Танец теней

Раджгрих, столица империи Магадх

Через три месяца после сваямвара

За шесть месяцев до битвы при Матхуре

Мати

Мати разглядывала незнакомку. Глаза цвета грозы, бинди в форме полумесяца на лбу и сломанный нос, тонкий у переносицы, широкий к крыльям. Ей все это было знакомо. И все же она видела, как изменила ее женитьба. Некогда растрепанные ветром короткие волосы, тогда едва достигавшие подбородка, теперь надушенные, с аккуратным пробором, опускались до плеч. Да еще и эта красная линия на лбу, как у жертвенного ягненка. Ключицы, когда-то открытые поцелуям ветра, теперь были скрыты под золотыми цепями, а на запястьях, которые некогда украшали веревочные ленты, теперь позвякивали золотые браслеты, тяжелые, как кандалы. В отражении она заметила свой свадебный подарок – гобелен с изображением чудовищного лебедя, сцепившегося в схватке с величественной акулой, и уже в который раз задумалась, почему в этой сказке, в которой она сейчас жила, окровавленный Черный Лебедь превратился в Разукрашенную Утку?

– Любовь моя, – выдохнул сзади Сахам Дев, обвив руками ее за талию, а затем нежным прикосновением заставив ее оглянуться на него, – Мати уже успела уложить волосы, чтобы скрыть зудящие красные рубцы на щеках. – О, ты только посмотри, в каком ты состоянии! Я негодяй! Сможешь ли ты найти в своем сердце силы простить меня на этот раз?

Кто бы не захотел простить его? Не потому, что от одного взгляда таяло сердце, а потому, что иначе это нанесло бы ему смертельную обиду. Лицо сына Джарасандха всегда было странно мягким и с тех пор, как он принял злополучное решение расстаться с бородой, стало еще мягче. Если бы не нежный пушок растительности над верхней губой, наследный царевич мог бы даже сойти за красавчика – похожего на тех, кого Мати часто продавала в рабство на Золотых островах.

– Ты знаешь, я хочу для тебя только самого лучшего, – с искренним беспокойством сказал Сахам Дев. – Конклав близок, до него осталось всего лишь несколько полных лун, а ты все еще ведешь себя за обеденным столом как мародерствующий пират.

– Кажется, я уже говорила, что от капусты у меня на лице появляется сыпь.

Сахам провел пальцем по чешуйкам на ее лице, а затем краем рукава вытер каплю рвоты с ее губ.

– Но я ведь уже исправился, не так ли? Во всяком случае, все это укрепляет мост доверия между нами. Я думал, ты просто ведешь себя как избалованный ребенок. Все ведь знают, что калигцы едят сырую рыбу прямо из моря! Шучу, конечно. Но правда в том, что именно употребление овощей – то, что отличает нас от первобытного человека, а ты, Бханумати, не берешь в рот ничего зеленого. Осмелюсь предположить, что именно поэтому у тебя последние три месяца и расстроен желудок.

Не Бханумати. Мати. Но поправлять его она не стала. Не сейчас. Не тогда, когда всю прошлую неделю Сахам требовал, чтобы на каждый прием пищи была подана капуста, а его ракхджай следил, чтобы Мати оставалась на месте, пока не будет съеден последний лист. В первый раз Мати плеснула капустным супом прямо в лицо этому ракхджаю. Именно в этот момент Мати осознала все тонкости этикета этих воинов: оскорблять особ царской крови им было строго запрещено, а вот супруги лиц царской крови были вполне прикасаемы. Так что Мати, с разбитым носом и уязвленной гордостью, прошла после этого через испытание рвотой.

– Но на ужине была… Твоя собственная жена! Почему ты… – Мати не могла не съежиться при воспоминании о том, как смягчился ее взгляд, когда Сахам Дев собственноручно принес ей ведро и мягко предложил воспользоваться им при необходимости.

– Почему я – что? – с невероятным удивлением спросил Сахам Дев, а затем надулся, увидев выражение лица Мати. – Прости, луна моя. Но ты ведь понимаешь, какой неприглядной я тогда тебя нашел! Есть царственный способ рыгать, царевна. Нельзя избавиться от еды, никак не прикрыв место преступления. По крайней мере, ты должна была хотя бы вытереть губы! То, как ты откинулась на спинку стула, после того как вырвала, эта жирная грязь на твоем подбородке – это все было так отвратительно! Я чуть не лишился собственного обеда, просто увидев твои губы.

– И поэтому ты приказал своему сторожевому псу засунуть мою голову в ведро и вытирать его гребаное дно моим лицом, пока ты не закончишь трапезу?– Выпалив это, Мати почувствовала, как ее рука нащупала что-то острое на столе у зеркала позади нее,– и в то же время ее разум отчаянно завопил о том, что ей надо вести себя осторожно. Помни о своей мести.

– Я знаю, знаю, я был чрезмерно груб! – Выражение его лица омрачилось. – Но почему ты всегда сознательно ведешь себя так варварски, стараясь разжечь мой гнев, любовь моя? Ты получаешь какое-то извращенное удовольствие, провоцируя меня? – Сахам Дев закрыл глаза и сделал глубокий, драматический вдох. – Я не хочу, чтобы мои страсти снова разгорелись. Просто иди ко мне. – И он осыпал ее щеки поцелуями, закружив на месте.

Мати предпочла бы капусту.

Наконец она остановилась и вскинула голову, встретившись взглядом с собственным отражением, беззвучно повторяющим одно и то же. Два пальца ему за ухо, поворот под нужным углом – и муж падает замертво. Сделай это! Просто… сделай это на хер! Просто…

– Пусть все это останется в анналах прошлого, любовь моя.– Сахам Дев воспрепятствовал своей смерти.– Теперь мы в расчете, не так ли? Этот ракхджай был моим любимым. Да, все верно, был. Я знаю, что ты сделала. Он просто выполнял приказы, потому что я бы никогда, никогда не поднял руки на свою жену. Но разве я устраивал тебе скандал из-за его смерти? – Он разжал объятия только для того, чтобы запечатлеть еще один нежный поцелуй на ее щеке. – Нет. Я замял это дело, и теперь никто об этом не узнает.

Сахам Дев не ошибся. Узнай кто о смерти ракхджая – и ее ждало бы нечто худшее, чем ведро собственной блевотины. Распятие на ужасной арене? Огненные руки Ямы? Ослепление? Мати испустила вздох. Сахам Дев был хорош как ее защитник, как ее оплот, как тот, кто прикрывал ей спину. Ну почему он оказался таким крысиным ублюдком? И хуже всего было то, что это его ублюдочное поведение оказалось весьма неприятным сюрпризом, поскольку в Магадхе он прославился как самый огромный трус. В конце концов, весь двор называл его за спиной Сахамом Бесхребетным! Он казался просто бесформенной каплей воды, готовой скатиться по любому склону. Но стоило ему закрыть дверь в свою комнату, и эта капля странным образом застывала в форме жалкого импотента – и знали об этом лишь Мати и его прислуга. О, Мати, тебе просто повезло! Ты тоже не подарок. Или ты забыла?

– Тебе нечего сказать, моя сладкая? – подтолкнул ее Сахам Дев.

– А я должна тебя благодарить?

– Тебе никогда не придется этого делать, моя саркастичная бабочка. Ты станешь Царицей Мира. Все, что я делаю, – он нахмурился, увидев пятнышко грязи в волосах Мати, и двумя пальцами осторожно убрал этот комок, – это воспитываю тебя. И я точно знаю, как сделать тебя счастливой. Смотри! – Он, легко взмахнув рукой, достал блестящий ключ. Слишком уж маленький, чтобы он мог порадовать Мати. – Удалось узнать, кто его владелец. Поверишь ли ты, что эта крошечная безделушка является реликвией Ракшаса? Империя в знак своего великодушия вернет это культурное наследие Древесным городам, и, попомните мои слова, эти Пиявки будут очень благодарны. И кто знает? Может быть, они подкинут нам еще несколько айраватов.

Мати плыла по течению в море болтовни Сахама Дева, пока на поверхность не всплыло воспоминание. Сахам Дев говорил об этом все последние дни. Император заручился поддержкой Бхагадатта в Войне Ямуны. Пакт, подписанный на злополучном панчаланском сваямваре. Айраваты прибудут с Востока, а взамен ракшасы получат золото. Этот великий союз должен был быть торжественно заключен на Конклаве монархов в Древесном городе Камрупе, куда для защиты интересов империи был направлен, к большому удивлению всех, Сахам Дев. А затем, когда зима пойдет на убыль, Матхура будет либо растоптана магадхцами на айраватах, либо сожжена заживо проклятым огнем греков. Или случится и то и другое.

Мати, конечно, было весьма интересно, как новый союзник Империи, Бхагадатт, отнесся бы к тому, как Сахам Дев оскорбляет ракшасов, если бы тот случайно проговорился на Конклаве. Его бы растоптали айраватом? Сбросили со скалы? Заперли навечно в Семени? Так, представляя различные способы убийства Сахама Дева, она и успокоилась, уделив наконец ключу то внимание, которого он заслуживал.

Ключ был весьма милой вещицей. За него можно было выручить кругленькую сумму на черном рынке Тамралипты. Поверхность его покрывала сеть тонкой филигранной работы, а в центре сиял безупречный сапфир. Вокруг него серебром были выгравированы символы Элементаля Ветра, достаточно разборчивые для того, чтобы у наминов Оранжевого Ордена в Меру, жрецов, изучавших тайны и историю, задрожали коленки.

– Что он открывает?

– Уверяю тебя, ничего важного, иначе мы бы с ним не расставались. Но что такое дипломатия, как не танец пустых жестов. Я все постоянно щиплю себя, чтобы убедиться, что то, что Отец выбрал меня посланником, – не сон! Пойдем, позволь мне открыть бутылку старинного виндарбхана, дабы отпраздновать это.

Эль. Главный ключ к ее сердцу. Убей его… Беги, Мати… На этот раз голос затих сам собою. Со временем заглушить его становилось все легче. Потому что, даже если бы она его убила, к кому бы она сбежала? В конце концов, мир отрекся от Мати из Магадха.

Мати соблазнила Сахама Дева, заставив его жениться на ней, лишь для того, чтобы найти человека более могущественного, чем Дурьодхана, – и это позволило ей подготовить сладчайшую месть в Панчале. Месть питала ее. Но была и загвоздка. Если слишком уж ее подогреть, она могла вызвать несварение желудка. Ослепленная яростью, Мати не понимала, что вступление в брак с наследником Магадхской империи, приручившей свободолюбивых, вечно нарушающих правила пиратов Калинги, было преступлением для самих калинганцев, единственным правилом для которых было – при выходе в море на борту не должно быть кошек. Она раз за разом пыталась позвать их – друзей, старую команду, бывших любовников, любящего отца, – пригласить их на ее свадьбу, чтобы все объяснить. Пираты, в конце концов, поняли бы, что такое месть. Но ее вороны вернулись с пустыми когтями. Сахам Дев сказал, что она не сделала ничего плохого, и, если калинганцы собираются быть неблагодарными псами, их лучше бросить привязанными за воротами, пока они не научатся хорошим манерам.

– Не заставляй их хотеть тебя. Позволь им скучать по тебе.

Это было, конечно, все хорошо. Но то, что никто из ее надежных товарищей по кораблю не прибыл на ее грандиозную свадьбу, вызвало сильную душевную боль. По крайней мере, любимый отец мог бы почтить это событие – хотя бы для того, чтобы передать приданое императору, раз уж от него нельзя было дождаться благословения для той, кто была его плотью и кровью.

На хер всех друзей. На хер отца. На хер Калингу. Времени на то, чтобы оплакивать безразличие бессердечных пиратов, у нее не было. Нужно было заниматься всем тем, чем занимались ее новые подданные. В конце концов, она была будущей императрицей. Люди готовы выстроиться в очередь, чтобы завоевать ее расположение. Наверняка кто-нибудь из всех этих людей окажется достаточно неглуп или красив для дружбы с Мати. Но даже когда выяснилось, что очередей нет, Мати отказалась падать духом. Естественно, они ее боялись. Капитан не заводит друзей, напомнила она себе. Она собирает команду.

Мати сделала анонимные пожертвования местному храму Этралов. Служанка, которую ей подарил Сахам Дев, искусно разболтала в нужных кругах, что этим таинственным благодетелем оказалась Мати. О, как Мати нравился ее план! Было ли что-нибудь более восхитительное, чем сделать втайне доброе дело лишь для того, чтобы оно позже стало достоянием общественности. Это, конечно, было бы восхитительно, если бы храм не вернул ее пожертвование, узнав, что средства были, по их словам, «порчеными».

Оказывается, подданные, которыми Мати было суждено править, невзлюбили ее, как будто она была одним из шпионов Кришны. Но Сахам Дев утешил ее, сообщив, что ее непопулярность не имеет никакого отношения к совершенным ею убийствам и беспределу.

Властолюбивые аристократы невзлюбили Мати, возложив вину за внезапное восхождение Калинги от протектората к Первой Семье. И это было вполне понятно. Для своего зятя Джарасандх построил Три стены Матхуры. Для своего сына он сделал менее драматичный жест – просто удовлетворился освобождением Калинги от уплаты дани на десять лет.

Благочестивое духовенство презирало Мати за то, в каких божеств она верила. И это снова понятно. Сухопутные были глупцами, не знающими истин об океане и небесах. Придворные сплетницы презирали ее за… что ж, женщины всегда презирали ее. В этом нет ничего нового. Кого волновали эти женщины? Да и вообще, кого волновала знать? Она завоюет сердца простого люда. Важен лишь он.

Но когда, впервые оказавшись при дворе, Мати сломала нос любимице Магадха, все ее планы пошли наперекосяк. Честно говоря, дама, о которой идет речь, пожаловалась на резкий рост цен на рыбу, когда Мати проходила мимо нее. А что еще должна была Мати делать? Сунуть ей жасмину в рот? Ну, может быть, и да. Но Мати понимала, что одним ударом она невольно создала для себя позолоченную тюрьму. Император изгнал Мати из дворца и приговорил к заключению в башне до тех пор, пока у женщины не заживет нос. И надо ж было такому случиться, что в тот вечер эта женщина накормила своего младенца скисшим молоком – и тот тут же скончался от дизентерии. Охваченная чувством вины за то, что не могла понюхать испорченное молоко (из-за забинтованного носа), она прыгнула навстречу своей смерти. Никто в здравом уме не стал бы винить Мати в этой трагической, непредсказуемой цепи событий. К сожалению для Мати, император вряд ли был ныне в здравом уме – особенно если учесть, что эта женщина покончила с собой тем же способом, что и его собственная дочь год назад.

И вот, Мати, самая одинокая женщина в мире, сидела в башне, и самым ее большим, внезапно пробудившимся желанием было желание поблевать.

Потеря, конечно, была невелика. Вряд ли возможность прогуляться по городу, где излюбленным времяпрепровождением было забрасывание камнями тех, кого не любят, была такой уж заманчивой перспективой. И все же сейчас ей было трудно понять разницу между уединением и изолированностью.

– Царевесса Бханумати? – вторгся в ее мысли Сахам Дев. – Выпьем?

И разве пленник, запертый в тюрьме на пустынном острове, когда-нибудь откажется выпить, если ему предлагает это главный тюремщик?

– Показывай дорогу, муж.

– Кто пьет мерзкие напитки на ночь, утром обязательно побежит в потайную комнатку, – включил в хор слуг свой голос охранник-евнух: Мати прекрасно это слышала, бросившись к туалету. И даже склонившись над тазом и выплевывая еду, она слышала хихиканье прислуги. – Когда у меня были яйца, – продолжил охранник, – я мог опорожнить бочку и не облеваться, но сейчас….

Отвечающая за подушки старуха запротестовала:

– От вина так не мутит.

Евнух фыркнул.

– Чушь. Все зависит от того, сколько выпьешь.

– Царевна ни в чем не виновата, – возразила девочка-служанка. – Ее подзадорил царевич. Говорил, что надо отпраздновать что-то. Что именно, не сказал.

Мати, спотыкаясь, вышла наружу, и евнух торопливо перебил служанку:

– Тише, дитя.

– Я просто старею, – решила Мати спор, убирая со лба влажные пряди длинных волос. – По сравнению с тем, что я могу проглотить, я вчера выпила совсем немного. И все же. Стоит только подумать об эле… И вот снова! – К голу подкатил ком, ее затошнило, но рвать было нечем. Ложная тревога. Ей не хотелось верить, что отныне она не сможет пить эль. Вокруг все твердили, что с возрастом придет мудрость, но вместо мудрого разума пришла лишь слабая печень.

Стараясь сдержать головокружение, Мати прикрыла глаза и, отпустив охранников, в одиночестве направилась в свою комнату за новой одеждой. Личный дворец Сахама Дэва превратился в ее корабль, а крепость вокруг дворца стала опасным морем, плавать по которому она не могла. Она привыкла бродить по дворцу, узнав здесь каждый уголок – так поступают цирковые акробаты, – но сегодня подъем по лестнице в гардеробную показался ей намного круче, чем обычно. Не злись она от одной мысли о том, какой слабой стала, и она непременно бы оперлась о стену. Оглянувшись в поисках оружия, которое можно было бы швырнуть в золотую люстру и хоть как-то успокоиться, она вдруг услышала вежливое покашливание и замерла. Истерика прекратилась.

В комнату вошла юная незнакомка, принесшая свежую одежду взамен той, что Сахам Дев залил вином, швырнув в Мати бокал. Очередная служанка? Взамен старой? Прислуга Мати – все из магадхцев – сменялась еженедельно. Похоже, Мати надо написать целое руководство о том, как себя должна вести прислужница калинганки. Тогда хоть не придется обучать их постоянно.

– Ваша светлость, – служанка вскинула руки: в каждой – по вешалке, – розовую блузку с блестками или красную на шнуровке?

Мати не обратила никакого внимания на эти проклятые блузки, заглянув в гардероб за удобной льняной рубахой. Стоило открыть дверцу, и она вместо своей смятой одежды обнаружила аккуратно разложенную коллекцию. Служанка за спиной буквально сияла от удовольствия:

– Я взяла на себя смелость убедиться, что вся одежда в шкафу вычищена, выглажена и разложена по цветам.

Мати покачала головой, вытянув на свободу белую рубашку. Попыталась ее застегнуть на талии и почувствовала, как в душе у нее снова вспыхнула ярость. Мозолистая ладонь наотмашь хлестанула служанку по щеке:

– Слушай, ты, ведьма-постирушка, ушьешь еще одну мою рубашку, и я заставлю тебя сожрать то, что у евнуха отрезали. Смекаешь?

– Я ничего не ушивала, ваша светлость. Клянусь, я ничего не делала.

– Значит, это кто-то из твоих наперсниц сделал! Или ты хочешь сказать, что я разжирела?

До служанки дошло, чем может грозить ей подобное высказывание, и ее лицо вытянулось от ужаса.

– Я бы никогда не осмелилась, царевна! Ваша красота отравляет всех магадхцев завистью. Вы…

Договорить она не успела: Мати снова рванула в уборную.

– Царевна, с вами все в порядке? Вы ужасно выглядите, – спросила служанка, когда та вернулась.

На вопрос, как она себя чувствует, был только один ответ: Мати очень хотелось выплюнуть собственный завтрак. Мати яростно потерла грудь и наклонилась, надеясь, что ей удастся сдержать тошноту. Когда она успела так ослабеть? Раньше ее желудок был как из металла.

А затем от слов служанки пришло прозрение. Ваша красота отравляет всех магадхцев завистью.

– Меня кто-то пытается отравить, – холодно выдохнула Мати.

– Никто тебя отравить не пытается. Ты просто еще не привыкла к изысканно приготовленной пище и изысканным приправам. Так что втяни живот и подними подбородок. Пойдем, я приготовил тебе подарок, – шепнул Сахам Дев. – Я знаю, там, откуда ты родом, все привычны к тому, что прислуживают рабы, а не слуги, а здешняя прислуга совершенно не обучена подчиняться такой женщине, как ты. Ну, у нас нет рабов, или, по крайней мере, мы их так не называем, но я нашел для тебя решение. – Он подмигнул ей. – Заходи, малышка. Она из высших рештов, обучается в моей школе для сирот, – шепотом пояснил он Мати, – поэтому, хотя и разбирается в домашних средствах и травяных отварах, манерам царского двора она не обучена. Идеально тебе подходит, не правда ли? Амала, заходи.

Еще одна служанка? Штормы! Вошедшая в комнату девочка с мягким, печальным лицом была столь же грустна, как и в тот раз, когда Мати видела ее вытирающей пыль со светильника в их комнате. По гибким рукам расходились цветочные татуировки, опускающиеся от виднеющейся на шее метки решта. Из всех служанок, что были у Мати, эта была самой юной и определенно первой низкорожденной. Возможно, она окажется менее занудной.

А Сахам Дев продолжал:

– Она… – он помахал рукой перед лицом и животом Мати, – подлечит тебя. Не волнуйся, любовь моя. Ладно, я уже должен отправляться на свою тайную прогулку. Сегодня вечером я направляюсь в «Тюльпаны». Посмотрю, о чем сплетничают офицеры Империи, когда думают, что их никто не слышит.

– Ты собираешься обойтись без ракхджая?

– Ну, я не могу так быстро находить новую замену каждый раз после того, как ты втыкаешь им в бок нож. И мне не нужны те, кто верен Отцу. Мне нужен свой человек. Но не волнуйся. Меня уже несколько месяцев никто там не узнает. – Он поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты.

Мати сомневалась, что его вообще кто-то узнает, даже если он не маскируется.

Не обращая внимания на девчонку – подарок Сахама Дэва, Мати бросилась на кровать, собираясь вздремнуть. Но стоило ей завернуться в одеяло, и все ее внутренности просто взбунтовались. Снова.

«Я только что пришла в себя!» – пожаловалась она про себя, выползая из-под одеяла. Но значения это никакого не имело. Ее внутренности, похоже, решили, что уборная – место поинтересней, чем величественная кровать с балдахином. Вернувшись, она обнаружила, что Амала стоит у изножья кровати, держа в руках плетеную корзину.

Девочка до этого ни разу не поднимала на нее глаза – не подняла она голову и сейчас. Мати почувствовала, что ненависть к мужу постепенно отступает. Несмотря на все свои ошибки, этот маньяк действительно заботился о своем народе. Эти его еженедельные прогулки, создание им домов-приютов для рештских сирот, многочисленные пожертвования семьям, оставшимся без крова после вынесения эдиктов этралов, – все эти акты милосердия спасали ему жизнь каждый раз, когда Мати уже была близка к тому, чтобы зарезать его… Мати вздохнула, глядя на Амалу, и решила дать ей почувствовать себя полезной.

– Расчешешь меня, дитя? У меня это ужасно получается.– Мати скучала по тем временам, когда волосы можно было расчесать пальцами. Но, осыпая ее многочисленными подарками, Сахам Дев просил ее не стричься. Женщины в Магадхе не стригутся как мужчины, так он сказал. Ты не станешь царицей для народа, если не очаруешь их своим видом. Так что она была вынуждена согласиться. Но когда ей впервые пришлось заколоть волосы в короткий конский хвост, она чувствовала себя так, будто умерла. Нет. Не так. Смерть – это не трагедия. Настоящая трагедия, когда внутри тебя что-то умирает, а ты остаешься жив. Но что поделаешь? Крошечная просьба мужа. Крошечная уступка жены. Прилив раз за разом отбрасывается назад, и от берега ничего не остается.

Амала нежно принялась распутывать волосы Мати, а та молча наблюдала в зеркале за девочкой. Лицо служанки выглядело таким невинным. Но она ведь не могла быть такой на самом деле, верно? Она рештка. Она родилась в сточных канавах. В сточных канавах, где есть лишь грязь, боль, голод, несправедливость, нельзя остаться невинным. Неправда. Карна был невинным, пока ты его не развратила.

– Меня по-прежнему тошнит,– внезапно сказала Мати, стараясь отбросить мысль о Карне.– Еда не держится в желудке, талия пухнет. У вас, рештов, есть какое-нибудь домашнее средство от этого?– Амала покачала головой.– Возможно, в Раджгрихе наступил сезон желудочных болезней?– Амала покачала головой.– Я так и думала. Хватит возиться с прической. Мне нужно прогуляться по террасе. Помоги мне с этим камарбандом.– Очередной подарок. – Я затяну пояс, а потом ты застегнешь его. – Мати встала и глубоко вдохнула, искоса наблюдая в зеркале, как девочка оборачивает камарбанд вокруг ее талии. – Вот что я хочу тебе сказать. Найдешь зелье, которое избавит меня от этой рвоты и… – Амала судорожно вздохнула, словно собиралась с ней спорить. Мати усмехнулась: – И я ведь даже еще не упомянула о награде. – Но Амала вдруг отложила камарбанд на туалетный столик и принялась что-то искать в корзине. – Что ты делаешь, дитя?

– Тысяча извинений, ваша светлость, – Амала опустилась на колено и поклонилась ей, – но как давно у вас не было истечений? До вчерашнего вечера я отвечала за корзины для мусора и ночные горшки на этом этаже, и я не припомню, чтобы я давно доставала из корзин окровавленные ткани.

Очевидно, девочка не имела ни малейшего представления о том, как полагается общаться с царевной, и это было довольно приятно. Возможно, они могли бы поладить.

– Я не следила за этим. А на корабле и вовсе были частые задержки. Так скажи ж мне на милость, детка, почему тебя так заинтересовали окровавленные ткани?

Амала громко сглотнула:

– Ты понесла дитя, царевна.

Сердце Мати колотилось как бешеное. Возможно, ей и не нравилось, как ее тело выглядело сейчас в зеркале, но, похоже, она зря ругала его за болезненность. А ведь ей так не хотелось всего этого. Могла ли тошнота быть знаком? Она и предположить этого не могла. Мать покинула ее задолго до первого кровотечения, а отец, старая соль, всегда относился к ней не как к дочери, а как к первому помощнику. А с женщинами в порту она обсуждала дележ добычи и любовников, а не то, как становятся матерями. И это все было, конечно, весьма неосторожно, но довольно объяснимо. В промежутках между обольщением Сахама Дэва, наймом клинков для убийства Драупади, похищением Дурьодханы и организацией поджога в Панчале у Мати было мало времени на то, чтобы почитать книгу или поболтать с акушеркой. А теперь ей нужно как можно скорее получить как можно больше информации обо всех тех ужасах, что ждут ее все эти девять месяцев. Или их осталось всего шесть? Неважно. Она разберется. Но сперва стоило отпраздновать этот миг и отблагодарить Богиню Океана! Она наконец добилась того, чего хотела. И произошло это как раз вовремя.

Мати была не из тех, кто позволяет гневу выплеснуться наружу, она умела его подавлять. И неважно, насколько сильно он затапливал долины ее души. Но, учитывая, сколь очаровательно складывалась ее супружеская жизнь, плотина уже была готова обрушиться. Унижение, гнев, ярость – все это просачивалось сквозь трещины… до сегодняшнего дня. Ибо ее план сработал. Судьба не только починила плотину, но и прорыла небольшой канал у ее основания, позволив потоку расплавленной решимости оросить поля мести.

Но сначала ей нужно было позаботиться о возможном появлении саранчи на полях.

– Это невозможно… – прошептала Амала; взгляд ее бешено метался по комнате. Девочка увидела, что Мати уже вышла из уборной, и глаза ее расширились от страха, когда она поняла, что возможно пробормотала то, что не стоило говорить вслух. И страх ее был вполне обоснован. Рука Мати вцепилась в горло девчонке, ноги рештки оторвались от земли, а в следующий миг ее швырнули о стену.

– Говори, – прогудела Мати. Амала покачала головой, и Мати сжала пальцы сильнее. – Уверена, ты слышала, что я зарезала ракхджая и мне это сошло с рук. Думаешь, кто-то заплачет, если мои руки обагрятся кровью рештки? Ты станешь одной из тех, кого Сахам Дев похоронит на заднем дворе.

Ноги Амалы болтались, туфельки отчаянно колотили Мати по голеням. Мати подняла ее повыше, как мешок с парусами, а потом швырнула на пол. Амала судорожно застонала, вскинула дрожащую руку, умоляя остановиться, но Мати лишь наступила ей каблуком на вторую ладонь, лежащую на полу, и девчонка вцепилась зубами в свободную руку, пытаясь сдержать стон. Умная девочка. Определенно, это не первый раз, когда ей было больно.

– Говори.

– Мы все понимаем.

Эти слова, произнесенные между всхлипываниями, казались заклятьем, открывшим клетку Черного Лебедя.

Побери меня кракен!

– Отведи меня к царевичу.

Всхлипывающая Амала повела ее в покои супруга. По дороге Мати отпустила всех слуг, и они разбежались в разные стороны. Остановившись у комнаты мужа, Мати дождалась, пока Амала, чуть замешкавшаяся у входа, проскользнет к Сахаму, а затем, через считаные удары сердца, появившись снаружи почти что с облегчением на лице, поманит Мати внутрь. Мати вошла в комнату и обнаружила, что Сахам Дев, нахмурившись, смотрит на нее:

– Амала тебя чем-нибудь разочаровала, моя сладкая? – Лицо его было наполовину скрыто под красками – их узоры должны были сделать его более похожим на решта.

– Здесь есть кто-нибудь еще?

– Нет.

Мати вцепилась в ворот его рубахи. Сахам Дев запротестовал, но она ударила его – достаточно сильно, голова дернулась вбок, а изо рта хлынула кровь. Это почти даже радовало, но на то, чтобы отвлекаться, времени не было. Он сплюнул, закашлялся и снова сплюнул кровью – но Мати уже толкнула его на кровать. Оседлала его, одной рукой удерживая его запястья над головой, а другой одновременно расшнуровывая его бриджи – благо его невысокий рост позволял это сделать. Плюнула на ладонь, растерла слюну по всему члену и с религиозным рвением принялась его наглаживать. Ножны его мужского меча постоянно застревали, движения получались недостаточно плавными, а клинок все не хотел твердеть. Сахам Дев барахтался в ее цепкой хватке, но кричать не собирался. Да и что бы он сказал ворвавшимся охранникам? Что жена заставила возлечь с ней против его воли?

Она сплюнула снова, так сильно, что у нее пересохло во рту. Но это не сработало.

– О, проклятье, плыви. – Она использовала все приемы из книги, она царапалась, она кусалась, она сосала так, будто пыталась вытянуть яд после укуса. Он на миг напрягся, но все окончилось ничем. – Проклятье! – выкрикнула Мати, уставившись в лицо Сахам Дева с неприкрытой яростью. Его смех прозвучал столь жестоко, что у нее дыхание перехватило.

Ее гамбит провалился. Мати, тяжело дыша, разжала хватку. Глядишь, качайся она больше на канатах, и ее руки оказались бы посильнее. Сахам Дев мягко поднялся и рукавом свободной белой рубашки Мати вытер ее слюну со своего члена и вернулся к макияжу. Мати знала, что позже ее за это накажут.

Чувствуя, как горло сдавливает комок страха, Мати вытерла губы и поднялась, чтобы уйти. Но прежде чем она вышла, Сахам Дев, обращаясь к отражению в зеркале, окликнул ее:

– Любовь моя… Знаешь, соблазнить мужчину совсем не сложно, если ты женственна, как богиня. Но когда ты ведешь себя как гиена в течке,– усмехнулся он,– это невозможно. Я думал, что прошел долгий путь в твоем воспитании. Моя ошибка. Требуется гораздо больше работы.– Он рассмеялся, словно внезапно что-то осознал.– Я могу понять, почему Дурьодхана отказался от тебя. Не потому, что ему нравилась Драупади. Нет, нет. Он сделал это просто потому, что он не хотел тебя. – Он снова рассмеялся своему прозрению. – Твой любимый очень мудр. – Смех Сахама Дева резал Мати, как битое стекло.

Но она решила ударить его этими же осколками:

– А ты скоро станешь отцом.

– Прости, царевна, прости, – умоляла ее Амала. – Но, пожалуйста, не делай этого. Я… я не хочу, я не могу… Меня ждет перерождение термитом, пожалуйста, царевна, я не хочу грешить…

Но голова Мати была занята совсем не тем, что происходило сейчас. Сахам Дев больше не сказал ни слова. Он даже не повернул головы, чтобы показать, что слышал слова Мати.

Молчание затягивалось, и Мати наконец решилась, заявив, что ребенку нужны комнатные растения. Сахам Дев произнес одно лишь слово:

– Амала, – а затем вновь вернулся к нанесению красок на лицо.

Штормы! Мати должна была снова попытаться трахнуть его и лишь затем рассказать, что он скоро станет отцом. Или раздобыть сок сильфия, добавить его в молоко и, когда он потеряет сознание, все-таки совершить с ним таинство брака. Но желание ответить болью на боль может свести с ума. Вот так и подавляй гнев. Мати просто повезло, что у Сахама Дева сейчас не было ракхджая, иначе она бы не ушла из комнаты без выкидыша.

– Пожалуйста, царевна, я не хочу грешить…

– О чем ты бормочешь? – раздраженно спросила Мати.

– Белладона? Болиголов? И это комнатные растения! – Амала упала на колени, сжимая в кулаке список Мати. – Это яды! Ты собираешься отравить своего будущего ребенка!

Мати уставилась на Амалу, размышляя, не стоит ли просто задушить эту девчонку. Взгляд снова переместился на отметину на шее Амалы. Возможно, это было бы проще всего.

– Ты хочешь кого-нибудь спасти, Амала? – медленно, выговаривая каждое слово, спросила Мати.

Амала впервые подняла глаза и встретилась взглядом с Мати:

– Я… не понимаю.

– Кажется, это не требует пояснений. Ты хочешь, чтоб кого-то спасли?

Амала покосилась на Мати. Бедняжка не знала, может ли она доверять, но маленькие девочки, как бы рано они ни повзрослели, все же очень долго остаются наивными. И Мати это знала.

– Моя мама, – призналась Амала.

– Разве ты не сирота?

– Я… Мама подумала, что так будет лучше… – Она пристыженно опустила глаза.

– Ах, надежда на лучшую жизнь. Похвально. Где она сейчас?

– Она возница. Возит мертвые тела из храма Этралов в…

Мати чуть вскинула брови:

– Ты не рештка, верно? Ты Неприкасаемая. – Амала отшатнулась при этих словах. – Эй, крошка, я ведь калинганка, вспомни. Магадхцы думают обо мне еще хуже, чем о тебе. Так что ты в надежных руках, детка. Ты делаешь, как я говорю, и твоя мать будет работать прислугой на королевских кухнях. Заключим сделку? В смысле, договорились?

Амала кивнула, в ее глазах и уголках губ заиграла надежда.

– Да, царевна, все что угодно. Все что угодно, только спасите мою мать. Что я должна делать, ваша светлость?

– Прекрасно. Помоги мне сварить яд.

Дантавакра

Доска на стене висела крайне ненадежно, спрятавшись с одной стороны в тени картины в замысловатой рамке, а с другой – в тени гардероба. Но брошенный кинжал раз за разом находил свою цель – короткую заметку, приколотую к верхнему углу доски.

Бумажка была вырезана из документа, в котором освещались важные социальные события лунного года. Единственная причина, по которой девушка, храпящая на кровати рядом, смогла его достать, заключалась в том, что он создан почти шесть месяцев назад. Цвет бумаги давно поблек, но гнев лишь усилился, став острым, как полумесяц.

Кинжал вновь и вновь вращался в воздухе, пронзая написанное четкими жирными буквами имя Дантавакра. Сам вышеупомянутый благородный муж Дантавакра раз за разом вставал с кровати и следовал за кинжалом, дабы изящно извлечь из стены лезвие. В последний раз он вернулся со стаканом летнего вина в одной руке – лишь для того, чтобы вновь быстро развернуться на каблуках и бросить кинжал.

Стук стали о дерево наконец пробудил девушку от дремоты, и она, устало подойдя к чану, стоявшему в углу комнаты, промокнула смоченной розовой водой тканью лицо, а затем и внутреннюю сторону бедер. Восхищаясь ее изящными движениями, Дантавакра никак не мог вспомнить, что же за оборот речи он употребил, чтоб затянуть ее в постель. Слуги всю ночь наполняли чаши до краев, и к тому времени, когда луна начала спускаться к горизонту, Дантавакра был пьян вином и опьянен очарованием. Он станцевал со множеством красавиц, спел несколько баллад с певцами. И все же, сколь пьян он ни был, он все равно оставался образцом вежливости. Он беседовал с высшей знатью и их дамами со всем возможным уважением, осыпая их незаслуженными комплиментами. Он поделился с ними придворными сплетнями и пояснил, почему подшучивает над наследным принцем. Он позировал перед художниками, делающими быстрые наброски портретов завидных женихов и невест столицы. В конце концов, это ведь был Зимний бал лорд-камергера, на котором тот представлял свою дочь обществу, и стать приглашенным на него было высокой честью. Он помнил все это, но не мог вспомнить, что же он говорил этой девчонке. А вспомнить должен был! Иначе он ведь не сможет использовать эти слова позже! На краю сознания проскользнуло смутное воспоминание, которое, впрочем, тут же исчезло, стоило девушке начать истерику:

– Уходи как можно скорее, Данта! – Девица в панике уставилась в окно. – Он здесь! Он приехал на день раньше! О, Данта, беги! Быстро, как ракшас! О, но как отсюда сбежать? Можешь ты выпрыгнуть из окна?

– Это третий этаж. Маловероятно.

О ком она вообще говорила? О Карне? И что вообще означала эта фраза: быстро, как ракшас. За свою жизнь он встречал нескольких ракшасов и мог обогнать любого из них, даже не вспотев.

Так что вместо этого Дантавакра вновь глянул на доску. И настроение ему портило написанное в заметке предложение с его именем. Всего одно предложение. Человек благородный. Верно. Симпатичный и неженатый. Пока тоже неплохо. Финалист Императорского состязания. Финалист. Разве бывают слова горше? Короче, он трахался с ней, просто чтоб забыться.

Многие воины были бы польщены, прочитав свои имена в этой бумаге. Многие воины не обратили бы никакого внимания на следующую строку, в которой рассказывалось о том, как после беспорядков на арене (случившихся после его проигрыша) многие торговцы попали к Богу. Многие воины наняли бы художников из тех, что работали на балу лорда-камергера, дабы те скопировали этот императорский документ, а затем незаметно распространили его по паркам и домам для украшения, где, как известно, часто бывали представительницы прекрасного пола. Многие. Но не он.

Защити его Яма! Финалист. Как он ненавидел это слово.

Дантавакра принялся рассеянно рисовать пером на случайно брошенном на стол пергаменте. Извлеченный из доски кинжал вновь пролетел через комнату, над бархатными коврами из павлиньих перьев из Мелухи, промчавшись в опасной близости от графина с летним вином. В последний момент, за мгновение до прикосновения к доске, рукоять успела перевернуться в воздухе, так что клинок снова вонзился в дерево. На этот раз он вошел в имя Эклаввья, написанное на истерзанном пергаменте.

Это Дантавакра должен был выиграть Имперское состязание. Это он должен был купаться в лучах славы своей победы. И тогда, спроси его император, чего он желает, он бы попросил разрешения возглавить следующую атаку на Матхуру или, что еще лучше, пожелал бы получить звание маршала. Он любил истории. Истории, которые вызывали неподдельный трепет у слушателей. Если бы только он не дал Эклаввье сбить себя с ног, когда падал, то его имя было бы высыпано гравием на Аллее славы. Ох, нет, опять то же самое! Он уже многие дни мучил себя сотнями вопросов «а что, если», и, если он хотел сохранить здравый разум, пора было это прекратить.

– Данта! Что ты делаешь? – встревоженно спросила девушка, наблюдая, как переставший что-то вырисовывать Дантавакра принялся небрежно рыться в ее гардеробе, выдвигая ящики и швыряя ее вещи себе за спину, как какой-то грабитель. – И где мое сари! – Дантавакра замер и оглянулся на нее. К этому времени девушка уже застегнула блузку на все пуговицы и обвязала нижнюю юбку вокруг талии. Наклонившись, она попыталась собрать разбросанную одежду, и теперь Дантавакре пришлось вместо любования ее животиком разглядывать щедро украшенное синяками декольте.

Дантавакра вернулся к своим мыслям. Значение имело лишь будущее. Он был молод, и у него была уйма времени, подумал он, выдвигая ящик до упора, так что тот упал на пол. После неудачного соревнования он каждый день занимался плаванием – ну или каждый день, если перед этим не была ночь загула. Потому что ни служба, ни потрахушки не делают из человека мужчину. Если он не плавал, то бегал по Колоннаде до Багрового Зуба и обратно. И каждый день, прежде чем встретиться с друзьями на пирсе, он проводил два часа, упражняясь с трезубцем. Да, он готовился встретить свою судьбу. В следующий раз в императорском акте напишут, что именно он победитель соревнования, Бог с трезубцем, Гордость Магадха…

– Лучшая Красавица!

Дантавакра повернулся на раздавшийся из-за двери голос. Скрытый за нею мужчина с трудом переводил дыхание.

– Где моя прелесть? – Дверь открылась. И в тот же миг кинжал вонзился в дверной косяк, да так, что рукоять задрожала в такт пульсирующим венам на лице лорд-камергера.

– Что? – Усы вошедшего распушились, как у разъяренной гусеницы. – Господин Данта?! Что ты здесь делаешь?

– Наконец-то нас посетил верный сын Магадха, – откликнулся Дантавакра, небрежно вставая и проводя рукой по разбросанным на столе бумагам. – Я как раз кое-что искал. Возможно, вы сможете мне помочь.

Глаза камергера выпучились от негодования.

– И что нашел?

– Книги о равенстве между кастами. Драхмы говорят, что они контрабандные.

Камергер с трудом сглотнул. Наверняка у человека с такими связями, как он, были друзья-ученые, и наверняка некоторые из этих друзей во время недавней волны арестов узнали, как уютны камеры.

– Все подтвердилось, – продолжил Дантавакра. – Так что я найду эту контрабанду, и, помоги мне Яма, это позволит мне стать маршалом.

Судя по лицу камергера, он бы предпочел, чтоб мужчина, обнаруженный им в комнате дочери, оказался с ней в постели, а не пытался обвинить его же в богохульстве.

– О господин! – вскинул руку лорд-камергер. – Не знаю, кто вам это наплел, но клянусь жизнью моей дочери, это совершенно далеко от истины. Уурви, скажи ему! – принялся он убеждать свою дочь, которая к этому времени уже соорудила импровизированное сари из льняной простыни, лежавшей на кровати.

– Что бы ни хотела сказать или сделать леди Уурви, она это уже сделала, – прервал его Дантавакра. – Вы обвиняетесь в богохульстве, мой господин. Я не могу в это поверить. Из-за вас я не мог уснуть всю ночь. И что хуже всего, я даже вашей дочери не давал уснуть.

– Я верный последователь Эдиктов Этрала!

– Вы? А это что? – Он вскинул лист, на котором сам только что-то нарисовал. Там была изображена женщина со змеями в волосах. – Это изображение Богини Океана. Возможно, реликвия для молитвы. Одно ее наличие оскверняет мой дух. – Дантавакра помахал листом перед камергером. – Неужели из-за того, что будущая королева прибыла из Калинги, вы отринете истину и начнете поклоняться этим ложным богам? – Он поцокал языком. – Я ожидал от вас лучшего.

Камергер попытался выхватить бумагу у Дантавакры, чтобы рассмотреть, но тот успел отдернуть руку.

– И теперь вы пытаетесь скрыть улики!

– Господин, нет! Вы же знаете меня. Мы же вчера вечером вместе ужинали!

– И это должно защитить вас от суровости правосудия? Не уж то этот пир был лишь уловкой для того, чтоб обратить нас в свою веру? – Дантавакра широко распахнул глаза, будто раскрыл заговор века. – Или, может, это изображение – секретный код вашего братства предателей?

– Скорей всего, это глупый рисунок глупой девчонки. – Голос камергера звучал так высоко, что его могли услышать лишь летучие мыши. Он обнял Дантавакру за плечи с фамильярностью старого друга и поманил его в угол комнаты. – Это просто глупый набросок. Как насчет того, чтобы мы… – Камергер опустил руку в карман своей куртки и извлек бархатный мешочек. – Как насчет десяти… – Он принялся пересчитывать серебро внутри кошеля.

– Что вы там делаете? – возмущенно спросил Дантавакра. – Что вы там считаете, а?

– Ничего, ничего. – Камергер оставил свой счет и поспешно отдал ему весь мешочек. Позади ахнула его дочь. – Молчи, идиотка! – вскипел камергер.

Дантавакра хмыкнул:

– Будьте осторожны, лорд-камергер. И помните о том, что вас окружает. Оставайтесь верны Империи и своей дочери. Не общайтесь с учеными. Не говорите, что вы уезжаете на два дня, дабы потом вернуться раньше. Люди могут стоять превыше закона, но в этом городе они не выше богов! На этот раз я закрою на это глаза.

Мужчина поспешно обнял Дантавакру:

– О, вы – само благословение, господин! Вы просто обязаны посетить мой следующий бал! Я приготовлю для вас самое лучшее место за столом!

Будущий герой Магадха подмигнул его дочери.

Дантавакра очень жалел, что нельзя было рассказать друзьям про эту восхитительную беседу. День был просто великолепный. То, что у него после большого количества эля не болела голова, несмотря на то что воды напиться было нельзя, было хорошим предзнаменованием. А благодаря несвоевременному появлению лорда-камергера он смог уйти без неловких прощаний и неопределенных обещаний. И самое замечательное, что он вовремя явился на тренировку. Наслаждаясь своей гениальностью и приятной тяжестью кошелька, он направился к песчаным карьерам у Поворота Ману, или как там его сейчас называли облаченные в черное жрецы Унни Этрал. Он дошел уже до улицы, ведущей к ямам, когда его путь внезапно оборвался.

И произошло это не только потому, что улица была заполнена изможденными людьми, покрытыми экскрементами, рубцами и язвами. Да, из-за этого тоже. Но это зрелище стало обычным с тех пор, как чуть сильнее разбогатевшие решты, чуть мощнее ударившиеся в агностику магадхцы, чуть более либеральные намины и чуть более независимые женщины ночи обнаружили, что их дома подожжены бдительными святошами. Обездоленные – потерянные и покинутые – собирались на улицах, подобно брошенным детям, щурясь от резкого утреннего солнца и ожидая рассмотрения их дел в судах, которые открывали двери лишь к полудню. Так что да, Дантавакра действительно с трудом пришел в себя, почувствовав эту жуткую вонь, но настоящая причина, по которой он остановился, стояла впереди, раздавая еду людям, что недавно стали бездомными.

В обычных условиях Дантавакра бросился бы прочь, стараясь ни в коем случае не встретиться с человеком, которого его мать по какой-то досадной ошибке родила первым. Дантавакра даже подозревал, что один из них приемный. Потому что они были совершенно не похожи. Казалось, что Дантавакру породили шелка и изящные кинжалы. Шишупал произошел от гвоздей и вареной кожи. Но, глядя, как Шишупал раздает несчастным тарелки из листьев, Дантавакра никак не мог не вспомнить одного из своих приятелей: этот глупец как-то попытался сбежать от своих кредиторов, нацепив парик и сари, – и парик тогда просто сдуло ветром. Выражение лица у приятеля было примерно такое же, как сейчас у брата.

– А, это ты, – обронил Шишупал, на миг оставляя свою благотворительную прогулку. Тон его не оставлял места для сомнений в том, что недавние трагедии в жизни Шишупала не изменили мнения, которого он так долго придерживался. Мнения, что его младший брат был пятном на родословной царской семьи Чеди.

– Да, я. А ты решил поизображать безутешного бобра?

Шишупал с любопытством глянул на него:

– На тебе то же, что было надето вчера, когда ты уходил на пир в честь госпожи Уурви. – Шишупал зажмурился, как делал всегда, когда жизнь становилась для него невыносимой.

Давний опыт подсказывал, что нынешняя встреча с Шишупалом вновь повлечет за собой лишь ругань и проповеди, и Дантавакра снова собрался с силами, готовясь дерзко спорить с любым обвинением, брошенным ему в лицо. Дантавакра был истинным жрецом Бога Отрицания, если таковой, конечно, существовал. Так что, когда Шишупал улыбнулся, Дантавакра почувствовал себя выбитым из колеи.

– Что?

– Ничего. Иногда я просто радуюсь, насколько обыденны все те неприятности, которые ты причиняешь.

Дантавакра не знал, считать ли эти слова комплиментом, так что он решил промолчать:

– Ну ладно.

– Я уезжаю, Дантахандия.

Дантахандия. Кривозубый. Он специально искажал имя, чтобы поиздеваться над чуть торчащими вперед зубами брата. А впрочем, тому было все равно. Несовершенство делало его еще милее, еще симпатичнее, еще натуральнее. А шелковистые волосы и острый подбородок более чем компенсировали этот дисбаланс – ненавижу это имя!

– На очередной сваямвар? – Дантавакра вернул оскорбление. Шишупал бросил на него тот самый взгляд старшего брата, к которому Дантавакра уже привык. – А, прошу прощения. Намного дальше. И куда же? В Чеди?

– В Матхуру, – ответил Шишупал. – Или скорее Агран. Шпионить, что замышляет Узурпатор.

Дантавакра нахмурился. Шишупал был командиром Багряных плащей, а не шпионом низшего звена. И исходя из того что он знал о своем брате, тот явно не обладал навыками скрытности, общения или обаяния, которые, по мнению Дантавакры, были необходимы для шпионажа. Вскоре пришло понимание.

– О нет, – сказал он. – Ты уходишь в добровольное изгнание? Я думал, ты просто хандришь из-за всей этой ерунды! Брат, ты идиот!

– Надеюсь, ты никогда не столкнешься с необходимостью искупления, младший брат. Император согласился удовлетворить мою просьбу и поручил мне… это. Я должен вернуться до окончания перемирия.

– Тебя не будет шесть месяцев!

Да!

– А ты все это время должен гордо держать на плечах Трезубец. И не соверши ничего непоправимого, потому что на этот раз я не смогу тебе помочь.

Старший брат снова вернулся.

– Я всего лишь подношу розы к щекам прекрасных дев, старший брат. Это не преступление.

– Если бы только их матери разделяли твои чувства. Помни, мы рождены не только для того, чтоб ублажать себя, но и для того, чтобы защищать людей. Заботься о своих людях, как твои маршалы заботились о тебе. Тебе повезло, что ты был так рано посвящен в рыцари. Используй это время с толком. Куда ты направлялся?

– К ямам.

Шишупал снова зажмурился. Казалось, что, если Дантавакра исчезнет, старший брат наконец-то заживет счастливо.

– Прекрати думать об этом императорском состязании. Ты уже доказал всем, что ты настоящий воин. Теперь ты рыцарь!

– Какой смысл быть рыцарем, если я командую только своей лошадью? Я хочу быть маршалом. Потом стать ратхаром. У меня есть собственная колесница. И кто знает, может быть, если я проявлю себя в следующей битве, я стану паладином.

– Ты просто хочешь побыстрее оказаться на вершине этой лестницы, разом миновав все ступени.

– Потому что ты этого никогда не достигнешь.

– О следующем соревновании идут очень плохие слухи, Данта. Я не хочу причинить тебе боль. Подумай искренне и глубоко. Есть ли какой-то смысл снова рисковать своей жизнью на этой проклятой арене?

Эти мысли были очень опасны. Посмотри он на свою жизнь через окуляр смысла, в ней бы не осталось ничего стоящего. Но объяснять это все Шишупалу было бессмысленно. Тот просто не понимал, насколько сильно Дантавакра хотел, чтоб им восхищались, когда он идет по улице, улыбались ему вослед и верили каждому его слову, как Святому Писанию. Он хотел, чтобы дети ссорились из-за того, кому достанется роль Дантавакры в их шуточных дуэлях. А это было доступно лишь тому, кто достиг наивысшего для кшария звания в армии: ратхар. Ратхары были рыцарями, которые отправлялись в битвы на собственных колесницах и в иерархии героев удобно располагались чуть ниже паладина и ракхджая. И он не хотел медленно подниматься по этим ступеням. Какой смысл быть старым ратхаром? На что ему слава и богатство, если он будет настолько стар, что только и сможет цветы сажать? Нет. Он хотел получить все это сейчас. Так что нет, спасибо, старший брат. Единственный способ сбежать с императорского соревнования – погрузиться в него с головой.

– И во имя будущих мужей всех девиц, перестань губить эти невинные души, – продолжал бунить Шишупал. Этот идиот направлялся в изгнание и при этом, нужно отдать ему должное, все же нашел время для лекции. – Серьезно, Данта. – Он уставился на солнце в небесах. – Посмотри, который час. Я уже должен идти.

Слава Яме. Дантавакра просто наслаждался тем восхитительным привкусом покоя, который чувствуют все честолюбцы после того, как старшие братья выскажут свое мнение и соберутся уходить. Ибо, в отличие от истинного солдата и мазохиста Шишупала, который прилагал немалые усилия, дабы избежать соблазнов мира, Дантавакра был городским человеком, человеком, который провел свои лучшие дни при дворе в компании приветливых друзей и упрямых женщин, – он был тем самым типом мужчины, что чувствуют себя счастливо, увязнув в сетях придворных дам и трактирщиц. Может, его радовала и возможность помахать трезубцем на арене, но соревнования были слишком жестоки. Столица приветствовала Дантавакру, окропляющего кровью арену, но столица одновременно искренне благодарила его за то, что он выкрасил в алый жизнерадостный цвет все таверны, театры и тигриные бега. Так что пусть отец, брат и все его дальние родственники считают его занозой, но Дантавакра был человеком толпы, счастливым от любви, которую он получал из менее суровых сфер гражданской жизни.

– Было приятно поговорить с тобой, брат. Узнав про твое изгнание, я даже лучше себя почувствовал. Уверен, что не хочешь продлить поездку?

Шишупал положил руку на затылок Дантавакры и прижался лбом к его лбу:

– Прощай, брат. Веди себя хорошо.

– Это всего лишь на полгода. Не драматизируй.

Шишупал улыбнулся, отпуская Дантавакру и возвращаясь к раздаче пищи обездоленным. Дантавакра уже собирался уходить, но в последний момент обернулся и окликнул брата:

– Шишупал, этот мальчик погиб не по твоей вине.

– Я знаю по крайней мере одного человека в Союзе, который с тобой бы не согласился. Веди себя порядочно по отношению к господину Димваку. Он единственный при царском дворе, кто все еще поддерживает тебя.

– Должен признаться, Данта, – начал Димвак, – мне очень жаль, что я подвел тебя.

Дантавакра, понимая, что объяснение вот-вот последует, ничего не сказал, массируя синяк на голове.

– Я думал, что, поскольку состязание не за горами, я мог бы облегчить режим. Меньше занятий, меньше пробежек, меньше схваток. Я надеялся, что без посторонней помощи ты сам раскроешься, как цветок, распускающийся под солнцем. Найдешь собственную песнь стали. – Димвак ловко подцепил булавой ногу Дантавакры, заставив его рухнуть на землю. – Но ты оказался не цветком, а жалким червем, довольствующимся объедками, найденными в земле.

– Подождите, господин Димвак! – выкрикнул Дантавакра, рухнув лицом в песок. Раздетый по пояс, он дрожал от холодной ласки ветра. Грудь была вся перепачкана песком. Одной рукой юноша стряхнул грязь, а пальцы другой сжал на длинной рукояти тренировочного трезубца. Узкая плетеная лента из кожи удерживала длинные волосы Дантавакры, не давая им упасть на лицо. – Я ведь пришел на тренировку! И последние несколько месяцев ничего не пропускал.

– Правда, на все опоздал. И это едва ли девятая часть того, что записали о тебе писцы, – недовольно проворчал Димвак. – В «Тюльпанах» я только о тебе и слышал. Ты проводишь в чужих постелях больше времени, чем странствующие монахи. И безусловно, гораздо больше, чем тратишь на отработку упражнений с трезубцем или на обучение командованию отрядом. Ты обязан научиться проявлять творческий подход на поле боя, ведь противник может быть гораздо сильнее тебя, а комфорт – главный враг творчества. Ничто так не разрушает Дхьяну, как разврат.

Дантавакра поднялся на ноги, благодаря богов за то, что заболтавшийся Димвак отвлекся настолько, что он смог встать, не получив нового удара по лицу. Несмотря на юный возраст, Дантавакра был выше большинства юношей своего возраста, но Димвак… Димвак был таким высоким, что мог, наверное, использовать жирафа в качестве подлокотника. При дворе сплетничали, что в его жилах течет кровь гигантов, но Дантавакра знал, что, если бы в этих словах была хоть доля правды, Этралы уже бы давно повесили его на главной площади. Осталось только пожелать удачи в поисках веревки, которая выдержала бы вес Димвака.

За спиной Димвака раздался нестройный хор смешков, и тот повернулся, хмуро разглядывая зрителей. Тренировка Дантавакры, как обычно, привлекла много любопытных глаз: на верхушках деревьев, росших вокруг песчаных ям, радостно верещали дети, а из-за углов недостроенных зданий выглядывали женщины. Дантавакре хотелось притвориться, что он не замечает эту толпу, что он прогнал из мыслей всех этих невесть когда поселившихся там жильцов, что он уже стучит в дверь Дхьяны, но правда заключалась в том, что стоило ему приблизиться к этой проклятой двери, и – это явно давал о себе знать вчерашний эль – она тут же отодвигалась.

Он не мог осознать, что настолько обманулся, поверив, что сможет сегодня обойтись без эля. Он снова проклял себя за то, что забыл выпить галлон воды, прежде чем рухнуть на простыни. Благодаря дочери камергера вся вода из его тела просто испарилась. И вот сейчас, стоя перед Димваком и замахиваясь на него копьем, он двигался не лучше, чем котенок, которому завязали глаза и заставляют ловить муху. Для того чтобы к нему вернулась сила воли – не говоря уже о силе мышц, – нужно было время.

К черту Дхьяну, Дантавакра проклят. Он не мог опустошить свой разум и заставить себя сражаться с главнокомандующим ракхджаями. Это с самого начала было глупой идеей, и сейчас он буквально наслаждался мыслями, терзающими его разум, мыслями, в подробностях описывающими сотни способов, которыми может убить его сейчас его учитель и мучитель.

– Важно не то, как я трачу время, а то, трачу ли я его для того, чтоб стать более гибким, мой господин.

Над тренировочной площадкой повисла жуткая тишина. Начав сейчас цитировать самого Димвака, Дантавакра допустил ужаснейший просчет – и, несомненно, во всем была виновата прошедшая ночь.

– Ах ты, пожирающий гной архонт высокомерия! – прорычал Димвак, повышая голос с каждым словом. – Жалкий, купающийся в дерьме комар! Ты хоть представляешь, сколько ты всем должен?! Скольким твой брат пожертвовал, чтобы ты мог тягать свою задницу по переулку с потаскухами? Думаешь, много вассалов смогли подняться в твоем возрасте до твоего ранга?!

Дантавакра хотел хоть как-то оправдаться, но мимолетный взгляд Димвака заставил его сжать губы.

– Ты провел целый год под моей опекой. – От громкого голоса Димвака вызванная элем головная боль лишь усилилась. – Изучал стойки боя, отнимал мои силы и время – и проиграл лишь потому, что спрыгнул с того проклятого коня к Эклаввье! И что, я тебя за это избил? Бросил в яму на растерзание худшим из рабов?!

Дантавакра поморщился:

– Конечно, нет.

– Тогда покажи мне своим оружием, а не словами, что ты достоин моей веры в тебя!

Димвак столь легко переходил из одной стойки в другую, что тренировочная булава скользила в его руках плавно и уверенно, а Дантавакра все искал закономерность в движении булавы, выискивая любой намек на направление, с которого будет нанесен удар. И когда это знание пришло свыше, Дантавакра был готов.

Долгую минуту ямы заполняли лишь свист трезубца и глухие удары булавы. Дантавакра даже не пытался атаковать Димвака. Тренировочный трезубец был затуплен и не представлял никакой опасности. А вот тренировочная булава причиняла сильную боль, когда касалась плоти. Тем более не стоило забывать, что для Димвака разница между тренировочной булавой и настоящей была написана на песке, что легко смывался прибоем, – и Дантавакра прекрасно это знал. Даже когда он смог парировать один удар, следующий обжег ему плечо. Так что пусть даже этого не понимали любопытствующие зрители, основной целью Дантавакры на сегодня было покинуть ямы, не получив на теле новых украшений.

Он едва успел поднять трезубец, вовремя остановив булаву Димвака и не дав ему превратить его лицо в кашу. Сейчас Дантавакре очень хотелось, чтоб кто-нибудь напомнил учителю, что они находились не на поле боя и Дантавакра, несмотря на свое очаровательное личико, – далеко не Кришна. Чедец изо всех сил пытался блокировать удар булавой, стараясь распределить силу удара равномерно по рукам, а потом и вовсе спустить этот мощный напор энергии через все тело, в песок. И все же ноги его дрожали. То ли от удара, то ли от тех пятисот приседаний, которые он по приказу Димвака сделал ранее. Одно он знал точно: в уборную ему сейчас не хотелось.

– Как ты думаешь, для чего все это? – спросил Димвак. – Почему я здесь, когда мог бы спокойно отдыхать? Просто для того, чтобы ты мог больше бездельничать и уводить заблудших девиц, которым стоило бы узнать тебя получше, на бесконечные оргии? – На этом слове Дантавакра издал тихий смешок. А Димвак все настаивал: – Добейся чего-нибудь – и можешь сколько хочешь пить и играть в кости, Данта. Все, что у тебя сейчас есть, – лишь твоя смазливая мордашка – и то это подарок твоей матери.

Ни одно остроумное замечание не устояло бы перед бурей таких упреков.

– Так что я смиренно прошу у тебя прощения за мою собственную неудачу, – сказал Димвак, переложив булаву в более слабую руку, – за то, что позволил тебе дойти до такого жалкого положения дел, что ты скорее моряк, чем солдат. Пришло время исправить причиненное зло. Ты готов к занятиям?

К занятиям? Они занимались уже несколько часов! Что значит «готов к занятиям»?! Этот человек – настоящий демон! И стоило только Дантавакре начать молить о перерыве, как Димвак вновь начинал изрыгать новые призывы.

– Ты заслуживаешь лишь тот отдых, который сам заработал, – проповедовал он, замахиваясь булавой ему в голову. – Остановиться можно будет, лишь когда твое тело станет рабом твоего разума, а не наоборот, – прорычал он, заставляя Дантавакру поднырнуть под мощный взмах.

– Да, спасибо тебе за эту мотивирующую цитату, мастер, – пробормотал Дантавакра, отскочив назад и под аплодисменты зрителей взмахнув трезубцем в воздухе, как лентой. Снова поднялся ветер, донеся к нему аромат роз. За его схваткой явно следила женщина высокого происхождения, держащая в руках гирлянду из роз. Эта странная мысль порхала в темноте его сознания, как причудливый светлячок. Теперь, когда он знал, что за ним наблюдает высокородная женщина, это придавало ему дополнительную энергию. – Сегодня я изо всех сил пытался найти в себе силы закатить глаза, – громко заявил он и остался весьма доволен тем, как это восприняли зрители.

Димвак лишь уставился на него в ответ. Похоже, мастер проснулся не на той стороне кровати сегодня. Это просто счастье, что я как раз вовремя сюда пришел. Дантавакра покачал головой, пытаясь прогнать боль. Димвак словно был единым целым с булавой. Дантавакра плавно прошел под летящим дугой оружием, переместил трезубец, поймал рукоять булавы между двумя зубцами и крутанул его на месте. Усилие вырвало булаву из рук Димвака, и та с глухим стуком улетела в песчаную яму. Что? Я лучше… Мысль осталась незаконченной. Чтобы завершить маневр, Дантавакре пришлось шагнуть в объятия Димвака, что предсказуемо закончилось болью в ребрах и уязвленной гордостью.

– Именно так ты и планируешь сражаться на соревновании? Подставив мягкие ребра врагу, чтоб ему было удобнее вонзить кинжал? А может, просто повернешься спиной и наклонишься?

– Мастер, – прохрипел Дантавакра, массируя ребра. – Можем мы просто постоять и насладиться тем фактом, что я обезоружил тебя. Все честно! Свиньи умеют летать, решты умеют читать, а Дантавакра только что обезоружил господина Димвака.

Дети разразились аплодисментами, а женщины сладко закивали.

– Хватит шуток, Данта. Это серьезно. Всегда следи за своим врагом, а не за его оружием. Минутная оплошность – и Яма перебросит тебя через свою колесницу прежде, чем ты успеешь сказать «Коготь», – посоветовал Димвак, поднимая Дантавакру на ноги. – Ты именно так и планируешь победить Эклаввью, если он решит снова участвовать в соревновании?

Это была не битва у Трех Сестер. Это была дуэль в Вирангавате. На арене никто не погиб. Перед глазами, как назло, проскользнуло видение распятых детей. Ну или соревнующиеся кшарьи не погибли. Убивать было запрещено. Но Димвак не был бы Димваком, если бы не свел все к драме. Он просто бы преуспел в театральной труппе.

Димвак, который все так же не отпускал руку Дантавакры, подтянул его к себе за локоть, принюхался и почуял запах эля. И тут случилось худшее, что могло произойти за день.

Димвак улыбнулся:

– С завтрашнего дня мы начинаем веселиться.

– Мастер, нет, пожалуйста, нет!

– Начиная с завтрашнего рассвета ты будешь через день бегать рысцой по Стене Раджгриха в час пик. До самых Рук Ямы. А в те дни, когда не бегаешь, будешь переплывать ров, у которого император приказал построить общественные бани.

– Но, мастер! Каждый мастер должен знать, на что способен его ученик, а на что нет! На рассвете?!

– Не волнуйся. Я каждое утро буду будить тебя стуком в дверь. Это наименьшее, что я могу сделать для своего драгоценного ученика. Если ты не откроешь дверь или тебя не будет дома, я подожгу твое жилище. Понял?

– Да, мой господин, – прохрипел Дантавакра, делая пометку в уме этой же ночью отказаться от участия в состязании. Но что тогда о нем подумают люди? Что подумает отец? Тот, несмотря на все свои частые жалобы, сообщал каждому знатному человеку, как он был взволнован, увидев, как его сын сражается в центре Вирангавата перед императором. И разочарование, прозвучавшее в письме отца, попросту сокрушило Дантавакру. Если он и на этот раз упустит шанс, то может попрощаться с мыслью подняться в глазах отца или воинов. Начальство слишком уж завидовало Дантавакре, чтоб повысить его. А значит, можно было попрощаться с жизнью, полной веселья.

– И больше никаких гулянок до начала состязания. Или я запишу тебя охранять Унни Этрал. Возможно, они помогут тебе разобраться там, где я потерпел неудачу.

Это был прекрасный стимул.

– В этом не будет необходимости, мой господин, – сказал Дантавакра, и страх окрасил его голос.

– Итак, ты одержишь победу при Вирангавате?

– Да, мой господин.

– И откажешься от беспорядков, пирушек и разгула?

– Да, мой господин.

– Полностью?

– Полностью.

Поздно вечером дверь «Тюльпанов» с грохотом распахнулась. Громкие звуки музыки и танцев неслись к Дантавакре зовом сирены, уговаривая его вернуться, но он не поддался соблазну, хотя его шаги были нетвердыми, когда он выходил из таверны с недопитой бутылкой в руке. Из таверны вылетела чья-то фигура, врезалась в спину Дантавакры, и они оба упали в грязь.

Все, на что у Дантавакры хватило сил, – это помолиться о том, чтобы кто-нибудь избавил его от этого грубияна, а потом он удивился, почему у него самого нет сил на это. Разум его был затуманен, мысли путались из-за огромного количества зимней медовухи, плескавшейся где-то рядом с печенью. Но пока он лежал в грязи, из тумана начали проступать воспоминания.

Он вспомнил тепло кружки в руке и мягкий женский шепот. Ах, точно! В тот день его приятель Мэйр, чья семья владела конюшней, организовал встречу в таверне, намереваясь познакомить свою кузину, впервые приехавшую из Наланды, с ночной жизнью Раджгриха. Дантавакра думал, что засвидетельствует свое почтение и уйдет, но красота этой кузины послужила убедительным аргументом, чтобы остаться еще на некоторое время. Офицеры заказывали кружки эля, провозглашали тосты, хриплым голосом вопили песни, а Мэйр просто был на коне. Эль лился рекой, согревая сердца и развязывая языки. И в один прекрасный момент чей-то язык развязался настолько, что этот идиот похвалил Дантавакру за то, что тот смог победить Димвака.

Имя Димвака тут же рассеяло паутину, опутавшую сознание. Если легенды об участии Димвака в Войнах Ямуны были правдой, поджечь дом он точно мог. А Дантавакре слишком уж нравилась обстановка его жилища, чтоб проверять так ли это. Так что он принес извинения своим друзьям, осыпал комплиментами равнодушную кузину, а затем, пошатываясь и спотыкаясь, наконец вышел из таверны. Но очевидно, что Богиня Хорошего Времяпрепровождения, если таковая существовала, не позволила своему любимому жрецу уйти.

– Ладно-ладно, богиня, – невнятно пробормотал он, пытаясь стряхнуть с себя тело, мертвым грузом лежащее у него на спине. – Я останусь, только убери его с моей спины!

Но ему никто не ответил. Тем более что там никого не было. Было еще слишком поздно, чтобы по улице ходили праздные гуляки, и слишком рано, чтобы из таверны выставляли посетителей. Внутренний голос напомнил, что если его сейчас застанут валяющимся в грязи, с каким-то человеком сверху, то его репутация пострадает тысячу и один раз. Но как раз в тот момент, когда Дантавакра уже потерял всяческую надежду, неизвестный скатился с него.

– Благодарю тебя, богиня. – Он уже повернулся, чтобы прочитать пьянчуге нотацию о том, что надо поберечь печень, но внезапно разглядел, во что тот одет.

Невзрачная коричневая туника свободного покроя, стянутая на талии тонкой кожаной веревкой в сочетании с джутовыми сандалиями. Вокруг головы свободно обернут тюрбан, сшитый из того же коричневого хлопка. Единственным знаком того, что ему вообще было позволено войти в таверну, была отметина в виде копья на шее, но, по сути, он выглядел как самый низкий из рештов. Как ему вообще разрешили войти в «Тюльпаны»? Серьезно, этралы, похоже, правы. Привилегией свободного входа в таверну злоупотребляли слишком уж многие.

Незнакомец меж тем начал вставать и одной рукой вцепился в одеяние Дантавакры, другой – ему в горло.

– Эй, ты что собираешься делать? – возмутился Дантавакра.

В ответ этот мужлан лишь захрипел. Долгое обучение наконец взяло верх, и зрение Дантавакры прояснилось, так что он встряхнул мужчину за плечи.

– Полегче, добрый господин, полегче. Слишком мало съел и слишком много выпил, а? – Дантавакра оттянул пальцем ворот незнакомцу, чтоб тому было легче дышать. – Рога Ямы, – только и смог выдохнуть он. Горло мужчины распухло настолько, словно внутри застряла целая гуава. Призвав про себя Дхьяну или что-нибудь, что было ближе, он попытался прогнать опьянение. Встал позади мужчины, обхватил его руками за талию, чуть повыше пупка, и резко надавил. Почувствовал под пальцами грудину и ребра и надавил снова. Это не сработало. Мужчина бился в его цепкой хватке – и звуки, которые он издавал, мгновенно прогоняли всякое опьянение. Выглянувшая наружу из таверны пара увидела эту сцену, захихикала и метнулась обратно внутрь, прежде чем Дантавакра успел позвать на помощь.

Твою мать! Схватив незнакомца за руку, он распахнул дверь «Тюльпанов» и призывно, по-командирски, свистнул. Офицеры и солдаты, которые пока что не были готовы броситься в объятия пола, вытянулись по стойке «смирно». Обнаружив источник свиста, они бросились на помощь Дантавакре, буквально отшвырнув в сторону давешнюю хихикающую парочку.

– Он задыхается, но, кажется, едой не подавился, нужно – да не дергайся ты! – очистить стол, а ты – придержи его за ноги. – Незнакомец отбивался так, словно это Дантавакра был причиной всех его несчастий. Дантавакра вновь толкнул его кулаком в грудь, надеясь, что это поможет, но все, чего добился, так это чтоб щеки решта начали синеть и он закатил глаза.

– Здесь есть целитель?! – выкрикнул Дантавакра.

– Что с ним случилось? – поинтересовался кто-то.

– Обхватите его под живот сзади и резко ударьте, господин! – рявкнул кто-то еще.

О, собачьи яйца, пробовал уже!

Теперь все зависит от тебя.

Дантавакра зажмурился, пытаясь заглушить звучащие вокруг голоса. Одной рукой схватил мужчину за горло, а второй вытащил нож сзади из-за пояса. Держа нож за рукоять, как ланцет, он резко запрокинул голову незнакомца, прижав лезвие к глотке и, не обращая внимания на протестующие выкрики толпы, нашел точку чуть пониже кадыка. Мышцы на шее пьянчуги были тверды как камень, и все же Дантавакра, мягко, даже нежно провел лезвием по его коже. Неужели я настолько пьян? Или у него действительно фиолетовая кровь? Окрашенная в фиолетовый цвет кровь проступила из пореза, а потом рекой потекла по шее мужчины. Все протестующие крики разом смолкли, сменившись распространяющимся, подобно лесному пожару, шепотом «Яд!», – и многие из завсегдатаев обвиняюще оглянулись на хозяина таверны. Кто-то и вовсе принялся бросать в него стаканы, но Дантавакре было не до этого.

– Папирус! Свиток! У кого-нибудь есть? – крикнул Дантавакра. Все принялись рыться в карманах, рукавах, сумках, но так ничего и не нашли. Как получилось, что в таверне, полной солдат, ни у одного не было при себе проклятого свитка? – Серьезно? Неужели ни у кого…

В комнату ворвался мальчишка-слуга, сжимающий в руке пучок полого тростника.

– Это подойдет, господин?

– Умница!– смягчился Дантавакра, сделал новый глоток из кружки с элем и загнал тростинку прямо в надрез на горле мужчины. Завсегдатаи ахнули. Кто-то даже прошептал: «Убийство». Что ж, лучше пусть так говорят, чем кричат и нападают. За эти три секунды, какая бы дрянь ни засела в горле незнакомца, она была полностью удалена. Воздух вновь пошел в легкие бедолаги. Мужчина хлюпающе закашлялся, перевернулся на живот, и его вырвало чем-то фиолетовым. Отдышавшись, он обернулся, чтобы поблагодарить Дантавакру, а затем упал без сознания на стол. Лицо мужчины по-прежнему было жуткого сливового оттенка, но, похоже, незнакомец уже вышел на дорогу, ведущую прочь от смерти.

Дантавакра плюхнулся обратно на стул, чувствуя, как силы его покидают. Кажется, он уже начал впадать в оцепенение. Лишь через некоторое время он осознал, что вокруг царит странная суматоха. Что на этот раз? Заморгав, он открыл глаза и, обернувшись, увидел, что все посетители уставились на него, а затем и вовсе вскочили на ноги, принявшись хлопать в ладоши. О, Обожание, твое молоко – мой эликсир.

Пусть встал он крайне неуверенно, но поклон вышел грациозным. В конце концов, он достаточно в этом практиковался. Но стоило ему усесться обратно в кресло, и глаза сами закрылись, и он только и смог задаться вопросом: может ли он добавить в те свитки, что его мать рассылала всяческим дамам, дабы он мог выбрать себе невесту, еще и титул «мастер тростника»? Возможно, он мог бы стать инструктором по дыхательной гимнастике или договориться с каким-нибудь драхмой и начать выпускать фирменные тростинки. Возможности были воистину безграничны.

– Почему ты его спас?

Дантавакра открыл глаза и попытался сфокусировать затуманенный взор на говорящем. Это оказалась женщина с кожей цвета красного дерева – казалось, та даже светилась. Из-под капюшона выбивались длинные волосы цвета воронова пера. Плененный ее красотой, Дантавакра почувствовал, как его сердце и штаны наполняются желанием.

– Прошу… – Голос сорвался. Дантавакра отрыгнул и поднялся на ноги. – Прошу прощения, моя госпожа.

Наконец лицо незнакомки проступило из тумана, и он почувствовал себя так, словно его в грудь ударил боевой молот: у тебя перехватывает дыхание – и в то же время гарантированно ломает несколько ребер. Если такое ощущение возникало при виде женщин – ему всегда это нравилось. Что это за очаровательное создание? Почему он раньше ее не видел? Она недавно прибыла в столицу? Ему определенно следовало предложить ей свои услуги гида.

– Почему ты его спас? – снова спросила она.

– Эм-м. – Сбитый с толку Дантавакра выпрямился. – Это просто мой долг, моя госпожа. Если бы вы были на моем месте, вы бы сделали то же самое, – сказал он, надеясь, что все еще способен сверкнуть обаятельной улыбкой. Уголком глаза он почувствовал, как та самая кузина, что недавно прибыла в столицу, – почему он никак не мог вспомнить ее имя? – бросила на них яростный взгляд.

Женщина издала смешок, достойный худшего из похитителей детей, показываемых на подмостках бродячими артистами.

– Нет, я бы точно не стала этого делать, – сказала она. – Ты испортил все удовольствие.

– Моя госпожа. – Дантавакра попытался удержаться на ногах, но пальцы соскользнули со спинки стула, и он рухнул обратно на место. Он усмехнулся, но звук застрял у него в горле, когда он встретился взглядом с голубовато-серыми глазами женщины. Глазами, которые были совершенно… трезвыми. – Вы хотите сказать, что оставили бы его умирать, моя госпожа?

– Что? О нет. – Выражение ее лица смягчилось, но при этом оставалось все таким же жестким. – Разве ты до этого никогда не слышал о женщинах, желающих смерти своим мужьям? – спросила она с улыбкой, обнажившей самые совершенные зубы из всех, что он видел. Прекрасного состояния, белые и все такое. Губы, кстати, тоже были прекрасны – без малейшего намека на белые перетяжки. И поскольку он не чувствовал запаха пчелиного воска от ее губ, он предположил, что она, должно быть, смазала губы оливковым маслом. Почему он не мог перестать пялиться на ее губы? Стоило посмотреть куда-нибудь еще. Куда угодно еще. Подожди-ка… она сказала «муж»?

Женщина, казалось, внимательно рассматривала его. Ее взгляд остановился на застежке плаща Дантавакры.

– Значит, пехота Чеди. Долбаные сухопутные никогда не умели обращаться с алкоголем.

– Господин, – окликнул его кто-то.

– Не сейчас, – отмахнулся он. В этот миг к женщине как раз подошла какая-то девочка в капюшоне, надвинутом на глаза, и потянула ее за рукав, словно призывая ее уйти. – Я рыцарь, моя госпожа, – он сиял от гордости, – а также… – сейчас это слово звучало лучше, чем утром, – финалист Императорского соревнования.

– Господин! – продолжал настаивать кто-то.

Я убью тебя, придурок. Он глубоко вздохнул и улыбнулся женщине.

– Минутку, моя госпожа. – Он обернулся на голос, а затем снова повернулся к женщине и девочке: – Пожалуйста, не уходите. Я закончу через минуту.

– Я в этом уверена. – Женщина рассмеялась, но звучало это столь дружелюбно, что Дантавакра почувствовал себя совершенно непринужденно.

Он снова обернулся, чтобы посмотреть, кто мешает ему в тот момент, когда он почти что уже влюбился. Наверняка брат. Так мешать было прерогативой одного лишь Шишупала. Но оказалось, что это всего лишь тот мальчик, что принес тростник. Этот юный козел стоял, протягивая ему кружку эля.

– Господин, это благодарность от моего хозяина, трактирщика, за спасение его гостиницы.

– Анаа… ади? – заикаясь, спросил Дантавакра. – Где этот дегенерат? Он благодарит… За спасение… Ты имеешь в виду, за спасение этого человека?

– Да, но при этом вы спасли и гостиницу. – Мальчик наклонился к нему и прошептал: – Вы не знаете, кого вы спасли?

Дантавакра привык к тому, что все вокруг знают его, и не привык знать о ком-то еще. Так что он просто пожал плечами.

– Кого это волнует? Я выполнил свой долг и поступил так независимо от того, нищий он или царевич, – громко и медленно провозгласил он, стараясь смягчить оскорбление и надеясь, что брюнетка его услышит.

– Но, господин, он действительно царевич, – прошептал мальчик. – Вы только что спасли жизнь Сахама Дева, наследного царевича Империи. Мой хозяин, Анаади, бесконечно благодарен вам.

Женщина и девочка, стоявшие за его спиной, исчезли, как сон, пропадающий при первых лучах солнца.

Мати

Вокруг нее танцевал легкий, теплый дождь, оставляя после себя грязь, разрисовывающую ей сандалии и лодыжки. Ну, конечно, стоит только Мати собраться наружу, как Бог Бури выпьет солнце и начнет мочиться. Однако девушка оставалась непокорной. Последние несколько часов своей жизни Мати не собиралась проводить в сухом страхе. Так что она в своем заляпанном грязью наряде сновала взад-вперед по местному базару, стараясь максимально использовать отведенное ей в Магадхе, или, точнее, в этом мире, время.

Палец Мати сжала чья-то мягкая ручка. Не дрогнув, девушка глянула вниз и встретилась взглядом с Амалой. Последние несколько дней весь дворец был забит лекарями, старающимися восстановить здоровье Сахаму Деву, а потому никто не заметил, как Мати вместе с Амалой выскользнули через облюбованный царевичем потайной ход, тот самый, который он использовал для своих ночных похождений.

– Еще раз благодарю тебя за спасение моей матери, царевна.

Мати испытала совершенно незнакомое желание заключить Амалу в объятия, так чтоб девочка уткнулась носом ей в плечо. Штормы! Да не хочу я заниматься этим материнским сюсюканьем! Она пренебрежительно взмахнула руками.

– Спасибо, что спасла меня от скуки. А теперь пойдем.

Они поспешили за шедшими впереди Багряными стражами в алых плащах. Толпа расступалась перед ними, и это позволяло Мати безмятежно прогуляться по городу. Впрочем, не все были столь любезны. Одетые в черное одноглазые жрецы-этралы, шедшие навстречу солдатам, остановились прямо перед ними, и ни те ни другие не желали уступить дорогу. Мати кожей почувствовала, что вскоре меж Божественными Тугами и Стражами императорского спокойствия разразится столкновение воль и желаний.

Скользнув в сторону, она сменила обычную для нее развязную позу на нечто более неловкое, благодаря чему она вполне могла казаться и тем, и тем агентам хаоса совершенно безвредной. И похоже, остальные невольные зрители тоже подумали об этом же, поскольку уже вскоре вокруг красно-черных толп возникло пустое пространство. Очевидно, что отныне любого гуляющего по улицам Раджгриха ждали приключения, которых не было в первые дни блаженного забвения Джарасандха.

Это не империя Мати. Это не ее проблема. И без того дел много.

Позже, когда Мати вышла из магазина какого-то Драхмы и список ее прихотей значительно сократился, она заметила, что Амала с тоской смотрит на аллею, ведущую к ярмарке. Мати ткнула в Амалу кошельком.

– Иди наслаждайся. Потрать оставшиеся монеты. Купи что-нибудь.

– Царевичу это не понравится, ваша светлость, – сказала Амала, забирая кошель. Несмотря на приобретенный статус сообщницы, она по-прежнему избегала встречаться с Мати взглядом. Мати была удивлена, когда Амала безо всякого сопротивления согласилась отравить Сахама Дева. Сахам, несмотря на все свои недостатки, души не чаял в отродьях, содержащихся в его школе для сирот, относясь к ним как родной отец. И ведь это была та же самая Амала, которая пришла в ужас от одной только мысли, что Мати может убить своего нерожденного ребенка. Возможно, Амале легче было смириться с мыслью стать цареубийцей, чем с задумкой уничтожить младенца. Или, возможно, дело было в том, что дети способны ради своих матерей на все что угодно… Мати этого не знала. Ее собственная мать была настоящим кракеном.

– Когда он очнется от лихорадки, у него, скорее всего, будут другие заботы. Например, как убить нас самым изобретательным способом. Так что давай забудем на сегодня о царевиче и насладимся оставшимся у нас временем. Согласна, малышка?

Амала кивнула.

Мати хлопнула ее по попе, и Амала вприпрыжку побежала по аллее к ярмарке. Оставшаяся позади Мати с нежной улыбкой смотрела ей вслед, кляня этого рыцарственного прыща – Дантавакру. Этому проклятому хвастуну обязательно надо было вмешаться и спасти Сахама Дева от вполне респектабельной кончины. Эх, если бы он был таким же, как Карна… Когда Пракар Марден помирал от ее яда, Карна просто ошарашенно стоял на палубе «Толстухи». Гребаные герои.

– Вспомни о своем решении, старушка, – прервала Мати свою собственную тираду. – Постарайся максимально использовать нынешний день. Вполне возможно, он будет твоим последним. – Твердо кивнув, Мати собралась с силами и отправилась вслед за Амалой.

Ностальгия превращает обычные места в святыни. Возможность вновь оказаться под открытым небом, пусть даже оно было скрыто за облаками, на широких улицах, пусть даже они были довольно грязными, и торговаться с продавцами, пусть даже и сухопутными, казалась сбывшейся мечтой. Учитывая, что Мати не доживет до того, чтобы увидеть свет того дня, когда Сахам Дев проснется, за эту мечту следовало держаться изо всех сил.

И вот будущая царица Империи, переодетая и, судя по всему, беременная наследником, нырнула вглубь Магадхской ярмарки. Обычно большая площадь служила местом казни, или на ней размещались подмостки для спектаклей, или проходили царские парады, но сейчас она преобразилась. Казалось, здесь за одну ночь возник второй великий базар – базар из шелка, а не из камня. Торговцы и охотники на зверей, основные клиенты пиратов, продавали шкуры и ястребов, перья и фрукты, экзотических животных, специи, благовония, статуэтки, тотемы и всевозможные запрещенные товары. Кукольники, художники по телу и фокусники бродили среди магадхцев, наравне с вышедшими на промысел блудницами и карманниками. Мати старательно избегала торговцев мадирой, подносящих терракотовые чашки прямо к ее лицу, и едва увернулась от торговца скотом, от которого воняло так, словно он слишком близко общался со своим товаром. Момент гордости для нее настал, когда жонглер – явно недавно ступивший на свой путь – решил запустить в нее кувшином. Она проворно пригнулась, вспомнив о своем пиратском прошлом, и кувшин пролетел у нее над головой, облив своим содержимым торговца скотом – и, судя по всему, тот должен был быть просто благодарен за это. Жонглер, выглядевший скорее встревоженным, чем извиняющимся, отвесил ей пламенный поклон и убежал прочь, прежде чем торговец успел спустить на него своих волов. Мати, пробираясь сквозь буйство красок и звуков, впервые за несколько дней беззаботно рассмеялась.

Стены домов, перед которыми бушевало разноцветное человеческое море, были увешаны множеством объявлений. Здесь было все: обвинения, подстрекательства, религиозные буйства, старые победы, бесконечно заменяемые новыми. Внимание девушки привлекли бумаги с загнутыми уголками и кое-где порванные. Изображена на них была женщина с головой рыбы. Улыбающаяся Мати поняла, что это, должно быть, была нарисована она. Поверх картинки было жирно написано: «Странствия и злобность» – хитроумный плевок в сторону девиза Калинги «Странствия и доблесть». Написавший рассчитывал, что Мати это оскорбит, но этого не произошло. Злобность подходила Мати больше, чем доблесть.

– Ну, кто окажется проворней моей курицы? – воскликнула растрепанная женщина, вскинув над головой руки с зажатой в них птицей и оживленно подманивая Мати. – Делайте ставки! Проверьте, кто лучше держит равновесие! Вы или эта несчастная курица! – У ее ног лежали ложки и корзинка с лимонами. – Побеждает тот, кто первым доберется до финиша, держа лимон! Курица против человека. Проще простого! Один медяк за попытку! Эй! Конечно, вы думаете, что бегаете быстрее курицы!

Хотелось бы.

День принес с собой дары солнца. Дожди иссякли, будто их никогда и не было. Яростно жарящее солнце прогнало с улиц большинство магадхцев. В тени спали собаки. Павлины укрылись на деревьях. Тело Мати отчаянно требовало, чтоб она вернулась во дворец, но девушке хотелось убежать прочь от пронзительных криков допрашиваемых служанок.

Штормы! Если бы только вторая попытка отравить Сахама Дева в башне сработала! Но вместо этого погибли две невинные служанки и Когти переключили свое внимание на царскую обслугу. Как скоро ее имя появится в списке подозреваемых?

Наверняка в ближайшее время, если целители справились со своей работой и Сахам Дев открыл глаза.

Даже сейчас, когда она шла по базару, Мати чувствовала, как спину ей сверлят пристальные взгляды двух Багряных стражников, и девушка невольно задавалась вопросом: что им было приказано с ней сделать? Интересно, Сахам Дев уже очнулся? Время покажет. Они проследовали за ней через все мраморное сердце города, мимо пришедших из легенд фризов и арок, увитых виноградными лозами, кажущимися одинаково живыми и изваянными скульптором, взбирающимися наверх и извивающимися как змеи. Они проследовали за ней мимо тренировочных ям и молитвенных залов, вдоль высокой стены слоновьих стойл, по длинным улицам, по лабиринту караван-сараев, звенящему от ржания лошадей, над зелеными водами канала Прапти, где без конца сновали торговые баржи. Пиратский инстинкт звал ее броситься в любой из переулков, мимо которых она шла, побежать по обсаженным пальмами жилым кварталам, но что будет потом? Куда она сможет направиться дальше? Последние три попытки Мати сбежать из города с треском провалились. Но это, конечно, не означало, что она неудачница. Здесь, в совершенно незнакомом городе, в городе, охваченном страхом, в городе, жители которого ненавидели калинганцев, в городе, где даже калинганцы ненавидели Мати, вариантов, что делать дальше, было не так уж много. Возможности найти преступный мир, который правил сточными канавами Раджгриха, разумеется, не было. И вообще, неизвестно, существовал ли в этом праведном Раджгрихе этот самый преступный мир. Да и неизвестно, хватит ли у нее вообще ума и крови, чтобы найти его. Зреющий внутри нее потомок лишил ее всяческой отважности. Мати, которая всего несколько месяцев назад сожгла корабль и вызвала смертельную давку в Чилике, могла лишь вспоминать, что когда-то она была на это способна.

Даже обладание древней реликвией – Ключом Ракшаса, оценить который у ювелиров она поручила Амале, – не принесло ей особого удовлетворения. Те сказали, что это древний, но вполне обычный ключ. Можно было, конечно, продать сапфир, вделанный в этот артефакт, и купить лошадь, но сбежать Мати вряд ли бы удалось.

Устав от ходьбы, Мати остановилась у прилавка, где торговали манго, и встала в очередь, собираясь купить одно. Тошнота уменьшилась, и она вновь почувствовала прилив аппетита. Или, возможно, она проголодалась после очередной попытки убийства. Как бы то ни было, сейчас она с нетерпением ждала, когда продавец перестанет спорить с бедолагой, требующим скидки, и наконец продаст несколько долбаных ломтиков и ей. Тем временем двое солдат Багряной гвардии приблизились к ней сзади, и Мати навострила уши, надеясь узнать их намерения, – а они просто обсуждали манго! Они не следили за ней! Мати снова вздохнула, на этот раз с облегчением, но к разговору все же продолжила прислушиваться.

– Не знаю, почему ты так разволновался из-за этого проклятого дождя! Это просто Яма разбрызгивает воду по сухой земле, как повар разбрызгивает воду по горячей таве, прежде чем перевернуть паратху.

– Верно, верно. Хочешь сказать, что я так ничему и не научусь?

– Если бы ты перестал фантазировать об этой панчалской блуднице и ее пяти мужьях, возможно, у тебя появился бы шанс.

– Забудь о Севере, – устало сказал первый стражник. – По слухам, наш наследник отправляется на Конклав, дабы наладить так называемые железные узы с нашим новым другом, Пиявкой Востока. Для обмена идеями и знаниями, как называет это лорд Димвак.

– То есть золотом и айраватами, скорее всего, – хихикнул второй. – Империю не волнуют идеи и знания. Посмотри на ученых, развешанных на публичных площадях.

– И их мне не жаль. Эти так называемые ученые и академики сеют одно лишь предательство. Они только и хотят облечь весь мир в страдания. Поживи они как мы, и они б узнали!

– Мы паразиты, питающиеся протестами. Стоило им попасть за решетку, и наши обязанности в городе резко сократились, так что мне это нравится. Или ты думаешь, что будь все иначе – и мы могли прийти и купить посреди дня манго?

– Но это ведь может обернуться проклятием, друг. Мне гораздо важнее знать, не пожелают ли они, чтоб мы тащили свои задницы защищать эту парочку на Востоке. Честно говорю, если это произойдет, я уйду в отставку и сам стану этралом. Восток! Страна трясин и болот. Я там ничего не забыл!

Было смешно слушать, как эти дураки, сидящие на корточках в Раджгрихе, порочили прекрасные Древесные города Востока. Бард Нар Ад утверждал, что его первое впечатление о Раджгрихе пробудило в нем мысли о волшебном баньяновом дереве, об аромате жасмина и сандалового дерева, смехе птиц, звуке колокольчиков влюбленных. Мати подозревала, что Нар Ад, описывая все это, опустошил слишком много бутылок. Или был здесь в ином веке. Если Магадх и был баньяновым деревом, то оно было поражено корневой гнилью. Оно воняло только сажей и дымом. И единственным звуком, что звучал здесь, были проклятые храмовые колокола этральского храма Смерти.

Стражники были убеждены, что, казнив нескольких ученых, Магадх подавил все протесты. Но здесь упускалась одна незначительная деталь – все школы тоже исчезли. Достаточно было бросить взгляд на заброшенные заведения по обе стороны дороги у канала – и все становилось понятно. Сахам поведал Мати о проведенной этралами чистке. Многие – если не все – из этих разрушенных зданий некогда были школами искусств, которые управлялись высококультурными драхмами и кшарьями, а порой и либерально настроенными наминами. Рассказы об этих заведениях доходили даже до Калинги. И в этих историях говорилось о крошечных гурукулах, посвятивших себя изучению всего, что было бесполезно в обыденном мире: картин, переживших Вторую эпоху, науки окультных Астр, предметов, что назывались моральным релятивизмом и алхимической астрологией. Некоторые из трудящихся там учителей даже посвящали свои занятия распознанию неиграбельных музыкальных инструментов дэвов и изучению новых тем исторической моды тридцать третьего века. Теперь от них не осталось ничего, кроме шепота раскрошившегося строительного раствора и куч песка. И это неудивительно. Когда люди Бога захватывают власть, первыми на погребальный костер они бросают людей Свитков.

Мати никогда не испытывала любви ко всем этим некогда расположенным в разрушенных зданиях школам – школам, где дети учились тому, что было, а не тому, для чего было. Но если все хранители бесполезных искусств будут убиты, это будет означать конец процветающего черного рынка, и пираты вновь будут вынуждены заняться конокрадством и нелегальной торговлей специями, а похищение какой-нибудь никому не нужной картины, написанной каким-то ничтожеством во Вторую эпоху, приносило гораздо больше пользы при меньших усилиях. Чтоб пираты процветали, нужно было, чтоб богатеи скучали. Одно не существует без другого, как шут без двора.

– Я не доверяю Пиявкам, – вмешался в разговор еще один мужчина с кастовым знаком в виде весов на шее. Он, кажется, тоже, как и Мати, подслушал разговор охранников. – Но их Бивень, Бхагадатт, или как его там зовут, наконец-то обзавелся монетами, после того, как в этом году отпала необходимость отправлять дань Узурпатору из Матхуры, – и все благодаря щедрости императора, включившего это условие в соглашение о перемирии. Поскольку Пиявки теперь прилипли ко Львам, мы можем ожидать наплыва их экзотических товаров. Только представьте, какое состояние мы заработаем, продав это все другим вассалам.

– Мало нам чужачки-царицы, так теперь и чужеземные товары нужны. Ну конечно! – И солдаты, не дожидаясь очереди, выхватили манго у продавца, даже не собираясь с ним расплачиваться. Мати проводила их взглядом, наблюдая, как они с важным видом удаляются по улице, затем купила себе манго и направилась прочь, позволяя людскому потоку нести ее вдаль. И он принес к высокому забору, окружающему городской пруд. Мати, расстегнув рубаху, взобралась на него, но легче ей не стало. Тогда она перебралась через забор и спряталась под банановой пальмой. После дневного дождя пруд был полон, и на мелководье плескались дети. Впереди виднелись вышагивающее по воде стадо слонов, среди которых бесстрашно плыли их погонщики. Над водой яркими вспышками проносились рыбы.

Мати устроилась в тени, собираясь насладиться сочным и спелым манго и поднимавшейся от воды прохладой. Пора было начать вновь наслаждаться едой, погрузив зубы во влажные солнечные лучи.

Ее внимание привлек шум бьющейся о камни одежды: на берегу прачки полоскали белье, чтоб потом выбить его о камень и выложить для сушки, как выставку красочных картин. До Мати доносились полушепотом рассказанные обрывки их сплетен: о порке детей, об ослеплении несговорчивых веданских священников, об охоте на тех, кто восстал против этралов, о том, как пытали и уродовали проституток, о том, как сжигали спрятавшихся ученых, объявив их шпионами, о домах, что были сожжены и разграблены, ибо там хранились реликвии ложных богов.

Мати, понимая, что все это ей не нужно, и стараясь не обращать на них внимания, забиралась все глубже в тень, наблюдая, как скворец-брамин прихорашивается на низко расположенной ветке. Крохотная майна с длинным узким хохолком и желтым, словно бы окунутым в голубую краску клювом и белым хвостом, до безумия напоминала того скворца, что Дурьодхана и Мати вместе заметили в Чилике. Она уже даже повернулась, чтоб окликнуть любимого, позвать его, чтоб он посмотрел, а затем вспомнила, что Дурьодхана ее бросил. Мати, вновь почувствовав прилив ярости, мрачно улыбнулась и закрыла глаза, представив, что стоит над хладным трупом неверного возлюбленного. И как раз в тот момент, когда она представляла семнадцатый вариант его безвременной и, несомненно, мучительной кончины, мысли ее были разрушены каким-то восторженным свистом.

Мати сердито открыла глаза и увидела, что шум идет от толпы, собравшейся вокруг мальчишки, держащего на поводке обезьяну. Юный дрессировщик задавал мартышке вопросы по заранее продуманному сценарию, а животное каталось по траве и кувыркалось.

– Становится все более и более вероятным, Аппу, что ты отправишься на Восток. И что тебя больше всего волнует?

Аппу завизжал.

– Что ты говоришь, Аппу? – Мальчик сделал вид, что прислушивается к ответу обезьянки и принялся переводить ее речи: – О, ты хочешь привезти сюда их айраватов и притащить все остальное, даже кору с ужасных деревьев Вечнолесья? Блестящая идея! Что еще? О прекрасные дамы и господа, может, кто-нибудь из вас скажет Аппу, что ему нужно сделать, когда он встретит Царя Пиявок? Сделать что-то такое, что действительно скрепит сделку между Магадхом и Древесными городами?

– Этого никогда не случится, – визгливо откликнулась какая-то женщина. – Восток дик не потому, что там смертельные болота и гибельные топи, он дик из-за его жителей. Из-за рогатых асуров и серых ракшасов! Мы никогда не забудем, как они охотились на наши корабли, нападали на наши конвои, арестовывали наших дипломатов и строили в Наркасуре огромнейшие лагеря рабов!

– Сын – не зеркало своего отца, говорит Аппу, – кашлянул мальчик, осознав, что ему нужно поумерить свою прыть в имперской пропаганде, направленной на то, чтобы заставить магадхцев полюбить ракшасов. Иначе все может выйти из-под контроля. – Бхагадатт – первый ракшас за тысячу лет, который отважился отправиться в сердце Речных земель и посетить сваямвар. Аппу говорит, что это воистину можно назвать оливковой ветвью примирения – или он не способен отличить птичьего яйца от своего дерьма. И я согласен с Аппу. Восток может быть дикой страной, но, как показали нам греки и валки, под руководством Империи они могут служить миру. Империя сильна настолько, насколько сильны ее границы, и Империя предназначена не только для сохранения цивилизации, но и для ее распространения. И если эти дикари не будут вести себя как подобает, если они не будут уважать Льва, то их встретит мантикора, которая преклонит перед ними колени, а потом ужалит хвостом скорпиона – и пусть будут прокляты любые соглашения!

Зрители принялись обмениваться понимающими кивками. Мати рассеянно поаплодировала, чувствуя, как ее разум буквально гудит от услышанного. Поклониться и ужалить. Точно! Поклониться и ужалить! Так и стоит поступить! Когда царевич придет в себя и соберется ее арестовать, Мати покаянно поклонится ему, а затем вонзит кинжал ему в грудь. И пусть все планы катятся в бездну! Пусть Львы лакомятся ею! Они пожрут истинного Черного Лебедя, а не ту падаль, которой она стала. Да! Мати сжала кулак. Черный Лебедь вернулся! Но прежде чем эта мысль добралась до ее сознания, люди в черных одеждах схватили ее за руки, накинули ей на голову мешок и похитили будущую королеву Магадха средь бела дня.

Дантавакра

Вода каскадом стекала по стене, опадая в небольшой пруд, заполненный кои. В темно-зеленой воде чешуя карпов сияла в солнечном свете яркими оранжевыми и синими звездочками. Дантавакра и его спутница, прелестная кузина, с которой он познакомился в таверне, – или, как она предпочитала, чтобы ее называли, госпожа Милани, – прошли вброд по воде и прикоснулись к стене, позволяя прохладной воде струиться по их пальцам и не обращая внимания на усыпанное монетами дно пруда. Милани чуть сдвинула руку и ласково коснулась рукой Дантавакры – жест был так романтичен! – а у их ног целый батальон карпов отплясывал веселую джигу. Дантавакре оставалось только надеяться, что Милани так же, как и он, наслаждается тем, как рыба умело отшелушивает влажными губами омертвевшую кожу на ступнях.

Позже, дождавшись, когда у них высохнут ноги, они принялись бродить по парку, болтая о погоде и последнем скандале, разразившемся в высшем свете. Заключался он, разумеется, в том, что Дантавакра спас наследного царевича от смерти. Конечно, были и те, что осудили Дантавакру за то, что он использовал клинок против члена царской семьи, но Милани посоветовала ему не обращать внимания на шум. В конце концов, их зависть будет разоряться все громче и громче, пока не начнет кричать попугаем, потерявшим нить разговора. И Дантавакра был с ней полностью согласен.

Он не мог отделаться от мысли, что его дорогая старушка-мать всем сердцем бы одобрила, выбери он своей дамой сердца Милани. Возможно, потому, что Милани сама подбросила ему эту идею, беззастенчиво намекая на это. Или, возможно, это было потому, что Милани, как и его мать, вечно таскала с собой бесконечный запас закусок, которые сыпались в живот Дантавакры под безустанное: «Ешь больше, ты такой худой!» Как бы то ни было, он был рад, что кузен Милани познакомил их, несмотря на то что сам вышеупомянутый кузен был против. Особенно Дантавакре нравилось, что Милани, прикрываясь своим положением, одновременно могла вести себя совершенно беззастенчиво. И теперь, разглядывая ее при свете солнца, он убедился, что его новая знакомая весьма молода, довольно остроглаза и обильна именно в тех местах, которые ему нравились. В юбке, отделанной золотым кружевом, и надетом поверх блузки синем жилете девица казалась настоящей модницей, а вуаль от солнца, свисающая со шляпки, не оставляла сомнений в том, что у себя на родине Милани привыкла, что люди пораженно расступаются пред нею.

Стоило им приблизиться к новому пруду, и рассевшаяся на стеклянной глади стая уток дружно закрякала, словно соглашаясь с этой оценкой.

– Смотри, утки! – воскликнул Дантавакра. – Говорят, это хорошее предзнаменование. – О, – юноша увидел взъерошенного птенца, лежащего на обочине тропинки, – этот бедолага, похоже, заблудился.

Не раздумывая ни секунды, он наклонился, чтобы поднять утку, но, к его удивлению, птица рьяно замахала крыльями, забрызгав грязью брюки. Милани нахмурилась, в смятении глянув на его промокший наряд.

– Что ж, это, видимо, награда за то, что я пытался изобразить героя, – с кривой улыбкой обронил Дантавакра, а затем кивнул на птицу. – И это живое доказательство того, что можно выглядеть очаровательно и раздражать одновременно.

– И действительно, – равнодушно откликнулась Милани. – Возможно, в следующий раз нам следует предоставить уток самим себе.

– Хорошо подмечено, моя госпожа.

И с этими словами они, в забрызганных грязью одеждах, продолжили романтическую прогулку по парку. Милани держалась за его руку с упорством жительницы Востока, не столько из собственнических побуждений, сколько показывая свою власть над Дантавакрой всем дамам, что любовались им. Отчасти движимый опасениями, что из-за этого его значимость в глазах дам упадет, Дантавакра направился с Милани на укрытую гигантской живой изгородью скамейку. Прошептав про себя слова благодарности садовникам, позаботившимся о месте для уединения сведенных пороком любовников, юноша огляделся по сторонам, чтобы проверить, что рядом нет никакой дамы, с которой он мог бы встречаться здесь прежде и которая возжелала бы вспомнить о давешних поцелуях, и, убедившись, что таковых нет, с облегчением вздохнул. Но прежде чем он смог продолжить разговор об утках, ладонь госпожи Милани легла прямо ему на промежность.

Широко распахнув глаза, он повернулся к ней, но затем, почувствовав возникшее внутри давление, зажмурился. Дантавакра всегда был очень осторожен. А потому с ее разрешения он позаимствовал вуаль своей дамы и ловко положил ее себе на колени, дабы эта льняная матхурская стена прикрыла его башню от посторонних глаз.

– Нас могут заметить, – прошептал он.

– Но разве опасность этого не делает все еще более захватывающим?

– Ты такая… необыкновенная.

И вот, когда госпожа Милани грациозными прикосновениями уже приступила к ублажению Дантавакры, по парку пролетел зимний ветерок, донесший через стену аромат специй с рынка – и вместе с нею вонь от разложения, идущую изнутри стены. Дантавакра поморщился, обнаружив источник гнилостного запаха, наполовину смягченного солнечным покровом. С того места, где он сидел, за изгородью и высоко над воротами была хорошо видна насаженная на железный штырь голова. Или, вернее, то, что от нее осталось. Вороны уже выклевали глаза, оставив две темные дыры, – и теперь казалось, что казненный бесконечно удивлен, что, в свою очередь, дополнялось широко распахнутым ртом, словно несчастный хотел выразить возмущение столь явным развратом, творящимся в саду. Дантавакра вздрогнул, сообразив, что голова не обуглена, а значит, и тело не сожгли. Худшая участь, которая возможна. Такого он не желал никому – ни Кришне, ни Рукмини, ни даже своей старой кормилице, которая, купая его в нежном младенчестве, самым неприличным образом засовывала его голову себе между ног.

К сожалению, Дантавакра узнал эту безглазую голову. Раньше она принадлежала старому ачарье, который – и это слышали все – проповедовал на площади, призывая проклятия на голову Нарага Джестала, Верховного жреца Унни Этрал, и требовал продолжить поклонение Семи Богам, прекратив поклоняться этральским Богам Жизни и Смерти. Естественно, правосудие свершилось быстро. Так что все было в порядке. Но, может, стоило отвести всем этим насаженным на колья головам какое-нибудь особое место? Пусть Дантавакра никогда бы и не признался в подобных чувствах публично, но друзьям он порой говорил, что этими гниющими головами портится вся городская эстетика а ухаживание за дамами и вовсе становится деянием прискорбным.

В то же время он вдруг почувствовал укол сочувствия к остальным ачарьям, которые, должно быть, теперь живут в постоянном страхе перед мечом. В отличие от других царств, в которых обычно жил всего один назначенный Меру ачарья, в Империи их было четырнадцать, и каждый занимался своим делом. И после того как одного обезглавили, большинство ачарьев сбежали с корабля, скрываясь от Унни Этрал, хотя сам Дантавакра и не особо разбирался, в чем разница между новыми богами и Семерыми. Он жалел этих беглецов за то, что у них не было мужества отстоять свои верования. Это просто позор, что намины так устроены. Кшарьи совсем другие. Текущая в них кровь воина…

Милани начала неистово двигать руками, и Дантавакра вздохнул, возвращаясь к реальности. Настроение поднялось – вместе с брюками, – и в этот момент на него упала черная тень. Над парочкой навис мужчина с узкими, как тростник, руками, одетый в просторный этральский наряд:

– Могу я присесть рядом?

Возможно, существуют те, кто оставался бы спокоен, когда твоя подружка играет с флейтой у тебя в штанах и тут к тебе подходит жрец смертельного культа. Эти отважные герои могли бы, сохраняя спокойное выражение лица, сказать жрецу, чтоб убирался восвояси. Дантавакра к таким не относился. Он почувствовал, как по его ноге взбирается ледяная змея, и попытался ее стряхнуть, но когда ты сидишь в расшнурованных штанах в общественном парке – сделать это довольно сложно.

– Конечно, ваша милость, – сказал он, чувствуя, как Милани продолжает двигать рукой. Она что, сумасшедшая?! А, погоди, она просто ничего не знает об этралах. Она же издалека! Он попытался сжать бедра, чтобы побудить ее остановиться, но это лишь сильнее ее раззадорило. – Я… Я просто сидел, любовался садами, – запинаясь, пробормотал он.

Ачарак кивнул, присаживаясь рядом, и Дантавакра с трудом сдержал рвотный позыв – от этрала ощутимо веяло какими-то фекалиями.

– Голова нечестивца действительно придает саду определенное очарование, вы согласны, господин?

Ага, как толпа рештов придает определенный шарм храмовой процессии.

– Совершенно верно, ваша милость, – с трудом подавил стон он.

– Гротескность его греха столь прекрасно сочетается с красотой цветов, которые постоянно напоминают нам о двух дорогах, лежащих перед каждым человеком. То, куда в конце пути направится его душа, зависит от выбранного им пути. Распуститься розой или стать кормом для воронья, выбор лежит внутри самого человека.– Он оживленно повернулся к Дантавакре.– Знаете ли вы о Сансаре, господин? – Он не спеша принялся раскладывать складки мантии по скамье.

Это ведь хороший знак, да? Этралы обычно не рассуждают о теологии с людьми, чьи головы они намерены выставить как украшение для ворот.

Дантавакра кивнул:

– Это бесконечный цикл перерождений.

Жрец улыбнулся:

– Не бесконечный, добрый господин. Возможно, псу и суждено гоняться за своим хвостом, но дисциплиной и прилежанием его можно научить гоняться за палкой. Так и с душами. Цель каждой жизни – вырваться из этого цикла. И чтобы разорвать этот порочный круг, нужно высвободить спящие чакры в теле. Намины, будучи Первенцами Ямы, благословлены древней силой, живущей в их крови, на то, чтобы сбросить эти цепи со своих Чакр посредством…

– Суровых аскез! Йоги. Покаяния. И медитации,– взволнованно ответила Милани, обводя большим пальцем его достоинство. Гарем Ямы! Замолчи, женщина! Нет. Точнее, прекрати водить руками, женщина!

Ачарак кивнул.

– В спокойствии и глубинах медитации наше я раскрывает себя. Священные Писания, VIII. В жилах всех кшарьев, таких как вы, господин, течет кровь, которая дарует тебе силу достичь нирваны через смерть на поле боя. Но осмелюсь сказать, что лучшим воинам по жестокой иронии судьбы отказано в этом – и лишь из-за их мастерства. Они умирают непобежденными, дряхлыми стариками, обсыкающими постель, и получается, что их самое большое поле битвы лежит в уборной. Боюсь признаться, но та же участь постигнет и наминов, выбравших семейную жизнь. Их аскетизм заключается в том, чтобы собрать средства на хорошее приданое для своей дочери или выбрать церемонию жертвоприношения, дабы рассеять плохую ауру, возникшую вокруг их клиентов. Что же делать этим добрым людям? Как им вырваться на свободу? Разве они не заслуживают освобождения от Сансары, в которой им несправедливо отказывают?