СВС (Синдром Внезапной Смерти)

– Так, скорее всего и было, наш брак был фикцией. Ему он был нужен как прикрытие, своих тайных пристрастий. Мне был выгоден материально, так как он оплачивал все мои потребности. Вначале это было лечение мамы, а потом моих выставок…

«Слава богу, вот и ответ на все вопросы. Значит, у меня есть шанс».

– Понятно, ну это меня не касается, если вам так было удобно, то и слава богу. После того как Шаталова и бывшую супругу арестовали, они на перегонки стали рассказывать всё, чтобы свалить вину друг на друга.

– Ничего себе… А почему милиция не проверила маршрут машины?

– Охота была им напрягаться? Преступник у них уже был – Вы. А куда вы там заезжали на машине – какая разница?

– Получается, из-за обычной халатности, из-за камер, которые забыли снять, удалось раскрыть преступление и спасти меня?

– Получается так… Но как говАривал один мой знакомый: – «Случайность, это неосознанная закономерность».

– Что это значит?

– Пока не знаю…

«Всё я знаю, камеры я не сняла специально, но ей об этом знать не нужно».

Помолчали каждый о своём, Артёмова переваривала услышанное, а я с сожалением понимала, что если сегодня она меня никуда не пригласит, тот план «Б» в котором это сделаю я, уже не получится. Как после такого рассказа я могу пригласить её в постель? Никак. Нужно быть законченной сволочью, чтобы предложить это теперь. В любой даже самой вежливой форме это прозвучит как: – я вас спасла, теперь отрабатывайте… Плохо. Остаётся ждать. А ждать чего, кстати? Допустим, она уловила мой интерес и из благодарности пойдёт мне на встречу. Например, сейчас скажет: – «Дорогая Татьяна, поедемте ко мне, позанимаемся сексом в охотку, в благодарность за спасение». Мне это нужно? Точно, нет. Получается сегодняшний вечер по любому ничем «таким» закончиться не может – жаль. И кстати, а кто сказал, что она лесбиянка? Чего я тут себе фантазирую? Да, при определённом желании некоторые сцены в её мастерской, что я с таким удовольствием наблюдала, можно трактовать как интерес к женщинам. Да, некоторые её взгляды на меня, тоже можно трактовать как интерес ко мне. Ну, и что? А можно и не трактовать. Чёрт, я запуталась».

– Хватит о преступлениях, а то я смотрю, вы заскучали. Как вы относитесь к современному искусству?

– Никак не отношусь, если бы не вы, то я даже не знала, что оно существует.

– А мои картины видели?

«Что ей ответить? Сказать да. Тут же спросит где? А где я могла их видеть? Сама только что сказала, что искусством не интересуюсь. Сказать, что была в её мастерской? Нельзя, тут же у неё появится вопрос «Зачем?», даже если она его не задаст. Хорошего ответа на него нет. Так пауза затягивается, нужно что-то отвечать»:

– Да видела, в интернете смотрела.

– Это совсем не то. Живопись нужно смотреть живьём. У меня скоро выставка в ЦДХ, я вас приглашаю.

Слава богу, хоть куда-то она меня приглашает. Значит, всё не так уж и плохо.

– С удовольствием.

– Отлично. – Она порылась в сумочке и достала пригласительный билет. – Вот приглашение на вернисаж. Оно на два лица, так что можете прийти со спутником… или со спутницей.

Это прощупывание? Ей интересно есть ли кто-то у меня? Это хорошо.

– Спасибо, я приду одна. Это дата? Так это совсем скоро. Что из себя, представляют такие мероприятия? Я ни разу не была, и не знаю, что нужно одевать, что делать?

– Ничего не нужно. Я, к сожалению, ПОКА, небольшая знаменитость, чтобы у меня собралось много гостей, но думаю, человек сто будет. Кто-то из прессы, кто-то из покупателей, кто-то из галеристов. Все будут ходить, смотреть картины и говорить, как всё здорово, как всё талантливо. Но пресса потом ничего не напишет, покупатели ничего не купят, а галеристы ничего не предложат.

– Зачем же тогда всё это устраивать?

– Ну, может быть не всё так пессимистично, как я сказала. Кое-что, всё-таки напишут, особенно в интернете, и кое-что, всё-таки купят, особенно по мелочи. А без этого совсем пустота. Если сидеть в мастерской, только писать картины и не делать чего-то в этом духе, то тебя как бы и нет. Отсюда шумные скандалы и эпатаж – пресса любит скандалы. Если художник что-то отчебучит, например, походит голым на ошейнике, как собака. Все сразу напишут, что художник такой-то, вон чего учудил и, может быть, покажут его картины и, может быть, пригласят на ТВ или радио, где он поучаствует в какой-нибудь глупой дискуссии, но сумеет донести, что он молодец и, что у него в голове, что-то есть. А чем больше ты на слуху, тем больший интерес и к твоим картинам.

– Ох, как сложно.

– Да, в общем нет, не сложно. Вон недавно приезжал Дэмьен Хёрст, проводил открытые семинары. Знаете такого художника?

– Стыдно признаться, но нет.

– Наверняка знаете, просто ни к чему. Сейчас вспомните. Он прославился своей акулой в формалине.

– А, чучело акулы в таком стеклянном ящике?

– Вот-вот. Стеклянный аквариум с тигровой акулой внутри, все обратили внимание на акулу лишь потому, что она была продана на аукционе в 2004 году за 12 миллионов долларов. Именно сумма всех покорила и шокировала.

– И это понятно. Что тут такого сложного? Это ведь настоящая акула, не раскрашенный макет?

– Да, совершенно настоящая.

– Почему же так дорого? Тому, кто купил её за эти деньги, не пришло в голову самому купить акулу у рыбаков и положить её в формалин? Наверняка, сильно сэкономил бы.

– Дело не в трудоёмкости предмета искусства, дело в смыслах в него заложенных. Чучела делают ремесленники, а деньги, тем более большие, платят не за ремесло. Вон в магазине «Охотник», полно чучел, но миллионы они не стоят, потому что кроме смысла, что это чучело, другого в них нет. У Хёрста, эта работа называется: «Физическая невозможность смерти в сознании живущего». Из цикла мёртвые животные, в котором, кроме акулы, были сделаны ещё овца и корова.

– Интересно он живых животных убивал ради своих произведений?

– Нет, настоящая только акула. Её тушу он купил в Австралии за 6000 $.

– А продал за 12 миллионов?

– Да.

– Ловко.

– Да купил тушу за шесть тысяч, наделил её смыслом и продал за двенадцать миллионов. Если из двенадцати миллионов вычесть стоимость туши, то получим цену смысла в современном мире.

– Да уж.

– Я была на его семинаре, и получила огромное удовольствие. Херст не пустышка, у него действительно интересный взгляд на искусство, на художника, место и того и другого в современной жизни и их влияние на неё. Очень интересно и как результат – самый богатый современный художник. Его состояние оценивается в сумму, превышающую двести миллионов долларов, а может фунтов не помню, что в общем без разницы.

– А ваши работы дорого стоят?

– Они стоят столько сколько за них дают. Пока дают немного.

– Понятно…

Через час у подъезда Танич

– Спасибо что подвезли, всё было очень приятно, и вечер, и еда, и ваш рассказ об искусстве…

– С удовольствием продолжу нашу беседу на вставке, буду вас очень ждать….

Мы сидели в её машине, в пол оборота друг к другу, и в какой-то момент, мне даже показалось, что она наклонилась ко мне для поцелуя. Как заворожённая, я засмотрелась на её губы, но дальнейшего движения, с её стороны, не последовало, и с моей стороны тоже. Жаль, очень жаль.

– Договорились, всего доброго.

Я вышла из машины. – Почему ты её не поцеловала? Поцелуй – хороший вариант прощупать ситуацию. С одной стороны ни к чему не обязывает, а с другой очень многое может сказать. Как бы она среагировала на поцелуй? Если бы сидела пассивно, а тем более возмутилась – одно. Ответила бы на поцелуй – совсем другое… Да? Так просто? А если бы она возмутилась, что бы ты стала делать? Да ничего. Извинилась бы, и всё. Зато всё ясно и можно было бы закрыть тему, как впрочем, и в варианте пассивной реакции на поцелуй. А вот если бы ответила, то… – Танич глубоко вздохнула, и с силой выдохнула. – Да уж. Теперь чего рассуждать, поздно – уехала. Когда теперь представится такой момент… раззява. А куда она поехала интересно? В мастерскую? А вдруг? Поехать за ней, вдруг будет работать? Камеры на месте, за комнатку этажом ниже я заплатила сильно вперёд. Оборудование всё там, включай, смотри за ней, и оргазм обеспечен и ей, и мне.

Захотелось, сильно захотелось этого, соски стали твёрдыми и чувствительными. А вдруг не поедет, буду мотаться туда сюда или ещё хуже просижу там всю ночь в ожидании… Дома есть все видео файлы из её мастерской, которые я никому не показывала и которые заводят, сколько их не смотри. От одной мысли, что сейчас сяду перед компьютером, включу видео, раздвину ноги и опущу руку ТУДА – потемнело в глазах. Сумасшествие какое-то. Тебе сколько лет? – Пока задавалась этим вопросом, приехал лифт. Вошла, прижалась лбом к холодной стенке – скорей-скорей двигайся, а то прямо в лифте начну себя гладить… наконец-то приехал. Вошла в квартиру, сняла туфли и отправилась в душ. Там начала раздеваться перед зеркалом. Медленно сняла блузку и юбку, оставшись в одном белье, стала рассматривать себя. Соски просвечивали сквозь полупрозрачный лифчик. Красиво. Захотелось потрогать их и почувствовать насколько они чувствительные. Подняла руки и подушечками указательных пальцев, стала водить по соскам через ткань. Очень чувствительные. Расстегнула бюстгальтер, пошевелила плечами, и он упал на пол. Так же медленно сняла трусики, ТАМ всё горячо и влажно. Зашла в душ, включила воду, выдавила гель на руку, намылила ладони, и стала водить ими по всему телу. Заводит, ещё как заводит. Представляю, что мы вдвоём с НЕЙ в душе, и это её ладони. Одна рука оказывается между ног, а вторая остаётся на груди. Всё не могу больше терпеть. Движение руки между ног ускоряется, и в такт ему, пальцы другой руки покручивают левый сосок. Боже, Боже, сейчас, уже сейчас – теплая волна оргазма выгибает тело дугой. Я с трудом удерживаюсь за стены. Хорошо, о-о-о как хорошо. Но ещё хочу. Мало. Возбуждение не проходит. Вытираюсь большим махровым полотенцем и, завернувшись в него, иду к компьютеру – ещё хочу…

Три недели назад Третьяковка. Воронина.

Мир остановился, ничего неинтересно и выхода из этого нет. Те два часа, что Халитова ждала звонка своей ведьмы, будут ещё долго стоять перед глазами. Вот это любовь… Вот это чувства… Она ничего не делала, просто ходила из угла в угол, но это было так сильно, так трагично. Все нервы натянулись как струны, один шорох и порвутся. Она ждала звонка, и она боялась его. Господи, будет ли меня так кто-нибудь ждать? Она уж точно не будет, тут нет никаких шансов. Их связь не разорвать. Только зависть и боль, вот что у меня есть. Зависть, боль и ужас, что такого как у них, у меня не будет никогда. НИКОГДА. Потом звонок, я вздрогнула, Семён Яковлевич даже уронил что-то. А Халитова, когда увидела что это её номер, с таким облегчением и надеждой нажала кнопку телефона, такая тяжесть свалилась с её плеч…

– Да! Наконец-то. Всё в порядке? Слава богу. Сама не ранена? Не обманываешь. Фу-у-у, как я боялась за тебя, Господи, как я боялась. Где ты? Подольск? Понятно, сколько ещё будет идти операция? Понятно. Я сейчас приеду к тебе. И никуда больше одну не отпущу, слышишь? Никуда. Жди я еду.

И уехала, стремительная и счастливая. А я осталась… Ну почему её не убили?

– Люба не отставай.

Я вздрогнула и осмотрелась вокруг, мы проходили залы с живописью первой половины девятнадцатого века. Девчонки из группы уже входили в следующий зал Третьяковки. Я прибавила шаг, и почти натолкнулась на них в седьмом зале. Они остановились у картины Боровиковского «Портрет Марии Лопухиной».

– Правда, улыбка кривоватая какая-то.

– А по мне так нормальная.

– Да, и розы смотрят вниз, всё как говорила Халитова.

– Ой девочки, она сейчас так глянула на меня, что просто ужас.

– Чё ты гонишь опять? А? Глянула она на неё… Делать ей больше нечего.

– Вот только не начинайте опять, вы обе. Отойдите в стороночку и чегокайте друг другу сколько влезет

– А ты здесь главная, да? Может, это ты отойдёшь?

– Я так и сделаю, только вы ведь пойдёте за мной.

И они пошли дальше, а я осталась. Что она там говорила? Что Лопухина смотрит по разному? Я пару минут смотрела с одного боку, а потом сделал несколько шагов, чтобы посмотреть с другого.

– Вы ей понравились.

– Что? – я оглянулась на симпатичную девушку, которая стояла чуть в сторонке и тоже смотрела на портрет. – Что? Это вы мне?

Она засмеялась весёлым приятным смехом. – Конечно вам, больше здесь никого нет. А вот на меня она не смотрит совсем.

– Этого не может быть, портреты всегда рисуют так, что они смотрят на человека. Боровиковский один из немногих художников кто не только глаза умел рисовать, но и взгляд.

– Это уж точно, но прямо сейчас она смотрит на вас и очень приветливо. Мне даже завидно. Меня Мария зовут, я работаю в Историческом музее, а вы наверное студентка? Ваши подруги только что были здесь. На них она без интереса смотрела.

– Да, я заканчиваю третий курс МГАХИ.

– Понятно.

– Вы тоже слышали, что этот портрет смотрит по разному?

– И слышала и вижу, прямо сейчас.

– А ещё, он крадёт души…

– Только одинокие, она забирает одинокие души, и тот, у кого она заберёт душу, скоро умирает. У-у-у, – она тихонько завыла, имитируя приведение.

– Я засмеялась, это было очень весело и смешно.

– Я, тоже, слышала эту легенду. Жаль что это только легенда, я бы с удовольствием отдала свою душу…

– Что за глупости, зачем это вдруг? Я вижу у вас сейчас тяжело на душе, но уверяю вас, это пройдёт. Вы на каком факультете?

– Живопись

– О, художник? Завидую, мне пришлось стать искусствоведом. Художник из меня от слова худо.

– Ну пока ещё не художник, но стараюсь.

Незаметно мы вышли из музея и оказались возле какой-то кафешки, она посмотрела на двери, и предложила попить чаю.

– Зайдём? Расскажите мне, что вы рисуете.

Они вошли в кафешку, сели за столик и сделали заказ.

– Лучше всего у меня получается копировать классику. Сейчас сделала несколько рисунков Малявина, хорошо получилось. Нужно будет ещё пять-шесть рисунков большого формата сделать и частично с красками. Это у меня хорошо идёт, так что быть мне копиистом.

– Здорово, а я только в стиле Пикассо могу. Квадратные головы и кривые линии мой конёк. А ещё лучше Баския, я даже стрит-артом пробовала заниматься.

– Так это же здорово. Это, как раз, модно и стоит денег. А рисовать берёзки с коровками – полный отстой. Это никому не нужно.

– Это тоже никому не нужно, художником быть здорово, но тяжело. Сложно пробиться, везде нужны связи. Вон, стоит попасть к Гельману или к Салаховой и всё, что ни нарисуй, всё прокатит. К ним потусоваться приходят богатенькие люди, которым деньги не лезут в карманы. Что они им скажут, то те и берут. Но как к ним попасть? Я отправляла Гельману свои работы – никакого ответа. Делать выставку самой – очень дорого, мне год нужно будет ничего ни есть, ни пить и то не накоплю.

– Нужен спонсор.

Надо же, в первый раз знакомлюсь с кем-то на улице. Она ничего миленькая, правда, худенькая и бледная, но зато живая и приятная. Может быть, бог опять меня услышал? Чего я заклинилась на этой Халитовой? – Сердце предательски ухнуло вниз. – вот зараза, только вспомнила и сразу всё хорошее настроение улетело.

– Ты мне не сказала, как тебя зовут?

– Люба, Люба Воронина.

– Дай мне свой телефон, буду звонить тебе, когда станет одиноко.

– Зачем ждать этого, так звони. Сходим куда-нибудь, как сейчас. Мне понравилось.

– Отлично, мне тоже. – Вдруг она потянулась и поцеловала меня в щёку. Какие губы нежные… – я совершенно свободна, особенно сейчас. А если любишь привидения, я могу провести тебя ночью в Исторический музей. Вот где полно привидений. Я сама видела несколько раз что-то. Жутко, но прикольно.

– Да? Это здорово. Там же у вас «Сухарева башня» Саврасова висит. Небось, дух Якова Брюса летает рядом.

– Нет, Брюса не видела, но картина правда страшная.

– Правда? Я живьём её не видела ни разу.

– Вот как… А хочешь?

– Интересно, конечно.

– Что сегодня вечером делаешь?

– Ничего вроде…

– Я сейчас в ГИМ как раз иду, и если на вечер планов нет – приходи. Пошатаемся по музею вместе, а если повезёт, то и картину посмотрим.

Люба с недоверием посмотрела на свою новую знакомую.

– Было бы здорово, а как пройти?

– Сегодня четверг и музей работает до девяти вечера. Подходи к главному входу в половине девятого, я выйду и проведу тебя. Потом, когда все разойдутся, походим одни.

– А можно? Охрана не выгонит?

– Я предупрежу их, что мы погуляем, не беспокойся.

– Хорошо.

Наше время. Танич, в кабинете загородного дома Рыкова.

Кто этот человек напротив меня? Что из себя представляет? Седой, хотя старым назвать нельзя, лет пятьдесят-шестьдесят. Интеллигентное и даже интересное лицо, но крайне неприятное. Есть в нём отчётливая надменность. Сидит, молчит, а я как будто слышу: – «Я всё, ты ничто. Я говорю, ты слушаешь. Я могу всё, а ты ничего. Я главный, а ты всегда дура». Я для него мелочь, как и все остальные, по странной случайности, попавшаяся ему на глаза. Сидит, смотрит, взгляд отстранённый, рассматривает меня, как насекомое. Наверняка, досье прочитал вдоль и поперёк, чего смотреть-то? Очень тяжёлый человек и не стремиться выглядеть лучше. Пофигу ему на то, как он выглядит. У него важные дела, а мы его отвлекаем. Хотя тут как сказать, в данном случае не мы его, а он нас, да что там нас – меня конкретно, отвлекает на свою прихоть. Так, пора эти гляделки заканчивать.

– Вам есть, что мне рассказать, прежде чем я приступлю к изучению материалов дела?

– Почему вы уволились из МВД?

«Опа, так я на допросе, оказывается. Забавно. Придётся расставить точки над i, может и к лучшему, что так сразу».

– Это не ваше дело.

Лицо генерала, изменилось, желваки слегка заиграли, а прищур глаз стал жёстче.

«Надо же, удивился. – Татьяна внутренне напружинилась. – А чего ждал интересно, задушевного рассказа?»

– Теперь моё. – Тон стал угрожающе приказным, таким голосом хозяин собаки, отдаёт команду: – К ноге.

– Понятно, тогда я, пожалуй, пойду. Мне ошибочно сказали, что нужно помочь в расследовании смерти вашей дочери. Но раз это не так – прощайте.

Я поднялась и направилась к выходу. Серьёзно направилась, не для видимости – я действительно намерена уйти. В гробу я видала и его самого, и его расследование, не хватало ещё, чтобы он копался в моей жизни – козёл.

– Я вас не отпускал. Вернитесь и ответьте на вопрос.

«Ах, вот как, крутой, значит? Сейчас я тебе устрою». – Я резко развернулась и стремительно подошла к нему. Наклонилась почти вплотную, и твёрдо спросила. – Ты убил свою дочь?

Генерал опешил, но быстро пришёл в себя:

– Что? Что ты себе позв…

– Говори, ты или нет? За то, что она лесбиянка убил? – В его взгляде появилась растерянность. – За это убил её?

Он переменился в лице, взгляд опять изменился, стал бешенным и затравленным одновременно. – «Надо же попадание. Надо дожать».

Генерал резко поднялся со стула, и оказался выше Татьяны на голову.

– Что ты несёшь? Ты… – он шагнул на неё, и замахнулся.

В этот момент Татьяна сделала шаг в бок, и ударила пяткой ноги под сгиб обеих ног сзади, чем подкосила ФСБэшника так, что он брякнулся перед ней на колени. Потом быстро зашла за спину и перехватила горло удушающим приёмом. Генерал попытался вырваться, но Татьяна упёрлась ему коленом в спину, и сдавила горло удушающим ещё сильнее. Он захрипел, но дёргаться перестал, потому, что после каждой попытки вывернуться она сжимала хватку. Танич выждала секунду, и чуть ослабила захват.

– Говори сука, ты убил?

– Пусти, пусти нечем дышать. Нет не я, не я…

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и в него влетели двое охранников, вытаскивая на ходу оружие.

Татьяна, не обращая внимания на охрану, продолжала давить на генерала:

– Повтори, не слышу. Знал, что она лесбиянка?

– Да, знал.

– Ты за это её убил?

– Нет, я не убивал.

Татьяна сильно оттолкнула его коленом в спину, и ФСБэшник мешком повалился на пол. После чего выпрямилась и твёрдо пошла на выход. Охранники с ужасом смотрели на происходящее, но мешать ей не стали.

– Я тебя уничтожу, тебя и твоего Рудкова… – хрипел генерал, пытаясь подняться, но это давалось ему с трудом.

– Пошёл на хуй мудак. – Татьяна поравнялась с одним их охранников. – Портфель не понадобился и спрячьте оружие, а то пораните генерала, не дай Бог. – После чего беспрепятственно вышла из кабинета и с такой силой хлопнула за собой дверью, что задрожали окна на всём этаже особняка генерала. Потом спустилась во двор, села в машину и рванула с места, изо всех сил нажав педаль газа в пол. – Если не успеют открыть ворота – вышибу их к чёртовой матери. – Но ворота открыть успели.

Через час она входила в кабинет своего начальника Рудкова, не спрашивая у секретарши, свободен он или нет. Рудков сидел за своим столом над какими-то бумагами. Недовольно поднял голову, на бесцеремонное вторжение, но увидев Татьяну, сразу понял, что случилось что-то ужасное. Заиграл желваками, и поднялся ей навстречу.

– Что случилось?

– Час назад, я набила морду нашему с вами клиенту, генералу ФСБ Рыкову.

– Что?

– Я готова написать заявление об уходе.

Наступила пауза, во время которой Татьяна спокойно ждала решения, а Рудков несколько раз менялся в лице. Вначале побледнел, потом пошёл пятнами, а когда до конца осознал сказанное, и кровь прилила обратно – покраснел. – «Чувствовал. Ну, чувствовал же, что дело говно. Не нужно было браться». – Автоматически достал носовой платок из кармана, и промокнув выступившую испарину, показал ей на стул.

– Садись, рассказывай…

Через полчаса

– И охрана тебя не застрелила?

– Нет.

– Повезло, хорошие ребята попались. А то могли и …

– Могли, но Андрей, его помощник, нормальный парень и по его виду не было видно, что он расстроен за шефа.

– А как ты узнала, что его дочь лесбиянка? На пушку взяла?

– Не совсем. Отметать версию, что по каким-то причинам он сам и есть убийца – нельзя. А по каким причинам родной отец может совершить такое преступление? Только в случае, если ребёнок окончательно допёк. Чем можно допечь? Первое это наркотики, ну или обобщённо – некие аморальные преступления с ними связанные. Вторая версия – за какое-то поведение бросающее тень на репутацию. И отсюда, сразу, вытекает секс. И первое что нужно проверить это инцест и гомосексуальность. Инцест понятно, если папа состоял в «такой» связи с дочерью, а та вдруг, решила его сдать, у него не остаётся выбора, кроме как убить её. С гомосексуальностью то же самое, если ребёнок гомосексуалист, а родители относятся к этому отрицательно, да ещё пытаются бороться с ним, то результатом может быть, как самоубийство ребенка, так и убийство, если конфликт зайдёт далеко. Я начала со второго, допустим она лесбиянка. Как это проверить? Она уже взрослая и, наверняка, делала попытки, найти себе подобных. Я разослала её фотокарточку нескольким известным лесбийским клубам, с вопросом: – не появлялась ли она у них. Из одного мне ответили, что да, бывала у них такая девушка несколько раз и даже, с кем-то знакомилась.

– Так просто – «Разослала и ответили»?

– Нет, ну понятно, что отправляла знакомым, которые, как вы догадываетесь, у меня есть в этой среде.

– А, ну да. Извини. Давай дальше – «Ответили» и что?

– Я съездила туда, и нашла девушек, с которыми она общалась. Случай плохой. Она им жаловалась на сложные отношения с отцом, что её прессуют по полной разными запретами, но что гораздо хуже пытаются её вылечить.

– Как же это?

– Этого я пока не знаю, но предполагаю, что психологи промывали ей мозги. Чушь конечно полная, потому, что это не заболевание. Вот вам Виктор Михайлович, могут психологи промыть мозги, так что вы начнёте интересоваться своим полом?

– Рудков подумал секунду, потом поперхнулся и выдавил. – От одной мысли затошнило, гадость какая…

– Вот именно. Но прессовать этим, и загнать в беспросветную депрессию можно.

– Понятно, и что? Думаешь, он убил?

– Нет, не убивал. Когда я задала ему прямой вопрос: – знает ли он об ориентации дочери? Он испугался, но испугался так, как боятся за дорогого человека. Он знал о её ориентации, и хотел бы это скрыть, чтобы тень от её интересов не падала ни на неё, ни на него. Именно скрыть и защитить её, даже после её смерти.

– И что теперь?

– Теперь будет скандал, и у Вас будут проблемы.

– Это я понял. Про заявление об уходе забудь, потому что я хочу, чтобы ты стала, наконец, моим замом. Ты обещала подумать в прошлый раз. Подумала?

– Опять вы за своё… Ну как я, маленькая женщина, буду строить сорок здоровых мужиков?

– Смеёшься что ли? Да как только сюда дойдёт слух, о том, что ты надавала пиздюлей действующему генералу ФСБ – тут и строить никого не нужно будет. Все сами по струнке ходить начнут.

– Ладно, давайте посмотрим, чем закончится скандал…

– Всё, ловлю на слове. Не боИсь прорвёмся, я тебя не сдам.

– Так он и вам обещал устроить кузькину мать.

– Это мы ещё посмотрим, кто кому устроит…

У него зазвонил сотовый телефон. Виктор Михайлович посмотрел на номер:

– Ну вот и они, неприятности. – Он опять заиграл желваками, собрался и ответил. – Здравствуй Сергей Палыч. – Затем нажал кнопку громкой связи, чтобы Татьяна тоже слышала весь разговор.

– Привет Витя, привет дорогой. Я сразу к делу, только что звонил Рыков, просил организовать с тобой встречу, завтра во второй половине дня. Что-то у него случилось с твоей Танич. Сказал, что был не прав и что хочет, чтобы расследование продолжалось. Объяснять ничего не стал, сказал ты в курсе.

– Да я в курсе. Неожиданно. Ладно, давай встретимся.

– Часиков в пятнадцать он готов приехать к тебе в офис. Нормально?

– Да нормально.

– ДобрО, так ему и передам. – и нажал отбой.

Танич и Рудков посмотрели друг на друга.

– Поняла? А ты говоришь скандал… А на самом деле: – «он был не прав», едрёна мать. А это знаешь что значит? – Он подошёл к селектору связи и нажал кнопку. – Светочка.

– Слушаю Виктор Михайлович.

– Соедини меня с кадрами.

Света чем-то щёлкнула, и из динамика ответил новый голос.

– Кадры, Сахарова. Слушаю Виктор Михайлович.

– Валентна Петровна, подготовьте приказ о назначении Танич моим первым замом.

– Хорошо, с какого числа?

– С завтрашнего.

– Хорошо. Всё?

– Да.

Государственный Исторический музей. Воронина.

Какое жуткое место, оказывается, особенно сейчас, когда здесь никого нет и темно. Скелеты, старые вещи, хоть и за витринами, но как будто живые и смотрят на тебя от туда. Мрачное место и угрожающее. Шорохи какие-то по углам. Хорошо хоть Марина рядом, одна бы я уже бежала к выходу и кричала караул. Действительно, если есть привидения, то здесь им самое место. Марина, увидев мой испуг взяла меня под руку и мы идём как две старые подружки. Даже не верится, что познакомились только утром. Мне приятно идти с ней рядом. Она прижимает мою руку к себе, когда хочет обратить на что-то внимание, и таскает от одной витрины к другой. Интересно, как она сумела договориться с охраной? Никогда не думала, что так можно сделать. Она встретила меня у входа, но повела не через центральный подъезд, а сбоку через служебный, где просто кивнула охраннику, и мы прошли. Сразу за охраной, через какую-то боковую дверь мы спустились по винтовой лестнице вниз, а дальше шли по длинному коридору, и сделав несколько поворотов, так что я окончательно потеряла направление, попали в маленькую комнатку со сводчатыми потолками и несколькими заваленными книгами и бумагами столами. Отдельно в углу примостился компьютер. Небольшие оконца в комнатке находились под самым потолком, из чего стало понятно, что мы находимся в полуподвальном помещении. Но куда они выходили, я так и не поняла. При ближайшем рассмотрении всё, что находилось в комнатке, было антикварным и даже столик под компьютером, тоже был от какого-то гарнитура 18-го века.

– Здорово, это твоё рабочее место?

– Да, тесновато конечно, но что делать…

– Мне нравится, только холодно.

– Сейчас вскипячу чайник. – она включила электрический чайник и бросила два пакетика с чаем в две чашки.

– Сейчас как раз попьем чайку, согреемся пока там наверху, все разойдутся.

– А нас не арестуют?

– За что? Я часто остаюсь на полночи, а то и на всю ночь, не переживай. Тут не такая бдительная охрана как кажется. Половина видеокамер не работает, и не потому, что сломаны, а сразу не работали, так как их поставили для острастки. Датчики движения есть только в залах, где выставлена ювелирка, но хуже то, что в большинстве залов, даже пожарные датчики не работают. Только-только добились выделения денег на капитальный ремонт. Так что музей в нашем распоряжении.

– Надо же, а где висит картина Саврасова?

– Она не висит, она лежит в запаснике, где и вся живопись. В основной экспозиции картин нет. Их редко достают под редкие выставки. Я думаю, то что там хранится до конца неизвестно никому.

– А как мы туда попадём?

– Я попросила Веру Сергеевну задержаться. – Видя мой вопросительный взгляд, она пояснила. – Это помощница заведующей отделом древнерусской живописи, там в основном иконы, но светская живопись тоже в их ведении. Допивай чай спокойно, и пойдём к ней. А потом пошатаемся по этажам, будет страшно – гарантирую.

Через тридцать минут в хранилище

Хранилище встретило нас неласковым взглядом Веры Сергеевны, и уходящим в глубь веков коридором, зажатым с двух сторон стеллажами до самого потолка. Жутко, тускло и холодно. – Какое неприятное место и как она здесь работает целый день? – Люба тихонько рассматривала Веру Сергеевну, пока они с Мариной шли за ней до нужного места. – Молодая интересная, но держится так, что даже в голову не придёт называть её без отчества. А может быть, она и живёт здесь? Вдруг здесь есть специальные ниши для людей? – Люба со страхом представила себе как Вера Сергеевна встаёт в такую нишу, и стоит там до утра, уставившись в пустоту немигающим взглядом – ужас. Она поёжилась и с опаской подумала: – Что-то мы долго идём уже. А вдруг она монстр и хочет завести нас в какое-нибудь страшное место. – Люба схватила руку Марины, и сжала её.

– Что, не ожидала увидеть здесь такие катакомбы? – Марина тоже крепко сжала руку Любы. – Держись крепче, а то сгинешь тут. Говорят, что некоторые сотрудники пропадали в этих коридорах навсегда. – И повысила голос, обращаясь к провожатой. – Вера Сергеевна, расскажите нам историю о пропавшем стажёре… – и в полголоса к Любе: – Недавно было, всего пару лет назад.

Вера Сергеевна с укором оглянулась на Марину:

– Хватит пугать девочку, она и так боится, тем более мы пришли.

Они остановились, и Вера Сергеевна показала рукой наверх.

– Картина находится вон там, в нише с номером 128.

Девушки синхронно подняли головы, и в самом верхнем ряду стеллажа, увидели оконце под номером 128. Достать до него можно было, только придвинув массивную лестницу, которая очень кстати стояла неподалёку.

– Ничего себе… Как же вы её двигаете?

– Это точно, работа музейщика тяжела и неблагодарна.

С этими словами Вера Сергеевна, без каких бы то ни было внешних усилий, подвинула лестницу, и привычно залезла наверх. Там, покопавшись немного, достала и уже, с некоторым напряжением, подала им картину.

– Держите, держите крепче – отпускаю.

Мы с Мариной подхватили работу, и очень осторожно, бочком понесли её по коридору в кабинет, который располагался неподалёку.

– Не торопитесь, не торопитесь, здесь рядом, вот сюда поворачиваем. – Мы повернули и упёрлись в закрытую дверь.

Вера Сергеевна протиснулась вперёд, достала ключ и открыла её.

– Неожиданно, зачем здесь запирать дверь?

Хранительница демонстративно проигнорировала шуточный вопрос, только поджала губы, и переглянулась с Мариной, как бы показывая, что не желает тратить время на глупые разговоры.

«Тоже мне, носительницы тайных знаний… – Люба внутренне улыбнулась, но вслух развивать тему не стала»

Тем временем они вошли в комнату и стали оглядываться, куда бы поставить картину.

– Ставим сюда. – Вера Сергеевна показала на один из письменных столов, и помогла аккуратно поставить картину, прислонив её к стене.

– Тускло, свет посильнее нельзя добавить?

– Сейчас, что-нибудь придумаем.

Она включила настольную лампу и направила её на картину, немного под углом, так, чтобы не было видно бликов.. И тут, как по волшебству, всё изменилось: – Мрачные стены хранилища раздвинулись, откуда-то потянуло морозным зимним ветерком, послышался шелест крыльев и карканье ворон, кружащих над башней. Где-то вдали переругивались люди, а ещё дальше брехали собаки. Дым печных труб медленно поднимался вверх, подчёркивая морозное утро.

– Это утро или вечер? – Воронина внимательно вглядывалась в картину.

Марина присмотрелась к небу за башней:

– По моему, утро, хотя … – Начала было она, но заметила, что Воронина её не слушает.

Та, буквально, впитывала изображение, и говорила скорее для себя.

– Какая громадина, как великан среди лилипутов – странное сооружение, не удивительно, что башню стали окружать легенды и страшные истории. А это вороны вокруг неё кружат или перелётные птицы?

Тут в разговор включилась Вера Сергеевна:

– Считается, что это утро ранней весны и в небе перелётные птицы, хотя возможно, это лишь романтический вариант трактовки того, что мы видим. Саврасов был мастером именно романтических настроений в пейзажах, да и птицы летят, как вы сами можете убедиться, в одну сторону.

– Мне так не кажется, по краскам это скорее вечер, а птицы летят не клином, как им положено, а нарисованы в виде круга. И ни одного живого существа, кроме них – очень зловещая картина…

– Вера Сергеевна, у вас ведь были какие-то папки ещё, то ли с эскизами, то ли с заметками самого Саврасова. Можно и их тоже посмотреть?

– Не помню, но какие-то папки, в той нише наверху, ещё были.

– Я достану.

Марина пошла обратно, и я немного помешкав, тоже, пошла в след за ней. Возле лестницы мы остановились, Марина взялась за перекладины и пошевелила её, проверяя устойчивость.

– Вроде, выдержит, но на всякий случай придерживай, чтобы она не поехала, а то лететь оттуда высоко..

Она стала подниматься, а я, крепко взяв лестницу у основания, стала поднимать голову вслед за ней, вдруг сообразила, что она, в отличии от Веры Сергеевны, в юбке и я, сейчас увижу её ножки, а может быть и больше. Сердце предательски забилось, я осторожно оглянулась в сторону кабинета, словно опасаясь, что меня застукает за подглядыванием Вера Сергеевна – чушь какая. Во первых я слышу, как она роется в ящиках, в своём кабинете, во вторых наверняка услышу её шаги, если она вдруг пойдёт к нам. В третьих – ну и что? Держу лестницу и держу, как ещё можно держать интересно? Что я вижу, и что я думаю при этом, никого не касается. Успокоив себя этими рассуждениями, я смелее подняла голову, и с удовольствием стала рассматривать ножки Марины. Мне даже показалось, что она специально там копается, давая мне такую возможность. Да, стесняться ей нечего, такие ножки и показывать не стыдно – ровненькие, стройненькие. Захотелось поднять руку и погладить её. Как отреагирует? Голова даже закружилась от мыслей об этом. Если сейчас качнётся, дотронусь до неё, как бы придерживая. Ну, давай-давай.

– Тут две папки, одна с номером «128 а», а вторая «128 б». Какую доставать?

Вера Сергеевна услышала вопрос, очевидно, нашла нужную карточку, и подсказала из кабинета:

– 128 а

– Поняла. – Марина потянулась на цыпочках, открывая мне ещё больше возможностей для подглядывания, и я решилась, взялась рукой за её щиколотку.

– Осторожно, осторожно, я боюсь за тебя…

– Держи, держи я, уже дотянулась. – она достала нужную папку и стала спускаться.

– Вот она.

«Пронесло, она ничего не заметила, но как здорово…»

Мы вернулись в кабинет, и положили папку на стол. Вера Сергеевна смахнула пыль, и развязала тесёмки. В папке оказалось огромное количество набросков, в том числе и «Сухаревой башни». Я почувствовала знакомое головокружение от обилия информации. – Какое счастье видеть всё это. Я хочу всё это воспроизвести, и повторить, и я могу это сделать. Вот тогда ОНА оценит меня, неожиданно для себя я подумала о Халитовой… – В глазах потемнело, и я стала оглядываться в поисках окна.

– Что с тобой? – Марина взяла меня за плечи. – Люба, что с тобой?

– Душно, давайте откроем окно… – И провалилась в темноту.

….

– Копайте, осторожно шельмы, если пробьёте крышку, самих здесь закопаю.

– Барин, мобуть отложим до утрева? Зело жутко тут… и гроза вот-вот учнётся, вона как Илья пророк бухает.

– Митрич не гундось. Видишь солдат? Так что бояться нечего.

– Вижу-вижу, но солдаты супротив колдовства не помогут.

Слушая препирательства своего бригадира, перестали капать и остальные мужики.

– Это что бунт?

Офицер взвёл курок пистоля, который держал в руке, и направил его на Митрича

– Мало тебе вырванных ноздрей? Хочешь проверить, что будет если я нажму курок?

Митрич дюжий мужик, понял, что офицер не шутит, перекрестился и взялся за лопату. Его примеру последовали и остальные. Работа продолжилась. Начал накрапывать мелкий дождь.

– Давайте скорее, не хватало промокнуть ещё здесь…

Вдруг что-то гулко стукнуло. Это чья-то лопата ударилась о крышку гроба.

– Осторожно, осторожно, олухи, не пробейте.

Мужики, стоя в глубокой яме, стали что-то аккуратно разгребать внизу, потом подвели верёвки, и с трудом вылезли из могилы, поскальзываясь на намокающей от дождя земле. Митрич осмотрел, как всё получилось, подёргал за верёвки, и расставил людей. Сам, тоже взялся за один конец, и сказав, с Богом, вместе с остальными навалился на верёвки, стараясь, вытянуть гроб из могилы. Верёвки затрещали, мужики закряхтели, но гроб не поддался. После нескольких безуспешных попыток, тот же Митрич, вытирая шапкой, мокрое от дождя и пота лицо, повернулся к офицеру.

– Барин, нельзя его трогать. Вишь земля не пускает, быть беде. – Мужики остановились и стали опять креститься, а дождь всё усиливался, и раскаты грома становились всё ближе. Неподалёку заржали лошади, и послышалась ругань возничих.

– Стоять холера, стоять говорят. Тпрруу.

Офицер неуверенно огляделся, понимая, что всё пошло наперекосяк, но отступаться не стал. Он повернулся и крикнул кому-то в темноту.

– Урядник, веди сюда солдат.

Послышалось чавканье ног и в круг неровного света от факелов, вошла группа перепуганных солдат. Митрич, и тут вставил слово:

– Что братцы, боязно? Знамо дело, гроб чернокнижника достаём. Сейчас он нам задаст…

Как бы в подтверждение его слов удары грома раздавались всё ближе и ближе.

– Хватит болтать, Митрич. А вы, что рты раззявили – за работу. Урядник, командуй людьми.

Все вместе, солдаты и мужики, с натужным усилием потянули за верёвки, и гроб стронулся, подался, и очень медленно стал подниматься вверх, всё время за что-то цепляясь, как будто корни держали его снизу.

– Давай ребятушки, давай родимые, навались, навались.

Ребятушки, оскальзываясь, тянули верёвки, отступая от могилы. И когда, было совсем, показалось, что дело сделано, вдруг лопнула одна из верёвок, крепко ударив стоящего первым мужичка. Он, и вся группа за ним, повалились, а гроб со страшным грохотом упал обратно в могилу.

– Ах, ты ворюга, гнилую верёвку взял на дело! – Офицер подскочил к уряднику и со всего маху врезал ему в ухо. Тот охнул и повалился в грязь.

– Барин, Фролку зашибло совсем. К фелшару его нужно…

Офицер обернулся к солдатам.

– Что встали? – И показывая на лежащего мужика – Оттащите его в сторону. А ты – Схватил Митрича за шиворот, и столкнул в яму. – Заводи другой конец верёвки. Живей-живей давай, а то закопаю вместе с гробом.

Мужики кинули Митричу другой конец верёвки, тот что-то стал делать внизу.

– Посветите мне, не вижу ничего.

Солдаты поднесли факелы к самому краю и дело пошло живей. Наконец грязный и мокрый Митрич выбрался из могилы. Все, включая урядника и офицера, взялись за верёвки и, дружно навалившись, вытянули гроб на поверхность. Дождь усиливался.

– Вот так Митрич, а ты «земля не пускает…». Ну, где подвода? – офицер рявкнул кому-то в темноту. – Заснули там черти, давай сюда лошадей.

Но вместо лошадей в круг света ввалился помятый конюх, с ужасом озираясь, то на людей, то на гроб, стал мелко креститься, и запричитал как блаженный.

– Ваше бродь, лошади взбесились, не идут сюда холеры, ваше бродь, не идут сюда лошади…

– Сей секунд веди сюда лошадей, сей секунд, а то сам потащишь…

– Што хошь делай Ваше бродь, а не идут…

Дождь продолжал усиливаться и офицер стал терять терпение, он повернулся к стоявшему до сих пор молчаливому спутнику.

– Ну что, граф, будем делать? На себе не утащим, не знаю почему, но он очень тяжёлый…

– Открывайте здесь.

– Слышали? Светите сюда факелами и открывайте крышку.

– Мужики подцепили крышку лопатами, раздался страшный треск, и она съехала набок.

– Факелы сюда

– Господи Иисусе Христе и Святая Богородица, рука, рука-то у него целая.

В гробу лежал скелет в истлевшем мундире, а кисть правой руки, выглядывавшая из рукава, оказалась не тронутая тленом. Все мужики стали с ужасом крестится, не решаясь ничего больше трогать. Тут вспышка непереносимой силы озарила всё вокруг, это молния ударила прямо в крест могилы…

…

Когда я пришла в себя, мы стояли в большом зале, на первом этаже музея, где было заметно свежее.

– Ты меня напугала, побледнела вся.

– Да, голова закружилась. Сейчас уже легче.

– Хорошо, пойдём немного походим. – Она взяла меня под руку и мы пошли вместе по залам музея.

– Мне только что привиделось как раскапывали гроб Якова Брюса.

– И не удивительно, мы стоим рядом с залом, где размещается настоящий дольмен, в котором были найдены останки семидесяти двух человек, среди которых есть и детские. Говорят даже, что иногда можно слышать их плач по ночам…

– Нет, туда не пойдём, мне уже и так жутко.

Дальше помню плохо, потому что очень боялась всяких скрипов и теней двигающихся в след за нами. Как вышли на улицу, как я попала в общежитие, в свою комнату и в свою пастель – не помню совсем. Утром проснулась в своей кровати с жуткой головной болью, но с огромным желанием рисовать…

Кабинет Рудкова

За столом переговоров, в стороне от основного письменного стола, с одной стороны расположились Рыков со своим помощником Андреем, а с другой Рудков и Танич. Секретарша поставила перед ними чашечки с чаем, блюдечко с шоколадками и вышла из кабинета, плотно прикрыв за собою дверь.

Первым заговорил Рыков, причём выражение его лица ничуть не изменилось со вчерашнего инцидента, он всё также неприязненно и высокомерно смотрел на своих собеседников, удостаивая их своим вниманием. А если принять во внимание, что внизу на парковке перед офисом, стоял джип охраны, и в приёмной, расположилось двое агентов, картина становилась законченной – Я серьёзный государственный муж, а вы – «всякая сволочь», с которой приходится общаться. В отношении Татьяны, тоже ничего не поменялось, он поздоровался с ней ровно так же как и при первой встрече, как будто ничего и не было.

– Я извиняюсь, за вчерашнее и хочу, чтобы вы продолжили работу. – Он привык говорить значительно, тон был веский, и каждое его слово нужно было записывать, чтобы потом при выполнении, ненароком не накосячить. – Каким-то образом, вам удалось докопаться до того, до чего не смогли ни МВД, ни ФСБ вместе взятые. Не уверен, что ориентация моей дочери послужила поводом для её смерти, и уж тем более не хочу, чтобы информация об этом вышла за рамки расследования. Но факт в том, что вам удалось узнать об этом, а другим нет, что говорит о вашем профессионализме, поэтому я надеюсь, вы продолжите работу. Упреждая ваши пожелания, я готов ответить на все интересующие вас вопросы, прямо сейчас или когда это будет нужно, потому что мне нечего скрывать и я действительно намерен выяснить, что случилось с моей дочерью.

Танич, не дав ответить начальнику, сразу взяла быка за рога:

– Одно условие, которое вы уже знаете – Мы расследуем это дело, и имеем право, лезть в вашу жизнь. Вы, лезть в нашу жизнь права не имеете. Никакой слежки, ни в каком виде, если мы это замечаем – конец расследованию. Это нужно, в том числе и для того, чтобы нам точно понимать, что если такие вмешательства и слежка возникнут, значит это потенциальный противник и мы на верном пути. Это понятно? Теперь, я бы хотела продолжить только с Вами. – Она посмотрела на Рыкова, а потом на его помощника. – Андрей можно вас попросить подождать в приёмной?

Тот посмотрел на своего шефа, после его кивка, поднялся и вышел из кабинета. Татьяна дождалась, когда за ним закроется дверь и продолжила:

– Преступником может быть любой из вашего окружения, Вас мы пока исключили. Поэтому, как только мы обнаружим наблюдение, организованное в любой форме и под любым предлогом, даже если кто-то из ваших помощников будет говорить, что это по вашему поручению – для нас это сигнал, что мы на правильном пути, что кого-то зацепили, и мы начинаем действовать соответствующим образом. Понятно о чём я?

– Да, вполне.

– Тогда идём дальше – в каких отношениях вы были со своей дочерью?

– Думаю, что в дружеских, особенно до четырнадцати лет. После гибели её матери, моей супруги, мы жили вдвоём и я как мог, уделял ей внимание. Она всегда была сорванцом, и до какого-то момента, мне это даже нравилось. Мне нравилось, что она с удовольствием занималась спортом, включая карате, что она стремилась быть лидером и в соревнованиях и в компаниях. И это у неё получалось. Все грамоты, что вы увидите на стене в её комнате, это всё реальные достижения заработанные серьёзным трудом. Она всегда была живым общительным ребёнком… Конечно, смерть матери сильно повлияла на неё. В первый раз она замкнулась и, к сожалению, это совпало с её взрослением, и как я понимаю с осознанием, что она не такая как все, как раз после гибели мамы. Я этого не заметил, вернее не понял, и её замкнутость, и охлаждение в отношениях со сверстниками, списал на трагедию, вызванную смертью её матери.

– А когда вы узнали о её ориентации?

– Лет пять назад, когда в её дневнике, прочитал признание в этом.

– А вы читали её дневник?

– Конечно.

– И она знала об этом?

– Конечно нет. – Он сделал паузу, вспоминая что-то. – Хотя сейчас, анализируя ту ситуацию ещё раз, могу предположить, что знала и нарочно, таким образом, открылась мне.

– И что вы сделали?

– Я вспылил, наорал на неё, и сейчас очень жалею об этом. Понимаете, ту боль в её глазах, которую я увидел тогда… Беззащитность и боль, я унесу с собой в могилу. Она закрыла себе уши, чтобы не слышать меня, а я вошёл в раж и продолжал и продолжал. В какой-то момент она посмотрела на меня, и потеряла сознание. И я вдруг понял, ЧТО я натворил, что я убиваю её. Я на коленях потом извинялся перед ней, умолял забыть и простить, но так до сих пор не уверен, что она простила… – Он замолчал. Видно было, что воспоминания для него тяжелы. – Извините, и теперь… когда её не стало, уже не узнаю этого.

Они посидели молча. Танич внимательно следила за генералом, за его лицом, интонацией и делала какие-то заметки в своём блокноте. А Рудков, потрясённый вырвавшимся человеческим горем, отвернулся, и смотрел в окно. Когда Рыков взял себя в руки и снова был готов отвечать на вопросы, Танич увидела это, и продолжила:

– Опишите мне ситуацию последнего года. Настроения, планы ваши и её, её окружение.

– Ну планы… Да, планы… Знаете, я раньше смеялся над фразой: – «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Теперь после второй смерти, я ни в чём не уверен, я полностью дезориентирован и опустошен. И это я, который всегда всё контролировал, и всегда знал, что надо делать. В первый раз я ощутил бессилие, после смерти жены, второй раз, когда узнал о нестандартной ориентации дочери. Я не знал, что с этим делать. Я её очень любил и понимал, что в жизни ей придётся трудно из-за этого, а я хотел уберечь её ото всего. Понимаете, если я не уберёг одного любимого человека – свою жену, то обязан был уберечь другого – свою дочь. И вот как… Да, планы… Она закончила МГУ, факультет журналистики и осталась там в аспирантуре, защищать кандидатскую. Делала всё сама, я предлагал организовать ей помощь, и денег бы даже не пришлось платить, но она наотрез отказалась. Сама выбрала тему, и сама хотела всё сделать от начала до конца.

– А что за тема?

– Влияние классической живописи, на дизайн периодических изданий.

– Ничего себе…

– Да мудрёно, но работала с увлечением, был период, когда она практически прописалась в Третьяковке. Серьёзно увлеклась живописью и, даже, пошла на курсы по искусствознанию и рисованию.

– Насколько она была откровенна с вами в обсуждении своих знакомых? Был ли у неё кто-то близкий?

– Не очень откровенна. Именно из-за моей реакции на её сексуальность, эта тема как бы ушла за скобки нашего общения. Подруги, в смысле настоящей дружбы, у неё были. – Он подумал. – Одна точно, Саша Мальцева, с ней они ещё со школы дружили, почти до последнего времени, тут мне трудно что-то подробнее рассказать… Так чтобы кто-то приходил к ней в гости, или она у кого-то оставалась, я не помню. Излишне говорить, что мы всё это проверили весь круг её знакомых, и интернет общение в том числе, но ничего не обнаружили. Хотя, как видно, что-то упустили. Вот вам же удалось сходу узнать о её сексуальности…

– Я знаю, что вы лечили её, пытаясь исправить её ориентацию – как?

– О, и это знаете. Да, но не я пытался, и не лечить. Я давно уже смирился с тем, что есть. Она сама ходила на приём к психологу. Это была её инициатива, я не лез.

– Это неожиданно. Ладно проверим. Тогда зайдём с другой стороны. – Не может ли её смерть быть ударом по Вам? Какие конфликты сейчас вокруг Вас?

– Ничего такого нет. И нет главного – хотя бы намёка на то, что убийство дочери совершено, как предупреждение мне.

– Это не обязательно должно сопровождаться намёками, разъясняющими причину убийства. Если вы деморализованы, то цель достигнута.

– В этом смысле да, я деморализован, но тогда это уже не передел бизнеса или влияния, это борьба на уничтожение. И как только я узнаю, что это было из-за меня, что убийство как-то связано со мной, я тут же разберусь с тем, кто это сделал самым жестоким образом, для этого есть, и средства, и возможности. Даже тот, кто мне будет намекать на это, окажется в плохом положении, я вытрясу из него всё, уж поверьте.

Вечер вчерашнего дня. Танич

– Танич, ты совсем охуела?

– Здравствуй, я тоже рада тебя слышать.

– Вся Москва гудит о твоей драке с Рыковым.

– Да ладно врать-то.

– Когда я врала? У меня телефон оборвали – кто ты, да что ты?

– Да, уже всё в порядке, он завтра приедет, к нам в офис. Мириться будет и просить, чтобы мы продолжали расследование.

– О как. Давай рассказывай подробности, но не по телефону. Спускайся вниз.

– А где ты?

– Еду мимо, и уже заворачиваю к твоему дому, давай выходи быстрей, поговорим у меня в машине.

– Иду. – « Хорошо переодеться не успела». – Она надела туфли, которые скинула пять минут назад, взяла телефон, ключи, и пошла на улицу. Пока спускалась в лифте, обдумывала услышанное. – Надо же как быстро, долетела информация… Откуда интересно, из дома Рыкова или из нашей конторы? Нужно, иметь это в виду. Наверное, от нас, помнится ещё по телефону, она мне говорила что-то о том, что Рудков собрался заняться политикой на стороне оппозиции и, что она не советует этого делать. Тогда я не придала этому значения, а зря. Оказывается, за нашим Виктором Михайловичем присматривают, и достаточно плотно, раз Валя уже в курсе стычки с Рыковым. Сказать об этом ему? Да, нужно сказать, пусть будет аккуратнее.

С этими мыслями она вышла из подъезда, огляделась и только хотела позвонить Валентине с вопросом где она, как открылась дверь ближайшего чёрного Мерседеса и откуда-то из его глубин, послышался знакомый голос.

– Хватит крутить головой, Танич, давай ныряй быстрей, я заждалась уже.

Татьяна села на заднее сидение, где располагалась её подруга. Пока глаза привыкали к полумраку машины, Савченко по хозяйски отправила водителя покурить:

– Витя, нам нужно поговорить полчасика, сходи купи себе сигарет.

– Есть.

Водитель вышел, и как только за ним закрылась дверь, женщина в мундире схватила Танич в охапку и прижала её к себе.

– Всё та же, и даже лучше. – Она смачно расцеловала Татьяну в обе щеки, затем наклонилась, провела ладонью по её ногам, нащупала внизу, и скинула с неё туфли. Бесцеремонно прошлась руками, почти до коленей и назад, после чего положила ножки Татьяны к себе на колени, и стала массировать ей ступни – Не забыла мой массаж ещё?

– Постой-постой, почему ты в мундире, да ещё с полковничьими пагонами?

– Потому что я полковник и нахожусь на службе, даже сейчас, когда массирую тебе ножки. – В расстёгнутом пиджаке, с выбившейся рубашкой и темных колготках из под серой мундирской юбки, Валентина Петровна Савченко, полковник ФСО выглядела импозантно и сексуально. В свои сорок с хвостиком (а точнее, ближе к пятидесяти) она обладала бюстом четвёртого, а то и пятого размера, немного полноватой, но вполне ещё сносной фигурой, круглым симпатичным лицом и бешеным темпераментом, который перевешивал всё. Она легко могла, и послать куда подальше, и погладить по головке любого, независимо от звания и возраста. И всегда, и то и другое ей шло. Было, что называется, и к лицу, и к туфлям. Она абсолютно органично крыла матом и подчинённых и начальство, причём подчинённые за это её ещё больше уважали, а начальство ещё больше ценило. С Танич их связывала многолетняя дружба, которую Савченко с удовольствием перевела бы в пастель, но не складывалось. Она, конечно, дулась за это на Татьяну, но никогда не обижалась. Может быть потому, что у неё всегда было всё в прядке, в «этом смысле» и она никогда не страдала от одиночества, более того, личная жизнь у неё всегда была очень насыщенной.

– Круто.

– А я о чём? Иди ко мне, пока зову. – Говорила она, не выпуская ступни Татьяны и делая очень хороший, профессиональный массаж. – И не буду я к тебе приставать, не бойся, так разок другой помассирую ножки. И что? Тебе убудет что ли?

– Нет, не убудет, но я сейчас усну, а ты мне должна ещё рассказать, что нарыла о Рыкове.

– Нет, это ты расскажи мне, что у вас случилось?

– Его помощник предложил мне, приехать за материалами дела, в загородный дом Рыкова, чтобы заодно, осмотреться там на месте, и поговорить с самим Рыковым, если возникнет необходимость. А вместо этого генерал решил, что он самый главный в этой жизни и полез ко мне с вопросами – почему я ушла из МВД…

– А, понятно и ты взбесилась… И что, по яйцам ему врезала?

– Нет, я вместо этого, в свою очередь спросила его: – «Он убил свою дочь или нет»?

– И???

– Он полез в бутылку…

– И ты врезала ему по яйцам?

– Нет, задала свой вопрос жёстче, добавив пару приёмов, чтобы он не дёргался.

– А по яйцам так и не врезала?

– Нет.

– Зря, я бы точно врезала, а потом взяла его за…

– Стоп-стоп, не увлекайся.

– Ладно. Так он убил или нет?

– Нет, не он. После чего я послала его и уехала.

– Куда послала?

– Вот зараза! Тебе всё нужно дословно пересказать? Зачем тебе такие подробности?

– Так в подробностях вся суть. Если ты сказала «идите вы в баню» – это одно, а если сказала – «пошёл на хуй мудак» – это совсем другое.

– Второй вариант.

– Вооот, это по нашему. Такие нюансы очень важны для понимания ситуации – сразу видишь всю картину событий.

– Теперь довольна, увидела всю картину?

– Ещё бы, вот сейчас, например, я вижу, даже сквозь пиджак и блузку, что на тебе надето очень сексуальное чёрное белье. А в глазах у тебя, отчётливый огонёк и, к сожалению сука, не из-за меня. Это значит, что от Лебедевой ты, слава богу, отцепилась, и положила на кого-то глаз. Говори на кого.

– Так заметно?

– А то, девушку в охоте и девушку занятую кем-то, я вижу сразу.

– Да, есть кое-кто на примете, но тебе не скажу.

– И правильно, тогда давай дальше про Рыкова.

– Нет, вначале ты расскажи откуда ты узнала про Лебедеву.

– Ничего я не узнавала, она сама пришла ко мне. После твоего исчезновения, она долго тебя искала, и в конце концов добралась до меня. Я как увидела её, сразу всё поняла, и зачем она пришла, и кто вы были друг другу. Хотя она взялась мне плести про какие-то служебные дела, да я, ей строго так, глядя в глаза: – «Не пизди мне девочка. Я, блять, вижу тебя насквозь». И ещё строже: – «Говори, блять ты такая: – Из-за тебя Танич сбежала»? Она как заревёт у меня в кабинете, я думала пиздец, еле отпоила её коньяком. Ты с ней не связывалась ещё? Она сейчас в Питере, кстати, в отделе… – Рука Валентины, нечаянно, поднялась выше по ноге Татьяны, и начала массировать верхнюю часть икры.

– Понятно, – Татьяна шевельнула ногой, прогоняя руку вниз. – Валя, заканчивай, мне это уже не интересно, Лебедева в прошлом, так что давай про Рыкова. – Рука, погладив, коленку вернулась назад.

– Вот ты вредина, всё-таки, но я всё равно тебя люблю. Ладно – Рыков так Рыков. Как ни странно вокруг него тихо. Так…, есть всякие мелочи: в Москве он отжимает бизнес у одних нелояльных чеченцев, в пользу других лояльных. Хотя какие они нахуй лояльные? Всё равно кончится всё третьей чеченской… Ладно… В Подмосковье он бодается с Громовым по поводу нескольких гектар землицы. А в Калининграде отнимает, у генерала из наркоконтроля, ресторан и пансионат, который тот в свою очередь, спиздил, то есть приватизировал, у государства. Но во всех этих случаях, даже если ситуация совсем обострится, дальше стрельбы дело не пойдёт. А тут яд, да ещё такой, что наши распиздяи не смогли выявить. – и продолжила задумчиво. – Если это яд конечно. Ну, разве что наркоконтроль, что-нибудь придумал…? Там у них, есть один химик бедовый…

Кабинет Рудкова продолжение.

– А как, насчёт ваших дел в Калининграде? Наркоконтроль не мог вам такое послание отправить?

Генерал, несколько долгих секунд, тяжело смотрел на Танич, во время которых она успела прикинуть, куда нужно будет врезать ему в этот раз, если он опять полезет в драку. Остановилась на ударе по яйцам, специально для Савченко, даже представила, как та будет довольна, когда узнает об этом.

– Неплохо, совсем неплохо, Татьяна Николаевна, когда надумаете менять место работы, обязательно позвоните мне.

– Хорошо, но до этого далеко, так что давайте пока не отвлекаться. Если вашу дочь убили экзотическим ядом, то наркоконтроль способен на такие фокусы, как мне кажется.

– Да, способен, но и в их случае мне бы намекнули… Хотя, вы правы, я проверю, этот вариант. Не думаю, что это займёт много времени. Как что-то прояснится, я сразу, дам вам знать.

– Хорошо. Тогда, для начала, мне достаточно информации, – я берусь за дело.

– Отлично, вот моя карточка. – Он достал из кармана визитку. – Здесь есть сотовый, так что в любой момент, звоните, любая помощь с моей стороны и так далее. Да вот, что – думаю, что вам будет удобнее, если вы будете вести дело не как частный детектив, а как действующий сотрудник МВД. Для этого вам понадобиться удостоверение.

– И что? Предлагаете мне снова трудоустроиться туда?

– Нет, но удостоверение, настоящее при этом, организовать вам можно. Мало ли какие запросы понадобится делать…

– Хорошо, пусть будет.

– Тогда давайте вернём Андрея.

Танич, поднялась со стула, подошла к двери и позвала помощника генерала.

– Андрей присоединяйтесь к нам и чемоданчик прихватите, теперь понадобиться. – И обращаясь к секретарше – Света сделайте мне ещё кофе, пожалуйста. – Спохватилась, повернулась к Рудкову и Рыкову. – Кто-то ещё будет?

Оба кивнули.

– А вы, Андрей?

– Я допью тот, что был. – И обращаясь в полголоса к Татьяне. – Я смотрю, сегодня без драки обошлось?

– Так мы еще не закончили…

– О, тогда я чемоданчик возле двери поставлю, а то все руки отмотал таскать его туда-сюда.

– Хорошо. – и уже повернувшись к секретарше – Света, три кофе нам, пожалуйста. – и закрыла дверь.

Андрей, сел на своё место и, всё-таки, поставил чемоданчик ближе к стулу Танич. Она вернулась и, показывая на него, уточнила у Андрея:

– В нём всё, что я просила, включая билинг телефона?

– Так точно.

Она кивнула, и в дело включился Рыков.

– Татьяне Николаевне нужно организовать удостоверение МВД и пробить его по всем базам.

– Понял

– По всем оперативным вопросам в плане оказания помощи в расследовании, включая прослушку и прочее, к Андрею. Меня по возможности знакомить с текущими результатами, даже если их нет. Да, оплата ваших услуг будет осуществляться с одной фирмы, Андрей в курсе дела, так что счёт тоже к нему.

Они допили принесенный кофе, обменялись несущественными репликами, после чего Рыков с помощником уехали.

Когда за ними закрылась дверь, Танич и Рудков, выждали немного, как будто опасались, что из-за двери их могут услышать. Рудков даже посмотрел в окно, на отъезжающий кортеж. После чего они сели на свои обычные места – Рудков в директорское кресло за своим письменным столом, а Танич перед ним.

– Ну что скажете Виктор Михайлович.

– Что сказать, что сказать. Ни черта не понятно. Если он убийца, то зачем продолжает расследование? Значит нет. Если не он, то первый вопрос «как?», а второй вопрос «зачем?», было совершено преступление. Очевидно, что жизнь дочери он контролировал и, если бы были, хоть малейшие сомнительные знакомства, он бы их нашёл.

– Как сказать… Видите сами, что следаки-то не нарыли ничего о её ориентации, да и папа видно не знал о её посещениях лесби клуба.

– Это да.

– Так что пороем, посмотрим. А начну я всё-таки с её здоровья и заключения судмедэкспертизы. Вторым пунктом нужно отработать версию, что это не удар по самому Рыкову, которого он, правда, не понял. Ну, всё могу идти? – Рудков кивнул, и она взяла чемоданчик – Ого, действительно тяжёлый. Пойду проверять тщательность следствия.

Мастерская Карташевича.

– Замечательные рисунки, просто замечательные. Сделаны в стиле начала семидесятых, когда Саврасов ещё работал в Шишкинской манере. Видите, как всё филигранно прорисовано? Это потом он стал смелее и экспрессивнее что ли, а здесь полная аутентичность времени.

– Да, здорово. Где она кстати?

– Сейчас придёт, она предупреждала, что задержится немного.

– Подождём. Сколько таких Саврасовых сейчас?

– Здесь, вот эти пять, но она говорила, что есть ещё…

– А почему Саврасов? Вы ей дали такое задание?

– Нет, сама принесла.

Открылась входная дверь и в мастерскую вошла Люба Воронина. Увидела Халитову, покраснела и растерялась.

– Здравствуйте Светлана Сергеевна. – Замолчала, не зная, что делать дальше, потом спохватилась, и добавила. – Здравствуйте Семён Яковлевич.

– Привет Люба, проходи, я специально заехала поговорить с тобой, а тут очередной сюрприз. Ты продолжаешь нас удивлять. – Она показала на рисунки – Твой Саврасов великолепен, но начать я хочу не с этого. Не раздевайся, сейчас поедем в одно место я тебе кое-что покажу. Тоже сюрприз, и надеюсь приятный.

Они вышли на улицу, и сели в машину Халитовой.

– Здесь недалеко. А пока вот тебе премия за Малявинские рисунки. – Светлана достала конверт из сумочки и передала его девушке.

Люба взяла, но не знала, что делать дальше. Как себя вести? Посмотреть, что внутри сейчас? Понятно, что там деньги, полезу считать, а вдруг она подумает, что я крохобор какой. Тогда что? Убрать, и потом посмотреть? Это тоже странно выглядит, как будто мне наплевать… – На помощь пришла Халитова.

– Не стесняйся, посмотри, посмотри сколько там.

Люба открыла конверт, и увидела пачку денег, много, очень много. – «Удобно сейчас начинать считать или нет? Наверное нет, да и какая разница, и так видно, что много. Нужно будет маме отправить. Только, что ей сказать, откуда это у меня?».

– Посчитай, не бойся.

– Это всё мне?

– Конечно, рисунки проданы, ты автор, это твой процент.

Люба неловко перебирала купюры внутри конверта, и никак не могла сосредоточиться, чтобы понять сколько там. Тем временем они приехали, машина притормозила и свернула с широкой дороги во дворы. Там, немного по петляли, между домами, и остановились возле красивого подъезда.

– Приехали.

Они вышли из машины. – «Куда она меня ведёт? К себе домой что ли? Зачем? И что делать, если там опять эта ведьма окажется?». – Пока она задавала себе эти вопросы, они вошли в подъезд, где их встретил чистенький холл и бдительный консьерж, с которым Халитова поздоровалась, и они беспрепятственно прошли к лифту.

– К кому мы идем? – Не утерпела Люба.

Светлана многозначительно посмотрела на девушку, и ответила с интригующей улыбкой:

– К тебе.

Та совсем растерялась:

– Не поняла.

– Сейчас всё станет ясно. – Они вышли из лифта, прошли небольшим коридорчиком к приквартирному холлу и остановились у одной из дверей. Светлана не стала звонить, а достала ключи и открыла её.

– Проходи.

Люба вошла первая и осмотрелась, они попали в небольшую однокомнатную квартиру, полностью обставленную всем необходимым.

– Ну вот. – Халитова протянула ключи девушке. – Держи, квартира в твоём распоряжении. В общежитии ты больше не живёшь, нужно только съездить за вещами.

– Я не понимаю…

– Эту квартиру я сняла для тебя. Живи, отдыхай, учись и рисуй. Всё оплачено на год вперёд, потом продлим, об этом не беспокойся. А если и дальше так пойдёт с рисунками, то через некоторое время сама себе купишь квартиру.

От этих слов у Ворониной закружилась голова, комната поплыла перед её глазами и она, покачнувшись, беспомощно осмотрелась вокруг в поисках опоры. Халитова увидела это, подхватила её под руку, и усадила на диван.

– Ты что-то плохо выглядишь, синяки под глазами, бледная. Ты не заболела?

– Нет, всё нормально. Голова немного болит. Наверное, нужно выспаться.

– Да именно это и нужно сделать, сейчас тебе никто не будет мешать. Отдыхай.

Она встала и, подойдя к окну, показала куда-то вбок.

– Удачное место. Вон там метро, идти пешком минут десять. Близко, и до института, и до нашей мастерской. На кухне всё есть, посуда, кастрюли и прочее, я проверила. Даже, кое-что купила в холодильник, потом разберёшься. Спать на этом диване, он разбирается, в нижнем ящике бельё. Так что осваивайся.

– Спасибо Вам огромное. – На глазах Любы выступили слёзы. Халитова заметила это.

– Вот это правильно, тебе в жизни выпал счастливый билет, не упусти его. Ты очень талантливый художник, с уникальным даром. Этим можно многого добиться, я помогу, Семён Яковлевич поможет, но многое зависит и от тебя. Учись, работай и всё будет. К сожалению, я знаю немало случаев, когда молодые люди с прекрасными перспективами, вдруг шли на дно. Наркотики и прочая дурь убивают всё, и талант, и будущее, и жизнь. Сейчас у тебя появляются первые серьёзные деньги, и возможность хорошо жить, не дай себе испортить это.

– Я вас не подведу.

– Ну и отлично. Всё мне пора, давай обживайся здесь. В мастерскую сегодня можно не приходить, я предупрежу Семёна Яковлевича, но завтра как штык. Пока.

И она ушла. Люба прикрыла за ней дверь, пошла на кухню, заглянула в холодильник. Там действительно, стояли коробочки с разной снедью, в том числе и коробка с пиццей – «Надо же, она обо всём подумала» – Люба подошла к окну и стала мечтательно смотреть вдаль. – «Я не упущу свой шанс. Не упущу».

Халитова, тем временем, спустилась на первый этаж, подошла к консьержу, достала и протянула ему ещё один конверт с деньгами.

– Вот, как договаривались, и дальше каждый месяц вы будете получать такую же сумму. Мой телефон у вас есть, так что присматривайте за этой девушкой, и всё докладываете мне. Как ведёт себя, кто к ней ходит и так далее. Я обещала её родителям позаботиться о ней, так что если вдруг какое ЧП – сразу звонок мне…

Через несколько дней в квартире Ворониной

– Надо же, и стиральная машина, и посудомойка – круто. Освоилась уже?

– Да, к хорошему быстро привыкаешь.

– Понятно, по общежитию не скучаешь, значит. Покажи, что сейчас рисуешь.

Воронина достала со шкафа большую папку, в которой лежали листы с рисунками.

– Ух ты, Сухарева башня – красиво. Я не специалист по Саврасову, но, по-моему, ничуть не хуже тех, что мы видели в музее ночью.

– Да, его «Башня» произвела на меня впечатление, никак не могу отцепиться от неё, даже, когда сплю. Помнишь, я говорила в музее, когда чуть не потеряла сознание, что мне привиделось, как выкапывают гроб Брюса?

– Да, помню.

– Я уже два раза видела это во сне, а в последний раз, ещё хуже они вытащили гроб, открыли крышку, а там лежит Мария Лопухина и смотрит на меня.

– Жуть какая. Она-то здесь причём?

– Не знаю. А у Брюсова скелета, из моего сна, кисть правой руки всегда целая, и я, со страхом, жду, что она вот-вот зашевелится. Как в детских страшилках, про «синюю перчатку» или «в чёрном, чёрном городе». Почему мне снится скелет у, которого живая рука?

– Это известная история, ты её не знаешь что ли? Не может быть, наверняка слышала, и забыла, а подсознание тебе, сейчас вытаскивает это из памяти. Нет? Тогда слушай: – Начать нужно с вопроса – Почему Брюса звали чернокнижником? Потому что у него была чёрная книга знаний, которая по слухам когда-то принадлежала самому царю Соломону и никому, кроме Брюса не давалась в руки. С помощью этой книги Брюс знал всё. И сколько звёзд на небе, и сколько раз колесо телеги крутанётся по дороге, от Москвы до Киева, и главное указывала на спрятанные клады. Кроме всего прочего, в ней был рецепт эликсира вечной молодости.

Есть несколько вариантов смерти Якова Брюса. По одной версии он в исследовательских целях приказал слуге разрубить себя на части, а потом полить эти части эликсиром. После чего они должны были срастись, а Брюс ожить и омолодиться. В начале всё шло по плану, слуга полил разрезанные части и они начали срастаться, после этого нужно было полить тело ещё раз, чтобы оно ожило. Но что-то помешало закончить процесс. Опять же, есть несколько разных вариантов, что помешало. По одной версии виноват слуга, у которого, с перепугу, сильно тряслись руки, и он уронил флакон на пол. Тот естественно разбился, но несколько капель всё-таки попало на руку. А по другой, более романтической версии, закончить эксперимент, помешала жена Брюса. Она ворвалась в лабораторию, убила слугу, и забрала флакон с эликсиром. Но и здесь, во время борьбы, несколько капель попали на кисть правой руки Графа. Так или иначе, но Яков Брюс умер, а рука осталась нетленной. – Марина помолчала, наслаждаясь, вниманием Любы и продолжила. – У нас в музее, хранится его посмертный кафтан, кстати. Был ещё и перстень, но пропал.

– Так это всё правда, и его правда выкопали?

– Да, только не из могилы на кладбище, как тебе видится во сне. В тридцатые годы, в результате реконструкции улицы Радио, сносили старую Кирху, при сносе обнаружили захоронение. Стали изучать чьё оно, и по фамильному перстню на нетленной руке, опознали, что это захоронение Брюса.

– Ничего себе… И рука действительно не истлела? Это тоже правда?

– Ну, кто теперь знает? В виде юридического или исторического документа ничего не зафиксировано, только воспоминания и легенды. Хотя, как знать. Книгу-то искали после его смерти, и Екатерина первая, и даже Сталин. При Екатерине, Сухареву Башню обыскали сверху до низу, считалось, что книга спрятана именно там, но так ничего и не нашли. А чтобы другие не смогли воспользоваться книгой, возле Сухаревой Башни поставили караул солдат. И этот караул просуществовал, аж до 1934 года. Даже после революции 1917-го года его не стали отменять. А в 1934-м году, под предлогом реконструкции Сухаревской площади, башню стали аккуратно разбирать. И есть основания думать, что делалось это не из-за реконструкции площади, башня ничему не мешала, а именно в поисках книги. В итоге, башню разобрали, а книгу так и не нашли. Но. – Марина подняла указательный палец. – Значит ли это, что книги нет в башне? Нет, не значит. Оказывается, разобрать до конца, башню не сумели. Она стояла на таком огромном фундаменте, с которым в те годы, попросту не справились. С ним не справились и теперь, два года назад, когда строили подземный переход, под площадью. Если бы его делали по прямой, то он прошёл бы, как раз сквозь фундамент. Но, то ли пробиться не смогли, то ли ума хватило не доламывать то, что осталось, и фундамент опять уцелел, а подземный переход сделали кривым, в обход его.

– Обалдеть. На дворе 21 век, а тут такие вековые страсти кипят до сих пор.

– Это точно. Зачастую прошлое гораздо ближе чем кажется, это я как сотрудник Исторического Музея утверждаю вполне ответственно. И я совсем не удивлюсь, если Яков Брюс жив…

– Свят, свят, свят я и так плохо сплю, а ты ещё подливаешь масла в огонь. Так я вообще спать перестану. Ох голова болит.

Люба подошла к какому-то ящику в шкафу и стала копаться в нём.

– Что ты ищешь?

– Да, от головы что-нибудь. Думала чайку попьём и пройдёт. Нет, не проходит.

– О, так это ерунда, я знаю несколько точек на голове, помассировав которые, голова перестанет болеть. Садись на стул.

Воронина села на стул, а Марина встала сзади неё.

– Начинать нужно с бровей, прямо по середине. Вот так. Потом вот здесь в височной части, потом…

Люба закрыла глаза, наслаждаясь приятными прикосновениями Марининых пальцев, боль и правда, потихоньку начала отступать, но вместо неё накатываться необоримая усталость…

Танич наше время, работа с документами

«28 марта 2007 г., на основании постановления следователя прокуратуры города Москвы, юриста 3-го класса Самариной Н.М. от 27 марта 2007 г., судебно-медицинский эксперт бюро судебно-медицинской экспертизы города Москвы Боровиков И.П. произвел экспертное обследование гражданки Рыковой Анны Петровны, 22 лет, для разрешения следующих вопросов…»

«На трупе обнаружена следующая одежда: купальник раздельный, без повреждений…»

Татьяна читала заключение судебно-медицинского эксперта, и делал себе пометки: Поговорить с Самариной, Поговорить с Боровиковым…

«Труп женского пола, длина тела 174см.,телосложения правильного, питания нормального. Трупное окоченение хорошо выражено во всех группах мышц. Кожный покров бледный, чистый, упругий холодный на ощупь на верхних и нижних конечностях, тёплый в подмышечных впадинах и внутренних поверхностях бёдер…»

Что же с тобой случилось? Молодая, красивая, здоровая. Глаза, правда, без блеска, даже когда фотографируется во время вечеринок с друзьями…

«На спине и других отлогих частях тела располагаются интенсивные, разлитые, багрово-синюшного цвета трупные пятна, бледнеющие и медленно восстанавливающиеся при трёх кратном пальцевом надавливании в лопаточную область. Гнилостные изменения не выражены. Волосы на голове тёмные, длиной до 40 см. На волосистой части головы повреждений нет…»

А вот во время спортивных соревнований, нормально, взгляд живой. О чём это говорит? Что у тебя не было интересных друзей?

«Кожа лица бледная.

Глаза закрытые. Роговицы мутноватые, зрачки равномерно расширены в диаметре до 0.4 см.. Кости и хрящи носа на ощупь целы. Отверстия носа и ушные ходы свободные. Рот закрыт. Слизистые губ синюшные. Зубы без повреждения. Язык в полости рта…»

Вот, совсем ранние, семейные фотографии: папа строг, мама наоборот – доброта и забота, а в целом счастливая семья, видно, что все друг друга любят…

«Шея цилиндрической формы, средней длины, без патологической подвижности

повреждений не обнаружено. Грудная клетка симметричная, цилиндрической формы. Живот ниже рёберных дуг. Наружные половые органы развиты обычно…»

А вот на этих фотографиях, появляется замкнутость, видно, что в компании сверстников она всегда немного в стороне, фотографий, где она в обнимку с кем-то вообще нет.

«Молочные железы мягкие, соски и околососковые кружки светло-коричневого цвета, обособлены, выделений из сосков при надавливании нет…»

Вот интересное фото. Снимали не её, на переднем плане парочка влюблённых, строит друг другу гримасы. Она стоит за ними, с бутылкой воды в руке, и смотрит на кого-то вбок, очень ревнивым взглядом.

«Выделений из мочеиспускательного канала нет. Задний проход сомкнут, кожа в его окружности чистая, без повреждений. Кости грудины, ключиц, ребер, позвоночника, таза, конечностей, на ощупь без патологической подвижности и деформаций Конечности на ощупь целы. Каких-либо повреждений при наружном исследовании не обнаружено…»

Есть ли ещё фотографии из этой комнаты? На кого ты так смотришь? Нет, с этой вечеринки фотографий больше нет. Тогда нужно:

1. Выяснить кто фотографировал, и узнать есть ли у него ещё фотографии с этой вечеринки. Поговорить с ним, может что-то ещё помнит.

Если фотографа найти не удастся, то:

2. По дате и месту снимка, при показе фотографии её знакомым, постараться выяснить, кто стоял напротив столика с водой. Только эту фотографию показывать не нужно, возьму вот эту где они все вместе. На ней тринадцать человек, семь девушек и шестеро юношей. Парочки вполне просматриваются, а наша подопечная стоит одна с краю. На фотографа смотрит без интереса, да и вообще видно, что ей некомфортно.

«Каких-либо повреждений при наружном исследовании трупа не обнаружено…»

А вот ещё интересная группа фотографий, это с какой-то совместной поездки на экскурсию. Вот Аня идёт с какой-то девушкой под руку и выражение лица очень мягкое. А вот здесь они смотрят с возвышения вниз и вся поза Ани очень заботливая. Такого ещё не попадалось на кадрах. О да, она её защищает ото всех. Так, отложим это фото, нужно будет выяснить, кто это девушка.

«ВНУТРЕННЕЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Произведен разрез мягких тканей головы по Самсонову. Кожно-мышечный лоскут головы отсепарован разрезом от ушных раковин, через заднюю треть теменной области до надбровных дуг и затылочного бугра. Внутренняя поверхность кожно-мышечного лоскута серо-желтого цвета, влажная, блестящая, без повреждений и кровоизлияний…»

А вот и ненависть. Сквозь дым и полумрак, виден, только, её темный профиль, но настолько выразительный… Уверена, что сфотографирована сцена за секунду до скандала. Отложим и эту фотографию.

«Головной мозг извлечен из полости черепа, вскрыт по методу Вирхова.

Мягкая мозговая оболочка тонкая, влажная, блестящая, прозрачная, сосуды ее кровенаполнены…»

Это всё, конечно интересно, но что можно сказать после изучения фотографий? Что основной круг её общения, это её сверстники. И если даже, что-то произошло в их отношениях, то убивать друг друга ядом, они бы не стали.

«При вскрытии по Лешке – Магистральные артерии шеи, вены, сосудисто-нервные пучки шеи целы.

…Свободной жидкости в плевральных полостях не обнаружено. Диафрагма цела. Лимфатические узлы шеи, ворот легких не увеличены, мягкой эластичной консистенции, на разрезе бледно-розового цвета…»

Хотя постойте-ка, вот интересные фото, и вполне свежие – за месяц до гибели. Та же компания сверстников, но она здесь совершенно спокойна. Даже появилось некоторое превосходство. Да, именно так. Вот она с кем-то разговаривает, вот сидит одна, но выражение позы уверенно-снисходительное. Язык жестов, отчётливо ясен – «я больше не одна» и «я довольна собой». Так– так, значит, у тебя кто-то появился…

« Мягкие ткани шеи, груди и живота полнокровные, серовато-красного цвета, кровоизлияний и повреждений нет. Подъязычная кость, хрящи гортани и трахеи целые. Вход в гортань свободен. Гортань, трахея и главные бронхи проходимы на всём протяжении…».

А что нам скажет биллинг телефона?

«

Сердце плотно-эластичной консистенции, размерами 11х8х6 см. Эпикард с белесоватыми участками уплотнения. Определяются единичные точечные кровоизлияния под эпикард, в диаметре до 0.1 см. В полостях сердца темно-красная жидкая кровь. Полости сердца не расширены. Клапанный аппарат сформирован правильно, створки клапанов тонкие, гладкие».

Биллинг показывает, что перемещения по городу стандартные: фитнес, институт, дом. Вечером изредка бары, а чаще спортклуб. Вот, добавилась Третьяковка, и правильно говорил папа, посещала она её довольно интенсивно. И о чём это говорит? – Не похоже это всё на свидания. И выключений телефона, я тоже не вижу, во время которых она могла бы с кем-то встречаться. Как же это совмещается с переменой поведения на фотографиях? Пока никак, запишем себе в загадки. Очевидно, что кто-то появился, но пока как невидимка.

«Толщина стенок: левого желудочка 1,5 см, правого 0,4 см, перегородки 1,5 см. Коронарные артерии с эластичными стенками, без атероматозных бляшек. Мышца сердца на разрезах полнокровная, кирпично-коричневого цвета».

Рассмотрим версию с маньяком. Если она, в каком-то из этих мест, попала в поле зрения маньяка, то он, какое-то время, должен был бы за ней следить. – Она взяла блокнот и записала:

1. Попросить Андрея, проверить биллинг телефонов, оказывающихся рядом с передвижением Ани.

2. Пройтись по её маршрутам, и выявить все уличные камеры на них. После чего получить доступ к их архивам с видео,

и изучить всех прохожих рядом. Для работы с видео создать дополнительную группу.

«

Органы брюшной полости расположены правильно. Брюшина серовато-жёлтого цвета, гладкая. Петли кишечника умеренно вздуты, не спаяны между собой и рядом лежащими органами».

Ещё остаётся вариант, при котором маньяк находится в доме, среди обслуги или охраны. – Записывает – Запросить досье на каждого.

«

Каких-либо повреждений внутренних органов и костей скелета при внутреннем исследовании не обнаружено».

Постой-постой, что-то проклюнулось и убежало. Давай-ка, ещё раз разложим фотографии по времени и по группам. Вот детские, вот школьные, вот в семье дома, вот на отдыхе с родителями, вот школьные с друзьями. Дальше институт, вечеринки, экскурсии.

«

Из трупа изъято:

1) Кровь, моча на количественное содержание этанола в СХО и наркотические вещества.

2) Кусочки внутренних органов для гистологического исследования в СГО.»

Если разложить фотографии хронологически, то чётко видно как обычный весёлый, общительный ребёнок, постепенно меняется, как отдаляется от друзей, становится одиночкой, и понимает, что он не такой как все. Вот они переломные моменты, всё видно. А вот начинается скрытая ревность и ненависть. Ясно, кто-то вызвал симпатию, но взаимностью не ответил. Вот период полного одиночества и вдруг перемена – она довольна. Я бы даже сказала – удовлетворена. И удовлетворение идёт не из повседневного круга общения. Здесь у неё нет никакого интереса в глазах, хотя компания всё та же. Зато, у неё появилось знание чего-то, что неизвестно другим. Появился некий жизненный опыт, её глаза стали взрослыми.

«При исследовании были применены общенаучные (визуальный, пальпаторный, измерительный, описательный, сравнительный) и специальные (секционные) методы. Дальнейшее исследование приостановлено до получения лабораторных данных»…».

Ясно, что этот опыт связан с конкретным человеком. Ты привыкла считать себя изгоем, а тут вдруг всё перевернулось,

ты кому-то интересна, ты кому-то нужна. Э

то очень знакомо.

Где же ты её

встретила? Посещения лесби клуба было за год до этого, значит не там. Так-так, постой-ка, я уже считаю, что её новая знакомая и есть убийца? Нет, я так, не считаю – пока. Но найти её необходимо, потому что она, как минимум, важный свидетель.

«

РЕЗУЛЬТАТЫ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ

1. При гистологическом исследовании микропрепаратов, изготовленных из кусочков внутренних органов трупа. (окраска препаратов гематоксилин-эозином, пирофуксином по ван Гизону), установлено:

– головной мозг, мозжечок, 8 срезов – мягкие мозговые оболочки в виде отдельных фрагментов,…

2. При судебно-химическом исследовании крови из трупа, проведённом методом газожидкостной хроматографии, этиловый алкоголь не обнаружен (Акт судебного химика).

3. При судебно-химическом исследовании крови из трупа наркотические вещества группы опия и каннабиноиды не обнаружены (Акт судебного химика)…»

Посмотрим ещё раз видео смерти. – Татьяна включила видеозапись. – Вот она вошла в бассейн, включила противоток, легко нырнула, и достаточно интенсивно, стала плыть кролем. Пока ничего необычного.

«

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЙ ДИАГНОЗ

Причина смерти не установлена»

Плывёт красиво и мощно, чувствуются многолетние тренировки. Наконец вышла, выключила течение в бассейне, вытерлась полотенцем и села отдыхать. Какое-то время спокойно сидит, ничего не делает, правда, поза немного странная, как будто посматривает на кого-то во время разговора. Сама с собой говорит? Наушника нет, да и телефона рядом нет, а это, кстати, тоже странно. Сейчас, когда все висят на телефонах, ей он не нужен, и она совсем

не боится пропустить чей-то звонок. Ж

аль, звука нет. Спокойно легла и всё. Дальше пять часов без движения, пока не спохватилась охрана.

Татьяна выключила видео. – Да, удивительно, не похоже ни на что. Если это самоубийство, то каким образом? Самовнушением? И зачем перед этим плавать? Никакого нервного напряжения, всё очень спокойно, буднично. Легла и умерла. Если отравление, то настолько безболезненно и бессимптомно, что даже странно. Тогда что же это? Если отравлен воздух или вода, то почему больше никто не пострадал? Радиация? Нет, проверили, если бы она была, то её не сотрёшь, и не смоешь – засекли бы. Ладно, пора ехать на место, смотреть всё живьём.

НИИ скорой помощи им. Н.В. Склифосовского, токсикологическое отделение. Тарханова

– Хорошо, что Вы такая молодая, быстрее найдёте с ней общий язык.

– Как она?

– Физически удовлетворительно, промывание мы сделали, по этой части проблем нет, а психологически – очень плохо. Она в абсолютной депрессии, молчит.

Елена внимательно слушала заведующую отделением, спокойно ожидая главного.

– Мы ещё не вызывали психиатра. – Она замялась.

– Людмила Сергеевна, переходите к делу.

– К делу… – Заведующая посмотрела на посетительницу, и встретив неожиданно твёрдый взгляд, немного смутилась. «Правильно она поступила? Может быть, не нужно было влезать во всё это? Какие силы приходят в движение и как это может коснутся её? Только сейчас ей пришло в голову, испугаться, что она тоже может стать участницей этой ужасной истории. А разве она уже не стала? Разве не преступление, то, что она поставила левый диагноз взамен очевидного? Да, по команде главного врача. Да, он прижал её, намекнув, что решение о выделении средств на продолжение исследований зависит от него, и он готов помочь ей в обмен на то, что она не будет упираться с этой пациенткой. Ну и что? Это будет её диагноз, а не главврача, и это ей придётся отвечать на вопросы… Господи, о чём я думаю? Причём здесь исследования? Причём здесь вопросы? На твоих глазах происходит ужас. Ужас! И не в какой-то Африке, а здесь в Москве, можно коверкать жизнь человеку, и ты должна в этом помочь им». – Она посмотрела на Тарханову. – «Ну, а эта девушка перед тобой кто? С ней-то тебе всё понятно? Что это за организация? Чем они занимаются? Да, на звонок среагировали сразу. Да, без лишних вопросов, как будто скорая помощь. Адрес, симптомы: – ждите и делайте всё, что скажет приехавшая. Вот она стоит передо мной. Единственное, что обнадёживает, что от неё исходит такая же мощная энергия, как и от этого грёбанного сенатора. Только от него идёт – «деньги и власть решают всё», а от неё «зло будет наказано». Но есть в них и кое-что общее –

глаза. У них обоих

абсолютно безжалостные глаза, хотя и здесь, есть сущностные отличия: у него глаза поддонка, который с удовольствием раздавит тебя, а у неё глаза циничного хирурга, который безжалостно вырежет всю гниль».

– Следом за пациенткой приехал её отчим, большой чиновник, и по размеру, и по положению, даже охрану сюда притащил. Поставил нас всех на уши, сказал, что ни о каком самоубийстве не может быть и речи, что он сам со всем разберётся. И мне уже звонил главврач больницы, чтобы я не регистрировала попытку самоубийства, а написала, что это ошибка в приёме лекарства. – Она опять замолчала, собираясь с духом. – Короче, он думал, что остался один в палате с пациенткой и говорил с ней о… – Она замялась, подбирая слова, потом решилась: – Он угрожал ей. Их разговор подслушала санитарка, которая была в соседней палате, там есть смежные двери, и она всё слышала. Он говорил, девушке, что она так просто от него не отделается. Говорил, что какой-то контракт не закончен, и он не даст ей сбежать от него, ни живой, ни мёртвой. Санитарка в шоке прибежала ко мне, а я к вам.

– Почему не в милицию?

– Потому что он и есть милиция, я навела справки – он бывший зам министра МВД какой-то кавказской республики, а сейчас сенатор, член каких-то советов при МВД, и прочее, и прочее. Санитарка, о том, что услышала, рассказала только мне, но и всё – дальше этого что-либо делать боится.

– Вы говорили с пострадавшей?

– Да, но она молчит.

– Вы её осматривали?

– А да, на теле есть характерные следы от верёвок. Она была связана, так же есть синяки и ожоги, похожие на ожоги от сигарет.

– Её изнасиловали?

– Наверное да, по крайней мере половой акт был. Пока она была без сознания, я вызывала гинеколога, она взяла пробы, и в заднем проходе были обнаружены следы спермы. Но девушка ничего не говорит об этом.

– Понятно, где она?

– В одноместной палате, вот в этой, мы стоим рядом.

– Правильно, что позвонили нам. Не дёргайтесь, и ничего не бойтесь. Я пойду, поговорю с ней.

Елена без стука открыла дверь и вошла в палату. При входе оказался маленький коридорчик с дверью в туалет, дальше комната с одной кроватью и столиком рядом с ней. Напротив кровати располагался небольшой телевизор на маленькой тумбочке, а за ним незаметная смежная дверь, за которой, очевидно, и подслушивала медсестра. На кровати, свернувшись калачиком, лежала девушка, которая никак не отреагировала на появление гостьи. – Спит? – Елена села рядом на стульчик и стала рассматривать её. – Совсем ребёнок, измученный ребёнок, хотя заведующая сказала, что ей уже двадцать два. Что ей пришлось пережить? Следы от верёвок, ожоги – какой кошмар.

– Вера, проснись пожалуйста, я пришла помочь тебе.

Девушка открыла глаза, и посмотрела на Елену пустым, равнодушным взглядом.

Елена наклонилась к ней близко-близко, и продолжила очень тихо, почти шёпотом.

– Прежде чем уйти. – Она приблизилась к самому уху. – Прежде чем умереть, ЕГО нужно наказать. Помоги мне наказать ЕГО.

– Кто вы? – Голос вялый и тихий, с трудом двигает языком, но взгляд немного сконцентрировался.

– Я охотник. Я выслеживаю и наказываю мерзавцев, вроде твоего отчима. Я знаю, что он делал с тобой ужасные вещи, и это не должно сойти ему с рук.

– Мне уже всё равно…

– А мне нет, и тем девушкам с которыми он будет продолжать делать это, тоже не всё равно. Его нужно остановить. Помоги мне.

– Чего уж теперь… Надю похоронили семь дней назад… Какая теперь разница?

– Расскажи мне что случилось.

– Вы не справитесь с ним. У него охрана, деньги, власть. Даже Бог его не наказывает…

– А мы накажем. Смотри мне в глаза и слушай: Два года назад в Екатеринбурге, посреди бела дня, возле двух девушек остановилась милицейская машина. Из неё вышел человек в форме и, показав документы, приказал им садиться в машину. Девушки, видимо что-то заподозрили, и отказались, тогда он силой стал заталкивать их туда. С одной справился, а вторая вырвалась и убежала. Повторяю, это был день, и это был центр города, вокруг куча прохожих и никто, слышишь – никто не вмешался, хотя они звали на помощь. Вырвавшаяся девушка побежала не куда-нибудь, а в ближайшее отделение милиции, думала там помогут. Сейчас, как же, так они и кинулись ей помогать… Вместо этого дежурный с ухмылочкой сказал ей, что это не их территория, и отправил в другое отделение, а те в другое. Пока она бегала по отделениям, её подругу привезли в служебный гараж управления милиции №3, где пять человек в форме, уже сильно на веселе, поджидали своих приятелей. Дальше все они по очереди, весь день и всю ночь насиловали несчастную. Даже, когда сами были не в силах, продолжали насиловать её бутылкой. Это продолжалось долгих двенадцать часов. На следующий день, её еле живую выбросили на обочине дороги, и пригрозили, что если она будет жаловаться, то ей подбросят наркотики, и посадят в тюрьму. Чудом она не умерла на этой обочине, спасибо подобрали какие-то люди, и отвезли в больницу. Когда она смогла встать с постели, она встала только для того чтобы надеть себе петлю на шею. Слава Богу не получилось, вовремя заметили, и спасли. И она выжила второй раз. Мы узнали об этом и, так же как к тебе сейчас, я пришла к ней в палату. Она не хотела жить, а я просила её помочь мне остановить насильников, показать, кто это делал с ней. Она в ответ, как и ты сейчас, говорила, что ей всё равно, и что ничего нельзя сделать. И всё же, я её убедила. Она показала их всех, включая того дежурного, который отфутболил её подругу.

Хочешь знать

, что с ними стало? – В глазах девушки появилась осмысленность, голос странной посетительницы проникал в неё через уши, глаза, и кожу. Он добрался до её вен, её крови, и до её сердца. Тихий голос, постороннего человека, пробил холод смерти, и стал обволакивать душу тёплой волной надежды, что справедливость есть. И есть возмездие. – Хочешь знать?

В ответ раздалось чуть слышное: – Хочу.

Лена взяла руку Веры и стала греть её в своих ладонях. – Смотри мне в глаза, и ты увидишь, что я говорю правду. – Она поймала взгляд девушки. – Они все, слышишь – все, кроме дежурного, умерли, один за одним. Перед смертью каждого, сильно мучила совесть, связывала их и отрезала мужские причиндалы. Смотри-смотри мне в глаза, и ты увидишь всё это.

Вера смотрела в чёрную бездну, и действительно видела, как подонки ревели от ужаса, и умоляли простить их, как извивались, и корчились перед лицом возмездия.