле, носу, целует один глаз. Потом другой.

— Он все равно меня выгонит, Юль, готовь ты его к этому или нет. Он другого парня для тебя видит, явно не меня. И будет даже лучше, если я уйду. Это ненормально жить в одной квартире и оставаться при этом сводными.

— Карантин, Кай. Мы не будем видеться неделями. Пожалуйста, давай дождемся послаблений. Так мы хотя бы новогодние праздники проведем вместе… Только не уходи. Не исчезай. Не оставляй меня одну… Я ведь… тебя…

Дыхание срывается. Сердце колотится, и хочется зажмуриться от собственной смелости. Горячие три слова щекочут язык, как пузырьки газировки.

И он не дает договорить. Рано ведь. Сама понимаю, что рано. Просто закончились аргументы, а этому нечего противопоставить, кроме как такой же. Равносильный. Страстный ответ.

Я тебя тоже.

Кай не произносит этого, но целует меня так, что дарит надежду. Я не могу потерять его опять. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Мышцы на плечах Кая напрягаются. Он снова с невероятной силой воли отрывается от меня, впечатывая сжатый кулак в стену.

— Так, балеринка. В последний раз спрашиваю. Пельмени будешь сейчас или потом? Для тебя готовил.

Касаюсь пуговицы на его джинсах и расстегиваю так, что Кай вздрагивает.

— Потом, — выдыхаю. — Все потом.

Глава 8

Кай снова подхватывает меня на руки и несет в свою комнату. Я привыкла к поддержкам, но только в его руках, прижимаясь к нему всем телом, ощущаю себя такой невесомой и самой желанной.

В спальне идеальная чистота, и я прикусываю губу от восторга. Не думала, что надраенные до блеска книжные полки могут так впечатлить. И возбудить.

Кай бережно сажает меня на узкую кровать, и у меня есть две секунды, чтобы оглядеться. В его спальне в первый и наш единственный визит я не была. Только в гостиной. Даю себе слово пройтись мимо книжек полок, рассмотреть выцветшие плакаты на стенах, как мимо музейных экспонатов. Это его жизнь до меня, и мне интересна каждая деталь.

Но все после.

Кай уже сбросил с себя свитер, и он садится на пол у моих ног. На нем черная майка, и я смеюсь при виде надписи.

«От греха поближе».

Нахмурившись, он тоже опускает взгляд.

— Черт, надел, не глядя.

Он мой грех, и я точно хочу быть максимально близко. Обвиваю его руками и ногами, притягивая к себе. Целую верхнюю губу, нижнюю, запускаю пальцы в волосы и провожу ногтями по коже головы. Кай хрипло стонет, отрывается на мгновение, чтобы снять с меня свитер и откинуть в сторону.

Замирает. Я надела самое сексуальное белье, которое у меня только было с собой. Не бог весть какое, но и не спортивный топ, к которым я раньше прибегала.

— Какой же я везучий, балеринка…

Он обводит подушечкой большого пальца кружевные края бюстгальтера, приспускает его и обхватывает губами. Хватаю ртом воздух, впиваясь ногтями в его плечи. Он бросает быстрый взгляд снизу-вверх, одной рукой расстегивая застежку на моей спине. Его губы скользят ниже, по животу, к кромке джинсов.

Когда я начинаю задыхаться от стонов, он будто с сожалением оставляет меня, поднимаясь перед кроватью на ноги. Сталь в его глазах плавит меня в довольную лужицу, когда он окидывает меня потемневшим взглядом.

Волосы рассыпаны в беспорядке, губы прикушены, я дышу тяжело и часто, глядя на него с бесстыдно расставленными ногами.

Впервые меня совершенно не заботит, как я выгляжу.

Ведь я на его кровати.

В пустой квартире.

Снова закидываю одну ногу ему на талию, выгибаясь в мостик. Кай ведет пальцами по моему подрагивающему животу, а потом подхватывает второе бедро.

Скрещиваю лодыжки за его спиной, а он наклоняется и покрывает поцелуями низ живота, дразня обжигающими прикосновениями языка.

Мои бедра сами тянутся к нему, все выше и выше. Я не испытываю дискомфорта, только радость, что моя растяжка позволяет сделать и не такое. Мелькает мысль, что мои усилия наконец-то хоть кто-то оценил по достоинству. В Академии никого этим не удивить, а в глазах Кая столько восторга, столько неописуемой нежности, когда он ведет пальцами по моим мышцам, изгибам, что я ощущаю себя совершенной. Самой лучшей. Вот он — момент, ради которых я столько тренировалась. И это оказались вовсе не сцены Европы.

Кай стягивает с меня джинсы, а следом и трусики.

Наконец-то.

Впервые я полностью обнажена перед ним. В комнате полумрак, но свинцовое депрессивное питерское небо впервые кажется всего лишь томным, таинственным свидетелем. В такой момент и не могло ярко светить солнце. Мир замер, ушел в тень, пообещав не беспокоить.

Больше ничто не должно мешать нам.

Не сегодня.

На прикосновение его губ отзываюсь долгим стоном. Мечусь по кровати, цепляясь за одеяло, пока Кай изводит меня, закинув мои ноги себе на плечи. Вытягиваюсь в струну и кусаю ладонь, но в какой-то момент больше не могу сдерживаться. Будто взлетаю в самом долгом прыжке над сценой, только это ощущение полета не сравнится ни с чем. Я лечу, лечу, так долго, что начинаю думать, что больше никогда не смогу ходить снова. Не смогу жить без его рук, губ, прикосновений. Без того, как мое тело откликается на него.

Не замечаю, что тянусь все выше, чуть ли не к потолку, пока Кай не касается низа моего живота ладонью, снова укладывая меня на кровать. Дышу так часто, как никогда не дышала даже на самых тяжелых тренировках. Сердце сейчас проломит грудную клетку, а перед глазами только яркие точки.

Неужели я лежу? Но только что я летала наяву.

Кай нависает надо мной, ведя костяшками по щеке.

— Юль?...

Да, все супер, я здесь, продолжай, у тебя хорошо получается…

Я могла бы сказать ему даже больше, но просто не могу. Слов в моей голове нет. Буквы не складываются в предложения. Умение озвучивать мысли растворилось, как печенье в горячем чае, в таком долгожданном и сильном удовольствии.

Боже. Как он это делает?...

Даже отдышаться не могу. Дрожь волнами блуждает по телу, и снова крепнет где-то ниже, неизведанная, непознанная. Будто открывая следующий уровень потребности.

Глубже.

Сильнее.

По-настоящему.

Чтобы не в одиночку.

Просто целую его в мокрые губы, оставив всякую надежду сейчас выразить благодарность словами. После. Я обязательно расскажу ему, как хорошо мне было с ним, а пока единственное, что я могу сделать — это тоже раздеть его. Прижаться к его обнаженной коже своей. Оставить скользящие поцелуи на шее, плечах. Груди.

Обхватить бедрами его талию. Теперь. Я знаю, что ты будешь нежен. Ничего не говори.

Но Кай ничего и не говорит. Слова стали бессмысленны. Я читаю его, как открытую книгу, и стальные глаза умоляют потерпеть, расслабиться, позволить…

Я сжимаю его чересчур сильно, напрягаюсь, снова тянусь куда-то, но он снова укладывает меня тяжелой ладонью на кровать. Меня придется привязывать к кровати ремнями, если я не расслаблюсь.

Мое тело рвется к небу, ввысь, причем буквально, и ничего не могу с этим поделать.

Он опускается сверху, вдавливая меня в кровать таким по-мужски тяжелым телом. Срабатывает лучше ладони. Я обвиваю его, как лиана, но ему приходится немного отстраниться. Он глядит мне в глаза, действуя на ощупь. Но я слишком жду этого момента. Боли. Чего-то, чем всех пугают. Рек крови, может быть. Не знаю.

Кай стискивает зубы и легко качает головой, а потом упирается локтями по обе стороны от моей головы и целует. Я закрываю глаза. Его поцелуй просит довериться. Все-таки расслабиться. Не ждать каждую секунду, что вот-вот…

Он просто целует меня и ничего не происходит. И я расслабляюсь. Отвечаю движениям его языка, ловлю губы, промазываю и целую щеку, уголок рта. И в этот миг он делает неуловимое движение бедрами…

Я охаю.

И выгибаюсь. Опять. Несмотря на тяжесть его тела.

Он ударяет бедрами снова.

Сильнее.

Я вскрикиваю и жмурюсь.

Он что-то шепчет на ухо, поглаживая одной рукой мои волосы. Но я не понимаю слов.

Я не могу расслабиться, потому что это не совсем то, о чем просило мое тело. Жгучая, ноющая, тянущая боль растекается внизу живота, из-за которой меня парализует, движения становятся скованными. Бедра дрожат. Сердце захлебывается, сбиваясь с ритма.

Оставляю глубокие царапины на спине Кая, когда он все-таки начинает двигаться.

Проблески удовольствия меркнут, я стискиваю зубы. Кай целует меня в щеку, продолжая что-то шептать. Не останавливаясь. Наверное, это правильно, потому что это единственный раз, когда я ему разрешила сделать это. Нет, нет, верните все, что было до этого. Тогда мне нравилось больше!

Кай двигается быстрее, вздрагивает и хочет отстраниться, но меня прошивает такой острой второй волной боли, когда он пытается покинуть меня, что я впиваюсь до кровавых царапин в его плечи. Останавливаю его. Торможу. Хочу, чтобы он замер, и я могла прийти в себя.

Кай сдавленно стонет, а спина под моими руками каменеет. Он едва не падает на меня, вовремя опираясь на локти. Руки дрожат. Дышит он так же, как я, когда мне было хорошо.

Несправедливо, что мне было в этот момент так больно, но, похоже, все наконец-то закончилось.

Он снова пытается выйти.

— Не двигайся, — шепчу, — пожалуйста…

Он с тяжелым стоном роняет голову рядом со мной, продолжая опираться на локти. Потом кое-как проводит пальцем по моей щеке, и слезы скатываются в уши.

— Все, все, закончился, — шепчет в ответ. — Прости… Так больно?

— Как сесть на шпагат без подготовки.

Кай жмурится, но на губах все равно играет довольная улыбка. Ну да, ему-то было хорошо.

— Мне все-таки надо встать, Юль.

Киваю, зажмурившись. А оставшись одной, кое-как свожу ноги вместе, и переворачиваюсь на бок. Черт. Черт. Кай набрасывает на меня одеяло, и опускается возле кровати.

— Даже не пытайся изображать раскаяние, — шепчу, обхватив одеяло. — У тебя лицо такое довольное, как у кота, что я тебе все равно не поверю.

Он убирает локон с моей щеки, влажный из-за слез.

— Прости. Мне действительно очень жаль… Но уверяю тебя, потом будет лучше.

— Ой, не верю. Ты специально это говоришь.

Кай хитро улыбается и целует меня в лоб.

— Увидишь. Могу я загладить свою вину пельменями? Ручная работа. Уникальное предложение. Твоему отцу понравились.

Таращусь на него поверх одеяла.

— Ты кормил его пельменями? Моими пельменями, Кай?!

Кай смеется.

— Я должен был их на ком-то протестить! А вдруг дерьмо получилось?

Глава 9

Обернувшись одеялом, Юля семенит к ванной босиком. А я, кое-как натянув спортивки непослушными руками, просто сползаю по стене там же, в коридоре, как только за ней захлопывается дверь.

Мне нужно пять минут, чтобы прийти в себя и потом заняться пельменями. Колени трясутся, в руках слабость, а в груди так горячо, что кажется, из ушей сейчас пар повалит. И мне безумно стыдно за то, что сейчас только мне так хорошо, а ей — нет.

Я искал ответы в интернете, как сделать так, чтобы первый раз для Юли стал самым правильным и максимально безболезненным, составил тактику, напоминал себе, что должен не спешить, терпеть, ждать, но…

Но в какой-то момент в голове не осталось академических знаний. Ясно, в какой.

Что там Бестужев говорил про то, что настоящих мерзавцев он видит насквозь? По-моему, боссу пора проверить зрение.

Балеринка кривилась от каждого шага по дороге в ванную. Та, что могла забросить ногу к потолку с улыбкой, теперь утратила всю свою легкость.

Несмотря на подготовку, я облажался.

Все-таки встаю на ноги, бреду на кухню, где осушаю стакан воды залпом, хотя предпочел бы что покрепче. Надеюсь, пельмени не подведут. Они — моя последняя надежда.

Ставлю воду, чищу луковицу, забрасываю лавровый лист и перец горошком. Вода в ванной стихла, но Юля по-прежнему не показывается. Забрасываю пельмени, бережно отсчитывая десять штук для нее и оставшиеся, не глядя, для меня.

Когда дверь распахивается, слышу только ее голос, а не шаги. Она зовет меня.

Юля стоит в проеме, теперь в полотенце. На теле блестят капли, которые хочется слизать, а при виде тонкой шеи, обнаженных плеч, узких щиколоток я снова превращаюсь в счастливого эгоиста и снова ее хочу. Такую. После душа, гибкую, тонкую. Хрупкую. Обещаю самому себе быть нежным, во второй раз уж точно.

Юле приходится повторить свою просьбу, потому что я благополучно ее прослушал, пуская воображаемую слюну на вполне реальные голые ноги.

— У меня проблема… — кусает она губы. — Мне нужны прокладки. Я не думала, что… Они понадобятся. А у меня с собой нет. Закончились.

Чуть не отвечаю, что душ я починю, знаю, что резьбу у крана срывало, пока не каменею от осознания.

Ей нужны совсем не те прокладки.

Аккуратно киваю, вступая на опасную терру инкогнита.

Ведь я ни черта не знаю, какие они бывают, какие нужны, и все знания ограничиваются только информацией из рекламы про комфорт, удобство и веселых женщин, которые пляшут в белом. Но по Юле не скажешь, что сейчас ей хочется танцевать.

Малодушно надеюсь услышать, что Юля скажет, как сама спустится, купит, разберется, но вспоминаю осторожные шаги, клаустрофобию и бледный вид и говорю:

— Какие? Здесь магазин за углом. Скажи, какие, я куплю.

— На одну, две капли.

И называет фирму.

Другую.

И зачем-то третью.

Потом шепчет «спасибо» и хочет снова скрыться в ванной, но я успеваю поймать дверь.

— Ты что, не выйдешь? Там меня будешь ждать?

— Нет, я… Короче, боюсь все запачкать.

От этих слов хочется натурально бежать в магазин в одних спортивках на голое тело, а еще вызвать скорую, потому что ясно же, что дело плохо, и ее срочно надо спасать. Тут же набрасываю на голые плечи куртку и засовываю ноги в ботинки, пока Юля смотрит на меня круглыми глазами. Так же, как я смотрел на нее, когда она сказала, что будет ждать меня в ванной.

— Там же холодно. Оденься, Кай. Не надо так спешить. Со мной все в порядке, — осторожно говорит Юля. — Просто так бывает, после… Честно, Кай, — добавляет она, потому что, видимо, у меня на лице написано, что я нипочем не верю в ее сладкую ложь.

Проверяю на месте ли портмоне, подхватываю ключи и снова повторяю, что магазин недалеко, и я очень быстро вернусь.

Бросаюсь к лифту, повторяю про себя скороговоркой фирмы производителей, и только вступив в снежную кашу во дворе, во всей красе понимаю, каково это быть без носков в минус десять. Колючие пальцы зимы проникают под одежду, радостно морозя такого идиота, как я. Ну, значит, вернусь даже быстрее.

Вывернув из двора-колодца, несусь по очищенному тротуару до ближайшего полуподвального супермаркета. Замираю на входе, потому что понятия не имею, в какую сторону идти и где искать. Благо, стеллажей мало, нахожу быстро. Дольше я туплю перед ассортиментом. Названия я все-таки забыл.

— Помочь?

Рядом улыбается смутно знакомая девица в меховой шапке, варежках и наверняка в носках.

— Я Майя, одноклассница Юли. А ты ее сводный брат, я помню. Мы познакомились в «Токио», когда ты пришел за ней.

Я помню каждое мгновение, что было после «Токио», но совершенно не помню Майю. Но киваю так, как будто помню.

— В первый раз? — спрашивает она, жуя жвачку.

У меня что, настолько все на лице написано?

Она звонко хохочет, а потом указывает меховой варежкой на стойку с прокладками.

— Я про это, а ты про что подумал?

Судя по ней, я мог бы попросить ее номер, и она бы дала. И не только телефон. Но ее флирт сейчас настолько же неуместен, как и мое появление на «Лебедином озере».

Хмыкаю и беру вроде бы подходящую упаковку.

— Рад поболтать, но должен спешить к своей девушке.

Юля ведь согласилась встречаться, верно? Так что это правда, и я снова не вру. Говорить какой-то Майе всю правды, что покупаю прокладки для той самой сестренки, с которой у меня только что был первый раз, я точно не буду.

Быть честным — не значит быть тупым.

***

В утром понедельник я все-таки собираю вещи и переезжаю обратно в квартиру Дмитриева.

Не могло быть иначе после вечера воскресенья, который согревает изнутри, как глоток горячего вина с корицей и медом на морозе. Юля уезжает первой, и именно она открывает мне дверь в отцовском доме.

Улыбается и быстро целует в щеку, пока никто не видит, и ощущение такое, будто мы и не расставались, а я просто вышел за хлебом. Я был вместе с ней в том такси, что доставило ее до родительского дома. Не мог поступить иначе, во избежание неприятных сюрпризов. Убедился, что она вошла в дом, и после смс-ки велел таксисту поворачивать обратно.

Мужик уважительно глянул на меня в зеркало заднего вида, что-то сказал о том, что такого парня желал бы и своим дочерям. Вот это вряд ли, чуть не ответил я, отделавшись незначительной фразой, что просто не мог отпустить ее одну на такси.

Очень хочется повторить вчерашний день, который несмотря на все мои факапы (1), вышел лучшим из всех, что у меня были.

После моего возвращения Юля юркнула под плед на диван, а я принес неутешительные вести с кухни. Пельмени предсказуемо разварились в кашу во время моего отсутствия.

Пришлось слить все это месиво из теста в унитаз. Облажаться по полной во время важнейшего свидания? Умею, знаю, практикую.

— Суши? — предложил я.

Другой еды дома не было. Можно было сбегать в магазин во второй раз и на этот раз одеться, но Юля выбрала доставку. Оказалось, что на втором месте после пельменей у нее бургеры. Их мы и заказали, а пока она обвила меня, как она одна умеет, руками и ногами, чтобы согреть после того, как я геройски добыл для нее средства личной гигиены. Которые тоже оказались не те.

— Опять три звезды! Они меня преследуют сегодня не иначе, — засмеялась Юля. — Я ведь говорила или одна, или две. А ты…

— А я их сложил, — закончил за нее фразу.

Мой личный рейтинг в ее глазах, как парня, тоже стремительно падал. Как по мне, его вообще уже было не спасти.

— Ладно, может, я зря паникую, — она пожала плечами. — Иди ко мне.

Я-то пошел, но при этом она была даже в носках и свитере. Невербальный и конкретный ответ, что секса тебе, Кость, больше не видать.

Пока я сосредоточено выбирал каналы, Юля коснулась моей руки, привлекая внимания, и сказала:

— У тебя тут холодно вообще-то, я только поэтому оделась. Не удивительно, что ты полуголым можешь даже в магазин сбегать, — улыбнулась она. — Согреешь? Может, тогда снова разденусь.

Хлопнул себя по лбу и пошел закрывать все окна. Когда вернулся, она с улыбкой стянула с себя носки. Не думал, что буду радоваться даже такому стриптизу.

После бургеров и чая, она все-таки разделась, оставшись в шортиках и футболке. Обняла меня и сказала, что все нормально, не так все страшно, как ей казалось, и может, быть она даже погорячилась с тем, что отказала мне в сексе насовсем. Еда, кино, тепло разморили балеринку. Вот она и начала давать несбыточные обещания.

Она отрубилась у меня на груди, обнимая руками и ногами, прямо посреди романтической комедии, которую я выбрал ради нее. Так жарко, как тогда, мне еще никогда не было, но я лежал не шелохнувшись, обнимая ее под пледом, полностью одетый, и просто пялился в экран с улыбкой.

Проснулся уже за полночь от ее легкого поцелуя. Юля пыталась выбраться из-под моей руки, но даже во сне я держал ее так, чтобы не сбежала.

— Сейчас вернусь, — она умчалась в туалет, а я задумался.

Пора было решать, где спать. Вдвоем спать здесь было удобнее, чем на моей узкой кровати, но диван был жестким и твердым.

Когда Юля вернулась, я сказал, что мы не поместимся на моей кровати, пусть спит там одна, а я как-нибудь на диване, но Юля отмела мои возражения. Потянула в мою же спальню, велела раздеваться, а сама юркнула к стене, под одеяло.

— Открывай свои окна и иди меня греть, — уже с закрытыми глазами прошептала она. — Прости, чертов режим сильней меня…

Если бы я каждый день вставал в шесть, как она, а потом весь день тянул пятку к потолку, я бы отключался еще в полдень.

Открыл окно, впуская прохладу. Глотнул живительной воды на кухне и вернулся. Лег аккуратно с краю, стараясь ее не разбудить, но Юля тут же прильнула, и мне ничего не оставалось, как обнять ее в ответ.

Утром она разбудила меня поцелуями. За окном было еще темно, зима не торопилась откидывать ночное одеяло с неба над Питером, но Юля сказала, что ей уже пора собираться. Отпускать ее, теплую, полуголую, сонную, не хотелось, а еще оказалось, что она уже сбегала даже в ванную, почистила зубы и даже приняла быстрый душ, пока я спал.

Кое-как я подмял ее под себя, выпросив пять минут. Спросил, как она, и она отделалась туманным «нормально».

— Это что значит?

— Что трусики останутся на мне, — хмыкнула она, притягивая меня за шею.

Раз разговор так быстро коснулся трусиков, ко мне вернулась надежда.

Она обвила меня ногами, и я тут же пожалел о преградах между нами, но она стянула с себя футболку. Растрепанная, довольная, в моей постели и почти без одежды… Нет, все-таки я везунчик.

— Будешь должен, — прошептала она, запуская ладонь под резинку моих боксеров.

— Верну с процентами, — горячо пообещал, покрывая поцелуями ее шею.

Она с удивлением распахнула глаза, когда я надавил пальцем между ее ног, даже так, через белье, уже зная, где будет лучше всего.

— Ох! Даже так можно? — выдохнула она, сокрушая своим невинным удивлением мою выдержку.

— Учить тебя еще и учить, балеринка.

— Я буду очень хорошей ученицей.

О дальнейших уроках она и спрашивает меня в прихожей, когда встречает в доме своего отца, в обтягивающих каждую мышцу спортивных леггинсах и топике, через который можно пересчитать даже ребра.

Жаркий шепот в полумраке, пока родители шумят посудой на кухне, выбивает почву из-под ног. Думаю, что правильнее будет подхватить чемодан и ретироваться на свою, скажем так, холостяцкую квартиру, чем играть с огнем здесь, в шаге от Платона и моей матери.

Я слишком хочу ее, всю. Себе. Постоянно.

Но Юля уже целует меня в щеку, выскальзывает из моих объятий, кричит отцу, что я пришел и бежит через узкий длинный коридор в дальнюю комнату, откуда из динамиков летит строгий голос.

— Дмитриева? Куда подевалась Дмитриева?

— Я тут, Ева Бертольдовна! — громко отвечает Юля. — Простите!

— Не расслабляться! Занятия не дома не означают, что надо нарушать режим! С третьей позиции, начали!...

Хочу подглядеть ее репетиции хоть одним глазком, но понимаю, что время еще будет. А пока мне надо все-таки встретиться с моей матерью.

Она выходит с кухни раньше Платона, замирает и потом в два счета, не говоря ни слова, преодолевает расстояние между нами.

И крепко обнимает.

Я теряюсь. Замираю с курткой в руке. Делаю глубокий вдох, наполняя легкие сладким аромат ее духов, который вдруг щиплет глаза. Неловко одной рукой касаюсь ее спины, кое-как обнимая в ответ. Когда она обнимала меня в последний раз? А черт его знает.

Вижу Платона, который тоже выходит встретить меня. На губах улыбка, он молча кивает в ответ. Он рад мне.

— Не подведи, Костя, — шепчет мне мама. — Это твой последний шанс, прошу тебя. Мы доверяем тебе.

Как только Платон уходит, мама тут же разжимает объятия, возвращается на кухню, где громко возобновляет разговор с того же момента, на котором я прервал их своим появлением.

«Раз, два, три! Раз, два, три, Дмитриева! Где ты витаешь?», несется из-за приоткрытой двери.

А я так и остаюсь стоять с курткой в руках, которую очень хочется набросить на плечи, подхватить чемодан и уйти, потому что только так можно избавиться от этого привкуса на языке. Хорошо знакомый едкий, острый, как капля табаско, вкус лжи.

Ни мама, ни Платон не знают, что я-то подвел их еще вчера.

Пока не знают.

(1) факапы - (от английского fuck up) облажаться.

Глава 10

Для завтрака не осталось времени, бросаю вещи в свою спальню, посреди которой так и стоит упакованным доставленным из магазина матрас. Хотя бы спать будет удобно.

Прощаюсь с матерью и Платоном, который явно слоняется по квартире без дела. Это видно по тому, с какой тоской он спрашивает, еду ли я на работу.

— Здорово, — кивает он. — Будешь у нас экспертом по безопасности?

Пожимаю плечами. Платон неожиданно ловит один из моих взглядов, которые я, оказывается, все это время бросаю в сторону дверей, за которыми скрылась Юля.

— У нее тренировки, Кость. Юля, как только пошла, так сразу танцевать и стала. В каком-то смысле я ей даже завидую. Хотел бы я увлекаться чем-то настолько же сильно.

Я его очень хорошо понимаю, а вот мама, похоже, нет. Она игриво ударяет Платона по плечу и говорит:

— Есть отличный вариант на сегодня, загрузить посудомоечную посуду! А потом придумать, что у нас будет на ужин. Помогу тебе, пойду, гляну, что у нас есть в холодильнике.

— Нам продукты доставляли вчера, Оксан, — отвечает Платон. — Заранее, перед приездом детей. Там полно продуктов

Детей.

Которые вчера совсем не в игрушки играли вместе.

Но ухватываюсь я за другую мысль:

— А что, повар больше не приходит?

— У Мишеля карантин, — вздыхает Платон. — Он ведь не только у нас работал. И где-то подхватил заразу.

— Пусть сидит дома! — кричит мама с кухни. — Еще этого не хватало.

— Теперь приходится выкручиваться самим, — заканчивает Платон.

Он так хотел семейной жизни, а теперь, судя по всему, Платону не хватает личного повара.

— Я могу помочь, — вдруг произношу я.

Магия пельменей никак не хочет развеяться.

За маской сурового отца вижу обычного, уставшего от неопределенности мужчину, которого заперли в собственной квартире не с той женщиной.

— Ты умеешь готовить? — удивляется Платон, будто в первый раз.

Может, Юля права и надо расслабиться. Отец точно предпочитает не замечать слишком многое, что творится прямо под его носом.

— Конечно. Те пельмени я сам приготовил. Кое-что могу.

— А было вкусно, знаешь? Оксана, Костя приготовит ужин! Не мучайся!

На кухне воцаряется тишина и только слышно, как захлопывает дверцу холодильника мама. Забить продуктами двустворчатого монстра, которых живет на кухне Дмитриевых, несложно. А вот готовить каждый день — куда сложнее.

Мама выходит снова в коридор, и только теперь я замечаю, что на ней удобные домашние туфельки на каблуках, узкое платье, в котором можно было бы сходить в ресторан. Идеальная хозяйка вписалась в интерьер роскошной квартиры Дмитриева, как будто всегда тут жила.

Например, вот там, на диване, который видно от входной двери, появились новые подушки. В прихожей — повесили зеркало больше, тоже не для Платона. Все это ее рук дело. Но готовить она никогда не любила.

Мама с легким беспокойством во взгляде смотрит на меня и стискивает руки. Она не привыкла верить в меня так, как Платон верит в собственную дочь.

— Что ж… — тянет она. — Хорошо. А я помогу Косте, если что.

— А давай, у нас будет мужской тандем, — вдруг предлагает Платон. — Лучше я помогу Косте.

— Ты? — удивляется мама.

Я тоже теряюсь.

Если с мамой мне пришлось бы быть помощником, тогда как она взяла бы на себя основную часть, то с Платоном в качестве помощника, именно мне придется брать на себя всю ответственность за ужин. Дмитриев совершенно не смыслит в готовке, в этом я уже убедился.

— А что, ты в меня не веришь, Оксана?

— Что ты, — улыбается она. — Ты со всем справляешься на «отлично», я в этом уже убедилась.

Вряд ли она не заметила, что Платон не знает даже, где лежит чайник на собственной кухне. А еще вряд ли она будет обвинять его, если ужин разварится, как мои вчерашние пельмени, например. Виноват в этом буду только я.

— Мне надо идти, — говорю, откашлявшись.

— До вечера, Костя!

Киваю и спускаюсь на лифте вниз, прикидывая, что бы выбрать простое на ужин, да так, чтобы и балеринку накормить. Ладно, еще есть время до вечера, успею.

Но вечер неожиданно наступает раньше, чем я рассчитывал.

На работе Бестужев встречает меня буквально в дверях фразой, что можно не раздеваться. Отелям приказали не принимать туристов, которых и так почти не было, а оставшихся — выселить в обозначенные сроки. Офисный планктон тоже отправляется на удаленку, другие — в оплачиваемый отпуск, а такие, как я, до следующего решения правительства в свободное плавание.

Ужесточения происходят во всех сферах. Юлю заперли дома, Платон сидит без дела, но только я не могу избавиться от ощущения, что это удавка, которая сжимается именно на моей шее.

— Через две недели посмотрим, какое будет новое постановление, — говорит Бестужев, глядя на пороге кабинета, как я собираю свои вещи. — А пока все отправляются по домам. Прости, что так вышло.

Пожимаю плечами. Не он виноват в том, что в мире разразился кризис.

Вещей немного. Чашка да личный нетбук, на котором я выходил на лекции. Теперь учиться я буду в доме Дмитриева, а работы у меня пока нет.

— А медведей почему тут оставляешь?

Марк берет одного с горы на подоконнике и плюхает сверху ноутбука.

— Бери, Кость. И обязательно загадай в новогоднюю ночь, чтобы мы встретились после праздников. А то хрен знает, что дальше будет…

Никогда не видел босса таким потерянным. Он ходит призраком по пустеющему на глазах офису, пока работники молча собирают вещи.

Бестужев, как и Дмитриев, поставил слишком много на бизнес, который на исходе ноября вмерз, как набережная, в ледяные оковы карантина. Такие мужчины не привыкли ничего не делать, и я им даже завидую. Чуть меньше, чем Юле, которая с самого детства знает, чего хочет от жизни.

— Когда вы поняли, что будете заниматься отелями? — спрашиваю Бестужева.

Тот хмыкает и тянет кривую улыбку. Думаю, у него есть история, с большой буквы, о котором он просто не станет рассказать такому, как мне, ведь мы с ним даже не друзья.

Но Бестужев смотрит по сторонам, словно впервые осознает, как такой, как он, должно быть, выглядит со стороны и говорит:

— Поверь, это не та история успеха, Кость, которую ты успел себе придумать. Сначала я как следует просрал свою жизнь, и только моя будущая жена, Вера, прочистила мне мозги… С ней я снова начал получать удовольствие от жизни и даже работы. Кто бы мог подумать, да? Только с ней у меня снова появилась потребность кого-то обеспечивать и заботиться, а не только брать и пользоваться. А когда появились дети… Ну я понял, что хочу, чтобы они гордились своим отцом. Ты молодой еще, Кость. У тебя вся жизнь впереди, — продолжает Бестужев. — Не волнуйся. Это нормально в твоем возрасте пробовать, ошибаться и пробовать снова. Ты только не перегибай палку. К ментам я тоже пару раз попадал, штрафами отделывался, но я тогда Веру ловил по взлетно-посадочной, перебегая черной кошкой перед самолетами. Это совсем другое, чем то, куда ты без мыла лезешь. Ты главное с этим дерьмом завязывай, Кость. А времени, чтобы все исправить, у тебя еще полно.

Киваю, пряча медведя вместе с ноутбуком в рюкзак.

— Спасибо, Марк. За все, что вы делаете.

— Да не за что. Приходи в гости к нам на праздники, хочешь? Вера будет рада с тобой познакомиться, а ты меня с девушкой своей познакомишь. А то ты же там один будешь все праздники?

Ага, так и вижу — «Познакомьтесь, Юля Дмитриева, моя девушка. Все правильно, еще она моя сводная сестра. А что? Не родная же!».

— Спасибо за приглашение, — выдавливаю. — Но я вернулся обратно к Дмитриеву. Один не буду.

Мы прощаемся, и я ухожу первым, оставляя Бестужева в пустом офисе.

В голове снова свинец, как и в небе. Под ногами скрипит подмерзший снег, с неба сыплется крупа, заметая опустевший город забвением. Машин еще меньше, чем утром.

Дмитриев говорил, чтобы я обязательно садился на такси сразу возле работы и возвращался домой. Но ноги сами несут мимо заледеневших тисков, в которые зажата Нева. Мимо статуй со снежными шапками, мимо украшенных грязными сосульками мостов. Стоит судоходство, и больше не будут разводить мосты. Замер город. Кажется, будто я один все еще куда-то иду, правда, и сам не знаю куда. Спешить больше некуда.

Не видны красные экскурсионные автобусы в сквере возле Исаакиевского. И нет отчаянных туристов, которые лезут на купол, невзирая на обледенение. Не будет новогодних ярмарок, горячего вина со специями, песен и разодетых ряженых.

В этом году у праздника нет никаких шансов, как и у меня.

Меня не уволили, не выгнали взашей, но почему-то потеря офисного быта, к которому я так сильно успел привыкнуть, ранит больше, чем хотелось бы.

Пытаюсь найти свой путь, предназначение, смысл, хоть что-то, чтобы стать тем, кем можно гордиться. Но на заснеженных обледеневших тротуарах нет подсказок. Только колючий ветер в лицо, от которого я прячусь за поднятым воротом, вспоминая, что зря не взял шапки и перчаток.

Я снова один на один с самим собой, и пока Юля будет тренироваться, что буду делать я сам? Учеба через неделю тоже закончится, да она и теперь тянется только для галочки. Все, чему меня учат, я и так сам знаю. Да и разговаривать с боссом было весело. Он, как и обещал, следил за мной.

Дергаюсь всем телом.

Со стороны, должно быть, кажется, что я поскользнулся, но надежные протекторы на ботинках не дадут мне свалиться. Дело не в этом.

Оборачиваюсь.

Вслушиваюсь.

А потом, как ни в чем не бывало, иду дальше.

Вот только сворачиваю мимо помпезных фасадов во дворы, минуя колодцы один за другим, нанизывая их по памяти, как разбежавшиеся горошины-бусины.

Это тот Питер, изнанку которого я лучше всего знаю.

Ноги сами несут меня туда, где я не был черт знает, сколько времени, потому что холод, одиночество и попытки найти себя толкают на безумства.

А еще слежка.

Железные калитки все так же открываются с надрывным скрипом, и только обледеневшие горы грязно-желтого снега приветствуют меня в сырых подворотнях, украшенных зеленой плесенью в трещинах отбитой штукатурки на боках зданий. Здесь не хватает воздуха, а небо кажется таким далеким, что начинает саднить горло. Неудивительно, что здесь постоянно хочется курить.

Слух меня не подводит.

В узких проходах, зажатых между домами, прекрасно слышен скрип подошв по замерзшей снежной грязи.

Чтобы стать другим, я должен покончить с прошлым.

А я от него только сбежал, а теперь оно меня догоняет.

В узком темном туннеле шаги за спиной вдруг ускоряются. Хорошее темное место, но я был готов и к этому.

Срываюсь с места и мчусь на ту сторону, а там наперерез, не сбавляя скорости, через грязное полотно дороги мчусь прямо на красный.

Вылетаю на поребрик, а в спину несется визг шин, рев клаксона и глухой удар столкновения.

Сердце бьется в горле, когда оборачиваюсь. Водила вышел и закрывает от меня того, кто кинулся следом за мной, но так неудачно.

Тачка собиралась повернуть, я видел, как мигали поворотники. Да еще дороги паршивые. Жить будет.

Ледяной влажный воздух царапает глотку морозом, когда я делаю глубокую затяжку, и выдыхаю горячий сигаретный дым. Я так и курю на ходу, а еще все-таки вызываю такси.

Глава 11

До ужина я просто сижу перед ноутбуком, невидящим взглядом пялясь в экран. Лекции в универе благополучно пролетают мимо меня.

Я ищу варианты.

Их немного, и каждый не нравится мне сильнее предыдущего. Чувство тупика и удавки, которая стягивает горло только усиливается. Новостей о сбитом парне в хрониках нет, а значит, все действительно обошлось малой кровью.

Слышу, как несколько раз за день Юля бесшумно пролетает мимо моей двери по коридору на кухню, подхватывает новую бутылку воды или что-то быстро съедает.

Я бы умер в тот же день от голода, если бы питался, как она: апельсинами, салатом и обезжиренным йогуртом.

Именно голод и выгоняет меня из своей спальни, в которой после полудня я все-таки распаковал матрас и застелил кровать. Мне на нем еще спать этой ночью.

А вот одному или нет — пока думать об этом не хочу. Мне еще ужин готовить на пару с отцом Юли. И лучше быть при этом без топорщегося стояка.

Сам Платон провел день в кабинете, где, по большей части, «мотивировал» работников не класть болт на обязанности, которые по-прежнему нужно было выполнять вовремя, несмотря на досрочные новогодние каникулы.

Думаю, Бестужев провел этот день примерно также.

В середине дня Платон раздражением хлопнул дверью кабинета и куда-то ушел. Мать я не видел с самого завтрака. Где она пропадает во время карантина, я не знаю.

Как только часа пробили пять, ушел на кухню изучать содержимое холодильника. Наконец-то. Безделье высасывает энергию сильнее суматошного рабочего дня, и я не представляю, чем заняться завтра. Послезавтра. И все грядущие три, если не больше, недели.

Походу, реально придется заменять Мишеля на семейной кухне.

Выбираю продукты и выкладываю на кухонный остров. Тогда же хлопает входная дверь, и домой возвращается Платон, а с ним и моя мама.

Первым на кухню заходит отец Юли.

На плечах влажное полотенце, футболка и спортивные штаны явно натянуты наспех на еще мокрое тело. Где он успел так намокнуть, если за окном не идет дождь?

Бассейн в подвале комплекса, вспоминаю я. Точно! Не в сугробы же ныряли они вдвоем. Теперь понятно.

Мама коротает время в скромном спа-центре, у которого сейчас сняли даже вывеску, чтобы не привлекать лишнее внимание проверяющих органов. Спа самоотверженно работает в прежнем режиме «ради дорогих жильцов элитного комплекса». Ну правда, что им дома сидеть все эти дни, когда в подвале есть бассейн, тренажерный зал и прочие массажи?

Кстати, впервые вижу Платона неформально одетым. На нем тонкая футболка без рукавов, которая не скрывает напряженных после плавания плеч. Платон с силой откручивает крышку на бутылке, а второй рукой так сильно ее стискивает, что часть воды выплескивается на пол.

Причина его раздражения выясняется быстро.

Мама залетает следом за ним на кухню.

— Если ты думаешь, что я не замечу, как ты облизываешь всех этих восемнадцатилетних пигалиц в бикини, то ты…

Она замечает меня и осекается.

Сверлит взглядом Платона, но тот переводит тяжелый взгляд на меня.

Уже предвижу, как он просит меня уйти в свою комнату, потому что у них тут взрослый разговор.

У Платона такие же зеленые глаза, как у Юли. Но у нее я еще никогда не видел, чтобы глаза были настолько ядовито-яркими от раздражения. И надеюсь, не увижу.

— Нам с Костей нужно заняться ужином, Оксан, — отрезает Платон. — Иди, что ли, переоденься.

И это очень вежливо с его стороны, учитывая, ядовито-зеленый в его глазах. Думаю, мама это тоже понимает. Не я один слышал, как Платон умеет витиевато и прямо выражаться, когда он в ярости.

Мама растягивает губы в полуулыбке. Ее глаза при этом не улыбаются. Оно и ясно. Вместо того, чтобы остаться с ней, он предпочел остаться со мной.

Это не первый раз, когда я сталкиваюсь с ее ревностью.

Из лифта, когда они чуть не застукали нас с Юлей, мама тоже вышла с претензиями, что Платон на кого-то смотрел не так, как нужно. Но смотреть для мужчины — еще не значит действовать или изменять, хотя для мамы, похоже, нет разницы.

Конечно, в этой многоэтажке проживает не только наша, ненастоящая семья, есть и другие жильцы, которые тоже не прочь поплавать в бассейне в разгар зимы и карантина, если администрация комплекса так услужливо пошла навстречу жильцам в их желании рисковать собственными жизнями.

Впечатывая каблуки в паркет, мама разворачивается и идет в сторону спальни.

Платон трет лицо кулаком и выдыхает:

— Она всегда была такой ревнивой?

Я не знаю ответа, поэтому пожимаю плечами. До отца Юли я не видел мать ни с одним другом мужчиной, хотя они наверняка у нее были.

— Прости, Кость, за это… — Платон осушает бутылку до дна и отправляет ее в мусорное ведро. — Итак, чем тебе помочь?

Плюхаю перед ним дораду, специи и соль.

— Рыбу очистили еще в магазине. Надо только натереть ее солью и специями, дать постоять, а потом можно запекать.

Платон кивает.

— Юле это можно?

— Да.

— Хорошо, — выдыхает он с облегчением. Хотя вряд ли дело в рационе его дочери-балерины. Скорее, Платон просто ряд чем-то заняться, чтобы отвлечься и немного успокоиться.

Ставлю вариться рис и достаю сковородку. Нарезаю лук и мою перец. Нахожу в морозилке замороженную кукурузу.

Решаю, что нужно обязательно обсудить меню с Юлей, а может, даже связаться с Мишелем. Пусть расскажет, что готовил для нее до этого. Не молекулярная кухня, освою. Пусть сидит на карантине, но по телефону поговорить-то он сможет.

Слышу шаги, но вместо мамы на кухню залетает Юля.

— А что, бассейн открыт?! — она целует отца в щеку, треплет его по мокрым волосам и убирает с плеч Платона мокрое полотенце, о котором он забыл, погрузившись в свои безрадостные мысли. — Разве его не должны были закрыть из-за карантина? Это же небезопасно сидеть в парилке сейчас! Там пар! Капли воды! Папа!

— Я не ходил в парилку. Смилуйся, Юль, не могу же я все время сидеть взаперти.

— Мы не виделись недели три, пап?

— Где-то так.

— А плечи ты себе накачал так, будто целых три месяца. Ты из спортзала что, не вылезаешь?

Юля улыбается и шутит, одновременно вгрызаясь в зеленый бок яблока, и только я понимаю, что, тягая железо, Платон выплескивает все те эмоции, что не дают ему покоя, а не гонится за рельефом.

— Ты рыбу-то будешь, надзирательница? — отшучивается ее отец.

— Я такая голодная, что слона бы съела, — отвечает Юля и почему-то смотрит на меня.

Понимаю, что у меня уже подгорает лук на сковороде, пока я пялюсь на ее тонкое трико, выступающие ребра и короткую легкую юбку, которая едва-едва прикрывает задницу. Уменьшаю огонь и сосредоточенно шинкую перец.

Господи помоги мне.

Я не могу облажаться и с этим ужином!

— Помочь? — спрашивает Юля.

Она подходит ближе. От нее пахнет яблочным соком и апельсинами, которые она ест на завтрак, обед и будет есть на ужин, если ее не накормить нормальной едой.

Хочу впиться в ее губы, поцеловать так, чтобы снова услышать, как она стонет, но вместо этого вручаю ей авокадо и велю почистить.

— Косточку не выбрасывай.

— Почему? — счищая зеленую кожуру, удивляется она.

— Потом расскажу, — указываю взглядом на ее отца.

Юля заинтересованно улыбается и даже прыскает от смеха. Ее бурная фантазия явно подсказывает что-то иное от того, что я на самом деле собираюсь сделать с косточкой авокадо, и я не выдерживаю и сам смеюсь, когда она с хитрым выражением вытаскивает двумя пальцами овальную косточку, а после быстро облизывает зеленую мякоть со своих пальцев.

Теперь у меня подгорает и перец.

В этот момент очень хочу вручить Платону лопатку, рыбу, сковороду и авокадо и сказать, что мне срочно надо попробовать на вкус его дочь, чтобы я снова мог спокойно заниматься едой, но он спрашивает:

— Что дальше, Кость?

С трудом вспоминаю, что там дальше делать с дорадой. Радуюсь, что подготовил все необходимое раньше, чем пришла Юля, рядом с которой я теряю последние капли самообладания.

— Там твой телефон, Юль, надрывается. Ответь, — подсказывает ей отец.

— Ой, это Лея звонит! Наконец-то! — она подхватывает телефон и не отвечает, так и несется с ним вдоль по коридору до своей комнаты, где прячется за дверью.

— Ох уж эти девичьи секреты, — нарочито тяжело вздыхает Платон, глядя ей вслед.

Теоретически, будь я далек от Юли, я бы никак иначе не узнал бы про ее лучшую подругу из Израиля. Интересно, почему сестра Розенберга вдруг выбрала такой пароль для соцсетей? И как отреагирует на ее упоминание Платон? Меня эта интрига теперь разъедает, как хлорка.

— А кто такая Лея? — спрашиваю с самым невинным видом.

С нетерпением жду ответа Платона. Может быть, мамины претензии о том, что Платон предпочитает «восемнадцатилетних пигалиц» небезосновательны?

— Лея Розенберг, сестра Якова, с которым Юля танцует, — отвечает Платон, не поднимая глаз от рукава для запекания, куда отправляет рыбины одну за другой. — Они с детства дружили и, кажется, Лея единственная Юлина подружка. Жаль, что она переехала в Тель-Авив, но я рад, что они до сих пор общаются. Так-то я не очень верил в их дружбу на расстоянии.

Никаких подсказок. Да не может этого быть! Не после того пароля, который я увидел у самой Леи.

— Может, она за это время хоть раз приезжала в Питер? — снова закидываю удочку.

— Нет, это мы летали в Израиль на Леин день рождения. Ей тогда исполнялось восемнадцать, а Юле было только… двенадцать, что ли. Да, между ними шесть лет разницы. Когда мы только прилетели, я переживал, что они не найдут общий язык. Все-таки Юля была еще ребенком, а Лея — уже взрослой девушкой. Но Лея просто души в Юле не чает. Носилась с ней повсюду, как не носилась даже с младшим братом. Зря я, короче, переживал, что там будут вечеринки, алкоголь и парни. Вечеринка, конечно, была, но все в пределах разумного.

— Вы так тепло о ней отзываетесь.

— О Лее? — хмыкает Платон. — Так она… хорошая девушка. Всегда улыбается. Даже когда злится. И эти ее непослушные кудряшки во все стороны… В один из вечеров Юля решила заплести ей африканские косички, так после них Лея еще несколько дней выпутывала из волос все эти резинки и заколки, хотя такая прическа с ее волосами это просто ужас… У Юли не было брата или сестры, и вот в Лее, как мне кажется, она нашла и мать, и подругу. Два в одном. Со временем их разница в возрасте, конечно, сгладилась. Юле уже восемнадцать, и Лея для нее как старшая сестра. Жаль, что Лея все еще в своем Тель-Авиве… Будь она рядом, могла бы уберечь мою дочь от многих ошибок.

Уже не уберегла.

Бросаю кривой взгляд в сторону запертой двери и нервно сглатываю. Кажется, я знаю, почему Юле срочно требовалось поговорить со своей лучшей подружкой. Вот только, если Юля гарантировано все выбалтывает Лее, в честности самой Леи я уже уверен не был.

Снова смотрю на Платона.

Полное равнодушие во взгляде. Воспоминания о подруге дочери ничего не всколыхнули, ничего не возродили и он не предается никаким воспоминаниям, кроме тех, о которых рассказал мне.

Платон либо не знает правды, либо очень хорошо скрывает общее прошлое.

Думаю, скорее первое.

В то, что Платон будет крутить роман с подругой детства собственной дочери за ее же спиной, мне все-таки не очень верится. А вот в то, что сама Лея не устояла перед взрослым мужчиной, верится уже больше.

Я ничего не смыслю в мужчинах, но, наверное, Платон далеко не худший экземпляр из многих других. У него нет лишнего веса, уродливых черт лица или непропорционального тела.

Мама не зря его ревнует к каждой. Но из тех ли Платон, кто ходит налево при каждом удобном случае, я все еще не знаю.

Жаль, что Лея живет в Израиле. Юля говорила, что подруга может вернуться в Питер, но, учитывая обстоятельства и мою мать, думаю, сейчас Лея предпочтет остаться в Тель-Авиве.

А еще, может, она из тех, кто не меняет даже самые старые пароли. И тогда все мои домысли уже ничего не значат.

Глава 12

Лея трясет головой, и курчавые волосы разлетаются непослушными локонами, пружинят и искрятся под яркой лампой дневного света в ее израильской казарме.

— Подожди, подожди, — перебивает она меня. — Ты так и не сказала, как его зовут? Я рада, что у тебя появился парень, но откуда он вообще так внезапно взялся?

Ох. Внезапно.

Для Леи, конечно, это внезапно. Я не рассказывала ей о Кае до этого, да и теперь не договариваю. Впервые понимаю, каково было Каю, когда он просил признаться отцу, но я отказалась.

Сейчас мне приходится лгать даже лучшей подруге, от которой я не могу утаивать и дальше, что у меня был мой в первый раз. Меня распирало все это время от желания обсудить это с Леей, и теперь она наконец-то свободна.

Мы часто шутили, что раз Лея пережила это раньше, то она проинструктирует и меня, когда придет время, и я могу быть спокойна. В итоге все прошло за спиной Леи, а я не спросила у нее заранее, к чему готовиться и чего ждать. Может быть, тогда я бы взяла с собой хотя бы запас прокладок.

— Это ведь не мой брат?

— Нет, он вообще… не из Академии, — отвечаю. — Он… Он мой сосед! Да, мы познакомились здесь, в спортзале комплекса.

— Сосед? В карантин удачнее и не придумаешь, — смеется Лея, накручивая на палец локон-пружинку. — И как его зовут?

— Не скажу. Вдруг нас подслушают?

— Кто? «Моссад»*?

— Я серьезно, Лея, мало ли папа узнает… Он же его убьет.

— О да, — кивает Лея. — Но ведь Платон все равно узнает. Рано или поздно. Что ты будешь делать тогда?

Я не знаю. Врать оказалось не так просто, как я себе представляла.

— Пока я счастлива… А дальше посмотрим, — пожимаю плечами.

— Не очень дальновидно, но тебе видней. У вас все серьезно или это был парень для первого раза? У меня был именно такой. Я просто хотела лишиться девственности, а встречаться с ним и не собиралась.

Не представляю, почему Лея решилась на этот шаг. И тогда не понимала, и тем более теперь, но она сказала, что у нее будет только так, а не иначе. Ей было уже двадцать, когда это произошло, и Лея сказала, что устала верить, что все может быть иначе.

— И ты не скучала потом за этим парнем? Он же… Был первый!

— Нет, я ничего к нему не чувствовала, зачем мне по нему скучать?

Лея легкомысленно пожимает плечами, но я вижу, как стекленеют на миг ее глаза. Так всегда бывает, когда она думает о том женатом мужчине, кому уже очень давно отдано ее сердце. На миг представляю, что у Кая есть другая, а я просто люблю его годами, не имея возможности даже коснуться.

— Как ты, Лея? — спрашиваю тихо.

— Нормально, Лю, — отзывается она, сбрасывая оцепенение. — Все нормально, не переживай. Давай вернемся к тебе. Итак, твой первый раз. Тебе понравилось?

Прячу лицо в ладони и качаю головой.

— Добро пожаловать в реальный мир, — смеется Лея. — Ничего, дальше будет лучше.

Кай сказал так же.

— Это правда? Потом уж не будет так больно? Неужели от этого можно вообще получать удовольствие?

Лея смеется.

— Ты не поверишь, но да. Все впереди. Только будь осторожна.

— Почему? Что может случиться?

— Ты серьезно? Да все, что угодно, начиная от беременности и заканчивая травмами и болезнями! Не пей, не кури в непроверенных компаниях и не спи с кем попало в том состоянии, когда не можешь себя контролировать.

— Ах, ты об этом! — отмахиваюсь. — Не переживай, я не собираюсь теперь менять парней, как перчатки. Ты спрашивала, все ли у нас серьезно… Ну, кажется, я влюбилась, Лея…

— В соседа, — заканчивает за меня Лея. — Ты уверена? Это как-то быстро и неожиданно. А сколько ему? Твоего отца хватит удар, если он будет сильно старше!

— Ему всего-то девятнадцать. Все нормально.

— Вы предохранялись в первый раз?

— Ну… Ээээ, я не помню.

— Что значит «не помню»?! Юля, это серьезно! У него был презерватив?

— Да, все было.

— Точно?

— Да! Я же тебе сказала! Все было как надо! Не надо отчитывать меня, как маленькую! Я позвонила тебе поделиться, а ты только допрашиваешь меня как на допросе!

— Я волнуюсь о тебе, дурочка.

— У меня все хорошо, Лея! У нас с тобой не такая большая разница в возрасте, чтобы ты постоянно учила меня жизни! А ты ведешь себя так, как будто ты одногодка с моим отцом! Мой папа задавал бы точно такие же вопросы, если бы я рассказала ему об этом.

— Ладно, я поняла. Прости. Не дуйся. Он знает о твоих чувствах?

— Я хочу сказать ему, сегодня ночью.

— Так поздно? — Хмурится Лея, а я закусываю язык.

Ляпнула, блин!

— Юля, ты что, сбегаешь из дома по ночам?

— Лея, опять ты за свое! Побудь хоть раз моей подругой, а не матерью! Перестань контролировать каждый мой шаг!

— Лю, успокойся. Встань на мое место. Я далеко. Ты не говоришь его имени, не называешь адреса, я ничего о нем не знаю, только то, что ты уже по уши в него втюрилась. А он не собирается знакомиться с твоим отцом, не водит тебя на свидания, а только наслаждается тем, что ты бегаешь к нему!

— Все совершенно не так, Лея! Просто ты не понимаешь меня! Ну что ты можешь знать о чувствах, если сама только любишь на расстоянии?!

— Действительно, — хмуро отзывается Лея, а до меня только теперь доходит, что я сказанула.

— Прости, я не то имела в виду.

— Да нет, ты права. Я могу дать тебе совет, как спать с мало знакомыми парнями, пытаясь забыться, а как выражать любовь открыто — я понятия не имею.

— Лея, пожалуйста, прости…

— Юль, я пыталась помочь. Я очень переживаю за тебя, но если мои советы тебе нужны, то я не буду доставать тебя ими. Мне надо идти.

— Лея…

— Пока, Юль.

Я швырнула подушку с кровати в дальнюю стену, когда экран мессенджера погас, оповещая о том, что звонок окончен.

Проклятье! Ей и так больно, зачем я только ляпнула это, не подумав. Не представляю, как можно любить столько лет, не имея ни единого шанса на взаимность. Почему этот мужчина никак не разведется? Знает ли он о ее чувствах, а если — да, то почему ничего не предпринимает столько лет?

Сейчас я была старше, чем тогда. А еще — впервые влюбилась, и за целый день, что шли мои тренировки, я только и думала о Кае.

О том, что он рядом, что вечером я смогу обнять его, уткнуться носом в местечко между шеей и плечом, и обвить руками и ногами. А если бы он оставался на другой квартире? Да через несколько дней я бы пешком туда отправилась, невзирая на запрет передвигаться по городу.

Кай прыгал по крышам, пробираясь в Академию. Пусть он и не признавался мне, но я знала, чувствовала, что значу для него очень много. Если бы Лея только могла познакомиться с ним, она бы поняла.

Чтобы не пропустить ненароком время, ставлю будильник на полночь, переодеваюсь в пижаму и сразу после ужина прощаюсь с отцом. Мне завтра действительно рано вставать, вот почему я собираюсь поспать сейчас, через силу, чтобы проснуться тогда, когда отец с Оксаной уже закроются в спальне.

Устраиваться в кровати в восемь вечера непривычно, а радостное волнение такое, как когда-то, когда меня маленькую укладывали спать перед новым годом, чтобы я смогла в полночь увидеть салют и выпить сока с папой. После я шла открывать подарки и этот процесс всегда затягивался, так что несколько часов сна были как раз кстати.

Сейчас я будто готовлюсь к своему персональному новому году. Праздник только для меня и Кая.

Засыпаю из-за волнения не сразу, а в полночь поначалу не понимаю, зачем звонит будильник. И только потом подлетаю на кровати, расчесываюсь в темноте, опасаясь зажигать свет, и выхожу из спальни, предварительно накинув поверх пижамы ту самую безразмерную фланелевую рубашку Кая, которую он дал мне еще в прошлый раз.

Мы не договаривались заранее, так что в дверь спальни Кая стучу тихо. Сердце колотится от страха о ребра, и я то и дело бросаю косой взгляд в сторону родительской спальни. Из-под двери бьет слабый мигающий свет — почти без звука работает телевизор.

А потом я слышу глубокий женский стон. И когда Кай отворяет дверь, в его спальню я влетаю без всякого изящества, а щеки у меня наверняка пунцовые.

— За тобой гнались? — усмехается он.

— Они там… Ну это, — заканчиваю, а щеки начинают гореть еще сильнее.

Приподняв одну бровь, Кай закрывает дверь на защелку. В комнате опять дубак, и следом Кай захлопывает окна. Не представляю, как спать в таком холоде, даже под одеялом.

В его комнате полумрак, горит только настольная лампа возле ноутбука, когда Кай обнимает меня и целует, а после тяжело вздыхает. Я знаю причину его печали.

Разговор за ужином.

Отец как с цепи сорвался. Только и делал, что задавал вопросы Каю. Хотел узнать его получше, как сам выразился. Кай обещал не врать, так что на вопрос: «Есть ли у тебя девушка?», ответил «да».

И пошло-поехало.

Он не мог врать моему отцу, но и правду сказать не мог. Отнекивался карантином, запретами, придумывал и описывал свою девушку с нуля, а папа вдруг так загорелся с ней познакомиться, что ни одна тема, которую поднимала Оксана, не заинтересовывала его дольше, чем на пять минут.

— Я не смогу его и дальше обманывать, — вздыхает Кай. — Проще ему признаться, Юль. Конечно, он скорей всего меня выселит, запретит нам видеться, но я не могу столько ему врать.

— Потерпи, пожалуйста. Завтра он забудет про твою девушку.

— Не забудет.

— Кай, если ты съедешь, мы не сможем видеться. Давай позже. Пожалуйста. Мы обязательно ему все расскажем, только позже. Пусть хотя бы отменят карантин.

— Я обещал не врать… А сегодня уже наговорил с три короба… Понимаешь? Я дал обещание самому себе, и что получается?

— А ты не ври! Рассказывай ему про меня!

— С ума сошла? Он поймет! Не он, так мать! Видела ее глаза, когда она узнала, что у меня есть девушка? Думаешь, она меньше Платона захочет с ней познакомиться?

Крепко целую его в губы, обнимая за плечи. Я не могу, не могу остаться без него. Без возможности каждый день целовать и касаться. Я не такая железная, как Лея, любовь на расстоянии не мое. Я просто сбегу к нему, так отцу и скажу. А потом сбегу. Только бы сняли запрет на перемещения по городу.

Кай отвечает на мой поцелуй с жаром. Привычным напором. Стягивает с меня фланелевую рубашку и следом пижамную кофту. Обхватывает ладонями грудь, и я ахаю, а после прикусываю губы. Надо быть тихой.

— И где мы познакомились, балеринка? Что мне говорить им?

— Скажи, что я учусь с тобой.

— Это ложь.

Он вдруг с размаху бьет меня по заднице, и я каменею от внезапного жара, который разливается внизу живота. Это что за реакция такая? Мне что, понравилось? А Кай, тем временем, приспускает мои пижамные штаны, оглаживает горячую кожу, и я едва не скулю от восторга.

— Не думал, что буду учить тебя не врать. Но раз отец так и не смог, видимо, мне придется.

— Это ты-то образец порядочности? — вскидываю одну бровь, копируя его движение. Он улыбается, снова целует, а после стягивает штаны еще ниже.

— Как ты? — выдыхает между поцелуями, опалая влажными губами.

Сразу понимаю, о чем он. Я слишком испугалась после первого раза, видимо, ждала потопа в трусиках, но все быстро кончилось. Я теперь действительно взрослая и хочу попробовать это по-настоящему, раз все вокруг уверяют, что потом будет лучше.

С жаром киваю, отвечая на его поцелуй. Все жду, что он снова шлепнет меня по заднице, но этого не происходит.

— Хочешь сейчас?

Снова киваю, и Кай вдруг перехватывает мой подбородок, заставляя поднять глаза на него.

— Ты должна сказать. Если ты чего-то хочешь, попроси. Если не согласна, громко вели прекратить. Всегда выражай свои чувства и желания голосом. Так будет проще.

Сгораю от стыда, потому что он вряд ли предполагает, какое действие заставляет меня переступать с ноги на ногу, стоит только подумать об этом. Я испорченная? А если я люблю новомодное БДСМ? А если..

— Балеринка-а-а-а, — тянет Кай, полностью стягивая с меня штаны. — Ты слишком громко думаешь.

И потом убирает руки.

Я, значит, стою в одних трусиках посреди его спальни, подрагивая от желания, холода, острых ощущений и того, как покалывают соски. А он убирает руки!

— Я хочу сейчас, — произношу, облизав губы.

— А еще?

Да откуда он знает, что я хочу что-то еще?

— А еще… Мне очень понравилось, когда ты… Ну…

Показываю жестом. Рассекаю воздух ладонью и готова провалиться сквозь землю. На Кая не смотрю. Мне самой стыдно от моих желаний.

Он мягко подходит ближе. Касается большим пальцем груди, и я хватаю ртом воздух. Вторую руку кладет мне на ягодицу, сминает пальцами, и я громко ахаю. А потом снова шлепает.

Черт возьми!

Пульсация между ног взмывает и пробивает потолок. Это что за кнопка такая? Почему я не знала об этом раньше?

Кай нагло усмехается, и я мечтаю найти что-то похожее на его теле. Чтобы у него тоже от одного моего прикосновения подгибались колени, но пока… Пока я слишком сильно хочу его. Сейчас. Невероятно. Кажется, я действительно готова поверить в то, что во второй раз будет лучше.

— Будь тихой.

В следующую секунду он опрокидывает меня на матрас, а сам нависает надо мной. Каждый сантиметр моего тела горит от его поцелуев, а желание концентрируется внизу живота, натягиваясь тугой пружиной.

Влажные прикосновения губ и языка заставляют извиваться, поджаривают нетерпением и нежностью. Тяжесть его тела самая приятная тяжесть, без которой я больше не смогу жить.

— Я ведь просил, но ты не можешь быть тихой, — замечает Кай прямо мне на ухо.

Он поворачивает меня и снова делает это.

Влажный громкий шлепок, от которого я выгибаюсь, а удовольствие прокатывается по телу бетонным катком, впечатывая меня в кровать.

Почему его шлепки так заводят? Это незаконно.

Изворачиваюсь и тараном впечатываюсь в его губы. Мы ударяемся зубами, носом, зарываюсь пальцами в его волосы и тяну на себя. Хочу его всего, сейчас, и это будет очень нечестно, если для меня все снова закончится болью.

Мои трусики летят на пол. Кай продолжает целовать, пока пальцами обводит и ласкает, так что я подаюсь к нему навстречу бедрами, шире разводя ноги. Но в какой-то момент острота ощущений просто зашкаливает. Мои глаза сами собой распахиваются, а сердце от восторга падает в обморок. Я царапаю простыню ногтями, но…

Это не оргазм.

Это что-то другое.

— Что… что ты делаешь? — шепчу в его губы. — Почему так…

— Нравится? Или нет?

— Да...

— Мой палец в тебе.

Кай немного отодвигается, и я вижу. Вижу, как тяжело и медленно движется его рука между моих ног. Каким необъятным голодом в то же время горят стальные глаза. Он завидует собственным рукам, но не спешит. Не торопится, делая все только для меня.

— Тебе больно? — спрашивает сиплым голосом.

Мне не хватает смелости говорить.

Трясу головой, слов больше нет. Впиваюсь в его шею зубами, чтобы загодя заглушить крик, который уже зреет в горле. Скоро. Очень скоро. Уже почти.

Я начинаю дрожать, зачем-то свожу вместе ноги, зажимая руку, но второй рукой Кай перехватывает мои бедра. Тяжелые удары костяшек о чувствительную плоть, ритмичные, точно выверенные прикосновения воспламеняют, и воздух в моих легких сгорает в два счета.

— О боже, боже… Да!

Кай накрывает мои губы через секунду, но все равно слишком поздно. Не знаю, слышали ли они меня или нет, потому что сами заняты.

В любом, случая не смогла быть тихой.

Меня колотит от накатывающего волнами удовольствия, я задыхаюсь и растворяюсь в его глубоких бесстыдных поцелуях, мечтая о большем, пока отголоски оргазма блуждают по телу.

После Кай отстраняется. Я слышу шорох одежды — он быстро раздевается.

Тянется куда-то в сторону и потом рвет зубами серебряный пакетик. Меня пронзает острой занозой и застревает где-то под сердцем вопрос Леи — а была ли защита в прошлый раз?

Я была слишком занята, а еще очень нервничала, чтобы заметить. Если Кай так быстро потянулся к презервативу сейчас, то наверное была?

А влага на моих бедрах? Я не знаю, сколько ее должно быть. По ощущениям, я и сейчас очень влажная. А тогда я просто боялась себя лишний раз коснуться. Сейчас я чувствую прикосновения прохладного воздуха к разгоряченным частям тела, а мои бедра даже в полумраке блестят от влаги.

Ну не спрашивать его, особенно сейчас?

Подожди, мол, нам надо поговорить.

— Все нормально? — Кай опускается на кровать рядом.

Киваю.

— Мне продолжать? Ответь голосом, Юль.

— Да… — голос скрипучий, как будто кто-то проводит наждаком по стеклу.

— Точно?

Он оглаживает свободной рукой мои ягодицы, и мои бедра сами подается к нему навстречу. Мое тело знает лучше меня, что мне сейчас надо.

— Расслабься…

Я снова ощущаю давление. Сильнее, чем раньше. Кай не спешит, но первое проникновение все равно не самый приятный процесс. Даю себе зарок, что если ничего не изменится, то попрошу его прекратить. Он об этом просил меня. О полном доверии. Надо просто дать этому шанс.

В конце концов, сейчас уже не так больно, как в первый. Просто… Немного необычно. Кладу руки на спину Каю, веду ниже и обвожу напряженные ягодицы.

— Не вздумай шлепать меня в ответ, — шепчет он.

Прыскаю и просто впиваюсь в его бедра пальцами. И тут же Кай погружается сильнее, глубже. Я охаю, но понимаю… Что оно того стоило. Другие ощущения. Мне точно не больно.

— Сделай так еще раз, — прошу.

— Так? — Кай вращает бедрами, и я вдруг вижу, как потолок начинает вращаться. — Или так?

А дальше я уже ничего не вижу. Мои глаза от всех вариантов «так» просто закатываются. Если раньше это было просто приятно и быстро, то теперь это как первый фильм с эффектом 3D. Ощущения вдруг становятся объемней, насыщенней, в его движениях я нуждаюсь, как в воздухе. Я царапаю его спину, кусаю плечи, выгибаюсь и скрещиваю лодыжки у него на талии. Я не могу контролировать себя, когда он снова делает очередное «так».

Быстрее.

Сильнее.

Продолжая целовать, любить всю. Не оставляя ни единый сантиметр моего тела без внимания. Я принадлежу ему вся, и в момент высшего наслаждения растворяюсь в нем без остатка.

Глава 13

— Хорошо, Дмитриева, — доносится из динамиков. — Еще раз!

Слышу ее легкие шаги по залу, и как она включает надоевшую мелодию с того же места, с которого начинала пять минут назад. Если бы Юля занималась под магнитофон, то лента давно бы стерлась до дыр от постоянной перемотки.

— Ее учителям хоть когда-нибудь бывает достаточно? — спрашиваю Платона, перехватив его взгляд.

Он тоже смотрит в сторону тренировочного зала, делая глоток обжигающе горячего черного кофе.

— Когда Юля была маленькая, я готов был дать ей целый мир… А оказалось, что ей ничего не нужно, кроме балета. В котором все к тому же целиком зависит только от нее самой.

Разве мой вопрос прозвучал настолько серьезно?

Понятия не имею, как поддержать такую тему. Я вообще не знаю, каково это, когда твой отец готов на все ради тебя. Поэтому произношу единственное, что приходит в голову:

— Юле повезло с отцом.

— Время покажет, — отзывается Платон. — Идем? Ты закончил?

Мы спускаемся на подвальный уровень жилого комплекса, где располагается бассейн и тренажерный зал. Но у дверей не протолкнуться от возмущенных жильцов, за стеклами темно, а сами выходные двери — заперты.

— Опечатано! — вопит женщина и колотит кулаками по двери. — Да что это такое! Это же наше здоровье! Откройте!

— Что случилось? — спрашивает Платон.

Мой взгляд скользит по приклеенной к обратной стороне двери бумаге. Выхватываю слова «нарушение условий карантина», «решением роспотребнадзора», «немедленно закрыть».

— Кто-то пожаловался, — весомо произносит бодрая бабушка с ковриком йоги под мышкой. — Точно вам говорю. Такое всегда происходит, если кто-то доносит. Иначе их бы не закрыли.

— Ну и что нам теперь делать? — вздыхает фигуристая блондинка в коротких шортах телесного цвета. — В парк идти заниматься по уши в сугробах?

Ткань такая тонкая, что я вижу куда больше интимных деталей ее тела, чем мне хотелось бы. И в парке в такой одежде она бы не продержалась и минуту. Кажется, шорты на ней называются велосипедки, однако велосипеда рядом нет.

С интересом слежу за реакцией Платона. Он тоже замечает блондинку и скользит по девице задумчивым взглядом — так в ресторане просматривают меню целиком, чтобы потом вчитаться в те позиции, что заинтересовали.

Но после Платон переводит взгляд на меня.

— Пошли, Костя. Бассейн отменяется.

Его голос твердый и холодный, как бетонный пол в сыром подвале. Это явно не похоже на возбуждение или интерес другой женщиной. К кому же мама ревнует, если сейчас он мог себя не сдерживать, но все равно ничего не сделал запретного?

Мысль о матери пронзает легкие тонкой иглой.

— Думаете, это она пожаловалась? — выдыхаю уже в лифте, который уносит нас обратно на двадцать первый этаж. — Ей ведь не нравилось, что бассейн работает…

На ум сразу приходит та стычка с моей мамой, произошедшая несколько дней назад. Ей не понравилось, что Платон пялится на соседок. И вот результат. Один звонок — и раздетые блондинки обезврежены.

Платон только передергивает плечами, глядя перед собой.

— Какая теперь разница.

У входа в квартиру мы натыкаемся на женщину в защитной маске с большим чемоданом и рюкзаком за спиной. Мама как раз открывает ей дверь, а при виде нас она выглядит искренне удивленной:

— Так быстро вернулись? Забыли что-то?

— Бассейн закрыт.

— Так ведь карантин, конечно! — бесцеремонно вставляет женщина в маске, заходя следом за нами в квартиру.

Хотя я, как и Платон, очень ждал первую реакцию моей матери.

— Такое ощущение, что мы на войне! — продолжает незнакомка, сбрасывая с плеч шубу и шапку, а следом и маску. — Даже покраска волос теперь вне закона! А что делать женщинам с ногтями? Они ведь отрастают!

Мне эти вопросы не понять, если мои волосы и ногти отрастают, я их просто стригу.

Глаза Платона снова становятся ядовито-зелеными, когда он переводит взгляд с незатыкающейся бесцеремонной мастерицы на мою маму. Та показывает на кухню и велит парикмахерше распаковываться там, потому что там светлее.

— Ужасные условия! Невозможно ведь работать! — замечает парикмахерша, явно продолжая тему карантина, но Платон почему-то принимает это на счет своей кухни и квартиры, и даже меняется в лице.

— Оксана? — цедит он.

— Я думала, вы будете в это время в бассейне! — шепчет мама. — Платон, я не могу сама, мне надо покраситься! А ногти? Это же ужас!

— Ты пригласила человека, который в эпидемию шатается по всему городу! При этом ты же настояла на том, чтобы Мишель отсидел дома карантин, а потом и вовсе отказалась от его услуг!

— Все будет хорошо! Она же не болеет! И это временно, а Мишель приходил бы каждый день, колеся при этом через весь город!

— Откуда ты знаешь, что не болеет? Она показывала тебе справку? Пусть уходит!

— Никуда она не уйдет! Мы будем в масках, так тебе будет спокойнее?

— Там моя дочь! Ей нельзя болеть!

— А у меня здесь сын! Все будет хорошо, Платон! Ты перегибаешь!

— Почему просто нельзя отложить все эти процедуры на потом? В чем такая срочность?

— Да потому что мне нельзя быть седой неухоженной лахудрой рядом с тобой, Платон! Ты уже засматриваешься на молодых! Как будто мало было призрака твоей идеальной жены!

В этот момент в квартире стихают абсолютно все звуки. Даже Юлины преподаватели в кои-то веки больше не требуют повторить один и тот же элемент в тысяча первый раз, и музыка, доиграв, замолкает.

Парикмахерша медленно раскладывает ножницы, щипцы и какие-то еще приспособления, делая вид, что это самое интересное, что ей доводилось делать, но при этом она полностью превратилась в слух.

Если мама вот так сорвалась, значит, давно была на взводе. А еще, похоже, я теперь знаю, к кому она действительно ревнует Платона.

Вовсе не к молодым соседкам.

Все куда хуже.

Она ревнует той, которая забрала его сердце с собой в могилу, и маме теперь до него не дотянуться. Не знаю, когда она это уже поняла, но, видимо, решила, что сможет изгнать призрачную соперницу.

Но Мать Платона была права.

Платон строит новую семью от безнадеги, надеясь, что получится и без любви, которая скрепляет отношения цементом, а в результате кирпичи в его новой семье шатаются и выпадают. Ведь с ним по-прежнему рядом недостижимый для моей матери призрак его первой жены.

Сейчас от ответа Платона зависит слишком многое.

Он это тоже знает. Может, поэтому трет лоб кулаком, будто силится вспомнить ответ на экзамене.

И это плохо. Я не знаток в отношениях, но если он сейчас оставит этот разговор вот так, будет только хуже.

Платон цыкает, а потом переводит взгляд с мамы на меня. В малахитовых глазах нет эмоций, как будто его уже давно превратили в камень. Просто заметно не сразу, ведь Платон ходит и даже разговаривает.

— Кость, кажется, сегодня снова наш черед заниматься ужином. Сгоняй, накинь что-нибудь теплое, и поехали за продуктами. Жду тебя в машине.

Бегу в свою спальню быстрее, чем Платон исчезает за дверью.

Не хочу оставаться один на один с мамой после такого ответа.

Даже на парковке перед гипермаркетом народу тьма-тьмущая, и попасть внутрь сразу нам не удается.

Все делают вид, что им срочно нужна еда. Но на самом деле, прогулки вдоль полок с едой теперь единственный выход в свет и развлечение, и даже охрана, которая пересчитывает посетителей по головам и впускает по очереди, это понимает.

Пока мы стоим в очереди, чтобы войти в магазин, терпеливо дожидаясь, пока другие нагуляются и выйдут, к девушке перед нами даже подходит парень с цветами.

— Прости, не сразу узнал тебя из-за маски, — говорит он.

Теперь люди даже назначают свидания перед магазинами, в которых после и гуляют. Полки с едой — единственные островки социальной жизни в городе, где кофейни, рестораны, музеи, театры и кинотеатры теперь погружены во тьму.

Над головами мигают гирлянды, а ветер треплет фальшивую елку, установленную на парковке. Несколько детей по привычке и от тоски водят вокруг нее хороводы, пока мать не загоняет их обратно в машину. Других елок в этом году у них тоже не будет.

Платон молчит, и его задумчивость передается и мне.

Для целого мира это ужасно неправильный и несправедливый год, но для меня он мог быть гораздо хуже, если бы нас с мамой заперли в одной квартире. Эту мысль я понимаю четко теперь, когда стою перед магазином с мужчиной, которого знаю без малого месяц.

Мы с мамой не уживались даже, когда виделись всего полчаса в день, что уж говорить о том, каково это было бы, останься мы наедине на все двадцать четыре часа.

Прошлый новый год я встречал в компании с Маяком, Лукой и другими пацанами. В том подвале от дыма резало глаза, а еще тянуло глупо улыбаться без причины.

Хотя причина, конечно же, была.

И даже несколько.

И все незаконные.

Если для всего мира этот год кончался плохо, то для меня этот год начался именно так. В алкогольном угаре с привкусом дешевой травки на матрасе с подозрительными пятнами.

Я понимаю это только теперь, когда стою перед Платоном, сытый и трезвый, хотя первого января был уверен, что все нормально и по-другому в моей жизни просто быть не может.

Этот ужасный для целого мира год заканчивается для меня куда лучше, чем для всей остальной планеты. И я вдруг понимаю, что даже счастлив.

Мне выпал шанс все исправить. Стать лучше.

В этом году я встретил Юлю. А благодаря матери, мы переехали к Платону, и теперь нет нужды нервничать, что денег не хватит на продукты на месяц, потому что на работе, как только ввели карантин, маму отправили в отпуск по собственному желанию.

И когда нас с Платоном все-таки запускают в гипермаркет, поначалу я стесняюсь, смотрю на ценники, но потом понимаю — что могу брать даже самые дорогие товары. Если не для себя, то для Юли и самого Платона. Они просто не привыкли к другому.

Эти продукты по-прежнему на полках, потому что не все их могут себе позволить, а Платону нет надобности толпиться в отделе с бюджетной гречкой, потому что Юля гречку все равно не ест.

Даже сейчас, набирая полную корзину, я знаю, что мы не голодаем. Еды в холодильнике и без этого похода хватает. Но Платон все равно хватает все, что под руку подвернется, потому что такие покупки для него своего рода медитация.

Как мужчина, он много добился, только с семьей не повезло.

Через полчаса я толкаю тележку, загруженную с горкой, полностью позабыв, а что там, на дне, было такого нужного, что уже и места-то не осталось.

Беру банку консервированного горошка, натолкавшись всласть между стеллажами с консервами, и натыкаюсь на удивленный взгляд Платона.

— Новый год скоро, — объясняю. — Путь будет на «Оливье». Что? Там его все сметают!

— Поддался панике, Кость? — хмыкает Платон. — Что там следующее? Туалетная бумага?

Платон хоть и шутит, но мыслями он все так же далеко. Боюсь, что праздники в целом всегда проходят мимо него. Его жизнь сосредоточена вокруг дочери, но его личная жизнь — закончилась еще восемнадцать лет назад.

У всех охотниц за обеспеченными холостяками просто нет шансов.

К сожалению, моя мама думала, что справится, но теперь у нее нет иного выбора, кроме как уйти первой.

Но уходить от такого мужчины, как Платон, очень глупо.

Хотя Платон и смотрит на фигуристых женщин, которые сбрасывают шубы в машинах, а сами на каблуках и в коротких платьях дефилируют между стеллажами. Больше-то негде.

Платон действительно не пропускает ни одну, но делает он это с той же скукой, как смотрел на банку с горошком в моих руках. Или как оглядывал ту женщину перед бассейном.

Он мужчина и у него есть глаза. Но не думаю, что дело дойдет до измены.

Женщины отвечают Платону открытыми улыбками, потому что сразу оценивают его обеспеченность: полная тележка еды, дорогие часы на запястье, рубашка, брюки и пальто. Мальчик рядом, скорей всего, сын.

А если женат? Тогда это проблемы его жены.

Всё в Платоне кричит, что у него полно денег, а эти женщины на каблуках, в чьих корзинках лежат только пучки салата да консерва с тунцом, уже готовы назвать свою цену, стоит ему только показать свою заинтересованность.

Равнодушный взгляд Платона скользит от одного разреза к другому. От одних ног к другим. А потом он просто идет дальше.

Ревновать к ним — это как ревновать Луну за то, что она может притягивать к себе воды океана. Такой мужчина, как Платон, всегда будет в центре внимания женщин. Он это тоже знает и давно привык к этому, а значит, не будет вестись на первый же попавшийся бюст четвертого размера.

Я искренне желаю счастья своей матери, но — увы.

Очень похоже, что это не она его выбрала в том участке. И даже не она его соблазнила.

Это Платон просто сдался.

Расфуфыренные блондинки с ненастоящими губами и фальшивой грудью не вписывается в шаблон «Идеальной семьи», о котором мечтал Дмитриев до встречи с моей матерью. Только и всего.

Моя мама по возрасту, уму и даже наличию ребенка вписывается в этот шаблон куда лучше. Но, к сожалению, призраки прошлого туда не вписываются тоже. И сейчас Платон напоминает паренька из анекдота, который несильно умный, но зато сильный. Платон пытается подогнать нас всех четверых под шаблон семьи, который, увы, был создан им под другую семью.

Ту, которую уже не вернуть.

Глава 14

Перехватив пакет, забрасываю его во дворе в мусорный контейнер. Можно было воспользоваться мусоропроводом, но это единственный законный повод выйти из дома, так почему бы им не воспользоваться?

Отхожу от огороженного участка и закуриваю, с завистью глядя на соседку с псом. Она кидает ему тарелку, и пес с восторгом несется следом.

Гулять дважды, а то и трижды в день — теперь это не рутина, а привилегия. Жаль, что Платон против пса на двадцать первом этаже, говорит, что он должен жить во дворе в будке, а не в квартире.

Ноги сами несут меня по свежему снегу, который еще не успели засыпать реагентами. Новый год все ближе, в окнах даже днем мигают гирлянды. Говорят, после праздников карантин ослабят, студенты вернутся на занятия, а работники в офисы.

Как бы ни была хороша жизнь сейчас, уже через две недели, проведенных взаперти, хочу лезть на стенку. От безделья и отсутствия цели, кем быть, чем заниматься. Я готовлю на автомате ужины и обеды, а накрывать завтрак мне помогает Юля. Меня все хвалят, но разве это то, чем я хотел заниматься всю жизнь? Стоять у плиты?

По ночам мне снятся гонки. Скорость. Я просыпаюсь со скрюченными пальцами и как наяву ощущаю жесткую кожу руля, которую сжимал во сне. Прав у меня так и нет. Законным путем мне их не вернуть.

Выхожу за территорию элитного комплекса и останавливаюсь у ограждения. За ним — трасса, по которой проносятся машины. Я знаю каждую, на память могу назвать, какие охранные системы ставят на той или иной модели.

Мне повезло, я вырвался, так какого черта теперь мне скучно жить спокойной жизнью?

Я знаю ответ. У меня нет цели и интересов. У Платона это удаленная работа, годовые отчеты, планы на будущее, у Юли балет, у мамы йога, обучение фотографии и куча мелких интересов, которые она меняет, как перчатки. А мне ничего не интересно, кроме машин и скорости.

Сзади раздаются шаги, и тело реагирует быстрее, чем мозг. Я уклоняюсь, и собака пролетает мимо меня, прыгая через сугробы.

— Стой, Джекки! Стой, придурок! — соседка несется за ним, но вязнет в снегу.

Хватаю пса за ошейник в самый последний момент. Он уже был готов прыгнуть на проезжую часть за тарелкой-фрисби, которая улетела слишком далеко. Откапываю из снега лопнувший поводок.

— Ох, спасибо! — женщина тяжело дышит, когда добирается до меня. — Черт бы побрал эти китайские поводки…

Летящая по трассе машина в этот момент отбрасывает фрисби из-под колес еще дальше по трассе, и Джекки снова дергается. Эта игрушка могла стоить ему жизни. Никто бы не успел затормозить вовремя.

Возвращаю пса хозяйке. Она наматывает поводок на руку, чтобы довести пса до дома, и постоянно благодарит меня за хорошую реакцию.

Остаюсь стоять возле ограждения, когда снова слышу шаги. Неужели снова убежал?

Оборачиваюсь, но не вижу ни соседки, ни пса. Только фигуру, которая юркает за угол здания в тот же момент, когда оборачиваюсь. Нервы снова натягиваются, а сердцебиение замедляется. Вспоминаю, как сегодня утром, когда я уже подхватил пакеты с мусором, меня обняла Юля и сказала, что она раскусила мой план и в следующий раз она выбросит мусор, а заодно хотя бы пробежится вокруг дома.

Тогда я посмеялся.

Теперь мне не смешно. В следующий раз на моем месте может быть Юля.

В свой последний рабочий день я сбежал, но теперь иду прямо туда.

Хватит убегать от прошлого, которое никуда не делось. Парни Маяка уже здесь, под домом Дмитриева. Хочу знать, что им от меня нужно.

— Эй! — кричу вслед. — Кто ты и что тебе нужно?

Обхожу дом, который по Питерским традициям тоже построили колодцем, перехожу на бег. Влетаю в сквозной подъезд, чтобы сократить путь. А после отрезаю ему путь, потому что лучше ориентируюсь в этих домах, чем парень Маяка.

— Лука? — выдыхаю.

Друг резко оборачивается. Осунувшийся, растрепанный в тонкой куртке, он смотрит на меня с обозленным видом.

— Надо же, узнал меня, Костик? А я уж решил, как стал мажором, так забыл про друзей.

— Что тебе надо?

Ему, как минимум, нужно в душ и пожрать. Лука был единственным пацаном, кто работал в семье, где отец-алкоголик пропивал каждую копейку. А теперь с работой и деньгами, видимо, напряженка.

Оказывается, я быстро отвык от дранной и затасканной одежды, джинсов не по размеру. Одевался ли Лука и раньше так, как сейчас? Или тогда я не придавал этому значения?

— А что под глазом? Кто тебя ударил?

Снова ржет.

— Какой заботливый, Костик. Испугался синяка? А то ты не знаешь, откуда?

— Не знаю.

— Делаешь вид, что это не ты сбежал под крыло Дмитриева, а про нас, твоих верных друзей, забыл, да еще и сдал ментам?

— Я не сдавал.

— Да? Ну, значит, обыски они устроили сами. А еще сами вдруг вычислили наши две штаб-квартиры. А ты, конечно, не причем, ты ведь всегда говоришь только правду и ничего, кроме правды, да?

Друг отворачивается и снова уходит куда-то тень, как вампир прячется от света. И от меня заодно, считая, что я их все сдал.

— Я ничего им не рассказывал, Лука!

— Значит, это твой добрый Дмитриев, — легко соглашается Лука, сплевывая себе под ноги. — Смотивировал ментов лучше работать. Обещал прикрыть их задницы в случае чего, а те и рады стараться ради премий. На тебе синяков не вижу, Костик. Тебя и пальцем не тронули. Главного-то подозреваемого. Не странно?

Молчу. Он мне все равно не верит.

Раньше Лука никогда не называл меня по имени. Использовал только кличку, которые были в ходу среди пацанов. А сейчас он специально использует такую форму моего имени, чтобы сильнее задеть меня.

— Не выйдет у тебя отряхнуться и снова стать чистеньким для своего Дмитриева. Хочешь в наследники ему набиться, что ли? Таков твой план, Костик? В мажоры заделался, дома сидишь, только по магазинам теперь шастаешь?

— Зачем ты следишь за мной?

— Работа у меня такая. Гонки прикрыли, пацанов разогнали. А мне каждая копейка дорога, Костик. Моя-то мать себе нового хахаля из элитного района не завела, самому приходится вертеться.

— Маяк тебя надоумил следить? Зачем?

— Тебя велел подловить и к нему привести. Разговор есть.

— Какой?

— Должен ты ему, Костя. Некрасиво ушел, сделал вид, что бабло за прошлые гонки просто так тебе досталось. А его ведь отрабатывать надо. Или возвращать. Забыл?

Ощущение, что стою на хрупком льду, который уже трескается под моими ногами, а я надеюсь, что если замру, то каким-то чудом удастся спастись.

— Тебя Маяк видеть хочет, Кость. Задание какое-то есть. Последнее, говорит. Раз уж ты ушел от нас. Или денег занеси, у папочки твоего нового бабла точно хватает.

Я не буду брать деньги у Дмитриева, и Маяку это хорошо известно.

— И как мне встретиться с ним?

— Ишь, деловой какой стал. Маяк сам тебя найдет, Кости-и-и-ик.

Лука снова пренебрежительно растягивает мое имя тонким голосом.

А потом, не прощаясь, разворачивается, забирается на мусорный контейнер и перемахивает через ограждение на другую сторону.

А мне ничего не остается, как вернуться обратно.

Поднимаюсь на лифте и захожу в квартиру. Юля выплывает из кухни с долькой огурца, хрустит и целует меня мельком в щеку. Она румяная, пышет жаром, потому что первые утренние тренировки у нее закончились, и огурец в руке — это ее обед.

Хорошая, спокойная, чужая жизнь прихлопывает меня, как муху газетой, размазывая по этому полу, на который капают грязные капли растопленного снега с моей обуви.

— Я же говорила, что ты гуляешь! — улыбается балеринка. — Никто так долго мусор не выбрасывает! Ну что, у меня перерыв. Будем авокадо сажать? Ты обещал! Сейчас вернусь!

Она убегает обратно к себе, а я на мгновение крепко закрываю глаза, надеясь, что открою их и проснусь, и встреча с Лукой окажется кошмаром. Но нет. Я не сплю.

Иду на кухню, где на блюдце дожидаются три косточки авокадо. Юля, когда я предложил ей посадить косточку, где-то вычитала о том, что, если высадить сразу три, то ростки можно переплетать между собой, чтобы росло дерево-косичка. Поэтому сажать авокадо, которому потом будет одиноко, отказалась.

Обещал дарить ей цветы, но других цветов, которые я обещал ей дарить, кроме этих еще не пророщенных косточек у меня нет.

И даже денег на них нет.

Не говоря уже о том, чтобы вернуть долг Маяку.

Зарплату Бестужев забирал себе в часть моего долга за штраф, который он выплатил, а теперь я остался даже без работы.

Это тупик.

На кухне коробки с пиццами, которые в обед заказывал Платон. Вспоминаю, тощего Луку

Замираю от спазма в груди.

А потом хватаю нетронутую пиццу, палку колбасы из холодильника, батон хлеба и пару консервов, заодно выливаю полный горячий заварочный чайник в термос.

— Я забыл еще пакет выбросить! — кричу Юле, обуваясь.

Только бы не выбежала, только бы не увидела. Я же не объясню этот порыв никак.

— Это уже наглость! Ты злоупотребляешь режимом прогулок! — весело кричит она, слышны голоса в динамиках, значит, урок еще идет.

— Завтра будешь гулять ты!

На самом деле нет. Даже завтра я придумаю что-то такое, чтобы тебя не выпустили из дома, Юль. Живи в своем мире, где правят танцы, где красивые костюмы и единственная драма — разворачивается на сцене. Живи, как можно дольше.

В последний момент хватаю даже свою вторую куртку с вешалки и шапку с перчатками. Едва держу все это в руках, но вытаскиваю на улицу. Иду к мусорке, а потом снова к трассе. Стою. Жду.

Заслышав шаги, оборачиваюсь первым.

— Держи.

— Подкупить меня решил? — хмурится Лука. — Шмотками с барского плеча делишься?

— Заткнись, ради бога. Не хочешь носить сам, отдай другим. А еду съешь. Здесь чай. Я до завтра больше никуда не выйду, можешь уйти, спрятаться где-то и погреться.

Лука чешет синяк на скуле, потом чихает. Не успевает прикрыть рот.

— Ты не бойся, — вытирает он нос запястьем. — Не заразный. Просто в носу засвербило. А то аж побелел, малахольный. Еду оставь. Шмотки забери.

— У тебя куртка, в которой летом замерзнуть можно. А не надо, так выброси, мне дела до этого нет.

Сгружаю еду на протоптанную дорожку возле ограждения. Лука жадно смотрит на колбасу и пиццу, но виду, конечно, старается не подавать.

— Термос можешь не возвращать.

— Только не думай, что после этого я снова буду считать тебя своим другом, Кости-и-ик. Я с мажорами не дружу.

Киваю, а потом ухожу, как можно быстрее, чтобы еда не успела остыть на морозе, и Лука мог съесть ее еще горячей, когда я исчезну.

Глава 15

Я ставлю миску с салатом на стол и поворачиваюсь к отцу.

— Зачем вы его вообще пригласили, если на дворе карантин?

— Юля, у нас тут проходный двор и без твоего Розенберга, — отвечает отец, не поднимая глаз от газеты. — И потом в этом году Яков остался в России один. Раньше он ездил к матери и Лее в Тель-Авив, а когда они жили в Питере, то приходил к нам на каждый новый год. Розенберг уже как член семьи!

— Вот пусть и держит свой член подальше, — ворчит Кай себе под нос так тихо, что это слышу только я и не могу сдержать улыбки.

— А как вы с ним познакомились? — говорит Оксана, пропуская мимо ушей колкую фразу о «проходном дворе».

Она многое ему прощает, хотя отец несправедлив со своими претензиями. Кроме того мастера, которого Оксана вызвала на дом, больше к нам никто не приходит. Разве что доставка из ресторанов.

Я слышала ту громкую фразу, которую в сердцах выкрикнула Оксана. О том, что ей приходится соревноваться с моей погибшей матерью. Я всегда знала, что мой отец очень любил ее, но разве возможно сохранить чувства через восемнадцать лет к той, что уже давно нет рядом? У моего отца были женщины, чего стоит та женщина в спа, с которой мы с Леей его застукали в Израиле. Но Оксана стала первая и единственная, с кем он решился создать семью. Разве это ничего не значит?

Кай не стал поддерживать эту тему, когда я попыталась обсудить ее с ним. Он был погружен в свои мысли, но возможно, он просто не хотел обострять ситуацию и позволять отношениям наших родителей вмешиваться в наши.

Дни идут своим чередом. Мои репетиции продлили вплоть до вчерашнего дня, тридцатого декабря, и сегодня я впервые не тренировалась. Нам дали несколько дней каникул, до третьего января. А после Рождества будет решать вопрос об отмене или продления карантинных мер. Отец говорит, что скорей всего их смягчат.

— Мы с Яковом познакомились на балетных курсах, когда нам было пять, — отвечаю.

— Ого. Так он твой друг детства? Костя вот никогда не мог завести крепких отношений с друзьями.

— У меня есть друзья, мама, — аккуратно отвечает Кай.

— Ага, конечно. Видела я этот сброд. С такими опасно оставаться наедине. Непонятно, они тебя прирежут или обкрадут.

— Спокойно, Оксана. Костя все понял и больше не общается с такими людьми, верно?

Кай поднимает глаза на моего отца и кивает.

А разговор за столом снова возвращается к Розенбергу, который новогоднюю ночь проведет у нас в гостях, хотя у него уж точно был выбор, где провести праздник. Да, жаль, что он не смог отправиться в Израиль, но зачем ко мне-то? Только праздник портить. Я бы провела его вдвоем с Каем, заперевшись желательно сразу после полуночи в его спальне. А тут Розенберг, здрасти, не ждали.

— Яков не только ее друг, — продолжает просвещать Оксану отец. — Уже в шесть лет Яков всем заявил, что когда вырастут, они с Юлей обязательно поженятся.

Оксана смеется.

— Какой уверенный парень! И как, Юль? У него есть шансы?

— Никаких, — отрезаю.

— Да, — вздыхает мой отец. — К сожалению, когда мы поехали свататься…

— Папа! Мы просто поехали к ним в гости, потому что ты общался с его мамой на репетициях!

— Ладно, ладно, не взрывайся. Да, я водил на репетиции Юлю и разговорился сначала с отцом Розенберга, который тоже его привозил. Правда, Мойша возил его в надежде, что парень одумается, но нет. Розенберг стал надеждой русского балета., как бы странно это ни звучало.

Взрослые снова смеются.

Впервые вижу, чтобы мой отец столько смеялся. Неправа Оксана. Он растаял рядом с ней. У нее есть все шансы быть с ним и добиться его любви, ведь что это, если не любовь? Он разговаривает с ней, рассказывает историю нашей жизни и строит с ней планы на следующий год, когда карантин ослабят?

У них все будет хорошо, я уверена.

А как нам быть с Каем при этом — я не знаю.

Чем крепче их связь, тем тяжелее нам скрывать свои отношения. Я читала в интернете, искала похожие случаи, вариантов развития событий много. Худших было больше.

К сожалению, Кай прав. И чем раньше мы прекратим им врать, тем лучше будет для нас. Тем выше шанс, что мы сохраним хорошие отношения с родителями. Ложь никому не нравится.

Кай перехватывает мой взгляд, и я сдержано ему улыбаюсь.

Знаю, он думает о том же. Невозможно не думать об этом, когда наши родители улыбаются, смеются и будто чирикают друг с другом. Это одно из тех утр, которые плотно врезаются в память. Когда все хорошо, когда все дома. И мигает гирлянда на елке, а дом охвачен суетой праздника.

Этот Новый год очень отличается от прошлых, которые мы проводили с бабушкой. Она, кстати, приезжать отказалась. Хотя отец говорил, что может договориться и получить пропуск и привезти ее в город. Но бабушка наотрез отказалась. Это что-то новенькое. И наверное, тоже связано с Оксаной.

Родители уходят, и мы с Каем наконец-то остаемся одни на кухне. Он встает из-за стола и снимает с огня овощи, которые варятся на «Оливье».

— Ты его ешь?

— Ложку. Просто потому что таковы традиции.

— А Розенберг?

— Не знаю, Кай. А какая разница?

— Хочу знать, сколько «Оливье» нам понадобиться, если я планирую часть надеть ему на голову, когда он начнет к тебе приставать.

Смеюсь и обнимаю его со спины, пока Кай сливает горячую воду в раковину. Обжигающие горячие картофелины выкатываются на разделочную доску.

— Наш первый новый год, и такая толпа, — шепчу. — Обещай, что следующий мы проведем только вдвоем.

Кай молчит.

— Кай.

— Я постараюсь, балеринка. Прости… До сих пор не привык строить планы. Ты здесь не причем.

— Помочь тебе с салатом?

— Не боишься порезаться? — в тон мне отвечает Кай. — Зато такая как ты, точно не будет воровать колбасу, да?

Снова смеюсь.

Как он это делает? Почему каждая минута с ним похожа на золотистую каплю джема, который варила летом бабушка, а после проверяла его густоту на блюдце?

— Мы всю остальную еду ведь закажем? Ты же не будешь весь день стоять у плиты?

— Мне нравится готовить.

— Знаю, но это же праздник. Общий праздник. Либо пусть все готовят, либо пусть никто не ест.

— А с тобой не забалуешь, Юль. Твой отец хоть раз чистил селедку?

— А ее разве надо чистить? Ее не покупают сразу нарезанную в масле?

Кай мельком целует меня в лоб и усмехается.

— Вот поэтому я и приготовлю все сам.

Тянусь к фартуку и решительно завязываю на пояснице.

— Нет уж! И если Розенберг придет пораньше, как и обещал, то пусть тоже что-нибудь нарежет. А теперь командуй.

— Грозный ежик, — хмыкает Кай и снова целует меня.

Только теперь в губы. По-настоящему.

Откладываю в сторону нож и обвиваю его шею, прижимаясь всем телом.

— Юля, а где наши гирлянды?

Хлопок двери, и вот я уже стою перед отцом, не понимания ни слова, с бьющимся в горле сердцем.

— Что ты сказал, папа?

Кай отвернулся к кухне, потому что моему отцу не надо видеть то, что я успела ощутить бедром.

— Все в порядке? Не заболела? — отец щупает мой лоб. — Ты что, будешь готовить?

— Да. Несправедливо заставлять готовить одного, когда нас много!

— Знаешь, это правильно. О, это Розенберг, кстати, пришел! Оксана, открой ему дверь! — кричит в сторону отец. — А я тебя про гирлянды спрашивал, никак не могу найти.

Папа, папа. Если ты не можешь найти чайник на кухне, куда уж тебе искать гирлянды, которые достают раз в год.

***

Стоит Якову появиться, как он тут же перетягивает все внимание на себя.

Во всем.

Это хорошо на сцене в сольном номере, когда зритель впивается в артиста взглядом, как клещ в руку, но абсолютно бесит, когда на кухне больше одного человека.

Под неумолкающий треп Розенберга появившаяся на кухне Оксана зачем-то начинает отдавать указания Каю и контролировать каждый его шаг. Огурцы не те, горошек мутноват, картошку для салата можно было разварить сильнее. Все замечания она делает мимоходом, не поднимая голоса, продолжая вести светскую беседу с Яковом, который рубит соленые огурцы толстыми кубиками, заливая стол их рассолом, но только я осмеливаюсь сделать ему замечание, что это огурцы в салат, а не для закуски. И вообще-то можно быть осторожнее.

Я не могу делать замечание Оксане, ведь она не моя мать. Я даже не могу ее отдернуть, заставить обратить внимание на то, что Кай и до этого отлично справлялся на кухне, а кому какое дело до этого горошка, если сама она потом говорит, что не ест «Оливье», потому что на диете?

Стиснув зубы, Кай просто продолжает готовить.

Яков дергает меня и каждый его рассказ о балете и театре прерывается наводящими вопросами мне:

— Да, Юль?

— Скажи, Юль?

— А помнишь, Юль?

Через час у меня шея отваливается от постоянных кивков, а глаз начинает подергиваться. Розенберг обаятелен с Оксаной до приторности, а еще почему-то именно он вдруг оказывается рядом со мной за праздничным столом, тогда как Кай аж в другом углу возле моего отца.

Кай продолжает часто ходить на кухню под разными предлогами, и в какой-то момент я тоже пытаюсь выйти из-за стола, но меня останавливает Яков.

— Сиди, Юль. Я ему помогу.

Розенберг уходит на кухню, а Оксана поворачивается к Платону и говорит:

— Невероятный парень. Такой талант и целеустремленность в его возрасте многого стоят! Приглядись, Юль. Как знать, вдруг он и правда твое счастье. Вы оба театралы, кто как не вы поймете друг друга лучше всего?

В эту же секунду Костя появляется в дверном проеме столовой.

Я его вижу.

А вот Оксана — нет. Она сидит спиной к двери и продолжает самозабвенно восторгаться качествами Розенберга, «который и в подметки не годится некоторым из нас».

Это становится последней каплей.

Большое блюдо с шубой в руках Кая опасно наклоняется, и я срываюсь с места. Сбиваю стул, ударяюсь мизинцем, но плевать. Я сделаю все, чтобы не выслушивать, какой Кай безрукий, если не смог даже тарелку донести до стола. И плевать, что большую часть овощей именно он и порезал. Ему достанется так, как будто он угробил нашу единственную еду на сегодня.

Шуба неумолимо съезжает, пачкая блестящие края блюда, но я успеваю подхватить тяжелую ношу. Смотрю в стальные, непроницаемые глаза Кая, и шепчу:

— Я держу, держу. Спокойно.

Он моргает и переводит взгляд на меня. Кивает, играя желваками, а потом просто разворачивается и уходит к себе.

— Ну зачем ты шубу Юле оставил, Костя? — оборачивается Оксана. — Тяжелая же для девочки! Давай, я поставлю. Вот он так всегда.

Перевожу взгляд на отца, но он говорит по телефону, принимая поздравления от коллег по работе, и ничего не слышит.

Из кухни появляется довольный Розенберг.

Передаю шубу Оксане, а сама вталкиваю Якова обратно на кухню и прикрываю дверь.

— Что ты ему сказал?

— Кому? — удивляется Розенберг.

— Косте! Что ты ему сказал, что он вылетел из кухни, как ужаленный?

— Да с чего ты решила, что я ему что-то вообще говорил? — складывает на груди руки Розенберг.

— Потому что я тебя как облупленного знаю. Говори, Яков! Или я с тобой следующий месяц не буду разговаривать!

— Пф, так и не выросла, Лю? Что за детские угрозы?

— Что. Ты. Ему. Сказал.

— Правду.

— Какую еще правду?

— Что ты моей будешь, Юль, — спокойно отвечает Яков. — Ты же полезла ко мне целоваться первой? Я помню. Только испугалась в последний момент, но это поправимо. Не бойся разрушить нашу дружбу, если у нас будут отношения, так мы сделаем ее еще крепче. У тебя впереди гастроли по Европе, у меня тоже. Как только закончится карантин, нам обоим тут же начнут делать визы. Я узнавал у Директора. А знаешь, чем заканчиваются для двух талантливых ведущих танцовщиков полугодовые гастроли?

— Чем? — тупо переспрашиваю я, абсолютно не понимая, куда он клонит.

— Одним номером на двоих. Увидишь, я смогу доказать тебе, что ты должна быть только со мной.

— Да не хочу я быть с тобой, Яков! Когда ты поймешь это, наконец?

— Из-за своего парня? — ощетинивается Яков. — Кай сказал по большому секрету, что ты себе даже парня успела завести на стороне. И что он вроде как боксер. Это так?

— Ну… Да. А еще он очень ревнивый. Без шансов, Яков.

— Это у вас с ним шансов нет, Юль. Знаешь почему? Потому что ты живешь балетом. Все твое свободное время отдано танцу и иначе не будет, если ты хочешь чего-то добиться в профессии. Поэтому твоему парню скоро надоест быть на вторых ролях, а тебе наскучит быть с человеком, который не понимает твоих интересов. Так я Каю и сказал.

— Так ты Каю и сказал, — повторяю я эхом, чувствуя едкую волну желчи в глотке.

Чертов Розенберг, чертов праздник.

Теперь понятно, почему Кай вылетел с кухни, как ужаленный. А там восторгающаяся Яковом Оксана добавила…

— Юль, — Яков тянет ко мне руку, но я отшатываюсь в сторону.

— Не трогай меня.

Возвращаюсь в столовую, где отец разливает шампанское по бокалам. До нового года каких-то полчаса.

Кая нет.

— Я пойду… Его позову, — встаю из-за стола.

— Давай, — кивает отец. — Наверное, заперся, чтобы девушку свою поздравить.

— Ой, не сыпь мне соль на рану с этой девушкой, — качает головой Оксана. — Только бы глупостей не натворил. Я еще не готова становиться бабушкой.

Яков возвращается за стол и тут же подхватывает тему, тонко улавливая болевые точки именно Оксаны. Он всегда так делает? Может, поэтому и находит общий язык со всеми?

— Была у нас одна балерина… Забеременела на последнем курсе, — начинает Розенберг, цокая языком.

Оксана тут же подхватывает:

— Да, ранняя беременность для балерины это же вообще крест на карьере! Ладно, я могла посещать университет с животом, а как с ним танцевать?...

— Никак, она взяла академ, но потом что-то с ребенком случилось, и она так и не закончила учебу. Не знаю, где она сейчас, танцует ли вообще…

От этих разговоров к горлу подкатывает тошнота. Ложка «Оливье», заправленного ради меня сметаной, а не майонезом, все равно встает поперек горла.

Едва не убегаю к Каю. Стучусь в его закрытую спальню.

Тишина.

Скребусь ногтями по двери и тихо шепчу:

— Впусти меня, пожалуйста.

Тишина.

Утыкаюсь лбом в гладкую поверхность и закусываю губу.

А после слышу, как тихо щелкает замок.

Глава 16

Юркаю в его спальню, и мороз пробирает до дрожи. Оба окна в его комнате нараспашку, а Кай стоит между двумя белыми вигвамами, в которые сквозняк превратил белые шторы. В комнате ощутимый запах сигаретного дыма. Очень похоже, что Костя, как зашел, первым делом потянулся к сигарете, а окна распахнул уже позже. Пока щурился одним глазом от дыма, как он обычно это и делает.

Я думала о том, чтобы аккуратно попросить его бросить курить. Все-таки это очень вредно, а Кай много курит. Но теперь понимаю, что в этой обстановке, бросать будет сложно. И лучше мне повременить с такими советами.

— Не надо, Юль. Уходи. Дай мне прийти в себя.

Голос у него хриплый, злой. Как мороз, который кусает мои горящие от обиды и несправедливости щеки.

Кай не оборачивается, будто уверен, что я послушаюсь и тотчас же уйду. Но я прикладываю к лицу тыльные стороны ладоней, а после решительно пересекаю комнату и прижимаюсь к его спине. Всем телом.

Обхватываю его грудь, обвивая руками, и утыкаюсь лбом в его пропахшую дымом одежду.

— А ты знал, что если человека обнимать хотя бы двадцать секунд в сутки, то уровень стресса в организме начинает снижаться?

Кай хмыкает и качает головой.

— Звучит так же бредово, как сказки про чудо-подорожник.

— Это правда. Я в одной книжке вычитала.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Только не отталкивай.

— Что ты там шепчешь?

— Считаю. Двадцать секунд это только кажется, что совсем пустяк и пролетают быстро. На самом деле, никто так долго не обнимается в простой жизни. А помогают только долгие крепкие объятия.

Девятнадцать, двадцать.

Кай набирает полные легкие воздуха и тяжело выдыхает. Напряженная спина под моими руками расслабляется. Плечи опускаются.

А ты не верил, что это работает.

— Она всегда такой была. Я привык, — вдруг тихо говорит он. — Привык считать себя худшим. Недостойным. Безруким. Слишком шумным. Слишком глупым. Проблемным. Никчемным.

— Ты совсем не такой, Кай.

Он выбрасывает окурок и тянется к окнам. Захлопывает одно, потом второе. Я ослабляю объятия, позволяя ему двигаться, но не убираю рук совсем. Не хочу оставлять его в таком состоянии одного, за несколько минут до наступления нового года.

— Идем ко всем, — шепчу, снова касаясь щекой его спины. — Сейчас буду куранты. А потом я тоже уйду к себе. Вряд ли Розенберг будет сидеть с ними за столом, ничего не останется, как тоже уехать.

— Еще пять минут, балеринка. Ладно?

Киваю и закрываю глаза. Слышу, как биение его сердца становится спокойней. Тяжелые гулкие удары прокатываются по моему телу, и, уверена, ритм моего сердца тоже подстраивается.

По-другому уже не будет.

Ощущаю, как Кай медленно и аккуратно оборачивается, оставаясь в нерушимом кольце моих рук. Касается пальцами подбородка и поднимает мое лицо. Глаза не открываю. Почему-то так и стою, зажмурившись. Впитывая каждой клеточкой его близость.

За окном взрывается петарда, даже за смежными веками вижу всплески красных пятен. Фейерверки еще не захлебываются, а значит, не полночь. Просто у кого-то сдали нервы.

Вздрагиваю, когда Кай целует меня в лоб. Потом в кончик носа. Легкое прикосновение, и я уже вибрирую, как настроенная арфа под его руками.

— Хочу поцеловать тебя… Но я только что курил, — шепчет он, касаясь моего виска. — Я обязательно брошу, балеринка… Мне важнее целовать тебя в любой момент, когда я захочу, чем это.

Меня затапливает нежность. Я ведь даже ни о чем еще не просила.

Распахиваю глаза, обвиваю его шею руками и сама встаю на цыпочки. Раньше, чем он успевает понять, касаюсь его губ и целую. Горький поцелуй с привкусом табака, который я сама ни разу не пробовала в жизни, а он не стал со мной делиться.

Мы с ним ни в чем не похожи. Он как с другой планеты, где другие условия выживания, где тебя не любят по умолчанию, просто потому что ты это ты.

И это подстегивает любить его самой. Так сильно, как я могу. Потому что такого, как он, нельзя не любить.

В каждое движение губ я вкладываю не только страсть, не только притяжение. Все свое сердце. Всю себя, потому что без него я теперь не смогу.

От громогласного взрыва дрожь прокатывается аж по стеклам. Я вздрагиваю, и в тот же момент прямо в темном небе перед окнами распускается искристая синяя хризантема, а следом за ней еще один взрыв — на этот раз в клубах дыма и потухших искр вспыхивает розовый пион. Казалось, оставь мы окна открытыми, могли бы коснуться лепестков.

Мы оба смотрим в окно, под которым внизу, какие-то сумасшедшие стреляют фейерверками так рядом с домом, что это наверняка опасно. Но сейчас праздник в период пандемии, когда каждый день и каждый вдох и так наполнены опасностями, а салюты хотя бы красивые.

Кай снова наклоняется к моим губам, а я заворожено любуюсь отсветами зеленых искр в его глазах, сгорая от желания снова ощутить его губы...

И тогда на пороге комнаты кто-то деликатно, но очень громко кашляет.

Кай мгновенно убирает с моей талии руки, а я могу думать только о том, что, слава богу, это был не отец.

Он бы так деликатно и в то же время издевательски кашлять не стал.

На пороге действительно стоит Розенберг. И его лицо перекошено отвращением так, будто он только что сбился с такта, потому что музыкальное сопровождение взяли фальшивую ноту. По крайней мере, раньше такое лицо, я видела у него только на репетициях.

— Так это он, что ли? Твой хваленый боксер? Вот этот дрыщ-извращенец, который решил, что это здорово лапать собственную сестру?

Кай дергается, но я хватаю его за рукав в последний момент.

— Уйди, Яков. Ты здесь лишний.

— Да ну? — смеется он. — А хочешь, я сейчас твоему отцу расскажу, что только что увидел, и посмотрим, как он твоего братца с двадцать первого этажа спустит? Я, значит, позвать вас решил за стол, а вы тут… Ладно он, а ты-то в нем что нашла?

Лицо у Розенберга заостренное, хищное. Жестокое. Таким я его тоже никогда не видела. Он медленно переводит взгляд на Кая и цедит:

— Вскрыл ее, да?

В ту же секунду Кай срывается с места.

Я кричу, пытаясь его остановить, но это как пытаться образумить порыв ветра.

Очередная канонада заливает комнату радужными пятнами, а Кай с размаху бьет Розенберга в лицо. Яков уворачивается, но его движения гибкие, ритмичные — он танцовщик до мозга костей.

А вот Кай пружинит, обманывает, не размахивает руками, как Розенберг, который больше напоминает мельницу. Кай держит локти у корпуса и даже отступает обратно в комнату, но потом делает какое-то движение, которое я не могу определить сходу.

И через мгновение Яков охает.

А потом сгибается пополам, с глухим рыком хватаясь за лицо.

Взрывы за окнами сливаются в оглушающую какофонию, и из другой комнаты доносятся удары курантов. Я слышу звон хрусталя, сдавленные стоны Якова, неразборчивый мат Кая сквозь стиснутые зубы. И только громкое: «Понял меня?», на которое Яков кивает, но больше не пытается ничего сделать.

Только бросается к дверям, продолжая закрывать нижнюю половину лица обеими руками. Даже сквозь пальцы я вижу что-то черное и липкое, и не сразу понимаю, что это кровь.

Неправильность происходящего зашкаливает.

Я хочу обернуть время вспять, остановить Розенберга и не дать Каю совершить очередную ошибку, которую потом объяснить другим будет очень сложно. Но поздно. Как сквозь толщу воды я слышу визг Оксаны, причитания, стоны Розенберга, и следом тяжелые, решительные шаги моего отца.

— Что ты сделал? Зачем ты выбил Якову передний зуб, Костя?!

Это все я, это все моя вина, папа, хочу крикнуть ему, остановить его и не дать войти в комнату, но отец смотрит на Кая, а до меня ему нет никакого дела.

— Выйди, Юля.

Нет! Нет! Но голос меня подводит. В такие моменты, как этот, я почему-то немею, замираю, руки и ноги становятся такими тяжелыми, как никогда не были. Все слова кипят в голове, но язык, рот, голосовые связки и даже легкие — ничего мне не подчиняется.

Моя боль только обжигает изнутри, как глоток чистого уксуса. Нет, нет, нет, это не он, не он, папа! Неужели ты не видишь, какой он?

— Я сказал, выйди, Юля!

Он редко поднимет на меня голос. Так редко, что теперь ноги сами несут меня вон, а сердце колотится в груди от ужаса. Я бегу вон из этой комнаты, где на паркете остались пара густых багряных капель, потому что мне действительно становится страшно.

Выбил зуб.

Передний. Одним уверенным движением.

Должно быть, это больно.

Но поразительно, когда я захожу на кухню, где Оксана выложила, наверное, все виды заморозок, какие у нас только были в холодильнике, перед Розенбергом, как будто есть разница, чем охлаждать разбитую губу — замороженной кукурузой или куском говядины, — то начинаю смеяться.

Истерично, захлебываясь и до слез.

А стоит услышать, как шепелявит Розенберг в ответ на заботу Оксаны, как моя истерика идет на новый виток.

Оксана и Яков смолкают, и только ждут, пока меня отпустит.

И следом меня с размаху бьет осознание, что все, что я сейчас скажу в защиту Кая, не сработает. Надежда была. Но стоит увидеть перед собой Оксану, вспомнить застолье, тот несчастный «Оливье», и я пониманию — не с Оксаной.

Она, по умолчанию, встанет на сторону обиженного Розенберга.

Даже если я скажу, что Кай защищал мою честь. Она только отмахнется, что самое последнее дело махать кулаками и надо было сдержаться. Но что ожидать от такого сына, как он?

— Я пойду, — шепелявит, прижимая ко рту пластиковый пакет. — Шпашибо.

— Юль, проводи его, пожалуйста. Яков, тебе вызвать такси? Как ты доберешься?

Розенберг молча показывает экран телефона. Я понимаю его без слов.

— У Якова есть водитель. Он сейчас будет.

— О, слава богу! — восхищается Оксана, бросая на меня многозначительный взгляд.

От того, что означает этот взгляд, в желудке снова плещется кислота. Присмотрись к нему, такой завидный жених.

Яков молча одевается, на мгновение убирая от лица пакет. Потом мы оба выходим к лифту.

— Лея жнает?

Качаю головой.

Где-то выше и ниже хлопают дверьми, люди смеются и кричат за стенами квартир: «С новым годом!!», а мы стоим в пустом подъезде. Два человека, которые знакомы лет десять, но оказалось, что все равно недостаточно хорошо знают друг друга.

— Яков, просто.. прими это. Мы не будем вместе. Никогда. И постарайся оставить меня в покое.

Лифт прибывает и раскрывается, но Розенберг не двигается с места. Я стою в одном платье, и мне холодно. Кай уже бы это понял, но Якову и без меня хватает переживаний за сегодня.

— Жнаешь, почему моя шештра жовет тебя Лю? — шепелявит Розенберг. — Это я так жвал тебя. Думал, никто не догадается. Я же влюбился в тебя шражу. Как только увидел. С шести лет, Юль. Уже тринадцать гребанных лет. А ты… С ним.

Лифт захлопывает створки, будто отрезая обе наши жизни на до и после. Одним звучным металлическим хлопком.

Бац.

И как прежде уже не будет.

— Он тебя бросит. Увидишь. А я фсегда буду ждать.

Вместо того, чтобы нажать на кнопку снова, Розенберг разворачивается к лестничным пролетам и уходит, больше не говоря ни слова.

Глава 17

Я жду очень долго.

Время тянется бесконечно. Сначала мой отец не уходит от Кая, а после в спальню Кая заходит Оксана. Эта часть длится как раз меньше всего. Она выбегает из спальни, хлопнув дверью, и потом они долго сидят за праздничным столом вместе с моим отцом.

Оксана всхлипывает, и в тишине только звенят их бокалы, когда отец подливает ей вина.

Праздновать уже нечего, но они не уходят из-за стола, откуда прекрасно видно дверь моей спальни. Поэтому я просто сижу на полу, прислонившись спиной к двери, и жду, когда они уйдут к себе. Больше ничего не остается. Сна нет ни в одном глазу, а звонить Каю — бесполезно. Разговор по телефону его не поддержит.

Все было бы проще, если бы я согласилась с ним, и мы признались бы родителям еще во время его второго переезда. Говорить им сейчас — худший сценарий из всех.

Но я уже и не верю, что может быть подходящее время для таких признаний. Кай был прав. Никто из них не будет готов к наши отношениям.

Сидя в темноте, на полу, возле двери собственной спальни, я думаю о том, как мы обязательно признаемся. Пусть снимут карантина, я перееду в Академию, Кай — в квартиру матери. Жить с отцом я не смогу, а никак иначе он не поймет, что я уже достаточно взрослая, чтобы самой решать, с кем мне быть.

Наверное, будем встречаться с Каем только на выходных, но хотя бы так, чем прятаться. Ждать, как сейчас.

Из спальни Кая не доносится ни звука.

Кажется, я все-таки засыпаю, прямо сидя на полу, мечтая о том, как это будет потом, когда нам больше не придется скрываться, а просыпаюсь из-за удара. Глухого, странного удара, и по полу как-то странно тянет холодом.

Вскакиваю на ноги и подлетаю к двери Кая. Стучу тихо, но настойчиво. Кай щелкает защелкой.

— Разбудил? Прости.

Я вижу, что он пьян. Понимаю за долю секунды, а бардак за спиной в его комнате объясняет и грохот, и его состояние. Почему-то хочется уйти, поговорить завтра, но в спальне родителей зажигается свет. Тонкая полоска под дверью пугает меня сильнее, чем пьяный Кай, которого я никогда не видела таким.

Прячусь в его спальню, отпихнув в сторону, и закрываю дверь.

Кто-то из родителей идет по коридору. Останавливается и прислушивается. За окном на удачу взрывается забытый и одинокий салют.

Мой отец, а это он, я узнаю тяжелые шаги, разворачивается обратно в свою спальню.

— Все нормально? — доносится голос Оксаны.

— Да, показалось…

Остаток разговора скрадывает закрытая дверь и расстояние пустого коридора между нами.

Кай тем временем отпихивает рюкзак, зачем-то под кровать, на которой вперемешку с постельным бельем разбросаны, кажется, все его вещи. Распотрошенный шкаф стоит с распахнутыми дверцами.

— Что происходит? — голос меня подводит. — Что это значит?

Он разводит руками, тянется к пачке, но та оказывается уже пустой. Рядом лежит другая. Тоже пустая. Тогда Кай тянется к бутылке с вином и опрокидывает в себя половину стакана.

— Нормального ответа не будет? Почему ты собираешь вещи, Кай?

— Искал твой подарок, — отвечает он, не моргнув глазом.

Ложь? Он лжет мне? Разве он не обещал больше не делать этого?

— Подарок?

— Новый год же.

Я киваю. И вспоминаю про свой подарок. Теперь он кажется глупым и неуместным, хотя поначалу считался идеальным. Лучше бы я ограничилась дезодорантом. Дарить его сейчас было бы уместней.

Кай действительно достает из рюкзака коробочку, при виде которой мои глаза лезут на лоб.

— Открывай.

На бархатной подушечке вижу хрупкую подвеску в виде крылышек.

— Бабочка? — непонимающе переспрашиваю я.

Я была готова увидеть балерину, пуанты, что угодно. Почему крылья?

— Фея, — отвечает он хриплым голосом. Тянет за шнурок, поглаживая блестящие крылья пальцем. — Ты, Юль, как фея. Та, ради которой ты столько репетируешь. Твой выпускной спектакль. Прости, забыл, как ее зовут.

— Сильфида.

— Точно. Можешь не носить, если не нравится… Знаю, что это просто бижутерия…

— Мне нравится.

Поднимаю распущенные волосы, обнажая шею, и Кай завязывает шнурок на моей шее. Тонкие блестящие крылья ложатся точно в вырез платья.

Я представляла себе этот вечер иначе, и теперь не знаю, как выкручиваться с ответным подарком.

— У меня тоже есть для тебя кое-что… — говорю срывающимся голосом.

Кай задумчиво кивает, снова делая глоток вина. Подхожу и отбираю у него бокал. Утопить свое горе не выйдет. Может, в моем подарке все-таки будет хоть какая-то польза.

— Расстегни мое платье.

Кай вскидывает одну бровь.

— Я пил, Юль. Не надо.

Тогда выйдет, что я ничего ему не подарила. Дергаю молнию своего платья, и ткань падает к моим ногам. Под платьем у меня самое эротичное белье, какое я только смогла найти на свой размер. Прозрачный лиф, пояс для чулок, сами чулки и очень тонкие трусики. Почти ниточки.

— Я думала, вечер пройдет иначе… И хотела сделать тебе сюрприз.

Кай пытается смотреть мне в глаза, но взгляд неминуемо соскальзывает ниже. На все, что ниже моего лица.

— Дай мне пять минут, — вдруг говорит он.

В каком смысле?

— А сама иди под одеяло.

Чего?!

— Не то замерзнешь, — Кай распахивает окна, впуская морозный воздух. Сбрасывает с себя свитер, штаны, оставаясь только в боксерах. — Я быстро в холодный душ. Ты еще не под одеялом? Мне нужен холод, чтобы хоть чуть-чуть протрезветь, а ты замерзнешь.

Он даже говорить стал быстрее. И по-моему, уже протрезвел, стоило ему увидеть мое белье.

***

Стою под ледяным душем, надеясь, что холод выбьет из меня последнюю дурь. Но выводы сделаны. И уже давно.

Спасибо, мама.

Хотя… Она просто указала мне на мое место. В очередной раз. А если она еще и узнает про долг, а потом про нас с Юлей… Все закономерно. Я слишком долго пускал свою жизнь под откос, чтобы в одно мгновение она могла сама собой исправиться.

Мне и отвечать.

Выхожу босиком в одном полотенце в собственную спальню, где так холодно, что зуб на зуб не попадает. Балеринка сдержала слово, лежит на кровати и сверкает глазищами из-под одеяла. Контраст порочного белья на ней, о котором я знаю, и невинности в этих растрепанных волосах на лице без косметики мгновенно бьет в голову. Сильнее любого алкоголя. Круче любого наркотика.

Закрываю окна, откидываю в сторону полотенце с бедер. Юля смущается, но смотрит на меня с еще большим жадным любопытством.

Сейчас ее взгляд ощущается, как раскаленная спичка, поднесенная к моей обнаженной коже. Ступаю к кровати, но она выскальзывает из-под одеяла на долю секунды раньше. Предвосхищает мое движение. Запрокидывает голову, глядя на меня, и медленно облизывает губы.

Если и есть что-то в этом мире, о чем я обязательно буду вспоминать за мгновение перед смертью, то вот эту картину. Как горят ее глаза, как вспыхивают стыдом щеки, но как она отбрасывает волосы за плечи, а после ведет руками по моим бедрам медленно, нерешительно, сжигая дотла любые предохранители, которые помогали бы мне выстоять перед соблазном. Я готов наброситься на нее, но напарываюсь на блеск крылышек на ее груди, как на острый клинок, вогнанный прямо в сердце.

Чертов смертный принц не должен касаться феи.

В этот момент ее губы смыкаются на моем члене.

Запрокидываю голову, не в силах сдержать громкого стона, когда она дразнит меня кончиком языка. Меня разрывает на части, и я ударяю бедрами сильнее. Она давится, кашляет, а в глазах мгновенно вспыхивает испуг.

Прости, фея.

Как и чертов принц, я тоже эгоист.

Опрокидываю ее на кровать, накрывая телом. Не могу смотреть в ее глаза, поэтому целую в щеки, губы, закрываю ладонью ей веки.

На ней лучшее белье, которое я когда-либо видел. И может быть, лучше уже и не увижу. Другой такой, как Юля, не будет.

Она ерзает, стонет, касается меня руками. Знаю, балеринка. Ты хотела, чтобы это выглядело, как подарок. Но ты и представить не можешь, сколько улыбок ты уже подарила мне. Их было бы вполне достаточно.

Отвожу в сторону трусики, чтобы ее подготовить, но она снова обыгрывает меня. Обхватывает член пальцами, направляет в себя, а после приподнимает бедра, как никто ни разу не делал до нее, и сама насаживается.

От неожиданности я охаю и едва не падаю на нее сверху.

— Это что такое? — шиплю.

— Ты портишь мне подарок! — цедит в ответ.

Толкает в грудь, стараясь опрокинуть меня на спину. Сдаюсь и перекатываюсь сам, и она, довольная, устраивается сверху. Отбрасывает в сторону кружевной лифчик, обнажая всю себя, и приподнимается.

А потом делает бедрами неуловимое движение и опускается.

Ох.

Ее бедра движутся так, что стоны сыплются из меня вперемежку со сдавленными матами. Она танцует, верхом на мне, руками упираясь в мою грудь, и единственное, что я могу сделать и что она позволяет мне делать, это ласкать ее в ответ.

Восьмерки, полукруги — сейчас я в полной мере могу оценить ее спортивную подготовку и способности к классическому танцу.

— Хорошо, Дмитриева, а теперь заново! — выдыхаю ей в губы, копируя интонации доставучей преподавательницы.

Резко сажусь и, обхватив ее за бедра, насаживаю на себя. Юля впивается ногтями в мои плечи и громко стонет. Но веду я недолго. Она находит точку опоры и снова двигается так, что у меня мигают звездочки перед глазами.

Это лучший подарок, балеринка, вот только… я его недостоин.

Крылья феи царапают мою грудь, когда я прижимаю ее к себе, так тесно, как только могу. И двигаюсь за нас обоих, доводя прежде всего до экстаза ее, и Юля скребется ногтями по моим плечам так сильно, что кожа начинает гореть. Значит, я на правильном пути.

Опрокидываю ее на спину, приподнимаю ягодицы и снова беру.

Потому что не могу иначе. Лучше, чем она не будет. Круче, чем с ней уже ни с кем не будет.

Но она хрупкая фея. А я долбанный смертный.

Она кусает губы, давясь стонами, и напрягается всем телом, замирает, обхватывает меня так, что я с трудом, рывками продолжаю двигаться. А потом она кричит, чересчур громко, так что я опять едва не падаю на нее, потому что должен срочно заставить ее замолчать, но вместо этого нахожу ее губы и вдруг кончаю сам, захлебываясь собственными стонами и ее рваными судорожными вдохами.

Глава 18

Решение зрело долго.

Я держался. Из последних чертовых сил, но держался. Хотя и понимал, что шансов избежать расплаты у меня нет.

Смс от Маяка я получил накануне Нового года, но не стал открывать.

Сообщение провисело не просмотренным вплоть до того момента, пока не пришел Кудряш, а я чуть не уронил «Селедку под шубой» на пол на глазах у всех. Руки тряслись. От ревности, обиды и злости.

Что меня так разозлило, что я сделал последний шаг и ткнул на горящий конверт?

В очередной раз ретировавшись из-за стола, где царствовал Розенберг и моя мать, на кухне я взял телефон в руки, но тогда открывать не стал. Посмотрел на конверт и спрятал телефон обратно в карман, умялся холодной водой.

Тогда я еще держался.

За ненастоящую семью, за хрупкое ощущение праздника. За Юлю.

Но потом ко мне на кухню пришел Розенберг, которого я старался избегать. И не зря.

Я сказал ему правду — про парня-боксера, потому что не мог выслушивать про «одинокую Юлю», и о том, что они должны быть вместе. Не сказал только, что это я занимался боксом. И с легкостью ему наваляю, если он не уймется.

Розенберг этого не понял.

Стал рассказывать, что ничего этому боксеру не светит с Юлей, которая весной, стоит только снять карантин, улетит в Европу строить карьеру.

Я понятия не имел о планах Юли, а теперь, когда узнал о них от Розенберга, все равно не имел права требовать, чтобы она, прима-балерина, отказалась от дела всей своей жизни и осталась со мной, в России.

С неудачником. На котором висели два огромных долга.

Вот тогда я и подхватил тарелку с «Шубой», но не впечатал лицо Розенберга в лилово-белые разводы майонеза. Снова сдержался, хотя внутри все клокотало.

Вылетел в столовую, но на пороге услышал мамины слова. Которые только подлили масла в огонь.

Я отдал салат Юле, а сам закрылся в спальне. Вытянул сигарету, зажег ее и выдохнул горячий дым в холодную ночь.

И открыл смс.

«DB11 AMR»

Ничего не значащие для стороннего наблюдателя буквы в сообщении Маяка. А у меня аж под ложечкой засосало от желания стиснуть руль, ощутить мощь вибраций и как скорость вдавливает тело в сидении анатомической формы. Триста тридцать четыре километра в час на максимальных оборотах.

Кому понадобился такой зверь в городе? Кто его хозяин? Мажор, который держит этого зверя в загоне, а выкатывает только, чтобы снимать телок?

Может, если бы мне давали водить, а не держали взаперти без прав, я бы не сделал стойку на этот Aston Martin. А так… У меня даже голова закружилась.

Я пробил цену новой — почти сто семьдесят миллионов рублей. Я не должен был Маяку столько. А загреметь за угон такой тачки можно было надолго.

«Почему такая дорогая? Мой долг меньше».

«Или так, или никак», — моментально отозвался Маяк.

Сейчас он наверняка с семьей, с той седой худой женщиной, тоже за столом и елкой, если евреи вообще отмечают новый год. Кажется, нет. Может, поэтому и ответил так быстро.

А потом пришла Юля и попыталась снизить уровень моего стресса своими объятиями. Вряд ли в ее книжке, которой она верила, написали, что пусть ваша девушка обнимает вас двадцать секунд, и тогда с вас чудом спишут несколько миллионов, а еще через двадцать не нужно будет вставлять голову в петлю. И все станет хорошо.

Объятия не помогли. Только все испортили.

А потом все и вовсе полетело к чертям.

Когда Розенбрег свалил, от мамы я снова выслушал, что только и делаю, что порчу окружающим жизнь. И особенно ей только тем, что родился так рано. Я никогда не знал, как защищаться от таких обвинений. И только сейчас, впервые, наконец-то оскалился:

— А надо было сделать аборт.

Она посмотрела на меня с пробирающим до печенок равнодушием.

И я понял. Я действительно мог не родиться. Если бы что-то или кто-то ей не помешали.

Кажется, я послал ее. Впервые прямым текстом велел убираться из моей жизни и оставить меня в покое.

Не лучший поступок, который никак меня не красит. Но с меня было достаточно. Как только за ней закрылась дверь, я стал собирать вещи. Играть в несуществующую семью с матерью, которая всю жизнь жалела о твоем рождении, было выше моих сил. Разговор с Платоном ничему не помог.

Когда отец Юли ушел, в недрах моего шкафа нашлась бутылка дешевого кислого вина, и я расковырял пластиковую пробку перочинным ножиком, чтобы не идти за штопором на кухню.

Я решил пожить отдельно.

Пока не отдам долг.

«Где?»

Я ждал питерский адрес, какого-нибудь элитного района, но вместо него получил:

«Воронеж».

«Астон Мартин» был даже не в Москве, а у черта на куличках.

Тринадцать часов на поезде. Тысяча двести километров, я сверился с гуглом. И нужно было добраться туда в период карантина и пандемии, когда даже собственную улицу покинуть уже было проблемой.

«Сроки?»

Я осушил половину бутылки, когда прочел ответ:

«Месяц».

Даже подготовка заняла бы ровно вдвое больше времени. Изучить систему безопасности, привычки владельца, распорядок и режим. Машина не портмоне, ее нельзя угнать за считанные секунды незаметно, пока владелец стоит в пробке.

«Время пошло», прилетела вторая смс.

А это значит, что рассиживаться нельзя. Побросал теплые вещи в рюкзак, оглядел разворошенную спальню. На этот раз я задержался в этой комнате дольше, чем в первый раз.

Но остаться все равно не удалось.

Я собирался лечь спать, когда в дверь постучалась Юля.

Я все-таки вручил ей подарок, который уже покупал с предчувствием необратимого. Только не знал, что все будет настолько хреново и валить придется аж в Воронеж.

После своего крышесносного подарка Юля заснула в моей спальне и в моей кровати. Я не стал ее будить. Иначе она заметила бы, что вместо того, чтобы лечь, я полностью оделся.

Подхватив рюкзак, вышел из квартиры. Нацарапал записку и оставил на кухне.

Как только дверь захлопнулась, заставил себя выкинуть из головы все лишнее. Меня должно было волновать только дело. Иначе я не справлюсь.

А Юля сильная. В балете слабым места нет.

Потом я обязательно объясню и расскажу ей, куда и зачем свалил. Если только она станет слушать. А если нет?… Розенберг прав, он подходит ей лучше.

До первой электрички, на которую я купил электронный билет, еще было время. Я спустился на лифте в гремящую салютами ночь и не спеша двинулся к трассе. Ловить попутку не собирался, думал пройтись.

Краем глаза зацепил тень, которая при виде меня шарахнулась в сторону. Остановился.

— Серьезно, Лука? Ты даже сейчас здесь?

Ответа не было.

Я было решил, что разговариваю с дворовой кошкой, когда загремели баки из-под мусора, и виноватый Лука все-таки вышел на свет. Прятался он, потому что не хотел, чтобы я увидел свою куртку на нем. Он все еще старательно делал вид, что он слишком гордый, чтобы носить обноски, но, слава богу, ума хватило, чтобы избавиться от своей дырявой.

— С вещичками на выход? — усмехнулся Лука, кивнув на рюкзак. — Выгнали-таки?

— Маяк дал задание.

— Прям сейчас? В новогоднюю ночь? Вот же подфартило тебе, Ко-о-остик, хозяин, небось, бухой спит, а тут ты, тачку угонишь. И вернешься чистеньким, да?

Если бы.

— А у тебя какие планы, Лука?

— Чего это тебя мои планы заинтересовали? Свалить все на меня хочешь?

— Нет. Просто скучно будет одному до Воронежа добираться.

— Хренассе. Это далеко.

— Знаю. Хочешь со мной?

— А не подставишь?

— Сам все сделаю, Лука.

— А что за тачка?

Лицо Луки вытянулось, когда я назвал модель.

— Да за «Астон» еще пару пацанов списать можно! Ты разве Маяку такую кучу бабла должен?

— Нет. Но выбора у меня тоже нет. Можешь домой идти, вернусь я сюда не скоро. Следить за мной больше не надо.

Развернулся и пошел, считая про себя обратный отсчет от десяти. Если Лука в новогоднюю ночь предпочел не видеть пьяного отца, то и сейчас вряд ли горит желанием вернуться.

— Эй, Гронский! — услышал на цифре «три». — Маяк послал меня следить за тобой! Так что я еду с тобой, но еда и билеты за твой счет!

Глава 19

Стоит мне открыть глаза, как горло сдавливает паника. Я заснула в спальне и кровати Кая. Несколько секунд таращусь в стену, а потом резко поднимаюсь. Надеюсь, удастся скрыться в собственной комнате незамеченной ни отцом, ни Оксаной…

И уже босая, полуголая, я понимаю, что загвоздка не только в том, что я заснула в чужой постели.

Я проснулась в ней одна.

Кая в комнате нет. А постель с его стороны даже не разобрана. Одеяло лежит несмятое, подушка, которую я вчера случайно сбросила на пол, так и лежит на полу. Он ее даже не поднял.

Горло сдавливает удавка, а в животе разливается кислота. Понимаю, что бежать мне все равно нужно, но вместо этого делаю несколько нетвердых шагов по комнате… И отворяю дверцы шкафа.

Как и вчера, вещи все перевернуты. Но их стало меньше.

Вчера на письменном столе стояла стопка свитеров. Кажется, еще джинсы. Сегодня их нет.

Кислота в моем желудке разъедает внутренности, подбираясь к сердцу. Натягиваю на себя платье, кое-как, дрожащими руками, а белье, которое нахожу на полу, комкаю в ладонях.

И бесшумно выскальзываю в коридор.

В квартире все тихо. Но через мгновение, как только за мной закрывается дверь моей спальни, в коридоре раздаются тяжелые шаги моего отца. Следом идет Оксана.

Она же останавливается возле спальни Кая, дверь которой я, кажется, не прикрыла.

Не могу шелохнуться, так и стою в каком-то шаге от двери, вся превратившись в слух.

— Платон? — ахает Оксана.

Ее шаги отдаляются, она входит в спальню сына. Отец приходит с кухни и входит следом.

— Посмотри на это… — шепчет Оксана.

Наверняка она сейчас ходит по комнате Кая и ужасается бардаку. Вывернутый наизнанку шкаф не оставляет вариантов, если его самого в комнате нет. Почему я не догадалась вчера об этом, почему поверила его словам.

Колени подгибаются, и я съезжаю по стеночке вниз. Обхватываю руками саму себя и слышу хриплые со сна слова моего отца:

— Я нашел записку на кухне.

— Записку? — повторяет Оксана. — Его что, нет в квартире?

— Он ушел, Оксана. Написал, что хочет пожить вместе со своей девушкой. И чтобы мы не переживали. Через несколько дней он с нами свяжется.

Утыкаюсь лбом в колени, сгибаясь от такой резкой боли, словно у меня разом сломаны все ребра. Осколки впиваются в сердце, которое с каждой секундой бьется все быстрее. Так быстро, что заглушает своим гулом все остальные звуки.

Кай солгал мне.

Вчера.

Хотя обещал не лгать. Он уже планировал свое бегство, и самое ужасное, что никто не имеет ни малейшего понятия, куда он сбежал. Если только эта его девушка не существует на самом деле…

Ведь у него нет другой? Ведь он имел в виду меня, когда рассказывал отцу?!

А если нет?

Тянусь к телефону, но тут же отметаю эту идею. Что я ему скажу? «Как ты мог»? Что толку от такого, если ясно — он смог. Смог собрать вещи, переспать со мной, потому что я сама пришла и предложила себя, а потом просто уйти.

Живот сводит спазмом, грудь разрывает от боли. Я должна встать и пойти в душ, смыть с себя запах его тела, но ноги меня не слушаются, единственное, что я могу, это доползти до кровати, и зарыться в подушки, накрыться одеялом с головой и разрыдаться. Так тихо, чтобы это никто не слышал.

Оксана стучится в двери моей спальни ближе к полудню.

— Все в порядке, Юль?

— Живот… Болит.

— Эти дни?

Киваю, чтобы меня просто оставили в покое. Тело меня не слушается.

— Принести тебе таблетку и что-нибудь поесть?

Снова киваю.

Я все жду, что Оксана расскажет мне про Костю, но она не делает этого. К вечеру я все-таки выхожу на ужин. Мне очень плохо, и кусок в горло не лезет. Еды в доме хватает, но вся она была приготовлена им.

— Они у тебя всегда такие болезненные? — спрашивает Оксана, когда нас не слышит отец.

Снова киваю.

Она очень внимательна ко мне, как будто рада, что я теперь осталась у нее одна. Не нужно уделять внимание тому, кто этого не ценил. Неужели и со мной было также?

Я валюсь в кровать и засыпаю, все мышцы болят так, как после жесткой тренировки. Но сил в теле совсем нет. Я сплю, ем, киваю и хожу в душ. Так проходят семь дней, вплоть до Рождества, когда к нам все-таки впервые приезжает бабушка. Карантин постепенно ослабляют, люди ждут Старого нового года, после которого, говорят, запреты совсем снимут.

Она же впервые спрашивает, а где Костя?

— Он решил пожить со своей девушкой. Присылал сообщения уже дважды, пишет, что все хорошо. Чтобы мы не волновались, — отвечает отец.

— И вы его отпустили?

— Ему девятнадцать, мам. Что мы можем?

Писал.

Уже дважды.

Кому-то из них. Даже не мне.

— Юль, ты что-то бледная. Не заболела?

— Устала отдыхать, — отвечаю бесцветным голосом. — Поскорей бы вернуться к тренировкам.

— Когда у тебя выступление?

Разговор плавно перетекает к моему выпускному экзамену и планам после учебы. Все так живо обсуждают мою жизнь за столом, в то время как мне совершенно плевать на все, что будет после. Мое сердце вынули из груди и выбросили. А я задаюсь одними и теми же вопросами, на которые нет ответов.

Меня удивляет то, как спокойно воспринимают внезапный отъезд Оксана и отец. Возможно, он очень убедителен в записке и смсках, что пишет матери. И только я одна не верю ни в девушку, ни в то, что он до сих пор в городе. Он бы не стал собирать вещи. Не было нужды съезжать на старую квартиру вот так среди ночи.

У него что-то случилось, но дни идут своим чередом. Кай отвечает на сообщения матери, даже иногда ей звонит, и хотя отказывается знакомить родителей с девушкой, но, значит, он хотя бы жив.

Только на десятый день нового года я вдруг понимаю, что, наверное, сама не позволила бы ему уйти, если бы знала о его решении заранее. Наверное, я сделала бы все, чтобы его удержать. И он это тоже знал. Поэтому и ушел вот так. По-английски.

А то, что он сделал это сразу после секса…

Так ведь это был мой подарок, а не его. И он его благосклонно принял.

Через две недели после начала нового года я принимаю решение вернуться в общежитие Академии, потому что постоянно видеть его закрытую спальню выше моих сил.

По глазам отца вижу, что он не рад моему отъезду, но он никогда не вставал между мной и балетом. Не делает этого и теперь.

Четырнадцатого числа я возвращаюсь в Академию и твердо решаю выбросить Кая из головы.

Глава 20

— У тебя есть план?

— Молчи и толкай коляску, — велю другу.

Того аж трясет. Оно и понятно. Нам нужно «пробить» камеры наружного наблюдения, и если сейчас допустим ошибку, то засветимся с самого начала.

Неделя ушла только на то, чтобы определить место, где держат «Астон Мартин».

За то, что на улице не остались, спасибо Луке, нашлись какие-то дальние родственники в Воронеже. Двоюродная тетка не сильно-то нам обрадовалась, а в то, что мы приехали в Воронеж с мыслью перевестись из универа в Питера, поверила еще меньше. Но хоть на улицу не выгнала, и на том спасибо.

В канун Рождества на улицах тихо, а с неба падает снег. Снег нам на руку. Ухудшит видимость, а детская коляска собьет с толку, если в прицелы камер мы все-таки попадем. Вот и весь план.

— Какой дом? — спрашивает Лука.

— Следующий. Кати коляску аккуратнее, сделай вид, что там есть ребенок.

— Слыш, молодой папаша. Может, ты сам?

Коляску приходится все-таки забрать. Лука везет ее так, что сразу заметно — коляска пустая. Так дворнику везут тележки с мусором.

Сам качу коляску мимо двухэтажных красивых домов. Заборы тут высокие, и везде наклейки сигнализаций. Район элитных коттеджей, из которого так просто гоночную машинку не угонишь. К тому же ее наверняка уже в лицо все менты города знают, как и ее хозяина.

На воротах и крышах гирлянды, а из редких открытых окон доносятся музыка и смех. Я везу коляску, и слышу, как проходящая мимо женщина говорит своему мужчине:

— Видишь? Это и отцовская обязанность тоже, гулять с ребенком.

— Никогда не любил праздники, — вдруг говорит Лука. — Такие все типа веселые, счастливые. А у нас дома постоянно все заканчивалось ссорами из-за бухла.

Лука зябко трет руки, и я понимаю вдруг, почему он так неуклюже толкал коляску. Пальцы замерзли. А перчатки есть только у меня.

До встречи с Юлей я праздники тоже не любил. И ей я теперь новый год тоже испортил.

Мой день начинается с мысли о ней и заканчивается ей же, но я не могу заставить себя позвонить. Не могу ей врать. Только не ей.

Алкоголь, который дал мне силы собрать вещи и уйти, давно выветрился. Я знаю, что совершил ошибку, и мне нет прощения. Но я не могу рассказать ей правду — уже не могу. Она побежит к отцу за помощью, я ее знаю. В ее мире отец может решить любую проблему, но не в моем.

Ни Платон, ни Бестужев не будут платить Маяку деньги за меня. Это глупо поддерживать организацию, которая промышляет угонами и прочими незаконными вещами. Закончится зима, и Маяк снова погонит парней на пикеты против нового сотового оператора на рынке. С чего вдруг Платону помогать мне?

Разговоры мамы о том, какой я неблагодарный и бесполезный сын, возымели свое действие. Правда, совсем не то. За ум я не взялся. Скорее решил соответствовать ее ожиданиям.

Плохой?

Тогда не удивляйся, если я сбегу из дома.

Она и не стала.

Бесполезный?

Что ж, мама, больше не надо делать вид, что ты во мне души не чаешь перед Платоном.

Если бы Юля вот так среди ночи уехала к какому-то своему парню, Платон никогда бы так просто отпустил бы ее. Не довольствовался бы сообщениями и звонками. Но моей маме хватает и этого. Мне уже девятнадцать, а она сделала все, что могла. Я ей никогда не был нужен.

Каждый раз, когда мое сердце сжимается при мысли о Юле, я напоминаю себе, что я — не подходящая для нее пара. Мое бегство в Воронеж это попытка доказать самому себе, что я — самый бесперспективный парень на свете.

Просто я выбивался из ее привычного мира, что-то новенькое, вот она и запала. А не будет меня рядом… Она забудет.

Должна. Ей правда будет лучше без меня. Я знал это с самого начала.

— Те ворота? — кивает Лука.

— Да.

— И что теперь?

Наклоняюсь к коляске и делаю вид, что копошусь с младенцем. На самом деле достаю телефон и гуглю «звуки детей». Выбираю «агуканье». Лука аж подпрыгивает, потом выдыхает:

— Я уж решил, мы коляску с реальным ребенком сперли. Ну ты идейный, Гронский.

Каем он меня больше не зовет. Никогда. Но и тем противным «Ко-о-о-стиком» тоже.

Пока я обеими руками поправляю одеялко в коляске, сам я внимательно разглядываю забор и ворота. Без шансов. Боковые камеры, наклейки охранных агентств, пульты сигнализации.

— Понастроили крепостей… — ворчит Лука. — Жопа! У нашего дома ворота открываются!

— Стоять, — шиплю, когда он дергается. — Мы тут с ребенком. Веди себя тихо.

Лука чрезмерно живо начинает интересоваться несуществующим младенцем.

Ворота крепости, в которой заточен наш «Астон Мартин», в этот момент распахиваются полностью.

Я прикладываю к уху ладонь и делаю вид, что разговариваю по телефону.

— … Так и сколько нам его выгуливать? — спрашиваю пустоту.

В проеме ворот появляется мужчина. Свет фонаря, закрепленного над гаражом, бьет ему в спину и слепит меня. Вокруг него танцует девчушка лет восьми, поет «В лесу родилась елочка», а после целует других мужчину и женщину. Те — больше годятся ей в бабушку и дедушку.

— Да мы пройдемся, Петр. Не переживай, — отмахивается мужчина постарше.

— Может, передумаете, Семен Михайлович? — отзывается хозяин дома, провожая гостей. — Я вас в два счета до дома домчу.

Шестьсот тридцать девять лошадиных сил вдруг мелькают в гаражном проеме.

— У меня тоже есть машина! — кричит девочка и выкатывает из гаража копию «Астона Мартина», только детскую.

Бабушка с дедушкой умиляются внучке, а мужчина, которого назвали Петром, хмурится, замечая нас с Лукой. Мы застыли ровно напротив его дома.

— … Нет, не засыпает, — говорю я в свой «телефон». — Да мы уже околели, Насть! Ну сжалься! Знаю, что это моя отцовская обязанность, но я же себе все яйца так отморожу!

Мужчина теряет к нам интерес, тем более что его дочка чуть не вылетает на дорогу за периметр участка в этот момент. Ловит ее за капюшон.

И я наконец-то вижу его лицо.

Мое сердце взмывает к горлу, как снежок, а после разлетается на тысячу осколков, как хрустальный бокал из бабушкиного серванта.

— Ну что там Настя сказала? — интересуется Лука.

— Настя? — переспрашиваю непослушными губами.

— Да, если проснулся, можно везти домой? — подсказывает Лука.

Киваю.

— Слава богу, а то я уже окоченел, — искренне отвечает Лука.

Он даже укачивает коляску и выглядит вполне правдоподобным другом молодого отца, который решил поддержать товарища на ночной прогулке в Рождество.

Я же не могу отвести глаз от мужчины, который взял дочку на руки, чтобы она могла поцеловать бабушку и дедушку на прощание.

— Ну прощай, Петр. Береги семью.

Ворота закрываются. Пожилая пара уходит вниз, Лука разворачивает коляску, и мы ее снова катим вверх, чтобы потом затолкать обратно на теткин балкон, в тот же хлам, из которого вытащили.

Увиденное поразило не меня одного.

— Трындец, — шепчет Лука. — Нам никогда до нее не добраться. Тут не месяц, тут полгода подготовительной работы минимум. А сейчас еще и праздники… Зима. Он ее наверное только в гараже и держит.

Тянусь к сигаретам в кармане, а Лука вдруг бьет меня по руке.

— Сдурел? Мы же с ребенком!... Ты чего остановился, Гронский?

— Я знаю, как мне попасть внутрь.

— Как? — удивляет Лука. — Попытаешься втереться в доверие? Гронский, да на это уйдет лет сто. Ты видел этого мужика? Не станет он какого-то пацана с улицы в дом пускать, где его дочка живет.

Горло дерет морозом, когда я делаю глубокий вдох и поднимаю глаза к небу. Маяк, Маяк, не может быть, чтобы ты этого не знал…

— Это мой отец, Лука.

Глава 21

Жрать хочется по-черному, но денег хватает только на кофе. Его и заказываю. Говорят, черный кофе отбивает голод, надеюсь, не врут.

Оглядываюсь на входную дверь, но в кафе появляется какая-то девушка. Она пританцовывает от холода, а мои руки сами тянутся к телефону. Мне не хватает ее голоса, смеха, объятий. Поначалу было проще, чем теперь, когда в каждой я ищу ее. Я не смог забыть, не смог выкинуть ее из головы. Все мысли только о ней и о том, какую боль я ей причинил.

Снова звенит колокольчик. Оборачиваюсь. В дверях стоит мой отец. Петр Гронский. В дорогом пальто, небрежном шарфе на шее и маске.

Но хуже всего, что он не один. С ним его маленькая дочь.

Моя сестра. Хоть и наполовину. Все равно настоящая, а не как Юля.

Кофе превращается в мышьяк, а горечь во рту заставляет постоянно сглатывать. Он ведет дочь к столу, срывает с лица тканевую маску и улыбается мне, а после вешает маленькую курточку на вешалку.

— Драсти, — говорит девочка.

Не могу вытолкнуть из глотки ни слова. Только киваю.

— Иди, поиграй, — говорит ей отец.

Девочка убегает к пластиковой горке, а отец делает заказ и потом смотрит на меня. Так, как будто мы только вчера расстались. Как будто не было этих лет между нами. И совершенно нет этих натянутых и дырявых, как гамак, отношений. Так смотрят на соседа, с которым сталкиваются у лифта на лестничной клетке: безразлично и как бы сквозь.

— Не ожидал твоего звонка, — говорит отец. — Прости, не с кем было оставить Таньку. Жена сейчас в больнице. Мы с Танькой перенесли легко, а вот она сейчас вторым беременна… Ты не переживай, мы не заразные, — выпаливает он.

Нет. Просто это странное ощущение — узнать, что человек, которого ты представлял самым черствым человеком на планете, оказывается всё-таки умеет чувствовать.

Замечаю под его глазами глубокие синяки и что пальцы все-таки скрючены волнением. Но нервничает он не из-за встречи со мной, хотя я вот себе места не находил несколько суток, пока не набрал его.

— Я не переживаю. Я уже болел, — зачем-то вру.

— Тоже легко?

Киваю.

— Вот и я так. А Лариса не смогла… Ты прости, что я только о своем. Как ты? Учишься? Работаешь?

— Учусь. Работаю. Все как у всех.

У него звонит телефон и он, извинившись, отвечает тут же, за столом.

— Да, шины настоящие… Нет, почти нулевые. Я не гонял.

С размаху в солнечное сплетение бьет осознание того, что он говорит о той самой машине, из-за которой я оказался в Воронеже. «Он не гонял»… А я-то думал, надеялся, что страсть к скорости у меня от него. А получается, нет? Что мне вообще досталось от него?

— Да, цену не сбиваю, нет… Деньги нужны. Понятно, до свидания.

Он откладывает телефон и снова смотрит на меня.

У меня его глаза. А больше, видимо, ничего нет.

— Машину вот продаю. Больница съела все наши запасы, а с этим карантином… Приходится. Надолго в Воронеж, Кость?

— К другу в гости приехал. Скоро уеду.

— У вас в Питере, наверное, получше с лекарствами и больницами?

— Я не знаю.

— Хочешь, зайдем к нам в гости? Таню пора спать укладывать. Посидим, выпьем. Тебе ведь уже можно?

— Мне уже девятнадцать.

— Точно… Так что, едем?

Вот он. Шанс. Единственный на миллион беспрепятственно попасть в его дом.

Угнать тачку у собственного отца.

Доказать самому себе, что хуже — уже некуда. Яблоко от яблони.

Я ведь именно в этом себя и уверял? Что хуже меня в целом свете никого нет и я недостоин счастья? Так чего же я жду?

Впустит в дом, откроет гараж. Покажет, какой стала его новая жизнь. Увижу, как выглядит его новая жена, и какие магнитики есть на их семейном холодильнике.

Вот же оно. Только рукой дотянись. Можно даже остаться на ночь. А потом уехать прямо на «Астон Мартине» полями, окольными трассами, избегая патрулей и КПП.

С Юлей ведь смог поступить ужасно, а сейчас что же? Совесть проснулась?

Танька подлетает к столу, приносят сок и пирожное. А я понимаю, что он меня даже не представил. Наверное, это правильно. Она слишком маленькая, все равно ничего не поймет.

Отец кормит ее с ложки, вытирает крем с щеки салфеткой, а после держит стакан, пока она пьет. В ее возрасте у меня уже не было отца как такового. А у нее есть.

Что же со мной было не так?

— Почему ты ушел? Оставил маму? — задаю впервые этот вопрос вслух, а внутри будто лопаются одна за другой годами натянутые струны.

— Так и знал, что ты это спросишь… Мы очень разные с твоей мамой, к сожалению, — вздыхает. — И просто не могли ужиться вместе. Жаль, что так вышло. Но у меня была своя жизнь, а у нее — своя.

— Вообще-то это ты за нее решил, что отныне ее жизнь это нянчится с младенцем, а твоя — свалить куда подальше. Не было у нее никакой своей жизни.

Отец стискивает зубы. В серых глазах предвестники шторма.

А меня уже не остановить.

— Я навел о тебе справки, отец. Помогал оформлять незаконные сделки, продавал участки земли втридорога, быстро раскрутился за счет незаконных парковок и заправок, а когда тебя едва не поймали, то просто сбежал из Питера в Воронеж. Где заделал новых детей. Ты без них не можешь, что ли?

— Какие справки ты навел, сопляк несчастный? Что ты из себя вшивого суперагента строишь?

Даже со старенького компа в доме родственников Луки я смог загуглить фамилию отца и найти много интересного, о чем мне стоило бы поинтересоваться за эти годы.

А машина, которая на «отступные» куплена? Отца в угол зажали и, может быть, даже Маяк. Вот он и пытался продать машину как можно скорее.

Отец сверлит меня взглядом.

— Не обвиняй меня в том, о чем ты понятия не имеешь, Костя. Пусть святым я никогда не был, но и ты не подарок. Знаешь, сколько раз я помогал твоей матери вытаскивать тебя из неприятностей? Не сосчитать. И сейчас ты меня в чем-то обвиняешь в свои девятнадцать? Молоко на губах еще не обсохло указывать мне, как поступать. Детей наделать много ума не надо, Костя. С этим даже ты справишься. А вот, когда начнутся сложности, вот тогда и посмотрим, сколько ты продержишься. Ставлю на то, что сбежишь ты даже раньше меня.

Он бросает несколько купюр на стол, зовет дочку и одевает ее, несмотря на сопротивление. А после уходит.

Каждая мысль бьет в висок, вызывая состояние близкое к нокауту.

Первый раз. И наша последняя ночь.

Оба раза без защиты.

Без промедления тянусь к телефону и нахожу заветный номер.

Слушаю гудки, уверенный, что она либо снова заблокировала меня, либо просто проигнорирует, как вдруг гудки прерываются.

— Юля? Юля, я…

— Юля сейчас занята, — отвечает мне Розенберг. — Ушла в душ, а как вернется, мы с ней опять продолжим. Огонь девка. Забыла уже тебя, Костян. Сам я связываться с тобой не буду, но ребят крепких знаю. Появишься возле Академии — не только передние, но и задние зубы тебе тоже переломают. Так что не звони ей больше, понял?

Глава 22

— Невероятно, Дмитриева… Юлечка, давай еще раз.

Похвалы из уст Евы Бертольдовны я удостаивалась редко. Юлечкой она меня и вовсе никогда не называла. Особенно перед обеими составами, занятыми в спектакле.

Замираю посреди сцены после окончания своей партии и не узнаю Еву Бертольдовну. Она стоит, сложив руки под подбородком, и смотрит на меня в абсолютнейшем благоговении.

Кошусь на кордебалет, и балерины вдруг взрываются аплодисментами. К ним присоединяется Розенберг, стоящий на краю сцены. Хлопает он тяжело, значительно.

— Для меня большая часть танцевать этот спектакль с тобой, — произносит Яков, когда аплодисменты смолкают.

За новогодние каникулы ему сделали передний зуб. Больше он не шепелявит. От старого зуб никак не отличить. Раньше я бы могла спародировать его шепелявость, и мы могли бы вместе посмеяться над этим, а потом он бы рассказал мне, как неудобно пить чай, когда у тебя нет переднего зуба, но все это было раньше.

А теперь я даже не помню, когда смеялась в последний раз.

Пусть наши отношения с Яковом изменились, но это никак не отражается на нашем танце. Да и все произошедшее нам обоим пошло только на пользу. Даже любовь Джеймса выходит у него теперь достаточно отчаянной, с долей обреченности, сквозящей в каждом движении на сцене.

— Да… Невероятно, Юленька. Давай еще раз.

Все-таки Ева Бертольдовна себе не изменяет. Восторг в ее глазах быстро сменяется собранным профессионализмом.

Где-то в другом мире я бы вспыхнула от этого «еще раз» до корней волос, перекатывая на языке воспоминания того, как ее тон копировал Кай, а после делал со мной такое, от чего поджимались пальцы на ногах.

Но не теперь.

Теперь я только киваю. И быстро пересекаю сцену, чтобы встать на исходную позицию.

Оркестр оживает, и мое тело отзывается, но что-то стремительно идет не так. Мои ноги путаются, а центр тяжести неминуемо смещается. Вместо легкости и воздушности я ощущаю себя десятипудовым слоном в посудной лавке.

И раньше, чем я осознаю, что не так… Я оказываюсь на полу.

Мои триумфы никогда не были так ничтожно коротки, как этот.

Касаюсь ладонями шершавой поверхности сцены, пока внутри все дрожит от ужаса.

Скрипки издают жалобный визг, а духовые от удивления будто заходятся в саркастическом кашле. Клавишные суетятся и обрывают мелодию на полуслове.

Я не путалась в пуантах со временем начальной школы. Должно быть, лента ослаблена? Но нет, пальцы держатся хорошо. И только колени меня совсем не слушаются, даже когда Розенберг протягивает мне руку и помогает встать.

Боюсь смотреть на Еву Бертольдовну, но ее голос развеивает мой страх.

— Ты просто устала, Юленька. Такое напряжение… Немудрено. Возьми паузу. Майя, на исходную.

Оказывается, фраза «возьми паузу», о которой я столько мечтала, пока слышала от нее вечное «еще раз», звучит невероятно уничижительно. Киваю и стремительно покидаю сцену, стараясь не вслушиваться в то, что Ева Бертольдовна объясняет Майе, которая будет танцевать партию вместо меня, если со мной что-то случится.

Но ведь со мной ничего не случится, верно? Это всего лишь перенапряжение.

Не более.

Бегу к себе в спальню, срываю трико, белье и встаю под освежающий душ. Перенапряжение, точно. Струи душа неприятно покалывают кожу на груди, и я встаю к воде спиной. Так гораздо спокойней. Видимо, спортивный лиф опять сильнее, чем надо пережал грудь.

Выхожу, одеваюсь и звоню Лее.

Хочу поболтать и отвлечься. Удается. Лея рассказывает о каком-то празднике, который скоро будут отмечать в Израиле, и о том, как сильно все готовятся к нему, ведь после карантина это настоящая радость. Киваю и слушаю, пока машинально тянусь к еде, оставленной на прикроватной тумбочке.

Пока не натыкаюсь на странный взгляд Леи на экране телефона.

— Что ты ешь?

— Это черный хлеб, — отвечаю. — У вас такого нет?

— Я знаю, как выглядит черный хлеб, Лю. Но что ты на него только что намазала сверху?

— Это сметана. Обезжиренная, разумеется. Очень вкусно.

— Ты в курсе, что уминаешь уже третий кусок черного хлеба со сметаной? У тебя все нормально?

— А что такое?

— Лю, ты обычно хлеб вообще не ешь.

— Но он черный и с отрубями! И я совсем чуть-чуть! Мне очень захотелось. Я вчера, когда его в магазине увидела, у меня прямо слюнки покапали, можешь себе представить? А потом увидела сметану и… Что такое? Ты опять вот так на меня смотришь. Как будто я здесь селедку с медом ем.

— А хочется? — осторожно спрашивает Лея. — Середку с медом? Огурец с вареньем?

— Нет! Я… Ничего такого мне не хочется! Что ты прицепилась?

— А как там твой парень? — все также осторожно говорит Лея. — Вы давно виделись?

— Давно.

— Насколько давно?

— Да тебе что, сроки точные назвать? Что ты снова докапываешься до всего, Лея? К моей еде, к парню! Да и нет у меня больше парня. Поругались мы. Все, в прошлом парень. Был и сплыл.

Лея молчит, только очень пристально смотрит на меня.

— А ничего необычного с тобой не случалось за это время?

Если исключить то, что душ я теперь могу принимать только спиной, потому что моя грудь стала очень чувствительной, а сегодня меня впервые подвела координация… Ну, еще хлеб со сметаной… Этого же мало, да? Неважно для чего. Это ведь ни о чем не говорит, так ведь?!

— Ничего, — твердо отвечаю. — Вообще ничего такого. Устала просто. Очень много тренировок. Мне даже учителя посоветовали есть хлеб со сметаной.

— Твои учителя? Которые даже за лишнюю морковку ругают.

— И ничего они за морковку не ругают!

Ох, надо будет морковку тоже с черным хлебом попробовать. Может, даже корейскую... Точно! Боже, сейчас захлебнусь. Как теперь незаметно из Академии в магазин слинять за ней?

— Ой, Лея! Что же это я с тобой расселась тут! Совсем время потеряла. Мне бежать надо, ладно?

— Куда?

— Да на тренировку, как обычно!

— Юль, ты только береги себя, ладно? А если еще что-то захочется… Ты лучше сходи, тест сделай.

— У меня нюх никуда не делся, я себя прекрасно чувствую. Зачем мне тест?

— Я сейчас не про на коронавирус, Юль.

— Не понимаю, о чем ты, Лея, — осипшим голосом отозвалась я. — У меня все прекрасно.

***

Кинотеатры города все еще были закрыты, поэтому просмотры фильмов в комнате отдыха по вечерам пользовались особой популярностью среди студентов Академии. Устроившись в больших креслах-мешках танцовщики отдыхали в те редкие минуты, когда не стояли у станков и не обливались семью потами.

После разговора с Леей иду в комнату отдыха вместе со своим классом, чтобы хоть как-то убить время и не гонять в голове одну и ту же мысль, которая звенит как надоевший комар над ухом.

Ужин в меня совершенно не влез.

После разговора с Леей и до сих пор низ живота тянет так, словно я, как аллигатор, наглоталась камней, а не хлеба.

А ведь цикл и правда скоро должен закончиться. Правда, кажется, это должно было случиться раньше… Но моя ложь дома, что у меня критические дни, сбила меня с толку. Я никогда не вела календарь. Не следила за датами. Не было причин для беспокойства. И парня у меня не было, а организм работал как часы…

Раньше, да, Юль?

Нет, не может этого быть! Скоро… Скоро они опять придут, и тогда я позвоню Лее и скажу, что она ошиблась и нет ничего такого в том, чтобы съесть половину батона хлеба. Даже если ты балерина! Просто задержка из-за нервов, тренировок, усталости. Так тоже сплошь и рядом бывает.

Фильм уже начался, когда мой курс присоединился к остальным. В полумраке я тщетно выискивала свободный мешок, но нашла только один… Возле Розенберга.

Мое замешательство не остается для него незамеченным. Поднявшись со своего места, Яков подходит ближе и кивком указывает на соседний со своим мешок.

— Садись. И перестань уже меня шарахаться, Юль. Нам еще долго вместе работать, чем быстрее забудем случившееся, тем лучше.

Возвращаться в пустую спальню хочется еще меньше, чем сидеть рядом с Розенбергом. А кино поможет хоть немного отвлечься.

Опустившись на единственный свободный мешок, смотрю в телевизор. И не понимаю происходящего. Организм живет своей жизнью, а тяжесть в животе не проходит.

— Все нормально? — нагибается ко мне Яков. — Ты какая-то бледная. А еще падение это… Температуру мерила?

Кивнула и отодвинулась, но Розенберг намека не понял.

— Со мной все нормально. Просто живот болит. Дай фильм посмотреть.

Впрочем, избавиться от внимания семейства Розенбергов нелегко.

На телефон приходит очередное сообщение от Леи.

«Есть новости?»

Живот разболелся только сильнее. Не стоило столько хлеба и сметаны есть. В этом все дело. Не привыкла к такой пище.

Осушаю бутылку воды, которую взяла с собой, но жидкость словно встает поперек горла. Дышать становится только сложнее. Снова звенит телефон, лежащий на полу возле мешка. Если это снова Лея, сейчас я ей все выскажу…

Нагибаюсь к полу, но понимаю, что это было ошибкой — все содержимое моего желудка взмывает к горлу.

Срываюсь с места и, вылетев из комнаты, мчу по коридору до дамской комнаты. А там прямо к одному из унитазов.

Проклятье!

Меня колотит от страха, озноба, паники и боли. На дрожащих ногах выхожу из кабинки, споласкиваю лицо и рот.

Просто сорвала поджелудочную. Да. Вот что это.

Так и напишу сейчас Лее, как вернусь. Телефон там возле мешка остался, рядом с допитой бутылкой воды. Мне было не до него. А Яков присмотрит, беспокоиться не о чем.

Еще раз сполоснула лицо, убирая испарину со лба. Досчитаю до трех и возвращаюсь…

Но тогда же из другой кабинки вышла Ева Бертольдовна.

Преподавательский туалет. Черт возьми!

А до студенческого я бы не добежала.

— Что такое, Дмитриева?

Больше никакой Юленьки, мелькает в голове. Больше ничего, как раньше не будет.

— Ничего, все в порядке, Ева Бертольдовна. Простите, я случайно…

Хотела юркнуть в коридор, но преподавательница не позволила. Захлопнув перед самым моим носом дверь, Ева Бертольдовна смерила меня с головы до ног внимательным взглядом.

— Ты температуру утром мерила?

— Да, все в порядке. Я не заболела, Ева Бертольдовна, я поджелудочную сорвала… Из-за диеты. Я всегда страдала желудком…

— Разумеется. Но сейчас ты пойдешь за мной, Дмитриева. И сделаешь все, что я тебе скажу, поняла?

Покинув дамскую комнату, вместе прошли в кабинет Евы Бертольдовны.

— Садись.

Сажусь и стискиваю ледяные на ощупь пальцы. Мне очень холодно, на лбу испарина. Ева Бертольдовна опускается за свой письменный стол, недолго что-то ищет в ящиках и протягивает мне плоскую коробочку, как из-под таблеток.

Но это не лекарство или ферменты для поджелудочной.

Это тест на беременность.

— Ты сейчас вернешься в свою спальню, Дмитриева. И сделаешь тест. После я жду тебя здесь с результатом.

— Это не… Я не беременна.

Ева Бертольдовна вскидывает одну бровь, обдавая презрительным взглядом.

— Знаешь, сколько раз я слышала эти слова в своем кабинете, Дмитриева? Чаще, чем хотелось бы. Почему-то девочки никак не поймут, что нельзя рисковать и надеяться на «авось», а нужно сосредоточиться на балете. Ты была именно такой, Юля. Целеустремленной, влюбленной в танец… Не мое дело спрашивать, как это произошло и когда. Важно одно — как можно скорее исправить эту ошибку, пока не стало слишком поздно.

— Исправить? — мой голос едва слышно.

Ева Бертольдовна складывает руки на столе перед собой и подается ко мне.

— Время сейчас тяжелое. Мы можем сказать всем остальным, что у тебя вирус, и тогда у тебя будет целых две недели, чтобы привести себя в форму. В противном случае… Ни о каком выпускном экзамене речи быть не может. Ты возьмешь академотпуск и, может быть, вернешься к обучению через год, чтобы сдать экзамены. А может не вернуться вообще. Как ты думаешь, через год тебе доверят главную партию в спектакле, как сейчас, Дмитриева? Нет. За год у нас будет новая прима Академии. А серьезный перерыв ударит по твоей карьере и, фактически, она закончится, так и не начавшись. Сейчас ты должна сделать выбор. На одной чаше весов — твое блестящее будущее. На другой — недоразумение, которое будет стоить тебе карьеры. Сделай тест, Дмитриева, и не вздумай обмануть меня. Не проси кого-то из девочек делать его за тебя. Беременность это не прыщ, скрыть ее не получится.

Глава 23

Две полоски.

Хлипкая картонка падает на пол из моих рук, исчезая где-то под раковиной, в которую я вцепилась до побелевших костяшек пальцев.

Саму тестовую полоску я, наверное, могу и не приносить. Ева Бертольдовна все поймет по моему виду, стоит мне вернуться в ее кабинет. Меня трясет, а из глаз льются слезы.

Низ живота все еще тянет, и я хотела бы сказать, что это ошибка, это невозможно, но я не знаю, как должна ощущаться беременность.

Может быть, даже эти ощущения в пределах нормы.

В дверь спальни стучат, и я вытираю тыльной стороной ладони слезы с лица и открываю. На пороге Яков. Он протягивает мне мой забытый в комнате отдыха телефон.

— Что с тобой, Юль? Что случилось? Уверен, все будет хорошо!

Не будет.

Плотину прорывает, слезы градом льются по щекам, и Розенберг стискивает меня в объятиях. Гладит по голове. Мне страшно, а Яков, несмотря ни на что, все еще мой друг детства, и его запах, и голос — все это осколки той жизни, которая у меня была до этих двух полосок.

— Выйди, Яков. Юле не здоровится.

Ева Бертольдовна не стала ждать меня в кабинете. Сама пришла. Розенберг пытается спорить, но против железной леди Академии он бессилен.

Мы остаемся одни.

— Ты сейчас же собираешь вещи и возвращаешься домой, — ровным голосом говорит Ева Бертольдовна. — В Академии никто не должен знать об этом. Я скажу, что ты уходишь на карантин до результатов ПЦР-теста. После мы всем сообщим, что он отрицательный.

После?

— Тебе необязательно сообщать о своем положении отцу. Тебе восемнадцать, ты совершеннолетняя и вправе сама решать, как распоряжаться со своей жизнью.

Взрослая жизнь никогда не пугала меня так сильно, как сейчас.

Ева Бертольдовна протягивает визитку, которую я беру одеревеневшими пальцами.

— Это адрес клиники. Для начала ты должна записаться к гинекологу и пройти обследование. Как только ты это сделаешь, то наберешь меня и сообщишь о своем решении и вариантах, которые тебе предложит врач. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор, Юленька. У тебя еще вся жизнь впереди. А пока собирай вещи. И ни слова никому. Тем более Розенбергу.

После ее ухода начинаю кое-как бросать вещи в сумку, но стук в дверь повторяется. Яков дождался, пока Ева Бертольдовна уйдет и вернулся.

Теперь он в маске.

Одна часть меня, которая находится на грани истерики, хочет сказать ему, что опасаться нечего. Моя болезнь не передается воздушно-капельным путем и уж точно не опасна для мужчин.

— Какие у тебя симптомы? Я читал, что боль в животе тоже может быть признаком вирусной инфекции.

Даже прыскаю, но маскирую свою истерику кашлем.

Розенберг делает шаг назад, но не уходит.

— Послушай, ты уже предупредила отца о своем возвращении?

— Нет.

— Юль, послушай, тебе нельзя домой. Если вирус подтвердится, тебе лучше изолироваться. От всех членов вашей новой семьи.

Розенберг не знает, что Кай съехал, а я фокусируюсь на том, что в его словах есть зерно правды. Но мысли скачут, как напуганные волком овцы, и я развожу руками.

— И что мне делать?

— Поживи у меня.

— Что?

— Это хороший выход. Так ты не заразишь отца, а я все равно здесь, в Академии. Моя квартира стоит пустая, Юль! А потом я просто найму кого-то, кто отдраит ее сверху донизу. Не волнуйся, может, твой тест еще и не подтвердится. И ты вернешься в ближайшие дни.

Вариант не мозолить глаза отцу мне нравится. Я смогу успокоиться, обдумать и взвесить все в одиночестве. Поскольку рядом с отцом и Оксаной… Боюсь, не удастся скрыть свое состояние, если его так легко раскусила Ева Бертольдовна. И тогда вопросов будет еще больше.

— Это очень щедро с твоей стороны…

Розенберг все-таки пересекает комнату и берет меня за руки.

— Помни, мое отношение к тебе не изменилось. Я всегда готов помогать тебе, Юль. Чем угодно. Ты должна уехать прямо сейчас?

— Да.

Яков достает ключи от своей квартиры в центре из кармана, на всякий случай повторяет код домофона и точный адрес.

— Давай я вызову тебе своего водителя. Он тебе поможет с вещами. Не вызывай такси.

От его внимания, которого я недостойна, мне снова хочется расплакаться. Я надеваю маску, и мы вместе идем на выход, пока Яков несет мой чемодан. Встретившиеся нам по пути студенты буквально шарахаются по сторонам. Если раньше у такого стремительного бегства было только одно объяснение, то, к моему счастью, теперь их стало два.

Хотя никто не знает правда, я чувствую себя так, словно меня уже изгнали из Академии с позором.

Кое в чем Ева Бертольдовна права. Вернуться обратно через год, даже полгода, и снова затмить всех… Не выйдет. Нас неслучайно тренируют днями напролет. Если бы балет был искусством, в котором достаточно садиться на шпагат раз в несколько месяцев, то мне не о чем было бы беспокоиться. Но хороших балерин слишком много, а место примы одно. Каждая берет чем-то своим — одна техникой, другая экспрессией, и любой танец индивидуален.

А мне не хватало только чувственности. И я ее нашла.

Обходительный водитель Розенберга тоже встречает меня в маске, оставляет мне свой номер телефона и спрашивает, нужно ли мне доставить продукты и если да, то он с легкостью сделает это. Список я могу составить или сбросить сразу ему на телефон. Ничего оплачивать не нужно.

Я киваю, а глаза снова предательски щиплет. Сейчас Розенберг как никогда напоминает мне моего отца, который умел брать все проблемы в свои руки и ограждал меня стопроцентной заботой.

В квартире я не решаюсь ложиться на постель Розенберга и стелю себе на диване, как гостье. Все равно я здесь ненадолго. Да?

Остаток вечера я просто держу в руках визитку клиники, которую дала Ева Бертольдовна. Выучиваю номер регистрации наизусть, но ответов на мой единственный вопрос у меня так и нет.

Что будет дальше?

Ближе к полуночи тянусь к телефону, но так и не решаюсь написать Косте. Теперь для меня он Костя.

Больше никакого Кая.

Звонить ему сейчас все равно поздно, хотя звонить придется. Никаких неотвеченных за это время у меня не появилось, только смс-ка Леи так и висит без ответа, но с ней я тоже пока говорить не готова. Так что отбрасываю телефон в сторону и остаток ночи смотрю в потолок, а потом незаметно засыпаю.

Утром решаю, что звонить сейчас Косте не буду. Хотя бы потому что… Вдруг тест оказался ложноположительным? Наберу его, как только окончательно удостоверюсь, что две полоски настоящие.

Он должен знать. Будет ли он что-то с этим сделать, я не знаю.

Набираю по памяти телефон регистратуры. В условиях пандемии даже к гинекологу попасть оказывается сложно, и меня записывают только через три дня.

Все это время я только ем, регулярно бегаю к унитазу и пытаюсь тренироваться, стиснув зубы. Когда спазмы в низу живота усиливаются после одной из таких тренировок, я стискиваю зубы и тренируюсь еще. Но ничего не меняется. Меня только рвет в два раза чаще, а месячные так и не приходят.

Мне больше никто не звонит и не пишет. Возможно, Лея переговорила с братом и скептически вскинула одну бровь, услышав про коронавирус, и теперь только ждет, когда я наконец-то соберусь ей рассказать всю правду.

Через три дня в клинику меня отвозит водитель, и я наконец-то попадаю к гинекологу.

— Здравствуйте Юля Платоновна, — улыбается мне приятная женщина. — Ева Бертольдовна предупреждала о вашем визите. Вы правда балерина?

Сразу хочется сбежать, но я только заставляю себя разжать пальцы, которыми вцепилась в шлейку от своей сумки, и вежливо кивнуть.

— Вот, ознакомьтесь с этими брошюрами, — говорит мне доктор. — Сейчас кресло обработают, и я вас осмотрю.

Брошюры одна другой противоречивей. Пробегаюсь глазами по «Центру помощи подросткам, оказавшимся в тяжелых жизненных обстоятельствах», и запинаюсь на той, где описаны разные виды абортов. Взгляд спотыкается на «медикаментозном аборте возможном на ранних стадиях беременности (6-8 недель). Метод подбирается индивидуально и обсуждается с врачом».

— Юленька, проходите.

Я не помню, как взбираюсь на кресло, а гул в ушах мешает сосредоточиться на словах доктора. Я не могу назвать ей дату последней менструации, а она в ответ не может назвать никаких точных сроков, только говорит:

— Хорошо. Теперь давайте на кушетку. Сделаем УЗИ.

При виде того, как она рвет упаковку презерватива и надевает ее на длинный щуп, истеричная половинка меня снова заливается, что лучше поздно, чем никогда. А потом я пытаюсь расслабиться и не думать о том, как это странно, унизительно и вообще только начало того, о чем я понятия не имела.

Мигает экран… И помехи вдруг становятся полостью, в центре которой бьется сердце.

Кровь приливает к щекам, а живот затапливает жаром. Я часто-часто моргаю, и слезы затекают в уши.

— Так, а вот и наше плодное яйцо. Яйцо в матке, уже хорошо. И его размеры соответствуют… девяти неделям.

Глава 24

Проходит еще два дня после визита в клинику, и Ева Бертольдовна звонит мне сама, так и не дождавшись моего звонка.

После вопроса «Какой срок?», она долго молчит, а потом говорит, что нам нужно встретиться. У меня нет сил куда-либо идти, так что просто называю адрес и жду.

В квартиру Розенберга Ева Бертольдовна входит с нескрываемым удивлением. Ставлю чайник и так и стою, обнимая себя обеими руками. Она окидывает мою фигуру, которую я теперь прячу за безразмерной футболкой, одолженной у Розенберга, и спрашивает:

— Так это Яков постарался?

Качаю головой.

Ева Бертольдовна светлеет лицом и даже выпрямляется. Иметь дело с двумя учениками ей не придется.

— Тогда хорошо! Я сразу заметила твою талию, когда ты вернулась в Академию, но решила, что это последствия карантина, домашних тренировок и каникулы, и ты быстро придешь в форму.

Она окидывает мою талию, а я только чувствую, что краснею. Я подвела своего учителя, Академию, и всю жизнь боролась с лишним килограммом, а теперь даже втянуть живот не могу.

Живот и правда за последние пять дней, что я провела в квартире Якова, увеличился совершенно внезапно. Вот его не было, а теперь после УЗИ он кажется мне еще больше.

Весь прошлый вечер я пыталась втянуть его хоть немного. И не вышло. И это только начало.

Может, узистка недоглядела еще одного? Может, там двойня?

— Юля, решать вопрос нужно быстро. Тянуть уже некуда. Не спрашиваю, почему ты так халатно отнеслась к своему организму и проглядела разумные сроки… Теперь надо двигаться дальше.

Все эти дни я продолжала гонять в голове одну-единственную мысль — почему, почему я никогда не уделяла своему циклу такое пристальное внимание? Организм работал как часы, а я воспринимала это как должное. Думала, что так всегда и будет. А когда первого января соврала, что начались месячные, чуть сама в них и не поверила.

— Медикаментозно прерывать беременность уже поздно, — продолжает Ева Бертольдовна. — Но это не беда. Ты еще можешь вернуть себе прежнюю жизнь. Можешь станцевать Сильфиду и услышать, как тебе рукоплещет весь зрительский зал.

При упоминании феи касаюсь на груди футболки, под которой кожу слегка царапают крылья.

Какая жестокая ирония.

Отворачиваюсь к закипевшему чайнику и завариваю чай.

— Теперь твой единственный выход инструментальный аборт. Я помогу все устроить и знаю хорошую клинику. И очень хорошо, что Розенберг уступил тебе свою квартиру. Ты быстро придешь в себя и вернешься к тренировкам, как ни в чем не бывало. Главное не тянуть.

Смотрю в глаза женщине, которая тренировала меня с самого детства… И молчу.

— Я понимаю, это сложно! Непросто! Больно! Но, Юленька, у тебя карьера! Вся твоя жизнь пойдет под откос! Где отец этого ребенка? Почему он не рядом? Почему тебя приютил Яков, а не он?

Я не знаю, где он…

А еще я так и не набралась смелости, чтобы позвонить ему. Оказалась, ужасной трусихой. Тепличная девочка, за которую все проблемы всегда решал отец. И которая не может, просто не может взять себя в руки и принять окончательное решение.

Разделить жизнь на «до» и «после». Вернуться в прежнее состояние, забыть навсегда об ошибке, которую мы с Костей совершили. И вырвать его не только из сердца. Теперь уже не только.

В сотый раз за прошедшие дни я снова плачу, пока она настаивает, убеждает, даже обнимает, но уверяет, что я еще очень молодая, почти ребенок и у меня еще все впереди. Впервые я не нахожу в себе силы, чтобы с задорной резкостью ответить: «Я уже взрослая!»

Я хочу к папе и особенно сильно к маме, которой у меня нет. Только о маме я и думаю все эти дни. О том, что она родила в моем возрасте. А если бы нет? Было ли ей также страшно, как мне сейчас или у нее был мой отец, которой уже тогда мог все взять все проблемы на себя?

Из всех взрослых людей в моей жизни рядом со мной сейчас только Ева Бертольдовна. Та, что знает меня с пяти лет. Та, что ставила мне правильную выворотность стопы и не щадила на тренировках, что предвещала блистательное будущее, а теперь она сидит со мной на кухне и гладит меня по волосам, рассказывая о всех тех девочках, которые уже прошли через то же самое, но сделать это необходимо.

Ради балета, которому я отдала всю свою жизнь.

Мне хочется ей поверить, хочется позволить решить все мои проблемы, которые для меня слишком неразрешимые. Я уже раскрываю рот, но в этот миг в глубине квартиры звонит телефон.

Это мелодия стоит на отца.

Извинившись, бегу за телефоном.

— Да, папа?

— Юля! — папа почти кричит, за ним рев сирен и шум оживленной улицы. — Ты на лекциях?

Сердце ухает в пятки. Он узнал, узнал. Как-то узнал!

— Ало? Ты здесь? Связь барахлит!... Юля, бабушка в больнице! Я сейчас приехал к ней, подумал, что ты должна знать!

— Я приеду! Куда?

— Тебя не пустят, — слышу в голосе злую усмешку. — Меры, черт бы их подрал.

— А почему ее увезли в больницу?

— Что-то с сердцем. Я позвоню, как найду ее лечащего врача. Больница охраняется лучше Зимнего в семнадцатом, попасть внутрь вообще невозможно! Беги на лекции, дочка.

Папа, мой милый папа… Я не сомневаюсь, что ты решишь и эту проблему.

А я твоя дочь, в конце концов.

Возвращаюсь на кухню, где Ева Бертольдовна вежливо спрашивает, что случилось и извиняется за то, что невольно слышала весь разговор.

— Юля, ты же не хочешь подвести отца? — вкрадчиво спрашивает она. — Представь, как много он вложил в твой балет, а ты вот так с ним поступишь. Подумай о нем, Юля.

— Уходите, пожалуйста.

— Юля, — с угрозой в голосе тянет учительница. — Подумай еще пару дней, а потом я тебе позвоню. В противном случае я вынуждена буду сообщить о причине твоих прогулов Директору. И тогда тебя исключат, хотя на бумаге это будет выглядеть как безобидный академический отпуск. Но ты знаешь наши правила. Академия Балета создана для тех, кто ставит балет выше всего остального.

— И вы уверены, что это правильно?

— В каком смысле?

— Почему у вас ведь нет детей, Ева Бертольдовна? Ведь вы, наверное, одного с моим отцом возраста. Так как же так получилось, что у вас нет ни семьи, ни детей?

— Это совершенно не твое дело, Дмитриева! — взвивается она пулей в прихожую. Натягивает сапоги и натуральную шубу. — Ты осознаешь свою ошибку, Юля, еще осознаешь, но случится это, когда будет уже поздно. Ты вспомнишь мои слова, когда будешь сидеть одна, с ребенком, без мужа, будущего и нормальной профессии. Да, в деньгах, наверное, нуждаться ты не будешь. Но, помяни мое слово, однажды ты возненавидишь этого ребенка, который будет виноват только в том, что родился. Хотя даже в этом будешь виновата ты.

Она хлопает дверью, а я снова плачу. Так много, как сейчас, я еще никогда не плакала. Снова бреду за телефоном и вбиваю те несколько слов, что мне сейчас нужны так.

Мне нужно, чтобы кто-то кто не знает меня, отца и балета, объяснил мне, как нужно принять это окончательное решение, потому что все мои ориентиры сбоят, а сердце обливается кровью так же, как я постоянно слезами.

Вызываю такси, потому что не хочу, чтобы водитель Якова знал, куда меня отвозит.

Еду.

Выхожу и решаю, что водитель ошибся. По виду он неместный, неудивительно. Опять глотаю слезы и слишком громко кричу, что меня привезли не по тому адресу и даже тычу ему в лицо телефоном, на котором у меня открыт сайт организации.

Вот же, говорю, адрес, улица, а вы меня куда привезли? Где это крыльцо и клумбы?!

И тогда этот мужчина с трудом выговаривая слова по-русски произносит, тыкая темным пальцем в экран моего телефона.

— Эй! Дэушка. Москва, эй!

Смотрю на свой вбитый в гугле запрос «Центр помощи подросткам» и только теперь вижу, что это не Питер.

Это действительно Москва.

Да и плевать. Чем дальше, тем лучше. Где-то же мне должно повезти.

— Отвезите меня на Московский вокзал.

Глава 25

— Что это за полотенце на мне? Где ты его взял? — шипит Лука. — Оно воняет!

— Заткнись и молись, Лука, — отвечаю, ритмично покачиваясь вперед-назад вместе с другими мужчинами на деревянной скамье.

Лука перехватывает бордовый переплет «Торы» и качается, сидя на месте. Потом тяжело охает и роняет голову на спинку сиденья спереди:

— Да меня укачивает, блин! Что мы вообще забыли в синагоге, Кость?

— Скоро увидишь.

Еврейские песнопения идут на новый виток, а буквы перед глазами прыгают. Несмотря на постоянные стоны Луки, нам все-таки удается высидеть весь ритуал. Вскоре мужчины поднимаются — с молитвами покончено.

Мы переходим в зал, где на столе стоят подсвечники и румяная булка, накрытая расшитой салфеткой. В зале появляются женщины. Среди них я сразу узнаю ту, которая так ярко запомнилась мне еще в антракте после первого акта «Лебединого озера».

Согбенная старушка усаживается на освобожденное место, пока остальные женщины уважительно ей кланяются.

— Шаббат шалом. Вы новенькие?

Передо мной вырастает парень в темном устаревшем пиджаке и веревками, которые выглядывают из-под него. На голове кипа, на висках качаются пейсы.

Лука тихо ойкает, а я широко улыбаюсь. Не дождавшись ответа, паренек переходит на иврит. По смыслу вроде бы спрашивает то же самое, а я, как только он заканчивает, горячо киваю и говорю:

— Кэн, кэн! (1)

От шока Лука хлопает глазами, а паренек все равно не успокаивается. Шепелявой скороговоркой выдает очередную тираду и замирает, ожидая моего ответа. Широко улыбаюсь, подхватываю Луку, который, видимо, решил, что все пропало и уже намылил лыжи в сторону выхода, и отвечаю:

— Ерушалаим, Ерушалаим, кэн! Шаббат шалом! (2)

Паренек отходит довольный. А Лука лупится на меня так, что того и гляди глаза лопнут.

— Это что щас было?

— Иврит.

— Эт я понял. А ты что, иврит знаешь, Кость?

Я — нет. А вот Лея Розенберг знает. И она очень удивилась, когда я ей позвонил, представившись Юлиным сводным братом. Когда я попросил научить меня паре фраз на иврите, у нее вообще глаза на лоб полезли, но чего не сделаешь ради лучшей подруги, да?

Я мог бы узнать ту же информацию и в словаре Гугла, но через Гугл я бы не смог ничего узнать про Юлю. Лея сказала, что Юля сейчас в Академии и внимательно так посмотрела на меня, пробуравив во мне наверное дырку:

— А почему тебе так интересно, как себя Юля чувствует, но при этом ты мне звонишь, якобы из-за иврита? А, сводный брат?

— Да так, — пожал я плечами. — Кстати, однажды я сломал твой фэйсбук на спор. Советую поменять пароль, а то он очень легкий.

Лея моментально забывает о том, что собиралась «раскалывать» меня. А я спешно попрощался и прервал звонок.

Звонить лично Юле я не рискнул. Не знаю, как Розенберг дотянулся до ее телефона, но, если это повторится, то я выбью ему собранные передние зубы заново.

Может быть, даже не только передние. Еще могу помочь ему с тем, чтобы он мог сделать карьеру не только в балете, но и в хоре. А как танцору ему больше ничего не мешало.

Теперь больше никаких звонков, и с Юлей я хочу увидеться лично.

Она будет злиться, и она имеет на это полное право. Может, даже не простит никогда, но я должен ее увидеть, чтобы убедиться, что…

— Да сколько ж можно, Кость? — шепчет Лука, вырывая меня из раздумий. — Что мы в синагоге потеряли? Грехи замаливаем?

— Тихо.

Толпа наконец-то расступается и в комнату входит седой раввин, а следом за ним бредет другой мужчина в черной огромной шляпе, пальто, поверх мощной фигуры.

— Что б я сдох! — шипит Лука. — Это же Маяк!

Ага.

— Ты что задумал, Кость? — Лука в ужасе. Как будто увидел третье пришествие.

— Спасаю наши шкуры, Лука.

Молитвы продолжаются. Зажигаются свечи. Разливается вино. Поются песни. Все это время я не свожу взгляда с Маяка.

Или вернее, Абрама Маяковского, которому пророчат пост будущего раввина питерской общины.

И который приказал мне угнать «Астон Мартин» у собственного отца.

Маяк молится, не поднимая глаз. И только когда приходит время произнести молитву над хлебом, он окидывает благоговейным взглядом общину.

И осекается при виде меня.

Поставленный речитатив сбивается, шепелявые слова на иврите вязнут где-то в горле. Маяк допевает молитву, а после передает ведение ритуалов другим. Резким кивком головы в сторону двери он дает понять, что ждет меня снаружи.

Велю Луке выйти следом за мной через пять минут. И выхожу через гулкий коридор синагоги. Маяк ждет во внутреннем дворе. Стоит мне появиться, как он срывает с моей головы чужую кипу и шипит:

— Это что за маскарад, Костя?

— У меня к тебе тот же вопрос, Маяк.

— Не смей меня так называть! Что ты о себе возомнил, сосунок? Да я тебя с землей сравняю! Сейчас же убирайся из дома Господня, не позорь эти стены своей…

— Ложью? — пресекаю его отповедь. — Если эти стены выстояли при твоем появлении, то и мое им нипочем.

— Убирайся, Гронский! И не думай, что я тебе это так просто с рук спущу.

— А я и не думаю. Я уверен, что так и поступишь. Забудь обо мне, Маяк, о моих долгах, обо всем.

— Ты мне что, угрожать удумал?

— Я все думал, Маяк, после того, как тебя с мамой в театре встретил, знает ли она, чем ты на жизнь зарабатываешь? Что в свободное от чтения молитв время с пацанами по крышам и подвалам гоняешь? И только сейчас понял. Не знает. Ни черта она о тебе не знает. А хочешь, я ей расскажу? Знаешь, каково это видеть в глазах твоей матери разочарование и отвращение, Маяк? Я многое могу тебе об этом рассказать.

— Ты не успеешь, Гронский. Я тебя заткну раньше.

Пять минут прошли. На пороге появляется Лука.

При виде него Маяк бледнеет.

— Не заткнешь, Маяк. Я не один все о тебе знаю. Так что советую сделать так, как я скажу. Посмеешь мне или моей семьей еще раз угрожать, и я тот час расскажу капитану Морозову о двойной жизни нашего уважаемого будущего раввина. Не разбивай сердце мамочке, Маяк.

— Все в порядке, Абрам? — выныривает из синагоги тот самый паренек и при виде нас с Лукой аж светится. — О, ты сам решил провести экскурсию нашим гостям из Израиля! Как здорово!

Маяк улыбается нервной кривой улыбкой. Но весь он будто сдулся. Плечи опали, брови застыли на лице в удивлении.

Я прекрасно знаю, что он чувствует сейчас. На том поле, на фоне залитого пожаром горизонта, когда он все построил так, чтобы сдать меня с потрохами Платону, я сполна ощутил эти яд и горечь поражения.

— Иди обратно, Хаим, — растеряно отвечает Маяк. — Я сам. Да. Я сам проведу наших гостей до выхода.

До калитки в воротах мы втроем идем молча.

Маяк замирает по ту сторону порога, пропуская нас с Лукой вперед. Любовно ведет пальцами по облупившейся краске на металлической калитке и кивает, словно все это время вел разговор с сам собой.

— А знаешь, я рад, что твоя взяла, Костя. Ты всегда был лучше многих других, и я рад, что хотя бы теперь ты стал по-настоящему ценить жизнь. Шаббат шалом. И убирайтесь вы двое, чтобы я вас больше никогда не видел.

Он закрывает калитку, а мы обходим синагогу. До центра с игровыми автоматами идем с Лукой быстро. Пальто нифига не греют. Лука непривычно погружен в свои мысли.

В темном помещении, где ярко мигают только неоновые лампы, нахожу кривозубого паренька, которому возвращаю наше снаряжение. Он, не отрывая взгляда от мигающего экрана, напяливает на себя обратно кипу и то самое «полотенце» с плеч Луки.

— Ты бы его хоть постирал, что ли, — замечает Лука. — Воняет жуть.

Но паренек с пейсами слишком занят азартной игрой на экране автомата. Судя по очкам на мониторе, он уже проиграл почти всю сумму, которую я ему предложил за одолженные костюмы.

Выходим на улицу как раз вовремя. Звонит мама.

— Алло, Костя? Послушай, я понимаю, что ты очень занят каждый вечер, у тебя девушка и все такое, но так продолжаться дальше не может. Мы сколько времени не виделись уже?

— Долго, — соглашаюсь. — Давай я приду сегодня к вам?

— К нам не надо. Сегодня мы идем в ресторан. Давай мы заранее встретимся у «Атриума»? Выберу тебе что-нибудь новое, красиво. Сходим все вместе?

— Отмечать что-то будете, мам? — осторожно спрашиваю.

— У нас с Платоном первая годовщина. Скромная, конечно. Просто карантин сняли же, наконец, хочется порадоваться.

— Юля будет?

— Думаю, да. Правда, Платон пока не может до нее дозвониться, но у нее же лекции постоянно. Наберем ее позже.

— Хорошо, мам. Встретимся у «Атриума».

Откладываю телефон и с подозрением кошусь на Луку. Тот подбирает камешки с мерзлой земли и методично кидает в Неву.

— Что такое? — спрашиваю.

— Да ничего! — еще один бросок. Злой. Сильный.

— Хватит ломаться и говори уже.

— А что я сказать могу, Кость? У тебя все хорошо! Смотри, как выкрутился! Сейчас даже домой вернешься, и мать тебе рада. А я никому не нужен, черт возьми! Искал меня кто, пока я по твоему Воронежу таскался? А вот и нет! Уехал Лука и черт с ним!

— Не вздумай после этого больше возвращаться к Маяку, Лука!

— А куда мне идти, Кость? Я же ни на что не гожусь.

— Поживи у меня. А там и работу тебе найдем.

Замирает с поднятой рукой.

— Ты серьезно? Пустишь?

— А чего не пустить? Ты только знаешь, что сначала сделай?

— Что? — пугается Лука. — Денег у меня нет.

— Не нужны мне твои деньги. Как тебя зовут, скажи? Я ж даже не знаю. Лука и Лука, но это ведь кличка, которую тебе Маяк дал.

— А, — сбитый с толку Лука топчется на месте. — Так я это… Игорь Лукьянюк. Вот и Лука.

— Игорь? — меня пробирает смехом. — Игорь?

— Да нормальное имя, ну что ты начинаешь!

— Столько лет дружим, а ты вдруг Игорь. Нет, знаешь, ничего у нас не выйдет, Игорек.

Лука срывает с моей головы шапку и делает вид, что швыряет ее в реку. А потом вдруг каменеет и от удивления у него даже рот приоткрывается.

Слежу за его взглядом и вижу, как далеко вдали вспыхивает золотой купол Исаакиевского от случайно выглянувшего из-за тяжелых свинцовых туч солнечного луча.

Лука снимает шляпу и трижды осеняет себя крестом.

— Тебе осталось только в мечеть сегодня сходить для полного комплекта, — замечаю.

Лука прыскает, а потом принимает серьезный вид.

— Дурак ты, Костя. Я, может, уже и не мечтал о том, что новая жизнь у меня начнется, а ты... Кстати, правда, что ты Морозову ничего про Маяка не расскажешь?

Опираюсь локтями на мраморный парапет набережной и смотрю, как затухает огненно-золотое свечение.

— Дурак я что ли, палиться перед капитаном? А если скоро капитану Морозову придет анонимное письмо из Воронежа с важными сведениями, то причем здесь я, верно?

(1) Кэн (иврит) - да.

(2) Иерусалим, Иерусалим! (иврит) Шаббат шалом - традиционное приветствие наступление субботы.

Глава 26

Что я скажу работникам центра? Как вот так с порога вывалить на них все свои проблемы?

У меня язык не поворачивается назвать саму себя «беременной», я не смогу! Да я сама до сих пор не могу поверить в это. Даже несмотря на живот!

В очередной раз, перемалывая в голове одни и те же мысли, разворачиваюсь на перекрестке и иду обратно, мимо высокого забора с металлическими пиками, за которыми скрывается здание центра. Я не могу уйти, но и зайти не решаюсь.

Я в Москве, одна и никто не знает, что я здесь. Отчаянная решимость истончается, а я впервые понимаю, как далеко зашла. Если что-то случится, меня никто не найдет.

Голод и эмоции иссушают разум. Я просто хожу по тротуару туда и обратно, бездумно, машинально, как сумасшедшая, не в силах решиться ни на что, изматывая себя сомнениями и пустыми размышлениями.

А потом из дверей центра выходит женщина.

Я тут же пытаюсь убежать, но для начала отхожу в сторону и делаю вид, что я тут случайно. Слава богу, она на меня не обращает никакого внимания. А я даже возвращаюсь ближе, заинтересованная ее действиями. Ведь с желтой лейкой в руках женщина принимается ковырять мерзлую землю в каменных клумбах возле входа.

— Привет! — вдруг улыбается она мне. — Я одна не справлюсь, хочешь мне помочь?

Первый мой порыв — снова бегство. Меня заметили. Неужели прямо сейчас я должна сказать, что беременна и мне нужен ее совет? А если это какая-то техничка или уборщица?

Но очень быстро на смену страху приходят удивление и растерянность. Она просит меня о помощи! Но это я пришла сюда за помощью! Как я вообще могу кому-то помочь, если не могу справиться с собственной жизнью?

— Я? — переспрашиваю. — Нет, не думаю, я спешу…

— Это не займет много времени, — продолжает улыбаться женщина. — Помоги выкопать здесь ямку, а я пока схожу еще за водой? Держи лопатку.

Осторожно беру крохотную детскую лопатку. Понимаю, что лицо женщины кажется мне знакомым. Очень знакомым. Как такое может быть? Как я могу знать москвичку, которая, как ни в чем не бывало, возвращается в здание за новой порцией воды, оставляя меня в одиночестве?

А где моя помощь, на которую я так рассчитывала? Похоже, я представляла визит в центр совсем-совсем иначе.

Только, когда она появляется снова, а ветер взмывает ее волосы, я вдруг узнаю ее. Главную героиню самого шумного скандала в прессе за последнее время. Женщину, которая ушла от мужа премьер-министра к его взрослому сыну. Только ленивый у нас в Академии не обсуждал запретный роман мачехи и пасынка.

И теперь бывшая жена премьер-министра стоит рядом со мной и улыбается выкопанной мной ямке. Неужели такое бывает?

— Ох, спасибо за помощь! — искренне улыбается она. — Я бы одна не справилась. Эти суккуленты хоть и стойкие, но нуждаются в такой же заботе, как и все остальные растения. Хочешь вымыть руки? Ты запачкалась.

Киваю, не находя в себе силы для ответа. Иду за ней прямо в центр, интересом поглядывая по сторонам. Может, в Москве просто негде яблоку упасть, чтобы не встретить знаменитость? Но никакой Монеточки или Моргенштерна по пути к ее кабинету, а жаль.

— Хочешь чаю? — спрашивает она.

Я замерзла и хочу есть, а еще так устала, что соглашаюсь. Может, скандал был ложью? Частью пиар компании премьер-министра? Я и не знала, что его бывшая жена работает в обычно центре «Помощи подросткам», хотя и слышала краем уха, что она вроде как «отмывала деньги» под видом благотворительности. Здесь? Какая-то ерунда получается. Может, мне и не стоит ждать тогда помощи?

Тайны, тайны, тайны.

Но Ксения удивительно располагает к себе. К чаю она вдруг предлагает мне булочку, и сначала я тянусь к пышкам, но потом отдергиваю руку. Ксения очень худая, хотя при этом низкого роста, она булочек точно не ест! Да и я не должна, несмотря на то, что внутренности аж сводит от голода. Я ведь балерина!

— Ничего страшного, — мягко отзывается Ксения. — Ты можешь съесть одну. Половину. Или просто укусить и не съедать всю, если хочется. Ты, наверное, привыкла к диетам?

— Да, я балерина…

Слова Евы Бертольдовны обрушиваются на меня, возвращая с небес на землю.

— Была, — тихо дополняю.

И не факт, что вообще ею останусь.

— Я не сдам выпускные экзамены, потому что… Потому что…

— Ты беременна, — произносит она за меня.

— Так заметно, верно? — горько всхлипываю. — Я не знаю, что делать… Живот так быстро вырос за считанные дни.

— Отец ребенка знает? Он согласен помогать тебе?

Если бы Костя был рядом, если бы не убежал к какой-то своей девушке, может быть, мне не пришлось бы доехать аж до Москвы в поисках помощи…

— Он куда-то пропал. Еще до того, как я узнала о том, что беременна. Вряд ли это связано.

По ее лицу видно, что она не верит мне.

— Он был старше тебя?

— Нет! Вы что! Всего на год меня старше.

Правда, он считался моим сводным братом. Но мне не хватает смелости рассказать ей о том, что нас обеих роднит тяга к запретному.

— А твои родители? — спрашивает Ксения Михайловна.

— У меня только папа. Я не знаю, как ему сказать… Даже сбежала к вам Москву из Питера в поисках ответа.

— Как думаешь, отец тебя ищет?

— Нет. Я учусь в «Академии балета», живу в общежитии. Он даже не знает, что я в Москве…

— Мужчины, — Ксения так смешно закатывает глаза, что я даже прыскаю. — Знаешь, боюсь, тебе придется самой рассказать отцу обо всем. Иначе можно ждать вплоть до родов, а он и не заметит.

Вытираю невесть откуда взявшиеся слезы и киваю, вспомнив, как папа может не замечать даже чайник на самом видном месте. С другой стороны, хорошо, что так. Может, для него и живот будет не так заметен, но рядом с ним Оксана… А от женщин, как подтверждает мой опыт общения с Евой Бертольдовной и Ксенией, такое не скроешь.

Совершенно невоспитанно шмыгаю носом и спрашиваю:

— Я не знаю, как быть дальше... Папа будет в бешенстве, когда узнает.

— Только время покажет. Никто не даст тебе ответа сейчас, какой будет твоя жизнь через год. Ты очень молода и, уверена, не последняя балерина, которая вынуждена взять паузу в карьере. Может быть, ты еще вернешься на сцену, если этого захочешь. Или, может, ты хочешь вернуться прямо сейчас. Ты оставишь ребенка?

Губы снова дрожат, и я делаю глоток чая, чтобы заглушить эту панику. Я не могу, не могу принимать такое серьезное решение в одиночку.

— Не отвечай, — мягко говорит Ксения. — Не спеши. Понимаю, что ты пытаешься сразу взвесить все «за» и «против», потому что наверняка очень многое отдала карьере, но поверь, сейчас дело совсем не в ней. Даже не в том, будет ли в бешенстве твой отец или что скажут другие люди. Будет ли твой парень рядом или сделает вид, что он здесь не причем.

Непонимающе смотрю на нее.

— А в чем тогда дело?

— Только в тебе. Важно только, что хочешь ты.

— Я не знаю, чего хочу…

— Знаю, это сложно. Но постарайся прислушаться к себе. Сейчас, на обратной дороге в Питер, просто отмети все чужие голоса, которые есть в твоей голове. Прислушайся к тому, чего хочешь именно ты. Роды и беременность это не смертельно опасное заболевание, чтобы ставить крест на карьере. Ты легко сможешь вернуться в форму и, может быть, даже на сцену, но только — если сама этого захочешь. Может быть, твои доводы перевешивают чашу весов в пользу того, чтобы не рожать сейчас. Я не скажу тебе ни слова против такого вмешательства. Только тебе решать, как поступать, потому что только тебе жить с этим ребенком весь остаток своей жизни. Видеть в нем другого мужчину. Знать, что этот ребенок стал причиной краха твоей карьеры и всей прежней жизни. Некоторые люди тебя осудят за выбор, который не подходит лично им. Но это не им выходить на сцену, строить карьеру, которая у балерины и так недолговечна. И поверь, лучше быть четной с собой сейчас, чем весь остаток жизни, так или иначе, вымещать злость на собственном ребенке за то, что не смогла быть честной с собой в самом начале. Поверь, в минуты неудач, всегда будет казаться, что могло быть иначе. Человек всегда ищет виноватого в своих неудачах. Представь, каково будет младенцу, который никогда не поймет, почему мама просто не способна его любить.

Сильнее стискиваю чашку с чаем, вспоминая Оксану. На одной чаше весов моя мама, которая отдала за меня жизнь. А на другой Оксана, которая родила, но не смогла полюбить так не вовремя пришедшего в этот мир сына.

Какой матерью я стану?

— А должна ли я сказать о беременности… Ему?...

Ксения сразу понимает, что теперь я спрашиваю не об папе.

— Отец ребенка имеет право знать о беременности. Имеет право высказать свое согласие или несогласие с твоим решением, которое ты озвучишь ему. Дальше все зависит от него. Может, он предпочтет исчезнуть навсегда. Может, вернуться в твою жизнь через несколько лет, когда ребенок подрастет, чтобы наладить с ним отношения. Или, может, он станет надежной опорой тебе уже сейчас. Все это должно быть только его решением. Часто именно родители решают за подростков, что для них будет лучше. И тогда дети женятся, потому что так надо. Рожают, потому что иначе соседи будут осуждать их. Но чужое мнение не должно быть выше или значимее твоего собственного. Но решать надо уже сейчас. Время, которое так дорого для твоего решения, пролетит незаметно. Ты мне веришь? — спрашивает Ксения.

Поднимаю на нее глаза. Вижу перед собой женщину, которая пошла против огромной волны сплетен, осуждения и грязи, которая лилась на нее из каждого телевизора и со страниц газет. Власть, сосредоточенная в руках мужа, позволила ему организовать невероятную травлю против нее одной.

Но она сейчас передо мной.

Сильная, уверенная, живой пример тому, что все, что не убивает нас, делает сильнее.

— Вам верю, — твердо отвечаю. — Вы же смогли… Смогли выстоять. Это ведь вы, правда? То, о чем столько писали в газетах! — я не могу больше молчать и делать вид, что ее не знаю. — Это ведь вы, та самая Ксения!

— Ну не все было именно так, как писали…. — хмыкает она. — Но это я, ты права. Я могу рассказать тебе, как все было на самом деле, если хочешь, но это такая долгая история…

— А я никуда не спешу! Ой… Меня зовут Юля, простите, что не представилась сразу!

— Приятно познакомиться, Юль. Еще булочку?

Первая волна сопротивления поднимается сразу же. Вы что, какая булочка! Я же балерина! Но, как беременная и голодная, больше всего на свете сейчас я хочу съесть эту булку, потому что потом мне предстоит поездка обратно в Питер, а от голода меня очень сильно тошнит.

Ксения не торопит меня с ответом. Она видит, что ее слова не прошли даром. Я прислушиваюсь к себе, находя ту золотую середину, которая позволит сейчас и дальше выбирать правильное решение.

Одна булка не сделает из меня гиппопотама, а питание свое я еще смогу откорректировать так, чтобы есть немного больше, но при этом не набирать лишний вес.

Все великое начинается с малого.

В моем случае — со съеденной без чувства вины еще одной булочки.

Глава 27

— Кость, а глянь эту рубашку. Как тебе?

Я смотрю не на рубашка, а на маму и не узнаю ее. Это новая игра, правила которой я не понимаю. Я никогда не видел ее такой — улыбается, смахивая невидимые пылинки с моих плеч, и даже иногда ерошит мои волосы в примерочной, когда я отметаю все ее приличные свитера, которыми она собирается заменить мой поношенный батник траурного цвета.

— Все-то тебе не нравится, Кость, — ворчит она, но на этот раз даже по тону слышно, что она это не всерьез.

Смотрит на меня в зеркало и улыбается каким-то своим мыслям, но я впервые плавлюсь от этого взгляда и даже соглашаюсь на какой-то колючий и бордовый свитер, лишь бы она улыбалась, глядя на меня вот так, как можно дальше.

Я задерживаюсь в примерочной, а мама идет расплачиваться. Одевшись, выхожу к ней, но в этот момент будто натыкаюсь на невидимую преграду.

Мама стоит на кассе, на губах призрачная улыбка и, по-прежнему витая в облаках, она легко поглаживает свой живот.

От неожиданности я сбиваю с ног безголовый манекен. Грохот привлекает внимание работников магазина, а мама оборачивается и смеется с того, как я ловлю сползающие с плеча манекена сумки непослушными руками.

— Глаз да глаз за тобой, Кость!

Раньше она бы обругала меня, сказала, что я снова ее позорю, что я должен научиться себя вести и много других реплик, которые теперь всплывают в памяти одна за другой. Вера в то, что она соскучилась по мне, одумалась или, не дай бог, полюбила, скукоживается как хрупкий древесный лист на морозе.

Дело не во мне.

И не встреча со мной после нескольких недель разлуки сделала ее такой.

Мама получила второй шанс. Другой ребенок обязательно будет лучше. Послушнее. И любимее.

Наверное, это и есть причина для торжественного похода в ресторан, куда она и Платон позвали своих детей, чтобы сообщить радостную новость.

Мы поднимаемся перекусить в ресторан на верхнем этаже. Мама передает мне все пакеты с покупками, плывет впереди, пока я несу пакеты, и каждую минуту встречает кого-то из знакомых. Все в один голос повторяют, что она вся будто бы светится. Покупки в моих руках становятся все тяжелее, как если бы мы закупились кирпичами.

— Кость, займи нам столик и закажи мне фреш и салат, хорошо? — бросает она мне через плечо, пока останавливается возле очередной подружки.

Захожу в ресторан, на автомате исполняю ее просьбу. Свободен только столик у входа. Сажусь и понимаю, что здесь до меня долетают некоторые фразы.

— Ты уверена? — спрашивает маму знакомая.

— Конечно! Мой организм работает, как часы! Точно тебе говорю, это задержка!

— А как отреагировал Платон?

— Ну а как еще он мог отреагировать? — смеется мама, и наверное только я достаточно хорошо ее знаю, чтобы сразу понять: так она пытается уйти от прямого ответа.

— Рад, наверное, что у вас теперь будет общий ребенок? — подсказывает подружка, и мама снова расплывается в улыбке.

Собеседница все сделала за нее.

Рад ли Платон?

Я не думаю, что его чувства изменились за прошедшие с нового года три недели. А значит, все не так однозначно, как пытается подать это мама.

Как поступит Платон? Даже если он не рад этому, вряд ли сбежит, как мой отец. Не такой он человек, чтобы бросать собственного ребенка. Но каково растить ребенка вместе с той, которую даже не любишь? Каково жить в постоянном раздражении и злости на самого себя, что допустил это?

— А другого столика не нашлось? Ну, Костя, ну подумал бы, каково мне тут сидеть прямо в проходе! — возвращается мама. — Молодой человек! Мы хотим пересесть!

— Свободных столиков нет… — отзывается официант.

— Вон я вижу свободный!

— Он забронирован через полчаса.

— Мы быстро.

Она с улыбкой переходит за столик с табличкой «бронь», невзирая на аргументы официанта. Я плетусь следом с пакетами, выпиваю только кофе, а за разговором не слежу. Только отсчитываю минуты до похода в ресторан.

Мама заезжает домой, чтобы переодеться. Я вместе с ней. Захожу в свою брошенную комнату, в которой все стоит на своих местах, хотя я оставлял здесь полный разгром. Вряд ли убиралась мама. Раз карантин отменили, то скорей всего, она вызывала клининговую фирму.

Пока мама переодевается, распахиваю комнату Юли и вдыхаю тот присущий только ей запах. Идеально прибранная девчачья комната, как и моя. Все приведено к порядку, как будто ничего между нами и не было. Вот бы и в жизни можно было так легко исправить прошлое, вызвав для этого специально обученных людей.

— Готов? — мама выходит в свободном на талии платье, но при этом с довольно откровенным вырезом.

Киваю. Собираюсь. Натягиваю маску на лицо, очень жалея, что нельзя спрятать и глаза за очками. На дворе глубокий вечер, идет дождь, и такси еле тащится по пробкам.

Наконец, мы выходим. Я подаю маме руку и пропускаю ее вперед в ресторан, распахивая перед ней входную дверь.

Вхожу следом, но замираю на пороге.

Мой взгляд сразу цепляется за такую неуместную в дорогом ресторане знакомую клетчатую рубашку. Сердце выпрыгивает из груди от радости. Спустя столько времени я наконец-то вижу Юлю.

Я оглушен встречей, радостью, жаром, что разливается под кожей, но хватает нескольких секунд, чтобы понять, что происходит что-то неправильное.

Юля пятится от стола, запятнанного кофе. Я бы мог решить, что их с Платоном решили пересадить, чтобы перестелить скатерть, но все взгляды в ресторане прикованы к ним двоим, а Платон глядит на дочь с такой яростью, как никогда не глядел.

Нет привычного гула голосов и даже фоновая музыка приглушена, словно бы случайно. Бармен увлеченно протирает один и тот же бокал, а слетевшиеся толпой, как голуби на разбросанные крошки, официанты переглядываются между собой.

— Что случилось? — Мама срывается с места, подлетая к Платону.

Его глаза расширены, брови сведены к переносице. Он в бешенстве. И готов вот-вот обрушить все эти эмоции на собственную дочь.

Мы с Юлей словно поменялись ролями.

Если сегодня мама вела себя как образцовый родитель, то Платон перенял у нее все самые худшие качества, прибегнув даже к публичному скандалу, наплевав на последствия.

— Юля, — хрипит Платон не своим голосом. — Кто он? Назови его имя, чтобы я его уничтожил.

Бледная, как снег, балеринка впервые затравлено оглядывается на меня. Секунда, которой все равно не хватает Платону, чтобы понять, что это и есть ответ. Но мне хватило бы даже меньше.

Веду взглядом по ее фигуре в свободной рубашке, и зрение расплывается. Дышать становится сложно. Сердце, словно увеличивается в размере, и давит теперь на легкие. Каждый удар бьет по ребрам, сотрясая все тело.

— О боже… — шепчет моя мама. — Юля, девочка! Когда это произошло?... Костя! Костя, не раздевайся, мы уходим! Платон, идем. Не нужно разбираться с этим здесь.

ЭТИМ.

Ты еще не знаешь, мама, но ЭТО и твой внук тоже.

Юля опять затравленно оборачивается. В ее зеленых, как у Платона, глазах смешалась ярость, обида и злость. Я бросил ее. Оставил одну разбираться со всеми последствиями, и даже теперь мне отведена роль зрителя. Она имеет право ненавидеть меня. Я не звонил и, прежде всего, сам ЭТО и допустил.

Гребанный эгоист все-таки уничтожил фею.

— Кто это сделал, Юля? Скажи мне! Я должен знать, какому мудозвону оторвать яйца.

Рука тянется к маске, и я срываю ее с лица.

Давай. Скажи ему. Раз решилась, то иди до конца, балеринка. Ты сильнее меня. Честнее, чем я. Ты всегда была лучше, чем я.

Юля кусает губы, а по щеке скатывается одна-единственная слеза. Она обхватывает живот одной рукой, а вторую поднимает так медленно, словно та ее больше не слушается.

— Это он, — произносит она. — Я беременна от него.

Платон шарит взглядом по залу, будто ослепший. Мама со странным всхлипом падает на один из стульев.

А я не сдвигаюсь ни на йоту.

Даже когда Платон все-таки срывается с места. Он бы отреагировал иначе, если бы не три недели, проведенных наедине с моей мамой. Если бы не эти «радостные» для него новости.

Но не только моя мама довела его до такого взвинченного состояния. Юля его единственная принцесса.

Не предпринимаю ни единственной попытки защититься, когда Платон выталкивает меня из ресторана и сбивает с ног. Все выученные блоки и попытки увернуться сейчас мне не нужны. Рефлексы отключены. Пришло время признавать свои ошибки.

Я бы не смог наказать себя лучше за то, как поступил с балеринкой, которая доверилась мне. Поэтому позволяю сделать это Платону. Он в своем праве.

Щекой я ощущаю холодные мокрые мощенные плиты. Спиной — как подтаявший снег забивается за шиворот, а что-то горячее стремительно разъедает глазное яблоко. Зрение тускнеет. В ушах тоже снег, поэтому я почти не слышу криков, визгов прохожих, свиста невесть откуда взявшегося патруля. Наверное, вызвали еще в ресторане.

Только дышу через силу. Слабыми неглубокими вдохами.

Смотрю в чернильное небо, разбавленное желтыми пятнами фонарей и искрами дождя. И так и не могу, не могу нормально дышать из-за огромного, раздувшегося как воздушный шарик, сердца.

В желто-черный пейзаж перед глазами врываются красно-синие всполохи. Люди в белых халатах переворачивают меня на бок, почему-то бьют по спине. И я кашляю, долго. Как будто пытаюсь выкашлять из себя это огромное сердце, часть которого теперь навсегда будет принадлежать Юле.

В мой оглохший мир вдруг врываются звуки. Обрушиваются лавиной, сметая на своем пути тишину. Плач, крик, сирены, вспышки телефонов, и только мое хриплое, царапающее горло дыхание стирает часть фраз.

— Чтобы я тебя больше не видел возле своей дочери!

— Платон, нет! Остановись!

— Юля, в машину. Быстро, я сказал!

Асфальт подо мной вибрирует, а после меня кое-как поднимают. Вся моя правая половина тела тут же вспыхивает огнем, затапливаемая чем-то горячим, будто лавой. Смотрю, как отдаляются красные задние огни, которые уносят от меня балеринку.

Ты не увезешь ее от меня, Платон.

Больше нет. Я верну тебя, балеринка. И стану лучше, веришь? Сделаю все ради того, чтобы ты была в безопасности и счастлива. Потому что это крохотное сердце у нас теперь одно на двоих.

И у моего сына должна быть настоящая семья, которой никогда не было у меня.

— Мамочка, хватит плакать! Как зовут вашего сына?

— Костя… Константин Гронский, — мама захлебывается в рыданиях, и мне ее действительно жаль, но я не могу обнять ее и ничего произнести тоже не могу.

Даже пошевелиться не могу, да и дышать становится все сложнее. Небо над моим лицом заменяется низким потолком кареты «Скорой помощи».

— Не засыпаем, Костя. Не засыпаем! Слышишь меня?

— Я стану отцом…

Непослушные деревянные губы не хотят улыбаться, а кожа на лице трещит, будто картон.

— Поздравляю, — отзывается медбрат. — Только, кажется, ты единственный, кто этому обрадовался.

Глава 28

Оксана возвращается домой после полуночи.

Это все еще ее дом. Даже, несмотря на то, что мой отец мог убить ее сына прямо на тротуаре перед рестораном, если бы не патруль, который оттащил его в сторону, Оксана все равно возвращается сюда.

Почему? Что ее держит здесь? Любовь? Деньги? Что?

Мне очень хочется все бросить и уйти после вопиющего отцовского поступка, просто испариться, не сидеть в этой розовой комнате, которая убрана чужими руками и теперь как будто и не принадлежит мне. Но я знаю, что хватит с меня бегства. Москва мне доказала, бегством я ничего не решу. Хотя бы кто-то один из Дмитриевых должен начать думать головой, а не эмоциями.

Я все рассказала. Легче пока не стало, но Ксения Михайловна говорила, что однажды все-таки станет. Костя говорил правду, мой отец никогда не будет готов к таким новостям и рассказать надо было раньше.

Закрываю глаза и снова вижу, как отца оттаскивал патруль, а до этого мы вдвоем с Оксаной его от Кости.

А сам Костя мне так ничего и не сказал. Никак не отреагировал на эту новость.

Глупая, а когда ему было говорить хоть что-то? Между тем, как ему прилетело ногой по ребрам или, может, когда папа рассек ему бровь?

Оксана оставила его одного в больнице и вернулась. Как так можно?

Обнимаю себя обеими руками и плачу. Сижу на краешке застеленной кровати, в той же рубашке, которую натянула на себя еще в квартире Розенберга, потому что она оказалась со мной. Во-первых, она теплая, а во-вторых, это оказалась единственная свободная верхняя одежда, которая у меня есть. Вся остальная подчеркивает живот слишком очевидно. Оказывается, раньше я носила невероятно узкие и обтягивающие вещи.

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть на месте.

Открываю дверь. Там отец. Лицо как маска. Хочется броситься в объятия, заплакать, обнять, но он стоит на расстоянии. Показывает рукой на кухню.

— Оксана пришла.

— Я слышала.

Иду следом за ним. Оксана разливает горячий чай. Теперь она отвечает за то, где хранится чайник и заварка. Папе больше не надо ломать голову над этим, но почему он не стал от этого счастливее?

Он занимает место у окна, складывает руки на груди и спрашивает:

— Когда это произошло?

— Что именно ты хочешь узнать, папа? Как это было, где или сколько раз мы это делали?

Я все еще зла на него.

От моей дерзости глаза у отца становятся ядовито-зеленые. Бабушка, когда он злился, говорил: «А ну не выпучивай на меня свой крыжовник» Это всегда помогало, он смеялся, но думаю, мне уже не поможет.

— Не зли отца, — машинально говорит Оксана, опускаясь со мной за стол. — Он пытается сделать, как лучше.

Что может измениться от моего ответа? Детально расписывать подробности своей личной жизни я все равно не буду.

— Это произошло десять недель назад, — отвечаю, вскинув подбородок. — Большего тебе знать не нужно. И не следовало так сильно его бить, — смотрю только на отца.

Если Оксана не готова противостоять ему, то это сделаю я. Никто не имеет права махать кулаками. Это я знаю твердо. Даже если у нас с Костей не сложится, папе не стоило реагировать так бурно.

— Он не один виноват в том, что случилось, — продолжаю. — Я тоже участвовала, папа. Будешь и меня бить ногой по ребрам?

Зелень в его глазах зашкаливает.

Я не узнаю собственного отца, но даже когда мы ссорились раньше, он никогда не смотрел на меня вот так.

— Юленька, — мягко откашливается Оксана. — Не говори так с отцом.

— Почему вы защищаете моего отца, а не Костю?

— С Костей все хорошо, девочка. Нет причин для беспокойства. Платон ведь не убил бы его, в самом-то деле, — как-то неуверенно говорит она.

Бросает испуганный взгляд на моего отца, а потом снова в чашку. Неужели Оксана настолько слишком держится за новую семью? А почему уже списала со счетов сына?

Отец переводит взгляд на Оксану. Он держится преувеличенно далеко. От нас обеих, а мы с ней сидим за столом, будто мы одна команда. Почему? Что между Оксаной и отцом пошло не так и что нас с ней объединяет, если не Костя, которого она и не думает защищать?

— Есть новости, Оксана? — бесцветным голосом спрашивает ее отец.

— Нет, — отвечает она. — Давай завтра поговорим, Платон.

О чем? Чувствую себя лишней.

— Что ты будешь делать, Юля? — Отец опять переводит взгляд на меня.

— Что бы ты ни решила, Юленька, — встревает Оксана. — Позволь дать совет, как женщина… кхм, женщине…

— Вы ведь тоже рано забеременели, — перебиваю ее я. — Когда вы поняли, как поступить с ребенком?

Оксана водит пальцем по узору на скатерти. Мой бестактный вопрос ее не злит.

— Девочка моя, мы с тобой в очень непохожих обстоятельствах и нас совершенно бесполезно сравнивать. Это было давно и сейчас уже не так важно, о чем я думала, но раз ты спросила… Представь себя одну, без семьи и поддержки. В чужом городе. Ты не поступила сразу в университет, уже пропустила учебный год и к этому времени потеряла деньги, которых и так было немного… Это было очень сложно, Юль. Просто знай, что бы ты ни решила, мы с отцом, никогда не будет тебя попрекать этим выбором. Правда, Платон?

Отец молчит.

— Даже если я сделаю аборт?

— Конечно! — с жаром отвечает Оксана. — У тебя карьера на носу! Выпускной экзамен! Европейские театры будут ждать тебя уже этим летом! Разве не глупо отказываться от всего этого? Да если бы у меня все это было, да я бы…

Отец отлипает от подоконника, и Оксана осекается.

Крыжовник в его глазах превзошел всю допустимую концентрацию.

— А что тогда произошло с вами, Оксана? — спрашиваю очень тихо. — Вам не позволили сделать аборт? Вы пропустили сроки? У вас не было денег? Вы ведь хотели. Хотели от него избавиться.

Оксана замирает, так и не поднеся чашку до губ.

— С чего ты решила, что я…

— Вы до сих пор совершенно не любите его.

— Костю?! Да что ты такое говоришь, Юля! Я вырастила его! Одна! Я ночами не спала из-за него, училась, работала, чтобы дать ему все самое лучшее! А он…

— А он родился. В этом его единственная вина.

Оксана вскакивает из-за стола, опрокидывая чашку.

— Не суди о том, чего не знаешь, девочка, — в ее голосе наконец-то проявляется металл, который всегда был там, когда она говорила с Костей.

— Мы не такие уж и разные, — говорю. Вспоминаю свою панику, страх и бегство. — В чем-то мы очень похожи. Думаю, не только мы. Все женщины.

И моя мама.

Тоже испуганная, со слезами на глазах, но после того, как она рассказала папе, для нее все изменилось. А я никогда толком не думала, через что им пришлось пройти с ней и что я вот так повторю ее судьбу.

— Да ну?! — взрывается Оксана. — В чем же мы похожи? Может, тебе придется работать беременной, чтобы купить первые распашонки? Может, придется бегать за моим сыном, чтобы он признал этого ребенка и помог хотя бы копейкой? Не придется! Костя не переставал улыбаться всю дорогу до больницы и даже на рентгене, где другие орали от боли, когда им щупали ребра, этот идиот улыбался! Как только ходить сможет, жди его на пороге! Но я тебе так скажу, вы оба понятия не имеете о том, что такое оказаться на руках с ребенком, которого даже некому отдать хотя бы на несколько часов! А он только и может, что плакать! Думаете, это сказка? Счастливый финал? Как бы не так! Это гребанный День Сурка, который никогда не кончается! Делать детей куда веселее, Юля, чем растить их всю оставшуюся жизнь. Они появляются и меняют всё: твое тело и твою жизнь, не спрашивая у тебя разрешения на это! Они болеют, когда тебе больше всего нужно быть свободной! Они не спят ночами, когда ты уже падаешь с ног от усталости! Тебе повезло, что у тебя есть такой отец, который с тебя пылинки сдувает. Он наймет тебе нянек, фитнес-тренеров, сделает все, чтобы ты вернула свою форму и вернулась в свой балет! А мой безмозглый сынок всю жизнь говорил, что воспитает своего ребенка так, как я не смогла. Вот и доказал! Он специально это сделал, Юля! Косте нужен был только ребенок, а тут ты подвернулась! Но не принимай его сладкие речи на веру, которые он начнет тебе лить в уши, когда он вернется из больницы, а ты его сразу же простишь за все! Костя очень быстро наиграется! Увидишь, вам обоим надоест, но это не щенок и не котенок, которых можно отнести в приют или найти новых хозяев! И тогда вы скинете этого ребенка нам с Платоном. Но не думай, что я буду сидеть с ним, пока вы будете гулять и наслаждаться молодостью. Нет, нет и еще раз нет! С меня достаточно бессонных ночей!

— Костя улыбался? — повторяю с глупой улыбкой.

— Это все, что ты услышала?! — всплескивает руками Оксана, но натыкается на ядовито-зеленый взгляд отца. — Платон... Ты не так все понял!

— Думаю, будет лучше, если мы не будем откладывать и окончательно проясним ситуацию, — произносит он и тянется к телефону.

— Что ты делаешь, Платон? Перестань… Я просто пыталась образумить девочку. Она не знает, что такое ранняя беременность, только и всего. Я пыталась объяснить ей, что это не сказка в ее возрасте… С ненадежным парнем такой, как мой сын! Платон!

— Ты забываешь, что я тоже сам ее вырастил, Оксана. Мне было девятнадцать, а я похоронил жену и остался с дочкой. У меня не было ничего из того, что есть сейчас. Все, о чем ты говоришь, я знаю. Слишком хорошо знаю, поэтому не надо запугивать мою дочь. Ты не имеешь на это никакого права.

Оксана оседает обратно на стул. А я окончательно перестаю понимать происходящее.

— Ты мужчина, это другое… — слабо сопротивляется Оксана. — А я сейчас совсем другого мнения о беременности. У нас подходящий возраст, мы можем…

Они хотели детей?! Или уже завели?!

— Конечно… Алло, справочная? Мне нужна клиника, где можно сделать УЗИ…. Нет, не завтра. Да, сейчас… Да, прямо горит. Еще шутки будут или, может, займетесь делом?

— Платон, не надо.

А если он собирается отвезти меня на аборт и не так понял наш разговор?!

— Папа! Я не буду делать аборт! — кричу почти в голос. — Что ты делаешь? Я не поеду на УЗИ!

Он вдруг преодолевает кухню в два широких шага и крепко прижимает меня к себе одной рукой, второй по-прежнему прижимая к уху телефон, ожидая ответа справочной.

Целует в макушку, и я понимаю, что снова плачу. Потому, что он все-таки меня обнял. Потому что это его запах, родной, мой единственный отец, который тоже ошибается, но умеет признавать свои ошибки.

И потому что это он меня вырастил. А еще стал надежной опорой моей маме, когда отдала всю себя, чтобы я все-таки родилась. Совершила необратимое. И Оксане не стоило рассказывать папе о том, каким может быть самопожертвование ради своего ребенка.

Отец тоже мог обозлиться. Мог ненавидеть меня. Мог оставить бабушке, но он не сделал ничего из этого. Он работал, но приходил ко мне домой. Он оплачивал мой балет даже, когда у нас еще не было денег. Он находил их, а я только и делала, что танцевала на носочках возле зеркала и говорила, что буду «балелиной».

— Ты прощаешь меня? — шепчу. — Не злишься?

— За что мне на тебя злиться? Что влюбилась? Злюсь, конечно, но что я могу сделать?... Уже ничего. Что бы ни было дальше, Юля, я буду рядом. А твоему парню мозги я вправил… Может, перестарался, признаю. Но думаю, лишним не будет… Да, я все еще здесь! Диктуйте адрес... Оксана, поехали.

Глава 29

— Готова?

Отец останавливается перед палатой и смотрит на меня. К Косте он вызвался сам сходить, я увязалась следом. Но перед дверью я робею. Может, лучше подождать в коридоре? Страшно просто жуть. Что он скажет? Как отреагирует?

С другой стороны, я тоже очень хочу знать, где Костя пропадал все это время и почему рассказывал родителям про какую-то девушку. Именно за этим отец и приехал. Еще вроде как извиниться, но это неточно, сказал он, зависит все от поведения Кости.

Киваю, закусив губу. Отец толкает дверь и спотыкается прямо на пороге.

— Мама? А ты что здесь делаешь?

— О, Платон, дорогой! — восклицает бабушка. — А я что вам говорила, капитан? Мой сын обязательно придет. Преступников ведь всегда тянет на место преступление!

Бабушка на пару смеется с полицейским, когда мы входим в узкую, как коридор, одноместную палату. Кровать стоит далеко от двери, возле единственного окна. И Костю я не вижу.

Только слышу, как он тихо здоровается с отцом.

— Ты не поверишь, Платон, — продолжает бабушка. — Даже до нашей кардиологии дошли слухи о каком-то пареньке, который постоянно улыбается. Ему даже, говорят, МРТ хотели делать, мозги, то бишь, проверить. Боялись, что сотрясение пропустили. А то он улыбается и все время рассказывает, как он счастлив. Ну вот я и пришла посмотреть на это седьмое чудо света, а это оказался наш Костя.

Я замираю за спиной отца. Щеки горят, руки дрожат. И чувствую, что тоже не могу сдержать улыбки.

— Добрый день, — кашлянув говорит капитан Морозов, протягивая отцу руку.

— А вы какими судьбами? — с интересом спрашивает отец. — Опять натворил что?

— Да просто пару вопросов появилось к Константину, — как-то деликатно говорит Морозов. — Накрыли давеча главаря банды, которая вам угрожала. И хотел уточнить у Константина некоторые факты, а то поверить было сложно. Никто не ожидал, что такой скандал будет.

— В тихом омуте, — кивает отец. — Рад слышать, что Костя не причем.

— Еще я зашел спросить, не хочет ли он на вас заявление написать из-за побоев, но Константин отказывается. Все-таки нехорошо это, когда такой уважаемый человек, как вы, вот так, средь бела дня, у всех на глазах…

— Вот только не надо показательную порку устраивать. У вас дети есть, капитан Морозов? — спрашивает отец.

— Есть, две девочки. Но я бы никогда…

— Вот, когда они вас дедушкой сделают, тогда и поговорим.

Тихо ойкает моя бабушка, и манит к себе пальцем. Выскальзываю из-за спины отца и бережно обнимаю ее. В больничном халате, с распущенными седыми волосами, она кажется мне хрупкой, как статуэтка из папье-маше.

Чувствую, что Костя, который еще не проронил ни слова, смотрит на меня, но сама ни сказать, ни посмотреть на него не могу. Мы пришли к нему, но я почему-то делаю вид, что его здесь даже нет.

— Юляша, Юляша, ох, неужели я дожила? Всегда думала, что ты уж точно тянуть с этим будешь, а вот оно как вышло. Порох! В кого ж ты уродилась такой?

Сижу рядом с ней на другом стуле, а она гладит меня по плечам, и я рада, что мне даже ничего не надо говорить. Наверное, за меня это уже сделал отец. К бабушке он ездил еще вчера, сразу как помог Оксане перевезти вещи к себе.

Когда отец вернулся, я узнала, что у Оксаны была задержка. И она была уверена, что беременна. Но УЗИ ничего не показало. Доктор посоветовала сдать кровь на ХГЧ, и результат был неутешителен.

Мой отец снова стал холостяком.

Он, конечно, держался, но я видела, как подолгу он теперь стоял на кухне, глядя в одну точку, погруженный в свои мысли.

Наконец, капитан откланивается и уходит.

Папа откашливается, проходит в палату и замирает возле койки.

— Ну что, Константин, зубы-то все на месте остались?

— На месте, — тихо отвечает Костя.

Я бы на его месте вся сжалась от такого тона. А он даже отвечает папе весело.

— Даже жаль, что на месте, — тянет отец. — А то я заметил, что у тебя клык верхний кривоват. Могли бы новый сделать. Розенберг на днях как раз хорошие коронки советовал.

— Яков оскорбил вашу дочь, Платон. И получил по заслугам. Если бы все повторилось, я поступил бы точно также.

— А как насчет тебя? Тоже по заслугам получил?

— А я разве попросил капитана Мороза побои снять? — парирует Костя. — Мне ничего не стоило любой ваш удар блокировать… Ну вы не боксер, Платон. Так… Чисто весом взяли.

— Ты прекрати-то так широко улыбаться, Костя. Мы еще не все выяснили. А после нового года сбежал ты куда? Мать говорила, что к девушке.

— Я лгал. Ни к какой девушке я не ездил. Нет у меня девушки. Кроме вашей дочери.

— Не торопись, до этого мы еще не дойдем. Где же ты был?

— У друга. Не мог я больше обманывать вас с матерью. Юля хотела вам правду о нас сказать, а я ее отговаривал. Но потом понял, что вы никогда меня не примете, Платон, и решил уйти. Думал, может, это все не по-настоящему. Может, пройдет.

— И как? Прошло?

— Нет. И никогда не пройдет.

— Друг, конечно, подтвердит, что ты у него жил? Он же хороший друг, да?

— Вам бы в следственный отдел, Платон. Спросите Морозова в следующий раз о вакансии.

— А что будет следующий раз? Часто к нам полиция будет наведываться, Костя?

— Тихо, — шепчет бабушка, хватая меня за плечо. — Не вмешивайся. Дай я сыном полюбуюсь.

— Больше не будет, — твердо отвечает Костя.

— Вот как? А дальше ты что думаешь делать?

— Сначала мне вашу дочь кое о чем спросить надо.

— О чем же, интересно? — даже по голосу отца чувствую, как он вздергивает брови. — Твой ли это ребенок?

— Папа! — ахаю я.

— Тут ты уже перегнул, Платон, — цокает языком бабушка. — Ой, что-то сердце прихватило. Никаких сил на вас не хватит. Так, сыночек, проведи-ка меня до моего отделения. Пора пить лекарство.

— Я вообще-то занят, мама!

— Ты уже спросил все, что хотел, и даже больше. Посмотри на этого парня, Платон. У него на лице все чувства были написаны еще с нашего первого знакомства, не понимаю, как этого можно было не замечать столько времени. Так что, если кто и виноват, то только ты.

— Я-то в чем виноват?

— Запугал детей. Могли бы сразу признаться, а так тянули до последнего. Все, Платон, идем. Пора тебе привыкать, что твой удел теперь чуть что в сторону отходить. Уж поверь, я знаю, что говорю…

Папа отворачивается от Кости, перехватывает бабушкину руку и смотрит на меня.

— Я до кардиологии и обратно. Хочешь пойти со мной?

— Ты и сам знаешь, что не хочет, — отвечает за меня бабушка. — Кость, рада была свидеться. Встретимся на ужине!

Хлопает дверь, и мы впервые остаемся одни.

Даже затылком чувствую на себе взгляд, когда мы остаемся одни. Я так сильно не нервничала, когда должна была опознать его среди других похожих парней, как сейчас.

Делаю глубокий вдох.

И оборачиваюсь.

Костя действительно улыбается. С синяком под глазом, рассеченной бровью, кровоподтеком на губе, треснувшим ребром, он лежит в палате и улыбается.

Кусаю губу, а он кивком манит меня ближе.

Делаю шаг. Два. Легкость, которую я утратила в эти дни, вдруг снова течет по мышцам. И ощущение, что я уже стала слонопотамом, вдруг проходит. Мне снова хочется танцевать, даже в палате, даже в больнице, хотя с самого первого теста, который показал две полоски, я ходила с опущенным в пол взглядом.

— Ты такая красивая, балеринка, — тянет он.

Хмурюсь. Очарование момента разбивается на сотни острых осколков.

— Не называй меня так. Я больше не балерина.

Костя распахивает глаза.

— Все нормально… Беременных балерин не бывает. Я сделала свой выбор. И не стану о нем жалеть.

Он вдруг, кряхтя и охая, приподнимается на своих подушках и садится.

— Юля… — мое имя дается сложно, как будто он произносит его впервые. — Прости меня за то, что я вот так ушел. Мне нет оправдания за ту боль, что я тебе причинил. И ты можешь мне не верить, но я больше никогда так не поступлю. Я всегда буду рядом. С тобой. И нашим…. Сыном.

— С чего ты решил, что будет сын? — ахаю. — Я еще даже не ходила на УЗИ.

Костя хитро улыбается, одной половинкой губ. Улыбка выходит странной. Вот почему все вокруг считают его сумасшедшим. В другом уголке его рта видна запекшаяся кровь, ему просто больно улыбаться во весь рот. И все равно он улыбается.

— Можешь выбирать имя. Сын будет.

А вид при этом как у самодовольного индюка!

— Девочка будет, увидишь! Я ее танцевать научу!

— Сына главное не учи. Серьезно! Не нужен мне второй Розенберг в собственном доме.

— Да девочка будет!

Снова улыбается своей полуулыбкой и кивает, мол, да-да, еще увидишь. А потом снова становится серьезным. Смотрит на свои руки и вздыхает.

— Знаешь, я с отцом своим виделся. У него есть еще ребенок. Дочка. И он ее любит, представляешь? А я ведь думал, что он, как мама, ну просто не детей не любит. А оказалось, что и он, и мама вполне могут полюбить кого-то еще…

— Ты уже знаешь про свою маму? — тихо спрашиваю.

— Да.

Не представляю, каково это встретить своего родного отца и узнать, что у него есть полноценная другая семья, а тебя он просто вычеркнул из своей жизни.

— Они с моим отцом в любом случае бы расстались, правда?

— Наверное, — пожимает плечами Костя. — Главное, чтобы потом проблем не было. Видеться-то им еще придется…

Захочет ли Оксана увидеть внука? Хороший вопрос, на который я пока не готова отвечать.

— Юль.

Поднимаю на него глаза.

— Я люблю тебя, знаешь? Сильнее всех люблю. Как никого и никогда не любил. И я обещаю, что никогда не оставлю тебя и сына, только если ты не попросишь меня уйти. Знаешь, оказывается, я очень хотел детей… Стоило увидеть своего отца, как я понял, что всю свою жизнь хотел доказать прежде самому себе, что я-то точно смогу быть хорошим родителем. Уж я-то обязательно воспитаю ребенка как надо, хотя мои отец с матерью не смогли. И все это моя вина, Юль… То, что произошло. Я должен был думать о защите, но я же всегда любил риск… Гонки у меня отобрали, скорость запретили. Прости, что вот так испортил тебе жизнь. Из-за меня ты не сыграешь фею. Опять забыл, как ее звали, представляешь? Вот что я за человек?... Поверь, Юль. Я сделаю все ради этого ребенка. Даже если ты не захочешь быть со мной, я пойму. Если найдешь того, с кем тебе будет интереснее, а он будет знать на зубок все твои балеты и будет регулярно ходить в театр, и не смущаться при виде мужских гульфиков… То я пойму, Юль! Честно. Мы всегда были разными. А ты жертвуешь куда большим, чем я ради… малыша. Мне и жертвовать-то нечем. Я могу только говорить спасибо за это. Каждый год. Каждый месяц. Каждый день. Потому что только вдали от тебя я понял, что не могу без тебя. Больше ни дня.

— Мне было так плохо, когда ты ушел…

— Прости меня за это, балеринка… Но я не мог иначе. Я запутался. И должен был разобраться, что я за человек. Я еще не стал лучше, но обещаю, что обязательно стану таким отцом, которым сможет гордится наш сын.

— Да что ты заладил. Будет дочка!

— Вот так, чтобы с первого раза, получаются только парни, — опять самодовольно улыбается. — Я узнавал, поверь мне.

— У кого, боже мой, ты это вообще спрашивал? — прыскаю.

— Так я же со всем медперсоналом успел тут переговорить. Все же спрашивали, за что меня так. А я обещал не врать, помнишь?

— Но папе только что все-таки соврал.

— Просто взял вину на себя, балеринка. Пусть думает все плохое обо мне, а с тебя хвати и того, как он с тобой в том ресторане разговаривал.

— Я папу таким никогда не видела.

— И я, и дай бог больше не увидим… Кстати, ты Лее уже сказала?

— Вчера с ней говорила. Она, конечно, в шоке. Я ведь даже младше нее.

— И что она думает в своем Израиле? Когда сможет приехать?

— Да пока еще служит, а что такое?

— Ну тогда придется без нее.

— Что придется? Рожать? А зачем нам Лея на родах?

— Да на родах-то незачем, — смеется Костя. — Как делали сами, так и родим сами. Я про другое.

Смотрит на меня с каким-то новым блеском в стальных глазах.

— Выходи за меня, Юль. Если любишь, конечно. Если нет, то я все равно буду рядом, просто не отвечай и не чувствуй себя мне обязанной или что неудобно как-то.

— Какой же ты дурак, Кость. Если любишь, значит?

Пожимает плечами.

— Ты ж не говорила ни разу. Откуда мне знать, любишь или нет?

— Даже бабушка сразу поняла, а ты вот нет?

Улыбается еще шире.

— Можно я тебя уже обниму? — выдыхает он. — Невыносимо смотреть на тебя и не касаться.

Аккуратно села ближе, обняла его за плечи и закрыла глаза, теряясь в его таком родном запахе.

— Я тоже очень тебя люблю… — прошептала, набрала полные легкие…

— Так! А ну руки убрал! — громыхнуло с порога. — Я, конечно, все понимаю, но пощадите мои чувства. Я еще не отошел!

Глава 30

Подхватив подписанные документы на академический отпуск, иду к девочкам, стараясь не думать о том, что это может быть мой последний раз, когда я вообще ступаю по коридорам Академии. Мимо портретов великих артистов, под высокими светлыми сводами, заполненными музыкой, голосами, смехом и нотами.

Целая жизнь, которая теперь разделена на «до» и «после».

Замираю возле стеклянных вставок на двери, за которой Майя теперь повторяет движения Сильфиды, а Розенберг ловит ее и поднимает над собой. Это могла быть я.

Но я стою за дверью и смотрю на них со стороны.

Как будто меня больше нет в живых. Один из призраков, которые бродят в этих стенах, согласно легендам. Не могу придумать другой аналогии, слишком сильно похоже. Даже то, как Розенберг на миг оборачивается, но в ту же секунду отводит взгляд в сторону, будто не знает меня.

Некого винить. Это мой выбор.

Разворачиваюсь на пятках, намереваясь уйти, но навстречу мне идет Директор.

Он сразу замечает меня и, склонив голову набок, отчего темные волосы тяжелыми волнами спадают на лоб, внимательно смотрит на меня.

Вся моя решимость покидает меня, как воздух из лопнувшего воздушного шарика. Он принимал меня в Академию, присутствовал на моих промежуточных экзаменах, поддерживал во время каждого выступления в театре. Он был мне, как второй отец, таково его безграничное значение в мире балета и моей жизни.

И Директор, конечно, уже знает. Он узнает обо всем первым.

На глаза наворачиваются слезы, и я смахиваю их. Мне было так страшно с ним встречаться, что я надеялась улизнуть незамеченной, но не вышло. Он делает мягкий бесшумный шаг, вот почему я даже не заметила его приближение. Уверена, из всех в мужчин в целом мире он единственный, кто умеет ходить вот так.

— Неужели хотела вот так сбежать и не попрощаться, Дмитриева?

Слезы все льются и льются. Я стала страшной плаксой и не похоже, что это когда-нибудь закончится.

Директор уводит меня от дверей, вдоль коридора, легко придерживая за локоть, и останавливается возле окон, ведущих во внутренний двор. Здесь тише и почти не слышна музыка.

Там он вытягивает из нагрудного кармана платок. У него даже платок есть! Настоящий! Да я не помню, когда в последний раз тканевые платки видела. Кажется, только в реквизите костюмеров.

Директор протягивает этот платок мне.

Выдуть нос в его личный платок?!...

— Давай, давай, не стесняйся. Потом вернешь.

Потом? Разве у меня еще будет это потом?

Директор деликатно отворачивается к окну, а я максимально бесшумно пытаюсь выдуть нос. Получается плохо. По закону подлости все увертюры и подходы смолкают именно в эту минуту.

— Спасибо за платок. Спасибо… За все. За то, что верили в меня. За все, что делали. За все роли и спектакли…

— Тихо, тихо. Ты что, прощаешься?

— Я жду ребенка… И…

— И у тебя академический отпуск, да. Я знаю. Сам твой приказ подписывал, — улыбается он уголком губ. Отбрасывает темные волосы со лба и снова смотрит, слегка наклонив голову. — Но я не знал, что ты не собираешься больше возвращаться в балет.

— Я бы этого очень хотела… Но Ева Бертольдовна сказала, что…

Слезы снова текут рекой.

Разве Директор не знает, что в следующем году здесь будет не протолкнуться от желающих станцевать Сильфиду вместо меня? И никто не станет отдавать мне главные роли. Той, что уже упустила главный шанс, который выпадает раз в жизни.

— Не знал, что Ева Бертольдовна обладает даром предвидения, — снова улыбается Директор. — Думал, это никому не дано. Девочка моя… Людям тяжело признать, что выбор, которые они сами сделали, мог быть неправильным или просто другим. Пойми ее. Она прекрасный учитель, и сделала свой выбор. А ты свой. Но еще Щепкин любил повторять «Играй так, чтобы я не видел, что это заучено». Ты понимаешь, что не каждому дано танцевать так, как дано тебе свыше? Да, Академия готовит лучших, но, если так выйдет, что тебе придется пропустить этот год, разве одно желание родить ребенка делает тебя хуже? Нет, если ты собираешься валяться на диване весь этот год и не будешь тренироваться сразу, как только сможешь это делать, то конечно! Можем ставить крест на карьере прямо сейчас! Но разве ты собираешься поступать именно так, Юля?

— Нет. Я даже сейчас тренируюсь. Меньше, чем раньше, но я не перестаю танцевать даже сейчас… И никогда не смогу.

— О чем я и говорю. Когда ты вернешься, помни об одном — не старайся танцевать лучше других. Как говорил Барышников, старайся танцевать лучше себя самой. И когда ты вернешься за дипломом, все дальнейшее будет зависеть только от тебя. А не веришь, посмотри на этот дуб. Думаешь, зачем я его здесь высадил?… Как раз для вот таких моментов.

Директор указывает на растущий в центре сквера канадский дуб, который когда-то высадил лично. А я пытаюсь провести аналогии себя и дуба, и единственный вариант, который мне приходит на ум, это то, что скоро моя талия станет такой же широкой в обхвате, как и его ствол.

— Знаешь, сколько людей сказали мне, что это безумие вести в Россию саженец дуба с другого конца света? Ну, что у нас своих деревьев не хватает? А знаешь, сколько было тех, кто говорил мне, что я даже не доживу даже до момента, когда он окрепнет и станет таким же мощным, как те канадские дубы, которые так меня впечатлили? Еще больше! А еще были те, кто все-таки промолчал, но, уверен, они думали то же самое. Но разве меня это остановило? Когда-то раньше, когда я выходил из Академии, то видел в пустом дворе только старый памятник, а после — вообще стройку. Не очень вдохновляет, правда? А я хотел, чтобы здесь было то, что могло олицетворять сердце самого балета. И нашел — вот этот дуб. Пусть мои мечты о саде во дворе Академии еще не сбылись, и пусть это только начало, но ни одно другое дерево не ужилось бы здесь, кроме этого упрямца. Я выбрал именно дуб, чтобы напоминать себе, вам и каждому человеку в этих стенах, что дуб — сильное дерево. Как и весь русский балет. Как и все мы, кто его делает. Он не сдался, Юля, этот дуб. И ты не сдавайся. Дуб пережил перелет, транспортировку, пересадку и который год терпит не самый доброжелательный питерский климат. Но не сдается. И теперь, когда я выхожу с работы, я не бегу, как можно быстрее, чтобы пересечь пустырь или шумную стройку… Я выхожу уставший, злой, разбитый, но первое, что я вижу вечером — это упорство. Жизнь. Цель. И надежду на будущее. И каждый вечер я ухожу из Академии именно с этими ощущениями. Вот, что я вижу за одним только дубом. И я хочу, чтобы ты знала, что тебе всегда рады в Академии. Мы можем научить балету, но не может научить его чувствовать. Танцевать так, как ты стала танцевать в последнее время… И понятно теперь почему, — он снова мягко улыбается. — Больше не плачь, Юля. Иди. Иди с гордостью и надеждой. Потому что там твой парень уже сотый круг вокруг моего дуба наворачивает, скоро колею протопчет.

Директор напоследок задерживает на мне взгляд, а после снова идет по коридору, заглядывая в каждую дверь. И вдруг замирает перед классом, откуда доносятся так знакомые мне ноты «Сильфиды».

Директор распахивает дверь, и дальше я слышу, как захлебывается и прерывается рояль, и раздается его громогласный крик, от которого сердце тут же выпрыгивает из груди:

— Яков! Ну как ты ее держишь?! Майя, прекрати изображать самолет ТУ-154!...

Не могу сдержать улыбки. Оглядываюсь по сторонам, шумно выдуваю нос и вытираю слезы. И выбегаю во двор.

Снова идет снег.

Застилает растаявшую грязь, и я ступаю по белому ковру будто впервые. К дубу. Под которым меня действительно ждет Костя.

Он замирает при виде меня. Взглядом буравит заплаканное лицо.

— Все нормально? — аккуратно спрашивает.

Киваю и обнимаю его, не могу сдержаться. Я теперь могу его все время обнимать. Это поразительно.

Мы так и стоим какое-то время, под снегом, под притихшим двором, где шорох снега заглушает ноты, крики, смех. Эта жизнь продолжится и без меня, но Директор прав. Я хорошо знаю, что такое упрямство.

И теперь знаю, как в один только танец вложить всю любовь и отчаяние.

Снег летит в глаза, но я все равно вижу две фигуры возле окон на разных этажах. Одна из них точно — Директор.

А вот при виде второй я чувствую, как мои глаза лезут на лоб… Вторая фигура бледная, призрачная и легкая, как ветер. Счастливая, молодая, влюбленная и гибкая. Она летит по карнизам, мимо окон, ей не страшны ни годы, ни высота, ни стены.

Сколько мы вызывали призраков Академии, но так ни разу и не видели ни одного, и вот. Вместо того чтобы появиться при свете луны, я вижу ее днем. Видимо, снежный сумрачный полдень в Питере сбивает с толку даже призраков. У нее сотни имен, у этой будущей примы. У нее все впереди, и войны, и трагедии, и революции, и великая любовь. Но важным в ее жизни всегда будет только одно — танец. Который она танцует в этих стенах, снова и снова, потому что только он важен. Она кружится, повторяя завихрения метели, сквозь стены классов, и ее не замечают живые, пока гнутся, выворачиваются, повторяют. У них еще все впереди, а ей больше не нужно тренироваться. Она давно стала танцем. И живет теперь в музыке, которая все так же льется, и в этих спектаклях, которые все так же ставятся.

— Идем? — тихо спрашивает Костя.

— Еще минутку.

Отпускаю его и по запорошенной снегом тропинке иду прямо к дубу.

Касаюсь его шероховатой коры и мысленно обещаю ему, что вернусь.

Обязательно вернусь и стану лучшей версией самой себя.

Эпилог

— О боже, Костя!

Влетаю в спальню, и вижу балеринку на кровати. Пижамные шортики на ней темные и мокрые. Как и тонкая простыня, которой она укрывается, потому что во все остальное время ей жарко и теперь я могу с чистой совестью выкручивать кондиционер даже на восемнадцать градусов. Из-за беременности балеринка больше не мерзнет.

— Боже, у меня отошли воды! Что делать?

— Спокойствие. Главное сохранять спокойствие.

— Да какое спокойствие! Там же мосты уже развели, так? Да, посмотри на часы! Мы ни за что не доберемся до больницы вовремя!

Падаю перед ней на колени и обхватываю ее ладони своими.

— Юль, я довезу тебя быстро и вовремя, веришь? Юль, не нервничай.

— А если что-то уже не так? Почему так рано?

Она стремительно бледнеет. Страхи о том, что ее мама умерла во время родов, крепли с каждой неделей. И теперь достигли апогея.

— А папа? — шепчет Юля. — Его вообще еще нет в стране. А Лея? Она тоже не успела прилететь!

— Мы со всем справимся, слышишь? Я позвоню Платону, может, он поменяет дату вылета. А Лея все равно должна была прилететь позже. Но сначала давай я доставлю тебя в больницу. Помочь тебе одеться?

Действовать надо быстро. Сейчас у Юли тридцать шестая неделя, это чуть раньше, чем ей ставили предполагаемую дату родов. Но нашему сыну виднее, когда пора родится.

Юля рассеяно одевается. Я привычно помогаю. Живот очень большой, и даже гибкость на этот раз совершенно не помогает Юле справляться с простейшими бытовыми действиями. У нее никогда не было лишнего веса, и хотя сейчас она не набрала ничего сверху, эти плюс двенадцать килограмм утомляют ее сверх быстро. А еще очень пугают, хотя врачи в один голос уверяют, что все уйдет вместе с родами.

— Кость! — уже в машине испуганно смотрит на меня Юля. — А у тебя есть права?

— Мне их вернули, забыла? Все в порядке, не бойся. Давай я помогу тебе пристегнуться.

Да, права мне все-таки вернули. Хотя без связей Платона не обошлось, но даже не будь у меня прав, я бы все равно сел за руль и привез свою жену в больницу лично. И никак иначе.

Из-за мостов, дорожных работ, перекрытых улиц ехать приходится в дважды дольше обычного. Стараюсь не гнать, но стрелка ползет все выше. Особенно, когда Юля начинает корчиться от боли.

Я посмотрел все видео о родах, какие только мог, но из памяти до сих пор не выходит вечер, в который я застал Платона на кухне, одного с бокалом виски. Это был Юлин день рождение. Весь день он улыбался, поздравлял ее и приветствовал гостей.

И только вечером до меня дошло, каким тяжелым этот праздник был всю жизнь для самого Платона.

Я не хочу того же.

Нервозность одинаково наэлектризовывала и отца, и дочь. Оба думали об этом, но ни слова не произнесли за это время. Эта их боль и тайна, что роднила их. И чем ближе была дата родов, тем напряженнее было в доме.

А теперь еще и роды на две недели раньше.

— Ты позвонил папе? — выдыхает Юля после очередной схватки.

— Сначала приедем и позвоню.

— А-а-а-ай! Обязательно… Позвони… — стонет. — А если он не успеет?

— На роды он все равно не успеет, — стараюсь отвечать, как можно спокойнее. — Он в Америке, оттуда за три часа не прилететь.

А о том, куда он еще не успеет и что он еще не успеет сделать, я думать даже не могу. Ладони липнут к рулю, а на лбу проступает холодный пот.

Юля опять стискивает зубы и забывает дышать, как нас учили на курсах, переживая схватку.

Сколько времени прошло после следующей? Почему так быстро?!

Юля дышит часто-часто, над верхней губой проступают бисеринки пота. Снова кривится и задерживает дыхание. Я только успеваю выкручивать руль, но до больницы, в которой мы собирались рожать, еще слишком далеко. А все происходит слишком быстро!

— Кость, остановись.

Юлин голос вдруг звучит слишком ровно. Слишком без эмоционально. После ее стонов слышать такой голос еще страшнее, и по позвоночнику растекается липкое предчувствие необратимости.

— В каком смысле «остановись»? — я не слушаю ее.

Наоборот, вжимаю педаль газа, благо у нас главная. Я успею. Успею доставить ее к врачам, чтобы они позаботились о ней и не допустили того, что перечеркнуло жизнь Платону навечно.

Я не такой сильный, как он. Я этого просто не переживу.

— Я рожаю.

Я смотрю на нее опасно долго, отведя взгляд от дороги. Пустой дороги, но время утекает сквозь пальцы, а машина несется вперед, пока до меня доходит смысл двух простых слов.

— Остановись, — повторяет она.

Вижу, как расплывается пятно на ее юбке. Темное в свете фонарей, ее кровь на одежде сковывает меня ужасом. Пальцы перестают гнуться, и я едва сворачиваю к обочине, где достаю телефон и вызываю врачей.

— Где вы находитесь?

Понятия не имею. Кое-как определяю набережную, улицу, пока оббегаю машину и распахиваю дверь перед Юлей. Моя балеринка все-таки начинает дышать так, как учили на курсах. Она бледная, глаза расширены, а волосы уже прилипли ко лбу.

— Они сказали, что приедут.

— Они не успеют, — припечатывает она. — Тебе придется сделать это самому. Все будет слишком быстро… У моей мамы было также. Стремительные роды. Я читала.

Ни в одном жизненном сценарии я не готовился к такому. Все обучающие видео оказываются бесполезны теперь, ведь все они обрывались на фразе «а дальше о вас позаботятся врачи».

— Не волнуйся, Костя.

Мы вдруг поменялись ролями. Бледная, изнемогающая балеринка, вдруг успокаивает меня. Но это не я сейчас собираюсь совершить невозможное.

Она впивается в мою руку, когда ее выкручивает очередная схватка.

Мимо проносится какая-то машина, истошно нам сигналя. Юлины ноги широко расставлены, а я стою на коленях между ними. Что еще можно подумать, верно? Явно не то, что сейчас мне придется принимать роды у собственной жены.

— О боже… — выдыхает она. — Да что бы я еще раз позволила тебе подойти ко мне без защиты… Будешь две пары натягивать и резинкой основание перетягивать, понял?

— Как скажешь.

Я могу вообще с сексом завязать.

Только выживи.

Слышу спасительный визг сирены, но «Скорая» проносится по другой стороне набережной. Ближайший к нам мост… Конечно, же разведен.

— Они уже рядом, Юль. Держись. Все будет хорошо.

Она шумно дышит носом и снова тужится. Все действительно протекает слишком быстро. Стремительно. Пятно на ее одежде растет буквально на глазах.

— Сейчас.

Я не успеваю понять, что сейчас. Темнота ночи взрывается красками, рядом паркуется «Скорая», из которой мгновенно вылетают врачи. Им хватает доли секунды, чтобы понять то, что мой неготовый мозг все еще переваривает и осмысливает.

Меня отталкивают в сторону, но не слишком далеко. Я стою у заднего колеса, не способный вспомнить ни одну молитву, которая сейчас так нужна. Врачи суется вокруг Юли, подключают к ее пальцам датчики, рвут ее длинную юбку. Рука сама тянется к сигаретам, когда я вспоминаю, что бросил курить еще полгода назад.

Рядом встает другой фельдшер, перекрывает мне обзор. Спрашивает наши имена, просит Юлин паспорт. Все так буднично, как будто и не решается тут судьба нескольких человек.

— Вы увезете ее в больницу?

— Потом, — отвечает он, не поднимая головы.

Потом?

— Распишитесь здесь, Константин.

Подпись выходит смазанной и чужой, когда ночь вдруг разрезает громкий высокий и больше похожий на писк… детский плач.

Ручка выпадает из моих пальцев.

Я делаю какой-то шаг, под ногами хрустит пластик. Не верю своим глазам. В руках парня со скорой розовый крепкий малыш, орет во все горло. И это совершенно точно мальчик.

Мой сын.

Я хочу увидеть Юлю, но вокруг нее слишком много людей. Не знаю, как они там все помещаются, я даже не вижу ее. Только этого фельдшера, который укутывает ребенка быстро, опытно в казенную пеленку, хотя я стою в шаге от багажника, где целый чемодан вещей, шапочек и пеленок в том числе. Но я совершенно не могу сдвинуться с места. Только смотрю на сморщенное личико, которое одновременно напоминает лицо моего отца и Платона. Как такое вообще возможно?

— Я вас поздравляю, Константин! У вас сын!

Он передает орущий сверток мне, и все мои уверения, что я справлюсь, сам буду сидеть с ребенком столько, сколько понадобится ради Юли, разбиваются сейчас о суровую реальность — я же ни черта не знаю о детях. С чего я решил, что вообще смогу стать ему отличным отцом? Лучшим, как я обещал самому себе?

Кроху в моих руках даже измерили и взвесили, но все цифры и время рождения не задерживаются в моей голове. Я все еще не верю в происходящее и в то, что вот так быстро и нежданно держу сына на руках, и этот длинный путь, к которому мы столько готовились, уже начался. Внезапно, непредсказуемо и необратимо.

И только крик «Скорее, каталку!» приводит меня в чувство.

Люди приходят в движение. Слаженными действиями они выкатывают из пуза «Скорой» каталку, и двое уже подхватывают Юлю под руки, чтобы уложить на нее. Я снова даже не могу подойти к ней.

От страха, что сейчас ее увезут, а меня оставят одного, с сыном на руках, у меня прилипает язык к небу. Я должен быть решительнее, но не успею приспособиться к меняющейся реальности.

— Закройте свою машину и лезьте к нам! Поедем в больницу!

Тот же фельдшер, который мог наорать на меня из-за испорченной ручки, объясняется со мной, как с тугодумом. Увесистый комок в моих руках ворочается и негодующе сопит, и я, невесть каким чувством, понимаю, что ему хорошо у меня, но сейчас ему нужна мама.

Делаю, что говорят. Передаю ребенка, чтобы залезть внутрь «Скорой», а внутри первым делом наконец-то бросаюсь к Юле. Там тесно, и я ее вижу.

— Ты видел его? Видел?

— С ним все в порядке, ты молодец. Самая большая молодец.

— Да?... — ее странно клонит в сон, глаза сами собой закатываются, и мое сердце начинается биться невпопад. — Ладно. Тогда разрешаю тебе не натягивать второй сверху…

Глаза закрываются, и Юля роняет голову. В тот же момент меня снова отталкивают в сторону, и возвращают мне сына. Движение «Скорой» становится мягким, но уверенно-быстрым. Над головой воет сирена, а я только и могу, что крепко держать сына во время быстрых, резких поворотов. И это самая опасная гонка в моей жизни, потому что ни одна до этого не велась наперегонки со смертью.

«Скорая» плавно тормозит, и за секунду происходит десяток вещей одновременно, невероятно слаженно, уверенно. Юлю увозят, а меня с ребенком отводят в другую сторону, где терпеливо объясняют, что они позаботятся о младенце и что так надо, но я просто не могу разжать руки, в которых его держу. Потому что это единственное, что у меня осталось, если ее больше не будет.

— Все в порядке, Константин, — повторяет по сотому кругу врач. — Ваша жена потеряла много крови, но все будет в порядке. Бригада успела вовремя и они все сделали правильно. Все будет хорошо. Давай мы проверим малыша… Пожалуйста, отдайте его мне.

Чувствуя себя предателем, все-таки отдаю ребенка.

Опускаюсь на стул, возле другого сгорбившегося мужчины. Он выглядит так, как будто не спал уже неделю. Не думаю, что сам выгляжу лучше.

— Первый?

— Да.

— И у меня.

На этом разговор заканчивается. Мой телефон внезапно оживает, на экране светится имя Платона. У него в Америке сейчас разгар дня. Он должен знать.

— Платон? Юля родила. Еще в машине. Сейчас мы в больнице.

— В машине?! — ревет он по ту сторону трубки. Уверен, его слышно на весь штат. — Ты что не мог ехать быстрее, Костя? Как ты это вообще допустил? Я немедленно вылетаю! Мне нужен билет! Плевать, что конференция еще идет. У меня дочь родила!

Он уже говорит не со мной, переходя на английский, так что я отключаюсь первым.

Звонить Лее поздно, поэтому ей пишу сообщение. Она все равно могла прилететь сильно после родов, чтобы помочь Юле, но вышло, как вышло.

При виде нянечки я вскакиваю на ноги.

— Замечательный мальчик! Хоть и родился раньше, но просто восхитительный крепыш. Все хорошо, Константин. Можете зайти к жене, я вас проведу.

Едва не бегу впереди нее, постоянно одергивая себя. Мне дают маску, бахилы, одноразовый халат. И впускают в палату.

Все такая же бледная Юля слабо мне улыбается. Я помогаю ей придержать ребенка, когда нянечка распахивает ее одежду и показывает, как надо его кормить. Я стыжу себя почем свет стоит за то, что глазею на ее увеличившуюся грудь и не могу отделаться от мысли, что у такой неземной красоты оказывается есть самое что ни на есть практическое применение.

С первым довольным причмокиванием не могу сдержать улыбки. А еще украдкой вытираю глаза.

Нянечка уходит, оставляя нас одних. Я с опаской касаюсь ее волос, пока она улыбается, глядя сверху вниз на нашего сына.

— Все-таки мальчик, — шепчет она, поднимая на меня глаза. — А я так надеялась, что на УЗИ ошиблись.

— На всех трех? И даже на трехмерном? Я тебе сразу говорил, что будет мальчик. Девочку можем и потом сделать… — осекаюсь, натыкаясь на ее хмурый взгляд. — Ладно, два презерватива и скотчем перемотать, я понял.

Юля громко прыскает, а сын откликается не довольным мурлыканьем.

— Ты поэтому никак не хотела с именем определиться? — тихо спрашиваю.

Смотрит на сына и кивает.

— Очень хотела девочку, — вздыхает. — Но мальчик у нас тоже вышел замечательный...

— Я так испугался за тебя… — наклоняюсь и целую ее в лоб. Щеки. Нос. Губы. — Я люблю тебя. Ты большая молодец. Справилась со всем, а я помогу со всем остальным, если вообще смогу.

Кажется, я переоценил свои силы.

Юля легко отвечает на мой поцелуй.

— Я тебя сейчас люблю меньше, чем обычно, но все равно люблю…

Мой черед смеяться.

— Папа уже знает?

— Думаю, он уже одной ногой в самолете, ты его что, не знаешь? Завтра будет уже тут. Отдыхай. Они сказали, что тебе надо поспать.

— А если я его уроню? Задавлю? Нет, лучше не буду.

— Не уронишь. И не задавишь. Я буду тут, следить. Спи. Я никуда не уйду.

— Правда?

— Я вас больше никогда не оставлю, ты же знаешь. Засыпай, балеринка. Тебе нужны силы. Кажется, этот богатырь к тебе присосался надолго.

Она снова тихо смеется, но уже с закрытыми глазами. Через секунду Юля уже спит.

Из палаты я выхожу только через несколько часов. Глаза слипаются, но улыбка не сходит с лица. Возле курилки на улице вижу своего недавнего знакомого.

— Угостите?

Он кивает. Протягивает мне сигарету.

— Я вообще-то бросил, но..., — говорю, с наслаждением затягиваясь.

— А я вообще не курил, — отзывается мужик. — Напомни, как тебя зовут? А то у меня из головы вылетело после всего. Я Андрей Романов.

— А мы и не успели познакомиться, — говорю, делаю глубокую затяжку, уже подбирая в голове созвучные и не менее гордые имена для своего сына, и выдыхаю: — Константин Гронский. Приятно познакомиться.

Конец!