Новый год встречали в ателье шумно, присутствовали только мужчины. Пограничник относнтельно Ирины вскользь заметил, что бывают же у женщин и постоянные обязанности, которые невозможно избежать. Разумеется, все мужчины… взрослые — выпили за ее здоровье. Новый год встречали с обильной выпивкой. Гехатипат не употребляли. Заморский, как известно, его не признавал. Пограничник привел друга, которого представил:
— Мой Друг с большой буквы, Между прочим, Саша.
Короля можно было четвертовать (Пограничник объяснил ему, что четвертовать — значит резать человека на четыре части; еще Королю тогда представлялось, как человека кладут на стол и режут на четыре куска), но, какая разница между Другом с большой буквы и другом с маленькой, он не понимал. Этот нервный чернявый офицер остался в его памяти как Друг Пограничника. Таким образом, их оказалось шестеро, пятеро курящие, причем один тянул трубку — Маленький Иван. Что Иван курил, к этому здесь привыкли уже настолько, что само по себе это комическое явление смеха ни у кого не вызывало.
Из еды на столе ничего особенного не имелось, но, несмотря на это, никто ни с кем не враждовал и даже не подрался. Кровяная колбаса, сало, хлеб и чай. Собственно, чай пили только Король и Иван. К кровяной колбасе они относились с вниманием. Взрослые пили водку, предлагали шутки ради и Ивану, поскольку человек все-таки курил трубку, и сочли ее удавшейся, когда Иван, показав на Короля, как ни в чем не бывало ответил:
— Мы только пиво признаем.
Как сильно отличалась эта встреча Нового года от предыдущих, какие Королю довелось встречать в своей жизни! Но весело, конечно. Даже ему, который порою не понимал веселья других. Шумно! Люди выпивали. А Король знал: когда выпивают — всегда шумно. Почему так, он себе объяснить не старался. Пили, ели, курили. И говорили, говорили, говорили…
Королю порою представлялось, что он вовсе и не король, а, скажем, кот, и смотрит на людей будто бы сверху, например сидя на шкафу, и видит странных существ, которые все время жуют и говорят-кричат… Ему они казались невероятно глупыми именно оттого, что много говорили. «Ну о чем можно столько говорить? Зачем у людей столько ненужных звуков?» — думал Король, будучи котом. Ведь котам для общения вообще не надо столько шуметь, а у них наверняка имеются свои представления о жизни. Он тем более чувствовал себя котом на шкафу, что разговоры велись на труднопонятном языке. Да, он этот язык немного уже понимал. Однако, когда столько слов сразу, то они сливаются.
Король присматривался к Заморскому, стараясь вникнуть в его сущность. Держался Заморский со всеми насмешливо. И этим вызывал у других желание на него кричать — так показалось коту в образе Короля. Заморский скажет что-нибудь коротко, и тут же остальные долго и громко кричат-орут, машут руками, стучат кулаком по столу — дом сумасшедших, как бывало говорила Хелли Мартенс. Кот, право, в этом не разбирался, ибо глупости ниже его достоинства.
Король же в сумбурном галдеже уловил, что и теперь, как и при любой встрече, они рассуждают о социализме. Вот уж действительно вечная тема для иного любителя болтать! Причем, как показалось, их всегда занимал один и тот же вопрос: возможен социализм или невозможен? Ни для кота, ни также для Короля предмет спора никакого интереса и представлял, так как им социализм не нужен.
Обычно начинал Пограничник.
— Социализм невозможен уже потому, что невозможно изменить суть человеческой природы! — излагал он свою позицию.
На этот раз его поддержал и Друг, тоже крича, нервозным голосом, что, если человеческую сущность не изменить, значит, всегда будет, как было, от Адама и Евы.
Адам?.. Ева?.. Н-да! Про эти персонажи Король вообще-то слышал, даже читал что-то, когда посещал школу у Брюкваозера. Довольно темная история. Непонятные личности. Еще в учебнике богословия первого класса про них как-то туманно намекали: будто бы жили в раю (вероятно, тоже Островная Земля, но черт ее знает, где), будто бы им запрещалось рвать яблоки (здесь тоже не везде можно), будто бы они все-таки съели самое вкусное, которое им змея показала, и их за это выгнали из рая. Вопрос: куда? На Землю? Но ведь и на Земле яблок навалом. Нет логики. Да и сами учителя ничего толком объяснить не сумели: чего ради Адам с Евой уж так застыдились после того, как сожрали яблоко? Что голые? Так и на Земле не принято голышом бегать. Что змея яблоко подсунула? Королю бы побольше таких змей в иных садово-огородных ситуациях!.. А уж он-то сколько имел дела с яблоками… из всевозможных садов. И тоже… Он плохие обычно не берет. Но и то, чего уж тут особенно стесняться! А эти съели всего одно яблоко на двоих, но сколько разговоров!
После новогодней пьянки в ателье решили друзья податься на заработки. Они и раньше ходили. Когда вместе, когда врозь. Опыт приобретался. В Рэо, что не так далеко от города, они во многих хозяйствах помогали, где на хуторах оставались пожилые люди. Мало ли — много ли, работу кое-какую делали: разделывали дрова на топливо, рубили хворост, к весне многим понадобилось вырубать поросль ивы у дорог, У заборов или в канавах, выбрасывали и навоз из коровников. За зиму навоза в коровниках накапливается, он утрамбовывается. Ведь как бывает: сделает корова дело, то есть «блин», хозяйка забросает его соломой, и так каждый день. Так что к весне корова окажется на солидном навозном бугре, необходимо это удобрение вытаскивать за коровник, отсюда, когда снег растает, увезут на поля. Одним словом, дел у ребят хватало.
Платили не деньгами, а натурой: давали копченого мяса или муки, яиц, предлагали и шерсть. Иван брал для Лилиан, которая вязала ему носки. Узнав, что Алфреда отпустили, Король со спокойным сердцем продолжал жить в своем королевстве фантазии. Туда все глубже втягивался и Иван. Но Алфред на «мерседесе»… Это приводило Короля в восторг, немного стало и обидно: Йентс, значит, будет ездить на «мерседесе». Однако завидовать не имело смысла: он понимал, что и Йентсу, если в Карула открыли школу, некогда кататься на автомобиле, к тому же Алфреду машина дана для служебного пользования.
Отправившись на заработки, они взяли пустые мешки под «зарплату». Пошли, конечно, пешком. Решили на этот раз податься в деревню Розвальни, что недалеко от Звенинога. Можно было искать дело в в самом Звенинога, но близость Сааре не нравилась Королю: пойдут разговоры, что Король Саареский в работниках ходит… А Розвальни… Тянуло Короля сюда, он надеялся встретиться с Ниргит и узнать про Сесси что-нибудь. Да и на хуторах Ару ему побывать приятно, как на Малом, так и на Большом.
Иван к тому же почему-то не любил Звенинога, Сколько раз приглашал его Король на Сааре — не соглашался. Причину своего нежелания, как всегда не объяснял, только произносил: «А-эх!»
Не бить же его за это! Король конечно же рассказывал другу, как раньше жилось на Сааре, как баню топили и какая там замечательная собака. Подумал было Король забежать за финскими санками к Харри на Полевую улицу. Отец Харри стал заведующим рыбацкого кооперативного магазина, который поместили в бывшем производственном доме Алфреда: верстаки и прочее перекочевали в сарай, на их месте образовались полки с товарами. Но передумал, не стал клянчить сани. Им не привыкать к пешим переходам, да и по дороге могут подобрать чьи-нибудь попутные сани, если «голосовать».
Они шагали, болтая о том о сем: что школа — каторга, хотя хорошо бы Ивану знать эстонский язык, что бароны — это нехорошо, председатели колхозов — тоже плохо, а свобода — хорошо, но, чтобы жить свободно, надо только работать. Таким образом, выходило, что их образ жизни самый правильный. Мимо мчались маленькие грузовики, изредка большущие студебеккеры; догоняли сани и розвальни, но не все ездоки им нравились, как, впрочем, и они не всем… Скучно им не было, для них война давно уже не существовала. Они были заняты друг другом, каждый стремился открыть для себя мир другого. Как уже известно, мир Короля становился все больше и больше понятен Ивану, сам же он оказался на редкость замкнутым. Такие Королю не нравились: ты ему обо всем на свете, всю свою жизнь, как на ладони, а он… молчит. Скрывает ли что? Или дураком боится выставиться? Но ведь Королю не нужно, чтобы Иван очень умный был, ему достаточно, чтобы он был просто Иван, как всегда. Ничего особенного не надо.
— Я и без тебя про русских многое знаю, — заводил Король приятеля, — обжоры они в общем-то. — Иван не успел даже обидеться, Король продолжал: — Жил один ваш князь, Демидов… Его потом маркизом сделали. У него поросята жили в детских люльках, им белье каждый день меняли, три раза в день массаж делали, сам маркиз поил их из соски грудным материнским молоком, чтобы росли мягкими и вкусными. Потом, когда груднички подрастали, сам князь их на кухне вместе с поварами потрошил, чтобы зажарить. Ты таких поросят хоть во сне видел?
Иван не обижался. Он ошарашил Короля неожиданным всплеском эрудиции:
— А я знаю, что через каждые пятьдесят четыре дня с Марса поступают сигналы, и их на Земле по радио ловят…
Говорят, что люди от большого удивления рот открывают. С Королем так именно и случилось: Иван книг не читает. Откуда же он взял про эти сигналы? Так и подмывало сказать: «Врешь, наверно». Обычно, о чем бы Король ни поинтересовался у Ивана, тот всегда отмахивался: «Я-то откуда знаю? Я из деревни…» А тут такая неожиданность — сигналы!
— Это наш профессор открыл, русский, Терентьев, — Иван с явным превосходством поглядывал на приятеля. — Он по радио… на ультракоротковолновых… Он сказал, с Марса на Землю сигналы послать можно, у них там сильные передатчики, на Земле такие делать не умеют. А другой профессор сказал, что, кроме Марса, на других планетах жизни быть не может, что весною на Марсе растет трава, оттого он становится зеленым.
— Это, наверное, не точно, — Король попытала спасти свой авторитет: он-то ничего про космос не знал. Но Иван и не думал задаваться.
— Болтали там… Заморский говорил. Он интересно травит. А может, и неправда. Говорит, что таких городов, как Москва, на Марсе нет, а то ночью огни бы были видны. Люди на Марсе еще не очень развиты культурно.
Иван смачно плюнул на дорогу. Эта его привычка не нравилась Королю, уж сколько выговаривал ему — без толку. В детстве Король в Главном Городе видел в зоопарке верблюда, тот тоже плевался. Но удивительно, в присутствии Лилиан Иван никогда не плевался… В чем тут дело? Затем они погнались за вороной. Она неожиданно возникла посреди дороги почти перед их носом, ничуть не боясь, подпустила довольно близко, потом — кра-акс! — и отлетела на сугроб. Король швырнул в нее комком снега — мимо, ворона даже не шелохнулась. Король крикнул Ивану, что это, наверное, Франц, снова швырнул и опять не попал. Тогда стали вдвоем за вороной гоняться, даже вспотели. Вдруг позади раздался лошадиный храп — их догнали сани, в которых сидели два мужика в полушубках домашнего покроя. Один с роскошной белой бородой.
Ворона улетела, путешественники посторонились, не решаясь попроситься в пассажиры, хотя длинные торцы полозьев словно манили. Бородатый сам крикнул весело:
— Не бойсь! Цепляйсь!
Ребята дружно вскочили на полозья и вцепились руками за верх спинки сиденья. Словно желая доказать, что вороная лошаденка еще молодец, безбородый мужик съездил ей по крупу вожжами, лошаденка рванулась.
Бородатому — как же иначе! — необходимо совать нос в чужие дела: куда едут да откуда? Ах, работу ищут, ах, в деревню Розвальни? Мужики веселые, пахло от них чем-то знакомым: эфир. Так от Манчи однажды несло, когда тот съездил в город, а на Сааре все потом его обнюхивали и ругали.
— Поехали с нами, — орал бородатый громко, — поехали в Тыллусте! И там работы достаточно! Эге! А сколько берете? А что умеете? Хе-хее! Эго-гоо!
Бородатый хохотал без всякой причины. Потом спросил:
— А знаете, кто я такой? — И сам себе ответил: — Я есть Лоцман Счастья! Я — Ветер. Меня все знают, я никого не боюсь. Я всем друг, всему честному люду. Я организатор семейной жизни. Подрастете — поженю и вас как миленьких, и на хорошеньких девушках! Эге-ого!
Конечно, юные путешественники не знали, что этот Бородач носится по всей Островной Земле, что в бесчисленных его карманах множество фотографий женщин и девушек, мужчин и парней, схемы хуторов с перечислением скота и другого имущества, записные книжки, в них адреса потенциальных женихов и невест. Многим помог он организовать семейную жизнь, этот Ветер, много соединил пар.
Работа Ветра — создавать семейное счастье. За его работу и ему платили натурой, теми же продуктами, как и работягам на полозьях у него за спиною, но бывало, что и деньгами, а бывало, и живыми поросятами.
Теперь лошаденка тащилась с ленцой. Безбородый мужик грозил ей вожжами, и лошаденка, чуть повернув голову, косила глазом, как бы определяя: серьезно он или просто машет. Друзьям в другую сторону, но веселость бородатого Ветра пришлась им по душе. Бородач запел, его голос тоже напоминал завывание штормового ветра, тем более что слова в песне не улавливались: ый-ый, эх-ха-ха, уй-уй, их-их-хы…
— А что… в Розвальни? Откуда же ты, с какого поместья? — прервав свое завывание, поинтересовался Ветер, — я там всех знаю.
Король объяснил, что, вообще-то, он не из Розвальни, а из Звенинога, это рядом. Он назвал и Сааре, но не стал уточнять своего происхождения, — не всем доступно понять.
— И в Звенинога всех знаю! — заявил Ветер гордо. Безбородый подтвердил, что Ветер всех везде знает, на то и Ветер.
— Сааре… Ого! Манчи тебе кто? Родственник… Н-да. Ох знаю я этого шельмеца. Слышь, — обратился к безбородому, — дружки эти… с Манчи… на весь Остров трюкачи. Там этот… Эйнар. Поспорил, что слопает сразу пятьдесят раков, если заплатят ему десять крон. Если же нет — с него ничего. Съел только двадцать семь… Говорит: поел малость, ну и хватит! А те дураки, считай, закуски лишились. Эго-ха-а! В другой раз подходит Манчи в городе к деревенскому и просит подержать за конец веревки: он измерение проводит… ширины мостовой. С другим концом веревки переходит улицу, здесь другого дурака попросил держать за конец, а сам исчез… Эти олухи стоят, ждут и даже не сообразили, что «землемер» одурачил их. Эге-хоо! А на Сааре черный петух еще жив или сварили?
Король откровенно признался: сколько себя помнит, на Сааре никогда не было черного петуха. Черный ворон — да, жил на раките у колодца, а петуха… В это время мимо промчался «мерседес». Сперва они услышали шум мотора, затем увидели тупое рыло приближавшейся машины. Она поравнялась и, обдав их гарью, пропала за поворотом. За рулем сидел Алфред, и «мерседес» помчался к сельскому Совету в Пихтла за метриками Хуго.
Эдгар прислал на Остров телеграмму из далекого, уже не осажденного Ленинграда. Поступила она в военную комендатуру Журавлей. Содержание примерно такое: военный парикмахер просит известить его брата Алфреда Рихарда по улице Малой Гавани, что необходимо к такому-то числу доставить на пограничный пропускной пункт в Сухое Место метрику освобожденного из военного плена за канистру спирта (такого уточнения в телеграмме не было) Хуго Рихарда для удостоверения погранслужбой рождения и права проживания Хуго на Островной Земле.
В то время въезд на Остров для эстонцев был закрыт, зато в изобилии прибывало русских, а почему так — оставалось загадкой даже начальнику пограничного гарнизона. Нет необходимости уточнять, как удалось военной комендатуре отыскать Алфреда, хотя нетрудно предположить, что в этом помогли и люди из коричневого дома.
Надо сказать, людям в этом славном коттедже именно в это самое время прибавилось дел из-за того сердитого злоглазого Рудольфа, с которым Алфред, «посчастливилось» познакомиться в старой конюшне, ставшей временно тюрьмой. Рудольф, оказывается, ухитрился сбежать из тюрьмы, поскольку ему не понравилось жить в конюшне: ему повезло при посещении уборной проломить череп охраннику.
Горожане судачили о происшествии, но никто ничего толком не знал. Не знали достоверно и того, за что был арестован Рудольф. Говорили, что похитил он корову со сборного пункта в деревне Пологая Гора, куда крестьяне пригоняли скотину для сдачи в качестве продналога в живом весе; здесь корова взвешивались, крестьянам выдавалась квитанция, потом скот гнали в Журавли. Случалось, на рогатую колонну ночью в лесной местности нападали разбойники с криками и стрельбой, и нескольких коровушек государству не доставалось. Говорили, что, устроившись мастером на стройку железной дороги оборонного значения, Ильп продал на сторону грузовик шпал. Говорили, что служил он страховым агентом и присвоил казенные деньги. Говорили, что, будучи необузданного нрава, в драке убил человека. И еще много чего говорили о Рууди. Ясно же было только, что сам по себе этот человек национальным героем не являлся — бандит, каких в мире сколько утодно!
То что убил он охранника, знали точно, об этом говорили по всему городу, но убийство какого-то рядового милиционера — не тема для долгих разговоров в такое время, когда Павловский варил людей живыми, когда немцы стреляли и вешали тысячами, сжигали… одним милиционером островитян уже не удивишь… Как бы для того, чтобы не стало людям скучно, чтобы прибавить разговоров, Рудольф сразу же в деревне Кишмялягушки убил еще троих — мужа жену и ребенка. Говорили, что был он там не один, говорили, что убитые якобы в сорок первом писали в НКВД доносы на односельчан; говорили, будто Рудольф объявил коммунизму тотальную войну; говорили…
Опять говорили! Но служителям из коричневого дома пока не о чем доложить начальству: Рудольфа не поймали, его необходимо усиленно ловить. А что, собственно, им еще делать, как не искать?
Снег под полозьями скрипел, лошаденка помахивала хвостом в такт своего размеренного шага. Безбородый заговорил о войне, что идет она к концу, недолго уже осталось и, значит, присутствующие на острове русские войска пойдут, наверно, домой, к себе в Россию, и надо будет думать о том, как организовать дело в деревне, на хуторе. Он размышлял о сельских Советах: останутся ли или опять сделают волостные правления, как было раньше. Лоцман Ветер возражал ему, сказал, что рано о том голову ломать — еще война идет, еще неизвестно, когда она кончится, а посему надо будет смириться с теперешними порядками, какие бы они ни были, даже если бестолковые, потому что чужие порядки, кто бы их ни установил, редко бывают толковыми для коренных жителей. Но весна на носу, надо возделывать поля.
Ветер пустился рассуждать о земледельческих проблемах, высказал по части агрономии научное соображение:
— Если бы в Стране у Моря сумели привести в должный порядок все луга и болота, превратили их почву в зерноносную, то она могла свободно прокормить население в пять миллионов человек.
Лошаденка, между прочим, как-то незаметно повернула вправо, наверное не без согласия безбородого, и повела их через молодую сосновую поросль, Король не ориентировался в местности, а Ветер опять завыл, зашумел, то есть запел, забавляя лесных жителей и себя время от времени шутками собственного сочинения; эхо повторяло его безудержное эге-ге-го-го-ах-ах. Маленькие пассажиры, к радости бородатого, не разучились еще смеяться, но безбородого все это не касалось… Его привлекал лошадиный хвост. Он спросил у бородатого:
— Что ты того… развеселился прямо?
Ветер сказал:
— Я просто весел, чтобы было хорошее настроение. Нельзя, чтобы у Лоцмана Счастья было плохое настроение.
Безбородый сказал:
— Ах соо?[1]
— Ах соо! Ах соо! — вскричал Ветер. — Что тут «ах соо», когда вопрос смеха в мире таков, что уже нет совсем никакого смеха. Кас нии?[2] — Он обернулся к хохотавшим сзади пассажирам. Иван выдохнул ему в бороду тучку табачного дыма и согласился:
— Не-е! — что означало пальцем попасть в небо.
Но Ветер обрадовался, что его поняли, и начал заканчивать свою мысль.
— Своего смеха не стало, все завезенный, импортный, и тоже тоска, а не смех. Русские боятся смеяться — Сталин накажет, немцы также боятся — Гитлер накажет; остался смех американский, еще французский, можно гнать анекдоты про графов да баронесс, юмор стал не юмористичен, повторяется и не остроумен. Устали шутники выжимать из себя шутки. Как спасать смех? Есть только один способ, — ответил он сам себе с помощью эха, — надо стать серьезным. Надо перестать шутить. Когда будем серьезными, может, тогда наконец-то будет смешно.
Лошаденка вытащила сани на пересекавшую их путь дорогу, и Король увидел, что оказались они недалеко от знакомого кладбища. Оно открылось им, когда миновали чащу гигантского можжевельника. Это место Король узнал: он здесь бывал с Ангелочком, они сюда приходили прямиком через Смолоспусков лес. И он знал, что на здешнем кладбище похоронены все из семьи Рихардов. Непонятная тоска завладела Королем, не хотелось больше в Тыллусте. Он сказал Ивану и мужикам в санях:
— А мы здесь пойдем, — показал на начинавшуюся сразу от ворот Святого кладбища узенькую санную дорогу, ведущую в сторону Смолоспускового леса.
Безбородый приостановил лошаденку — «тпр-у-у», хотя в этом не было нужды: пассажиры уже махали им издали. Ветер крикнул им вдогонку:
— Чтоб вас волки не съели! Эге-ге-ого-ахаа!
Побежали друзья по лесной дорожке, сохранившейся в это время года благодаря лесным сеновалам. Волков не боялись, на острове волки не водились. Другие лесные жители не опасны, эти сами осторожно относятся к человеку. Даже тени… Они тоже, по словам Калитко, не всем и не всегда показываются, прячутся. Но тени, конечно, были; времени могло быть около полудня, значит, тени должны быть небольшими, не очень еще «старыми». А Тень Совы и Тень Лисы? Они здесь наверняка поджидали.
Через Смолоспуск до Звенинога недалеко: километра четыре. Летом в здешнем лесу вдоволь черники — ложись и ешь. Королю помнилось, как ходил с Ангелочком по саарескому сенокосу, с Элмаром Нукиским и с другими звениноговскими ребятами собирал землянику — какое очарование! И теперешняя бело-зеленая красота его очаровала. Он еще не мог понять, что пока он ростом ближе к земле, ее естественная красота более заметна, чем будет потом, когда он вырастет.
Шагали они весело, болтая о том о сем, им и в голову не приходило, что в лесу не только мирные зайцы, не только тени, но где-нибудь может поджидать и опасность. Король рассказал Ивану про английского Джона, укравшего королевскую корону. Тогда, в давние годы, корона хранилась в специальной башне в особой комнате. Джон заморочил голову дочери хранителя, вошел в доверие к ее отцу и стащил корону. А когда он с ней бежал, пряча ее под полой, за ним погнались жители Лондона и кричали: «Держите вора!» Но впереди всех бежал сам Джон и тоже кричал: «Держите вора!» Его бы не поймали, если бы он не уронил корону. Соврал он потом королю, что состоит в банде, которая задалась целью убить монарха, и обещал, если его помилуют, назначат лордом и дадут в жены красивую дочь охранника королевской короны, сделает все, что в его силах, чтобы сохранить жизнь королю. Тот, разиня, поверил и сказал Джону: «Смотри у меня!» Велел отпустить Джона и поженить на дочери сторожа. Так и устроился Джон работать при дворе…
Эхо не поддержало звонкого смеха Ивана, вероятно, потому, что находились они в густом лесу: эхо обожает свободное пространство, для его существования необходима разреженная сфера, как жабе — вода, птице — воздух, дождевому червяку — земля. А вороне и в густом лесу жить привольно. Может, это была та же ворона, которая дразнила их давеча на дороге? Она таки действительно вела себя нагло, и ребята пустились ее гонять, бросая в нее снегом, сучьями деревьев, сосновыми шишками. Однако ворона их не боялась, лишь каркала, будто смеялась.
Вдруг они заметили небольшое низенькое строение, стоявшее недалеко от дорожки. Жилой дом? Он был едва виден в ельнике, смотрелся странно, словно с новогодней открытки. Крестьянское жилище под соломенной крышей, покрытой толстой белой периной из снега. С дороги был виден один его конец с маленьким окошечком.
Король не мог припомнить, видел ли этот дом раньше, когда приходил в здешний лес с Ангелочком. Ребята стали присматриваться к дому: может, здесь для них работенка найдется? Тут же сообразили: дом нежилой. Нет следов к калитке, лишь сугробы, окошечко без занавески, труба не дымит, хотя на дворе все-таки зима… Но главное — не видно собаки! А чтобы в лесном хозяйстве не было собаки…
— Посмотрим? — предложил Иван. Стали утрамбовывать снег, чтобы пройти к калитке. Скоро они стояли на крыльце, которое тоже следовало очищать от снега, иначе не открыть дверь. Но дверь не открывалась. На замке? Нет. Она потому не открывалась, что ее надо было не толкать, а тянуть.
Друзья очутились в грязной кухне, полной барахла, пыли и паутины, но кухня как кухня: плита, большая печь, здесь же дверь в комнату с маленький окном в сторону калитки. А калитки как таковой, в сущности, не оказалось, только два столбика, на одном ржавые петли.
В комнате скудная деревянная мебель-самоделка не такая, естественно, какую изготовлял Алфред: из простых досок сколоченный шкаф без двери, грубо приколоченная полка к стене, из таких же досок стол посредине комнаты, скамеечки да две треногие табуретки, каковые мастерили во многих деревнях. Было здесь и что-то похожее на кровать — тоже из досок, без матраца, разумеется. Какие-то сундуки — пустые если не считать паутины в них, еще одно сооружение, похожее на комод, но без ящиков. Стены оклеены не обоями, как полагается в приличных домах, а газетами времен детства Люксембургского Короля.
— Ничего, — заключил Иван, осмотрев комнату, — жить вполне можно.
Обследовали коровник, а из коровника небольшая дверца вела в одно место, куда, безусловно, всем воспитанным людям ходить — не миновать, как уже заведено в природе. Во дворе из пристроек уцелел небольшой амбарчик, сложенный из никудышных бревен. Колодезный сруб в приличном состоянии, к тому же колодец прикрыт люком. Отодвинули люк, заглянули… — воды немного.
— Вода будет, — объявил Король уверенно.
— Откуда? — засомневался Иван.
— Снег растает, и в колодце воды прибавится.
Еще Ангелочек ему когда-то объясняла: куда же воде идти, если не в колодец?
— Вишь, хлама сколько оставлено, — промолвил Иван задумчиво, — можно и печку затопить. Интересно…
Король, подумав, согласился: в самом деле интересно, словно это их дом, словно собственную печь затопят.
Затопили.
Впервые оценил Король полезность того, что Иван курил: иначе где бы взять огня? У Ивана же даже бензиновая зажигалка. Печь, конечно, дымила кошмарно: давно не топлена. Весь дом словно туманом наполнился, ничего не стало видно, щипало глаза, а Иван изволил отметить, что, мол, стало темно, как у негра… Впрочем, не все тонкости марсианской речи оказались доступны Люксембургскому Королю.
Поднимались из коровника на чердак по скользкой от сырости приставной лестнице, здесь мокрая, ни на что не пригодная солома. Необходимо же что-то постелить на пол за печкой. Печная стена по мере того, как уходил дым, все больше нагревалась. Но ведь кругом лес! Тут же за амбаром наломали еловых веток, которые и постелили у печи, даже устроили из перевернутой скамейки что-то похожее на подголовник и с удовольствием расположились отдыхать, сожалея, что нечем подкрепиться: в собственном доме и поесть было бы приятно, впрочем… поесть везде приятно.
Первоначальный их план предполагал к вечеру успеть на Ару и там переночевать, но теперь в собственном доме стало необычайно хорошо; Иван сосал трубку — как же иначе! — и потребовал от Короля:
— Трави чё-нибудь.
Язык их общения формировался как-то странно: своеобразное эсперанто из смеси русских, эстонских и даже немецких слов благодаря пребыванию в стране освободителей из немцев. Бывало, каждый объяснялся на своем языке — как ни странно, понятном обоим.
— Почему всегда я? — возмутился Король справедливо. — Сам трави.
— А ты про барона и колдуна не досказал, — упрекнул Иван, — про жабу, и еще крыса висела…
Что ж, Король признал правоту Ивана, только разве это теперь мыслимо вспомнить, на каком месте он тогда остановился!
— На мухе, — услужливо подсказал Иван и поправил себя: — Нет, на жуке… то есть на пауке, ты его ловил… или на жуке?
— Сам ты жук! — буркнул Король добродушно и засмеялся звонко. Иван тоже весело залился смехом, и, если бы кто заглянул в окно, увидел бы забавную картину: сидят на полу два заморыша, один с трубкой во рту, и хохочут, заливаются. Но как! Глядя на их лица, вслушиваясь в этот смех, увидишь, что и ели, и сосны, и колодезный журавль, и весь этот старый дом — вся природа смеется. Такова сила хорошего человеческого смеха, рожденного чистосердечным нравом, И что там болтал этот Ветер, будто не стало в мире смеха?!
С трудом припомнил Его Величество историю, которую надо было все-таки продолжать с того места где Тууле Кохинь варил колдовское варево, а крыса, подвешенная за хвост над котлом, сдохла, потому что другого выхода у нее просто не было.
— Барон с баронессой на следующее утро опят пошли в пещеры, — продолжил Его Величество, — он выволокли еще одну кольчугу, снятую со скелета древнего эста. Но барон все стремился отыскать ход, ведущий к дочери Лембиту — к Синисилмне.
Однажды в дом, который барон на время арендовал в Вастселийна, пришли несколько монахов и с имени Господа Бога и всех святых умоляли не искать захоронения Синисилмне, объясняли, что сам Лембиту похоронен совсем в другом месте, что у него и дочери не было, что сказы про Синисилмне — всего лишь легенды: мол, у него две сиротки жили — Синисилмне и Илусилм, но никакие сокровища хранить бы не доверили даже на том свете. Но разве барона убедишь?
— Я еще никогда в жизни не видел барона, — прервал рассказчика Иван. — Нашего председателя бароном звали, потому что богато жил. Наверное, бароны везде богатые…
— Я сам с баронами дел не имел, — признался Король, — но в старом имении Звенинога жил один. Он еще до войны в Германию уехал на пароходе.
Монахи пообещали интендантскому барону столько добра, сколько захочет — и масла, и муки, кож всяких, — лишь бы не лезли в подземелье. Куда там! Барон грозился, если ему не перестанут мешать, обратиться в гестапо. Врал, наверно: в гестапо у него самого спросили бы, что он там ищет в подземельях. Стал бы он признаваться!
На другой день опять приходят к барону два почтенных монаха и говорят, что согласны показать дорогу к тайному ходу, ведущему к Синисилмне. Барон сначала удивился, но монахи объяснили, что они из тех, кто сочувствует немецкому фюреру и питают симпатии к немецким людям еще за то, что они эстонцев освобождали от тьмы неверия, вырубая их языческие рощи да дубы, которым они молились, вырубили причем вместе с головами народных старост, и правильно сделали, потому что всякая власть от Бога Единого…
Такие речи барону понравились, он долго сомневался, не верил, потом поверил. Не сказав ничего дочери, на следующее утро пошел с монахами: хотел по возвращении сделать ей сюрприз. Зажигая свечи, они влезли в ход, хотя… — Король немного задумался, — свечи не было, — заявил уверенно, — у барона имелся сильный электрический фонарь. Это раньше, в старину, ходили со свечами.
Сначала ход давил на них низким потолком, чем дальше продвигались, тем свободнее становился ход. От Вастселийна он повел в сторону Петсери много километров — по обеим сторонам в песчаных стенах видели вырытые углубления, в них высохшие мумии в одеждах с украшениями, с вышивкой. Барон пришел в радостное настроение. Ход то спускался, то подымался, то сужаясь, то расширяясь. Вдруг луч фонаря осветил зеленую поверхность водной глади, и ход вывел их к подземному изумрудному озеру.
— Озеро под землей? — Иван не очень поверил, но, понимая, что друг ему «травит» сказку, спорить не стал — в сказках все возможно. Он, собственно, так и сказал, добавив свое обычное «а-эх!».
— Да не «а-эх!», а правда, — объяснял Его Величество, — это вовсе не сказка, а озеро образовалось тут под землей, как раз на том месте, где однажды провалился рыцарский замок, почти такой же, как мой… — Он, вероятно, подразумевал замок в Журавлях. — Потом это место наверху опять землей заполнилось и образовалась деревня, а внизу, в подземелье, с тех пор родилось озеро из подземных вод, которые затопили образовавшуюся пропасть от провалившегося замка. Из замковых окон выбиваются пучки света — это от соединения с водой засветились огромные богатства в замковых подвалах, горы драгоценных камней, от этого и озеро как бы излучает свет, потому и называется Изумрудным.
И увидел здесь барон огромные обломки каменные, меж ними тут и там валялись скелеты людей в ржавых кольчугах и множество ржавого оружия — мечи, кинжалы, топоры, пики… Конечно, удивился он тому, что здесь как попало валялись скелеты, когда до этого увиденные мумии покоились в специальных местах захоронения, одетые в разукрашенные одежды… Монахи объяснили ему, что то были мумии древних местных крестьян, погибших, защищая свою страну от грабителей, а скелеты — они и есть грабители, а их трупы и одежда истлели оттого, что у воды валяются, а то, что их не захоронили в песке… Кто же грабителей хоронит — то не люди.
— А чего этот замок провалился, землетрясение было? — недоумевал Иван. Вот теперь Король действительно рассердился: чего лезет, встревает, когда ему рассказывают!..
— Они людей мучили, тоже живьем варили, женщин насиловали, детей ели, вот главный бог эстов Таара в гневе и разверз землю, и замок провалился. Но не сюда вели барона старые монахи, они обошли озеро и устремились дальше к месту захоронения Синисилмне. Когда они наконец добрались до большой круглой подземной пещеры и увидели множество глиняных горшков со старинными серебряными монетами, за ними на песчаном ложе в стене лежала женская мумия — Синисилмне — барон восторжествовал.
Не обратив внимания на то, что сопровождавшие монахи отстали, а затем и совсем пропали, в жажде скорее добраться до сокровищ, барон с нетерпением кинулся к мумии. Осветив ее, он закричал, не поверив глазам своим: луч фонаря высветил лицо молодой баронессы — его собственной дочери. На песчаном ложе со скрещенными руками лежала она, на ее пальчике сверкнул им же подаренный ей перстень…
— Как писал в своей исторической книге Крестолес, — врал Король авторитетно, — барон там же и умер. Как ничего более не оставалось крысе, висевшей над котлом, как жабе, лопнувшей в банке, — так и барону: лопнуло его жадное сердце. Во всяком случае, ни в Петсери, ни в Вастселийна никто больше не встречал барона с баронессой, бесследно пропал и пудель. А гестапо подозревало, что их похитили «лесные братья», которых немцы называли бандитами. Но «лесные братья» не были бандитами, они были камнями.
— Люди камнями? — недоумевал Иван.
— Не я же это выдумал, — объяснял Король, — а писатель Крестолес: кто такая дочь Лембиту? И какие у нее сокровища? Ее сокровища — камни и песок Страны у Моря, земля и можжевельник, озера и реки, леса и даже болота с лягушками. Все это и есть сокровища Лембиту. Так рассказал Крестолес, который, вообще-то, сам носил немецкую фамилию. А камни потому ожили, что пропитались кровью и потом людей, ухаживавших за ними ради бедного урожая на берегах моря тысячи лет, камни от сострадания стали одушевленными и осмыслили: они и люди — едины на Земле у Моря.
Иван задумчиво слушал своего друга.
— Наверное, и в нашей деревне то же самое — камни и люди едины, — заключил он.
Так Его Величество наконец закончил свой рассказ, не отвлекаясь на мух, жуков и пауков. Мухи и здесь вылезли на тепло — узнать, не весна ли наступила. За окном валил снег. Друзья сломали в коровнике перегородки, запихали в печь, и она неплохо согрелась. Растянувшись на еловых ветках, они вскоре спали сном праведников. Когда проснулись, за окном наступил новый день.
Поблагодарив свой дом… да, конечно, — свой дом! — за приют, они зашагали в сторону Сухоместового шоссе.
Иван не переставал удивляться, что стоит в лесу ничейный пустой дом, а Король знал: пустых хуторов сейчас на Острове много. Он однажды слышал, как говорили взрослые, будто в деревнях, недалеко от поселков Черная Нога и Кишмялягушки, их полно, население удирало в Швецию в страхе перед русскими, так что бери любой и живи.
— Трави что-нибудь, а? — пристал Иван привычно готовясь к утренней трубке.
— Что-о! — взорвался Король. — Я?! А сам ничего не рассказываешь, даже о своем доме. Забыл, что ли?
— А-эх! — ответил Иван, как всегда. Но все же добавил: — Нет охоты. Если бы не председатель… Жил, как барон. Велел матери ходить к нему уборку делать, от других работ обещал ее освободить, — Иван плюнул, как обычно, то есть как верблюд. — Стала она ходить мыть у него полы. Папка ругался: он, мол, не помещик, и ты не крепостная, и время не барское, и чего он других не поставит мыть пол… Может, и чай ему в пруд подавать будешь? Папка ругался, а мамка с ним спорила: отчего это чай в пруд-то? Он, мол, других не хочет. А то ты, мол, не знаешь разве, как мужиков свозят?
— Как «свозят»? — Король, конечно, догадался о смысле, но все же уточнял.
— Ну… как? Иного связывали, другие сами подчинялись. Папка вовсе из дому подался и пропал.
Иван опять расплевался.
— Дальше что?
— А-эх!.. Война началась, — закончил Иван свое предельно длинное на этот раз повествование.
Когда они выбрались из Смолоспускового леса на Сухоместовое шоссе, мимо промчался, теперь в сторону Журавлей, «мерседес»: Алфреду удалось отыскать Пихтласского секретаря сельского Совета, пришлось у него же и переночевать из-за небольшой неисправности в моторе. Но Алфред все-таки достал метрическое свидетельство о том, что его брат Хуго родился на Островной Земле и имеет право возвратиться. Вот удивятся Эдгар с Хуго, увидев его в «мерседесе»! Алфред горько улыбнулся своим думам.
При въезде в город его остановил, махнув рукой худощавый офицер высокого роста. Алфред притормозил, офицер подошел к «мерседесу», широко улыбнувшись, попросил:
— Алфред! Не подвезете чуть-чуть?
Чуть-Чуть! Заказчик мебели из сорокового года?
Алфред обрадовался старому знакомому — приятный человек. Он открыл дверцу машины рядом с собою, но Чуть-Чуть предпочел сесть на заднее сиденье. Алфред вскоре догадался: не от пренебрежения к личности водителя он не сел с ним рядом.
— «Мерседес» купили? — весело спросил Чуть-Чуть, засмеявшись добродушно, но тут же посерьезнел. — Эта машина для вас ловушка, если останетесь на ней… Капкан!
Алфред понимал по-русски не хуже Короля, но промолчал: симпатичный русский, но почему надо относиться к нему с доверием? И ведь неизвестно, что делал этот офицер здесь при Павловском? А где он был в годы оккупации? Что делает здесь теперь? Русский как человек… В школьном учебнике написано: добродушен, широк по натуре, вспыльчив, что-то еще… кажется, ленив. В учебнике даже нарисовано этакое расовое изображение русского… Чуть-Чуть как-то не соответствовал этому образу.
— Для лепки наш народ самый удобный материал, — словно прочитав Алфредовы сомнения, промолвил Чуть-Чуть, — со времен Ивана Грозного привычный раболепствовать перед начальством, любые правительственные глупости приветствует, критикует с женой… Подчиняется. Воля власти дымом постановлений стелется над живущими, приспосабливаясь. Для них ничто не меняется оттого, когда меняется руководитель, разве лишь при Сидорове красть было проще, чем при Крутикове, или наоборот. Сталин умрет — другой придет, и то же самое. Затем еще кто-нибудь, без этого не бывает. А проблемы… все те же. Ропщут и… подчиняются.
Алфред слушал неторопливый, со смешинкой говор Чуть-Чуть и не понимал его значения. Смысл — понимал, значение — нет. Когда-то давно этот длинный такого не говорил. Но и Алфред не сидел тогда за рулем «мерседеса»… Алфред догадался: не случайно, однако, сел в его машину Чуть-Чуть, он что-то хочет сказать или спросить. Нет, доверять он этому русскому не должен. Не впервые он слышит критические высказывания русских в адрес своего правительства, но никто из них не отказывается этому же правительству служить.
— Зло — не национальный признак, — продолжал тем временем Чуть-Чуть, — так же как предательство или любая другая подлость, как цинизм и садизм и… Сталин тоже не национальный признак — ни грузинского, ни тем более русского народа. К тому же сталинизм пришел не со Сталиным — он был уже давно до него. Сталинизм… Гитлеризм… Коммунизм… Неронизм… Все одно. Потому и хочу сказать: у нас сталинов больше только потому, что и страна наша больше. Что бы он мог, если бы его питательной средой была всего лишь Эстония или хотя бы Грузия? А вам лично надо чуть-чуть опасаться. Я к тому, чтобы не считали вы, будто порядочность — принадлежность одних только малых, пострадавших народов… Чтобы вы сориентировались…
По знаку русского Алфред остановил «мерседес», и Чуть-Чуть вышел. Махнув рукой, этот долговязый зашагал, не оглядываясь, в сторону паркетного завода. Возможно, он где-то близко здесь квартировался.
За все время, пока ехали, Алфред слова не проронил. А хотел расспросить про Ирину — жену этого офицера, про их жизнь, как и когда опять на Остров приехал.
Немцы в последние годы тоже были скептически настроены к своему фюреру, но ведь они войну проигрывают… Здесь же Сталин в победителях! И русский офицер такое говорит ему, который за рулем, эмгебешного «мерседеса»! Непонятно. А то, что «мерседес» для него капкан, это Алфред и сам давно сообразил.