Собрание соч.: В 2 т. Т .2. : Стихотворения 1985-1995. Воспоминания. Статьи.Письма.

К человечеству с прощальным словом

Обратиться бы… Да лень.

Вот в лесу осиново-сосновом

Проплывает светотень.

Облака легки, светло-воздушны

(Да, но в семь совсем темно).

Люди были, в общем, равнодушны.

Я не плачу: все равно.

Да и что скажу я им, скажите?

Замечтаюсь, замолчу.

Вот жучок, лесной подлунный житель,

Пробирается к лучу.

Хлопотуньи белка или птица

Корм искать обречены.

Лучше у медведя научиться:

Завалиться до весны.

Люди… В общем, милых было мало.

(Я и сам не очень мил.)

Посмотри, как даль затрепетала,

Свет за тучей просквозил.

О дожде прохладном, о негромком

Громе… Воздух — благодать.

Современникам или потомкам

Я не знаю, что сказать.

Я побывал у начала Сахары,

Видел пустыни в Перу, в Аризоне.

Видел ночные лесные пожары,

Страшную лаву в горящем вулкане.

Что же — потом ? Побываю, нестарый,

На Орионе, на Альдебаране?

Да? Навещу и Плеяды-Стожары,

И Геспериды? Я полон мечтаний.

Нет, я шучу. Уж куда там и где там…

Нет, по одежке протягивать ножки.

Ты улыбнулась: не будет одежки,

В небе придется гулять неодетым.

Ну а пока предосеннее поле,

Сено сухое, начало заката.

Скоро совсем не почувствую боли.

Здравствуй, Разлука! И здравствуй, Утрата!

Вы говорите, что пора кончать,

Но я не думаю, что надо.

Я собираюсь описать опять

Туманное молчанье сада.

Я думаю запечатлеть навек,

Как ветка яблони нагнулась,

Как листопад шуршал, как выпал первый снег,

Как вереница потянулась

На юг. Я расскажу, как черные кусты

Туманно побелели за ночь,

Как было в мире много немоты,

И холода, и обнищанья,

И как зеленоватой желтизной

Край неба медленно покрылся,

И на прощанье радостью земной

Я с кем не знаю поделился.

Голубой гуманоид

У постели сидит.

Злые рожицы строит

Иноземный гибрид.

Металлический череп,

Синеватая плоть.

Шизофреник, истерик,

Любит в вену колоть.

Он детей угощает

Героином во сне

И помочь обещает

Людям в звездной войне.

Скоро может быть поздно,

А пока — благодать:

Там, где сине и звездно,

Нас готовы принять.

Но ленивое тело

Видит нежные сны.

И какое мне дело,

Друг, до звездной войны?

Маленький, пленный и тленный,

Тихо живу во Вселенной.

Тихо доносится с поля:

Где ты, свободная воля?

Хочется белой березе

Быстро сбежать с косогора.

Белая лошадь в обозе

Хочет прилечь у забора.

Хочется тени от лодки

Летней порой оторваться.

Хочется ночи короткой

Долго еще продолжаться.

Хочется бабе сварливой

Стать молодой и счастливой.

Хочется мужу-злодею

Выиграть дом в лотерею.

Мы… Нам назначены роли?

Что-то решаем и сами!

В клетке подопытный кролик

Вольно прядает ушами!

Больше не с кем говорить,

Больше не о чем жалеть.

Нам вернут былую прыть,

Коль возьмут большую плеть.

Брось, уедем в Трапезунд,

Там не жарче, чем в аду.

Если там начнется бунт,

Переедем в Катманду.

Если выйдем из тюрьмы,

То рассказ напишем мы.

Если будет он сожжен,

То полезем на рожон.

Глянь на карту. Грустно, гру…

Сверху Темза, снизу — Нил.

Мне о русских кенгуру

Дядя книжку подарил.

В этой книжке снимков нет,

Неразборчива печать.

Мне с тобой, дружок-сосед,

Даже не о чем молчать.

– Мы в мире всё переиначим! —

Переиначили? Отчасти.

(Был ветер жадным и горячим.)

И вы — верны своим задачам:

Бороться за людское счастье?

Боролись долго и натужно —

Петров, Рубинчик и Гонзалес

(И ветер был сухой и вьюжный), —

А людям-то совсем не нужно

Того, что счастьем вам казалось.

Вы огород нагородили:

Долой! Быть Петербургу пусту!

Расправимся! Не пожалеем! —

Вы успокоились в могиле?

(Стал ветер северным, Бореем.)

Да, огород нагородили!

Сажали лучше бы капусту,

Как мудрый муж[1] в античном Риме.

Между пореем и морковью

Не докучали бы плебеям

Своими правдами кривыми,

Своей безжалостной любовью.

А поэты взяли да и вымерли,

Парижане русские, давно.

Только трое ждут Звезды-Погибели,

Смотрят в оснеженное окно.

За окном погода петербургская.

Не совсем, но можно помечтать.

А мечта поэта — самодурская:

Пушкин на мосту стоит опять!

Гумилев идет по снегу белому,

Ищет заблудившийся трамвай,

Тихо-тихо Блоку поседелому

Говорит: — Живи, не умирай.

Силуэт Георгия Иванова

На мосту парижском одинок.

Жаль поэта, мертвого, не пьяного.

Ночь долга, он смотрит на восток.

Ну и шутку выдумала душечка!

(Позавидовать? Не презирать?)

Женушка, Ириночка, кукушечка,

В Петербург вернулась умирать.

Всё бессмыслица, всё безделица.

Перетерпится, перемелется.

Гололедица да распутица,

Но над лужей роза распустится.

Все фантазии, все мечтания

В это утро зимнее, раннее.

Вот и Рим, Испанская лестница,

А на ней нагая наездница.

Ах, Годива[2], леди прекрасная,

Вы для глаз ужасно опасная!

Белый конь, омела и жимолость,

Мне, Годивочка, нелегко жилось.

Все же встретил я Вас в Италии –

Небывалого небывалее!

Улыбнитесь мне благосклоннее,

Альбионного альбионнее!

Вот и день прошел. Пролетел, смотри,

И вернулись Вы в замок Ковентри.

Заблуждения, огорчения

Улетают в небо вечернее.

Борьба за несуществование?

Ее выигрывают многие.

Недавно пьяная компания

Повесилась — совсем Ставрогины.

Всех ку-клукс-кланов ку-клукс-кланнее.

(Туманы осенью туманнее.)

Философ, увидав, как тонущий

Старался выбраться из проруби,

Сказал: «Не трать, Фома, здоровьичка»,

Снежинки? Чайки? Крик о помощи?

Философ шел по тонкой корочке —

Он умер на больничной коечке.

Фома «боролся за существование»,

Не несуществование. Течение

Реки Времен его несло и ранее,

Да, уносило в темное зияние,

В холодное, бесчувственное пение.

Не стоит, брат, — за несуществование.

В аду кромешном злюки злобствуют

(Мы улыбнулись равнодушно),

Льстецы и подлецы там рабствуют.

Темно, и холодно, и душно.

А кто в чистилище — раскаиваются.

Так огорчаются бессильно,

Всё вспоминают и расстраиваются,

Приносит ветер снег обильный.

А наверху, на райском облачке,

Два праведника почивают:

Врачи и сестры в райском облике

Наш теплый сон оберегают.

Увы и ах! Мы просыпаемся:

Загробный мир нам только снился.

Он не такой. Пора, прощаемся:

За нами проводник явился.

И лодочнику — привидению —

Мы дали медную монету,

Когда в обратном направлении

Переправлялись через Лету.

От унылых, от ворчливых

Собеседников,

От зоилов и тоскливых

Привередников

Улети на тихий остров

Одиночества,

Где ответов и вопросов

Не захочется.

Улети от серых, скушных,

Раздражительных

В край веселых и воздушных,

Небожительных.

Вдаль веселые умчатся,

Ты останешься.

Одиночество — и счастье,

И пристанище.

Тишина большого поля,

Солнце раннее.

Пушкин… Да! «Покой и воля».

И молчание.

Полночный лунный снегопад,

И воздух — колкий.

Нам оборотни говорят,

Что люди — волки:

Они друг другу перегрызть

Готовы горло.

Грызутся, злобные, всю жисть,

Глаза их — свёрла.

Беда: я мирный человек,

Куда мне деться?

Два волка, навалясь на снег,

Грызут младенца.

По снегу лунному бежит,

Чернея, стая,

В сиянии светло дрожит

Слюна, стекая.

А я — ночную тишину

Не беспокою?

Но я не вою на луну.

Почти не вою.

Грачи по вспаханному полю

Шагали и качались мерно.

Они червей наелись вволю

И думали, что жить – не скверно.

А под землей лежали урны,

Большие амфоры — и кости,

На вазах нимфы и сатурны,

Сатиры, козлища и грозди.

Венки, кентавры и вакханки

На черепках… И череп, череп!

След человеческой стоянки,

Река Времен, далекий берег.

Пусть откопают их! Ночами

В блаженно-эллинское небо

Гляди бессмертными очами,

Как прежде, мраморная Геба!

Архитектура дивного закона!

О совершенство, мощь и торжество!

Над головою купол Пантеона,

Могучее величие его.

О каменные сферы Птолемея!

На фоне далей, пиний, площадей

Сферические стены Колизея

В прекрасной соразмерности частей.

И колоннада круглая Бернини —

Гармония объемов и пустот, —

А в галереях нежные богини,

И круглый мрамор в воздухе плывет.

Я остаюсь в Италии. И — баста!

Осуждена безвинно красота.

И мед полупрозрачный алебастра:

Как будто вечность в мире разлита.

Царский, имперским «кредитный билет».

Бледно-оливковый, чуть розоватый.

Старый: билету за семьдесят лет.

Он полутысячный. Вот я богатый.

Только империи более нет.

В рыцарском панцире Петр Великий.

Крест на короне. Двуглавый орел.

Шар: золотая держава… Престол

Кажется прочным. «Коль славен», и клики

«Царствуй!». И ворог еще не пришел.

Я с пятисотенной сразу бы к Яру.

Пляшут цыганки и льется «Клико».

Красное небо — наверно, к пожару.

Пару гнедых! — И огнистую пару

Кучер стегает… костлявой рукой.

Кучер безносый, пустые глазницы,

Мертвенный холод имперской столицы.

Поздно, прощай кутежи!

Прямо на кладбище, мимо больницы,

Finis, тужи не тужи.

— Полно, русский, пей вино! –

Эх, чайку бы! прямо с блюдца!

Нам советуют давно

Закруглиться и загнуться.

Политические страсти

Не улягутся никак.

Дай-ка, друг, сюда на счастье

Ту селедочку. Вот так.

Да, «черна неправдой черной»!

Я «с меча сдуваю пыль».

Политической платформой

Разбужу степной ковыль.

Очень родину люблю!

И сейчас, напившись чаю,

Я к родному ковылю

Молодцом проковыляю.

А совсем перед концом,

Перед тем как возродиться,

Не мешает подкрепиться

Малосольным огурцом.

(«Сказка ложь, да в ней намек,

Добрым молодцам урок».)

Примите сердечный привет

Рассвет и закат!

Пожалуй, бессмертия нет,

А есть — листопад.

Но листик, засохший, мечтал

О райском тепле,

О том, чтобы подал во мгле

Архангел сигнал.

Шумит широко водопад,

Милее — фонтан:

В края Гесперид и Плеяд

Фонтан устремлен.

Снежинки, не падайте вниз!

Попробуйте вверх!

Лети к облакам, кипарис,

Где свет не померк!

Где месяц под крик петухов

Висит? Наверху!

Соседка сварила уху

Из трех пастухов.

Сияет большая звезда

С обоих концов.

Забавно, что дети всегда

Моложе отцов.

Я завтра поеду в Ливан.

Мерси, я здоров.

Пишу детективный роман

Из жизни грибов.

А луна-то криворога,

А лунатик — молод, пьян.

Здравствуй, лунная дорога,

Голубой Афганистан!

Вот светает, золотеют

Горы в розовом огне.

Минарет напоминает

Сбитым боком о войне.

Здравствуй, Ваня или Вася,

Упадут в бою бойцы,

Красным кровушка окрасит

Голубые изразцы.

Мертвый мальчик в темных ранах.

Убиваясь, плачет мать.

На коврах темно-багряных

Русской крови не видать.

Капли алые на розе

Сохнут. Кто отдал концы?

Мальчика везут в обозе

Мусульманские бойцы.

Ждут у полевой больницы

Новгородец и казах.

Видят длинные ресницы

Смуглой девушки в слезах.

Нам говорили нежные японки

«Охайо!» или «Домо аригато!»,

Что значит «С добрым утром!» и «Спасибо!

И кланялись, надушенные тонко,

И в царстве хризантем и позолоты

Вели к столу: вкусить гиганта краба.

Сырая бледно-розовая рыба

Была вкусна. И пестрые салаты,

И сладкие пахучие приманки.

На черном лаке нежные рисунки:

Цветенье вишен в вечности, в Киото.

Я что-то вспоминал, но смутно, слабо.

Буддийский храм на золотом закате

С резным драконом, с цаплей на тропинке.

И небо. Небо, золотое небо!

И желтое кимоно на японке.

В соседстве Большого Каньона,

Где кондоры в небе висят,

Песчано-кремнистая зона:

Под солнцем лежит Аризона,

Похожий на Мексику штат.

Там кактусы (два миллиона!)

До самого до небосклона,

Высокие свечи, стоят.

Там ползают пестрые змеи —

И суслики, прыгнуть не смея,

Там жалко предсмертно свистят.

А ночью — иная планета?

В молчании звездного света

Горит немигающий взгляд:

Не кактусы — нет, вурдалаки,

Утопленники в полумраке

Слетаются в мертвый отряд

И пляшут в безмолвной пустыне,

В холодной ночи темно-синей,

Где кактусы утром стоят.

От волков и от овечек

Бесполезно в темный лес,

А сосед мой — человечек:

Полуангел-полубес.

Я кружиться в хороводе

В одиночку не могу,

Я китайца в огороде

Ухватил бы… за ногу.

Ни Пегас, ни белый лебедь

Не везут меня к луне,

Я валяюсь в синем небе

С черной вечностью на дне.

И в дуду, дурак-старатель,

Дую из последних сил,

Но бессмертия, читатель,

Я — увы! — не заслужил.

Я — недорезанный буржуй. (Надеюсь,

Теперь уж не дорежут.) Ананасов

И рябчиков жевать не приходилось,

А приходилось — мерзлую картошку,

Изысканного розового цвета,

Противно сладковатую. И рыбу

Копченую — и жесткую настолько,

Что надо было ею бить нещадно

По мраморному бюсту королевы

Виктории, чтоб размягчить. И соли

В ней было столько, сколько в океане.

Как хорошо, что нас не расстреляли!

Ведь если бы прихлопнули, то как бы

Я дожил до восьмидесяти? То-то.

Но это, милый, не твоя забота.

Здесь тоже и березы, и рябины,

И в поле тютчевские паутины.

Пахучее тепло сухого сена,

И в палых листьях слабый запах тлена.

И даже клин над лесом журавлиный,

И пруд, где выгиб шеи лебединой.

И будто липы дедовской усадьбы.

Мой дед и бабка. Воскресить, сказать бы…

Нет, не они, и нет былой России,

И мы, душа, напрасно попросили.

А все же — дар, «у гробового входа»:

Здесь будто новгородская природа.

Как будто мы недалеко от въезда

В Порхалово Крестецкого уезда.

Ты тоже с луны свалился, лунатик, приятель, я знаю:

На луне оказалось уныло, ты соскучился и зевая

Упал на эту планету, рассеянно сел на верхушку

Высокого дерева, увидел жеребенка, речку, телушку.

Увидел разные доски, запрещавшие то или это:

С высокого дерева плевал ты на глупые эти запреты.

Ты понял потом, что запреты бывают и умные тоже:

Но глупых запретов не слушал, лунатик, мой ангел, и позже.

Листва прекрасно шумела, и мелкая синяя птица

Кормила птенцов желтоватых, очевидно желавших

кормиться.

Листва прекрасно сияла, и дятел стучал не жалея

Клюва, как будто стучался в неразумный лоб фарисея.

Но у законника, ясно, была в голове уже птица:

Сидел нахмуренный филин, восклицая: «Ах, я девица!

Мне стыдно слушать такое! Уйдите, нахал, безобразник».

Оставив его в покое, пошли мы с тобою на праздник.

В подлунном мире недолго мы будем, лунатик, приятель.

Давай шутить и смеяться. А после, ну что ж, заплачем.

На карусели. Или – на качели:

То в царство Зла, то в мир Добра?!

Мы постарели. Но – не повзрослели:

Все та же легкая игра.

Дунь в дудочку. Из маленькой свирели

Мы извлекали тонкий звук.

Как будто эхо нежной эмпиреи

Пронизывало все вокруг.

Был влажный день, прохладный дух сирени.

Был геликоптер над рекой.

И тучи проплывали и серели,

Протягиваясь далеко.

Кружились кони старой карусели,

И пламя изрыгал дракон,

И Ева пролетала на качели,

И Змей нам посылал поклон.

Добро и Зло?.. Мой друг, ведь мы хотели

Загадку бытия решить.

Душа играла в постаревшем теле

И дергала сухую нить.

И красками неяркой акварели

Был тронут воздух. И слегка

Мы вдруг задумались, когда светлели

(Почти по-райски?) облака.

Те жалобы в земном аду

Приятной рифмой приукрасить,

Про нашу общую беду

Сказать, гарцуя на Пегасе,

И за непрочные цветы,

Вися над бездной, уцепиться,

Кусочком каждым красоты

Пленяться (камнем, садом, птицей).

Не без иронии порой,

Приманчиво приукрашая,

Кого-то утешать игрой,

Миражем маленького рая.

Наперекор глухой судьбе

Украсить бедные печали.

То о себе, то о тебе…

И написал я Пасторали.

Друг, посадят вас на электростул

За растление и прогул

(Я по дружбе сладко зевнул).

На десерт будет лампочка Ильича

(Как мешает сидеть свеча!),

Превратится Сезам в желтый Содом,

В желтый дом, в дымный бедлам,

Но вам будет упомянутый тарарам

До лампочки, потому что электростул

Вас унесет — ковер-самолет! —

Туда, где вас не то еще ждет.

Еще танцуют смуглые подростки

На старой площади провинциальной,

И проплывают пестрые обноски.

Еще торгуют пестрые киоски

Мороженым и мелочью сакральной:

Горящими сердцами в пестром воске,

Медальками Гонзаги или Костки,

Святых юнцов с их верой беспечальной.

Мне быть святым не хочется. Мне снится,

Что как-то удалось омолодиться,

С пленительной смуглянкой закружиться

И что она ко мне неравнодушна,

Что в мире все заоблачно, воздушно,

Что мы летим, греховны, но безгрешны

(И поцелуи долги и неспешны) —

Над крышами костела и вокзала,

Как легкие влюбленные Шагала.

Задумываясь в лунном полусне,

Душа на зов не отвечала,

Но музыка запела о войне

Огромным грохотом обвала.

Казалось пережившему войну,

Что всё рвалось и всё дымилось,

Но ветер возвращался в тишину,

Как бы сменяя гнев на милость.

В полуночное царство лунатиков

Мы из темного царства фанатиков

Улетим на Коньке-Горбунке

И ночным голубым привидениям,

Облакам с голубым оперением

Поясним, что летим налегке,

Что мы званы в Созвездие Лебедя,

Что с Землей разлучаемся нехотя,

Потому что иначе нельзя.

И растаем, по звездам скользя.

«Руководство для свежеумерших». Обложка

в семь цветов и недорого. Все же

я не купил. К чему опережать события? И может,

пожалуй, устареть. Ведь в наши дни

так быстро все меняется. К тому же

я, может быть, бессмертен. Так зачем

выбрасывать на ветер деньги?

– Кого здесь нет, прошу поднять руку!

Я не поднял. Меня не было, но

Было лень поднимать. Пусть вместо меня

Обе руки поднимет

Мой читатель, которого тоже,

К моему сожалению, нет.

По небу ходят андрогины –

Невеста то же, что жених.

Оттенок сизо-голубиный

Просвечивает в плоти их.

Две голубые половины —

Под стать сиамским близнецам.

Но двуединой сердцевины

Я не пойму, приятель, сам.

Библейские женомужчины

Гермафродиты? Да и нет.

Нам не понять такой картины:

Закат и вместе с тем рассвет.

Эдема странный обитатель

Раздвоен, да, но двуедин.

И только вы, мой друг читатель,

Наполовину андрогин.

Дал объявление, что обменяю

Свой возраст — восемьдесят — на семнадцать.

Вы думаете, кто-нибудь ответил?

(Был светлый вечер, легкокрылый ветер.)

Так не хотите, мальчики, меняться?

Вот молодые: злые эгоисты!

Ну, к черту! Я раздумал: отменяю.

Играйте туш, небесные горнисты!

Мы грешники: нам помирать опасно…

Иосифа Прекрасного напрасно

Мафусаил молил: «Ну поменяйся!»

Иосиф отвечал: «Иди ты, знаешь», —

И пояснял, куда (не усмехайся!).

А впрочем, я напрасно обижаюсь.

Ну, нет так нет. Насильно мил не будешь.

Какая тут обида? Только жалость.

Они не ангелы. Не боги. Люди ж.

(Сквозь темный дождь к могиле приближаюсь.)

Я сочинил премиленькую пьеску

О том, что кошка вышла за кита.

Не за кота. В ней было много блеску,

Но я забыл… Не помню ни черта.

Во что сыграем? В бридж или в железку?

Какая ночь по небу разлита!

Я в карты проиграл на днях невестку,

Точней — невесту. Девушка — мечта!

Что мне добавить к этому гротеску?

Что рыба-кит длиннее от хвоста?

Увы, убили душку Чаушеску,

Бай-бай навек, земная суета.

Я получил судебную повестку.

Как ночь прозрачна, улица пуста!

Кит проглотил Иону. Но в отместку

Пророк Иона — проглотил кита.

Кролики и крамбамбули каламбурят

по-каракалпакски,

Каролинги вместо Килиманджаро говорят

Кракатау,

Ихтиозавры и психиатры говорят кра-кра

или мяу.

А в Папуасии мамуас женился на таксе

Максе,

Морскую свинку Селинку в Египте

случили с Сфинксом,

И у них родилась пирамида между Марсом,

Марксом и Минском.

Фламандская школа, пятнадцатый век

И будет разорван сейчас человек.

Его четвертуют четыре коня.

О мученик светлый, молись за меня!

Он будет разорван, святой Ипполит,

А сердце мое за него не болит.

За веру Христову его разорвут,

И поднят над крупом извилистый кнут.

И всадники в алых камзолах взлетят

Сейчас (а святые бесстрастно глядят)

Сквозь розы, репейник, сквозь чертополох

Туда, в облака, где невидимый Бог.

И дико ярятся четыре коня,

Но слишком их много, коней, для меня.

Ведь русский поэт, эмигрантский поэт,

Разорван лишь надвое. Кони, привет!

Задумывался, да, но не додумался

Ни до чего. Ну и прекрасно.

Божественного замысла и умысла

Нам не постичь. «Не плачь напрасно».

Напрасно мудрые ломали головы

Философы и богословы.

Боюсь, что понимали очень мало вы

В предначертаньях Иеговы.

А мы ходили по грибы, по ягоды

И белку легкую ловили,

И серебристых рыбок в светлой заводи

Или в зеленом, темном иле.

На свадьбе пьянствовали и горланили,

Как будто в Кане Галилейской,

И подплывали к неизвестной гавани

Под вечный шум воды летейской.

В Печорах, где природа не нарядна,

Есть церковь малая Николы Ратна.

Кубическая, белая, простая,

Она поет, из праха вырастая.

Никола Ратный, храбрый Божий ратник

Нас осенял хоругвью в Светлый Праздник.

Святил священник куличи и пасхи.

Я там узнал о Юрии Иваске.

У белой звонницы Николы Ратна

Мы повстречались в тишине закатной.

Игрок «Играющего человека»,

Он стал мне другом. Другом на полвека.

Музеи, церкви, города и веси

Мы повидали, восхищаясь вместе.

На Мексику, на Рим, на древний камень

Он отзывался страстными стихами.

А в старости была ему услада:

Увидеть блеск державный Петрограда.

И он смотрел, взволнованный, влюбленный,

На Стрелку, на Ростральные колонны.

И легкую гармонию Растрелли

Он понял, как другие не умели.

Пускай сиянье питерского солнца

Сойдет в раю на русского эстонца.

Пускай в раю сияет незакатно

Ему любимый храм Николы Ратна.

Мы уйдем, не давая отчета

Никому, не спросясь никого.

Превратятся тоска и забота

В своеволие и торжество.

Станет музыкой тусклая скука,

Даже злоба прославит Творца!

От высокого, чистого звука

Ледяные смягчатся сердца.

И в пятнистой игре светотени

Под каштанами старых аллей

Эмигрантской толпой привидений

Доберемся до русских полей.

Две вороны да иней на крыше,

Воздух осени в роще горчит,

И на кладбище пение тише

Под сереющей тучей звучит.

Всё уладится, а не уладится —

Обойдется как-нибудь.

Белый голубь к нам летать повадится,

Провожать в последний путь.

Хорошо, что хорошо кончается:

Голубь запоет, как соловей,

Ветка золотая закачается

Над моей могилой и твоей.

Но в краю чистилищного холода,

В буре адского огня

Дух Святой не снидет в виде голубя

На тебя и на меня.

В тени молчания Господня

Я поживаю понемногу.

Мое вчера, мое сегодня,

Наверно, неугодны Богу.

Хоть никого не убиваю,

Ни разу не ограбил банка

(Напрасно!) и не замышляю

Украсть богатого ребенка,

Но… мне ни холодно, ни жарко,

Лишь чуточку — беда чужая.

И, знаешь, мне почти не жалко,

Что теплый не увидит рая.

Я теплый? Кажется… А впрочем,

Удастся без больших стараний

Стать в крематории горячим,

Холодным — пеплом в океане.

К раззолоченным храмам Бангкока

Мне вернуться уже не придется

И на ярких базарах Марокко

Не удастся опять торговаться.

Не придется опять любоваться

В Тонанцинтле веселым барокко

И уже не вернуться проститься

С черным камнем, с пятою Пророка.

Не вернуться к немому величью

Сероватых камней Мачу-Пикчу,

Не вернуться к Рамзесу Второму,

К рыжевато-песчаному храму.

Огонек мой совсем на исходе —

И пора успокоиться, вроде.

Отдыхая у берега Леты

(Дать Харону две медных монеты!),

Иногда вспоминаю, отчасти,

О былом незаслуженном счастье.

Надменное презрение верблюда

(Я побоялся на него взобраться)

Запомнилось. Лежал навоз. И груда

Цветистых ковриков — товар Махмуда.

Блестела ярко медная посуда.

И девочка вела меньшого братца.

И в желтых шлепанцах, в чалме зеленой

Старик прошествовал самовлюбленный,

И голос молодого муэдзина

Запел тягуче, что Аллах — Единый,

И лакомился молоком беспечно

Кот, не слыхавший, что ничто не вечно.

Ну не совсем: стояли пирамиды.

Но не молилась в капище Изиды

Богине египтянка молодая,

А сфинкс, обезображенный, безносый,

Не задавал извечные вопросы,

На молодость и старость намекая[3].

Ты бы хотела увидеть

Небо в алмазах?

Разве тебе не довольно

Звездного неба?

Ты бы хотела увидеть

Ангела в небе?

Разве тебе не довольно

Первого снега?

Разве тебе не довольно

Моря и ночи?

Лунных теней и деревьев,

Лета и ветра?

Давайте поблагодарим

За светлый дождь и легкий ветер,

За парус, уходящий в Крым,

За силуэт на минарете,

За бледный над горами дым,

За дворик, где играли дети,

За смуглое тепло, Карим,

Руки в серебряном браслете,

За розы — «только нам двоим» –

За ящериц на парапете,

За то, что мы живем на свете,

Давайте поблагодарим.

Милая девочка мне

Подарила осколки бутылки,

Брошенной в море давно.

Как обточило их море!

Нежно мерцают они,

Светлые аквамарины.

Так же обточит и нас,

Друг мой, житейское море.

Только не будем мерцать

Светлыми каплями мы.

Будем тускнеть — и не знать,

Была ли в бутылке записка,

Что-то о душах людей,

Гибнущих — нет, не о нас.

Мы в темно-рыжий город Марракеш

Давно, упорно собирались.

И вот — доехали. Скорей кус-кус доешь

И отложи самоанализ.

Не спрашивай себя, зачем мы тут,

Зачем вчера купил я феску,

Зачем купил поддельный изумруд

И голубую арабеску.

Зачем роскошествуем мы, живя

В гостинице «Семирамида»?

— Затем, что душу ест, мучительней червя,

Терзает давняя обида.

Обида на судьбу за годы нищеты,

За годы грусти и печали,

За то, что ты старик, что старикашка ты,

Что мы к веселью опоздали.

Прекрасные ковры, и розы, и коньяк,

А зубы девы — жемчуг мелкий.

У края бездны я хватаюсь, как дурак, –

За безделушки, за безделки.

Летали вороны над темным селом,

Над церковью, отданной бесам на слом.

Отравлена речка и голы поля —

«А ты не мешайся, ступай себе, бля!»

По кладбищу ночью пойдем в листопад:

Там кости расстрелянных слабо стучат.

И колокол, сброшенный, тайно звенит,

И много разбитых, надтреснутых плит.

А ветер в бурьяне высоком шумит,

Потом прилетает в разрушенный скит.

У взорванной кельи сидел домовой

И слышался жалкий, озлобленный вой.

По-русски подальше послал он меня,

Шумели деревья, могилы храня,

И ждали убитые Судного Дня.

Я тоже в Париже

Сидел без гроша,

И долу все ниже

Клонилась душа.

Но в грусти-печали,

Как светлый Грааль,

Мне жить помогали

Бодлер и Паскаль.

Я важен: я выжил!

Но — как с этим быть?

Туристу в Париже

Никак не забыть

Тех жалких харчевен,

Тех русских могил,

«Когда легковерен

И молод я был».

Мы сидели на кольцах Сатурна,

Ели поп-корн, болтали ногами

И смотрели, как быстро и бурно

Расширяется пламя под нами.

Да, нам некуда было деваться,

А на родину нас не пускали.

Мы к Полярной Звезде, люди-братцы,

Улетим на алмазной спирали!

Там заманят свободной любовью

Три сирены в сиреневой дымке

(А захочется вдруг в Подмосковье —

Путь свободен душе-невидимке).

Но от страсти порочной и бурной

Мы бежали сквозь льды голубые

И вернулись на кольца Сатурна

И к любимой своей ностальгии.

Сказали нам, что мир лежит во зле

(«Ну и пускай! И так ему и надо!»)

Мы слышали о дьяволе-козле,

Лукавом змее раесада.

Сказали нам: прекрасные цветы –

Всего лишь сатанинские соблазны,

И нет на свете Божьей красоты:

Одни лишь чертовы миазмы.

Но я аскетов слушать не хочу

И, поддаваясь искушенью,

Любуюсь ласточкой, помчавшейся к лучу,

Пахучей, праздничной сиренью.

А пчелы золотятся и жужжат,

И сад сегодняшний и здешний,

И радует греховный аромат

Черемухи или черешни.

И золотым бесовским наваждением

Осенней рощи восхищаясь,

Прельщаюсь вратоадовым прельщением –

И на прощение надеюсь!

Могло быть хуже? Да, могло быть хуже…

На западе полоска стала уже.

Какой печальный северный закат!

Сломал плечо я. Душечка — больница?

От жалости к себе почти не спится.

Я себялюб. Прости. Я виноват.

Под Новый год в больнице. Боль и слезы.

На столике (ты угадала) — розы

Не утешают. Горек виноград.

Да, боли. Наказание Господне?

За себялюбие? Вчера, сегодня

Я чуть не плакал. Да, увы и ах.

Но — выздоравливаю понемногу.

Весной на подмосковную дорогу

(Всю в лужах, листьях, мокрых воробьях)

Я выйду с палкой. Здравствуйте, березы!

Скучал без вас. Ах, радостные слезы!

Еще я жив, я не холодный прах.

Сирень, лопух, орешник и скворешник!

Когда умру, невидимый нездешник,

Приду сюда. Унылей в небесах.

Кто садится на тигра — безумец.

Я не пробовал. Лучше не надо.

Вообще, нам давно не до тигра.

Нас носила нечистая сила.

Да, останутся рожки да ножки

(Мы рогатей чертей, как ни странно).

Продавайте рога и копыта,

Помолчав, уходите со сцены.

Мы протиснемся в райские кущи?

Нас апостол прогонит с позором.

А в чистилище скучно, уныло,

Но в аду — оживленно, и столько

Там знакомых, друзей и соседей!

Но не только: там Гитлер и Сталин!

Мы присвистнем и спросим: — хер Хитлер?

Как дела, дорогой Джугашвили?

Пахнет серой и здорово жарко?

И от бесов нигде не укрыться?

Надо, Coco, страдать научиться

И в кипящей смоле прохлаждаться!

Да, мы с Гамлетом родные,

Спросим тоже: выть? не выть?

Безобразия земные

Трудно будет позабыть.

Да, терпели, да, страдали,

С горя «поминали мать»…

Горя, боли и печали

Было нам не занимать.

Отстрадаем муки эти

И уснем последним сном.

И на том, на лучшем свете,

В райском свете — отдохнем!

Да, скучали, да, грустили,

Но мечтали — пофорсить:

В неземном автомобиле

К райским кущам подкатить!

Или… в ад, к чертям, с разбега

Сиганем?.. не в небеса?

Пропадай, моя телега,

Все четыре колеса!

Пожалей меня немножко,

Друг читатель, нас вдвоем.

Запузыривай, матрешка,

Завтра по миру пойдем!

Перестань дурачиться,

Богу помолись,

Райского землячества

Крылышком коснись.

Нет у Вани крылышек?

Быстро отрасти!

Из последних силушек

К Богу возлети!

Господу пожалуйся

На житье-бытье:

Допусти, пожалуйста,

В царствие Твое!

Ну, а вдруг захочется

В карты поиграть?

Погулять с молочницей,

С девкой переспать?

Осушить чудесинку,

Спеть — и смех и грех —

Прогорланить песенку

Озорнее всех?

Нет, небесным силам ты

Подойдешь навряд,

Зря с кувшинным рылом

Лез в калашный ряд!

Разное что в жизни было —

Будто сивая кобыла

Безобразно подшутила.

На горбу переселенца

Черт выкидывал коленца,

Крал у девок полотенца.

К черту новые ворота!

Жить барану неохота:

Знай стригут в четыре счета.

Не бараном быть, а волком?

Выть на месяц над поселком,

Жаловаться снежным елкам,

Говорить им: — Елки-палки!

Дни мои скучны и жалки!

С кем дружить? Вороны, галки…

Если б в чертовой метели

Звук пастушеской свирели!

Сделай, Боже, в самом деле!

Мне куролесится. С карниза

Столкнуть лунатика хочу.

Я в городе, простите, Пиза

С наклонной башни полечу.

Мне хочется покувыркаться,

Пройтись по миру колесом,

На небе голубого братца

Кормить отравленным овсом,

Уснуть в обнимку с птицей Феникс,

В горячем пепле с ней лежать,

И заграбастать кучу денег-с,

Звезду купить — и проиграть,

Женить луну на счетоводе,

Дракона гладить по спине,

Ловить и дядьку в огороде,

То в Киеве, то в бузине

И, прыгая по волчьим ямам,

Писать собаку через ять,

Стишки четырехстопным ямбом,

Подпрыгивая, сочинять!

Всё шуточки, всё пустячки.

Шутник — в палате.

Здесь розоватые очки

Мне б очень кстати.

Скучища. Раковый отдел.

Рентген да скальпель.

Смешно, что доктор не велел,

А то б я запил.

В чужую землю гроб… Да что ж,

Не все равно ли?

Смешно! Здесь тоже отдохнешь

Совсем без боли.

В родной земле — лежать милей?

Смешно. Едва ли.

Запой хоть курский соловей —

Вы б не слыхали.

Всё чепуха, всё ерунда —

Смешно, потешно.

А родина — она всегда,

Она, конешно…

А надо бы сказать спасибо:

За кринку молока парного,

За черную ковригу хлеба,

За небо с кромкою лиловой,

За двух небоязливых галок,

Собаку с мордой черно-сивой,

За то, что на порог упала

Для нас желтеющая слива.

За ветки в глиняном кувшине,

За ветер, веявший с востока,

За вкус черники темно-синей,

За связки чеснока и лука,

За дыню, зревшую у входа,

Свинью, запачкавшую рыло,

За то, что милая природа

К нам, видимо, благоволила,

За желтый мед (ты помнишь запах?),

Пахучий сыр и карк вороны

(И черный кот на белых лапах

Ходил кругом, хоть неученый),

За то, что лиловела кашка

И ежевика поспевала,

За то, что добрая кукушка

Нам долгий век накуковала,

За стуки дятла-лесоруба –

Сказал ли я за все спасибо?