Танго вдвоем

Танго вдвоем

Я приехал в Сингапур чуть раньше Мари, чтобы встретить ее непременно с бледно-лиловой орхидеей. Она просила меня об этом, уговаривая примерно с месяц. Мари собиралась отметить свое тридцатилетие на острове, где дикая магнолия в цвету, и по такому случаю пригласила меня, своего единственного друга детства, который не покинул Армению навсегда. Поначалу я отпирался, как только мог, придумывая нелепые отговорки, но, в конце концов, согласился и вписал в свой плотный рабочий график тропический рай на острове Сентоза. Я уже бывал здесь на гастролях и оставил в своих воспоминаниях сожаление о том, что многое из того, что можно было бы посмотреть, не увидел из-за нехватки времени. Зная абсолютную непредсказуемость Мари, я приехал на день раньше еще и потому, чтобы спокойно побродить по старым кварталам города.

Мари – танцовщица. Она живет в Сиднее, очень тоскует по прошлому, в котором остались мелодия южного танго, похожая на жгучую паприку, и кусочек затемненного Еревана, где прошло наше детство. Я и Мари выросли в одном дворе, учились в одной школе и мечтали уехать в далекие края. Я выбрал музыку, она – танец.

Для меня карьера музыканта складывалась удачно. После предложенного контракта с Берлинским симфоническим оркестром мне не пришлось старательно карабкаться на музыкальный Олимп. Я жил на две страны и это меня устраивало больше любой эмиграции, так как где бы я ни был – меня мучительно тянуло обратно домой. У Мари сложилось все иначе. Во время гастрольной поездки в Аргентину она познакомилась с танцором из бедной провинции и оставалась с ним до тех пор, пока не поняла, что в людях разбирается не так уж хорошо, как танцует. Позже она переехала в Буэнос – Айрес. Когда ей посчастливилось увидеть международный фестиваль танго, мой мобильник всю неделю разрывался от восторженных сообщений. Ее удивила японская пара (ты бы видел, как танцуют самураи!). Танец, который был так любим в период между двумя мировыми войнами, стал вновь набирать популярность во всем мире. Мари цеплялась за любую работу, но ей хотелось танцевать. «Знаешь, – говорила она мне, – эмиграция не так уж хороша на самом деле. В ней много грусти». Я знал и продолжал надеяться, что Мари вернется домой, пока не получил неожиданное известие о ее переезде в Австралию. Оно огорчило меня так же, как и переезд других моих однокашников. Мы продолжали общаться, и, возвращаясь в Ереван, я все чаще выбирал для своих прогулок старые улицы города. Они постепенно исчезали, утрачивая свой первоначальный вид, и вместе с ними исчезали ереванские дома, привычные моей памяти. Их разрушала не стихия, их разрушало несогласие людей, которые, несомненно, любили свой город. Когда на своем пути я встречал еще уцелевший знакомый дом, то искренне радовался ему, как если бы встретил старого друга.

Мари постоянно жила в мире киношных фантазий, обожала Аль Пачино и говорила, что непременно встретит своего Фрэнка. Все будет так, как в фильме «Запах женщины»: в Нью-Йорке в роскошном ресторане к ней подойдет, если не сам Аль Пачино, то очень похожий на него сеньор.

– Извините, сеньорита, вы танцуете танго? – спросит он.

Я по-детски ревновал ее ко всему Голливуду, задавая дурацкие вопросы:

– Мари, почему ты выбрала Аль Пачино? Почему его, а не другого? Вон тот парень, рядом с ним. Его, кажется, зовут Чарли? Очень симпатичный.

– Элементарно, Ватсон, – кокетничала она, притворно отвечая голосом лондонского сыщика.

Я абсолютно не умел танцевать и панически боялся той части тусовочных вечеринок, когда под нежную мелодию ретро комнату освещали только тающие свечи в подсвечниках. Готов был весь вечер пиликать на скрипке самое популярное в мире танго, только чтобы не танцевать. Мари пыталась научить меня нескольким «па», но перспектива обучения техники шага и поворота меня нисколько не прельстила. Я незаметно капитулировал и оставался по-прежнему лишь верным исполнителем, заменяя собой предполагаемый танго-оркестр. Сам танец был не простым, и нужно было очень постараться, чтобы не ошибиться. Смельчаки, конечно же, находились. Чаще других в нашей веселой компании появлялись Артак, одноклассник, увлекающийся борьбой самбо, и Тигран, которому было все равно, чем заняться, лишь бы не ходить в школу. Тигран, который был постарше нас, представлял класс нуворишей, и когда мы довольствовались лишь хлебом с баклажановой икрой, он приносил всевозможные деликатесы, от чего наши посиделки становились просто пиршескими. Мари напяливала на себя вечерние наряды своей бабушки и вполне сносно накладывала на лицо архаичную пудру. Мне доставляло истинное удовольствие наблюдать за танцующими парами, давя в себе приступы смеха, как давят виноград на винодельне. Мари не обижалась, продолжая подражать героиням любовных мелодрам.

– Крис, ты не знаешь, как называется это танго? – Мари называла меня на английский манер.

– Не знаешь? «Потерявший голову». Правда, здорово? – Она смотрела мне прямо в глаза, немного откинув голову и приподняв правое плечико.

Я сильно смущался, поначалу мне казалось, что я ей нравлюсь. Позже осенило – нравиться Мари означало то же, что соперничать с точным выбором Френсиса Копполы. Я, конечно, не мог позволить себе таких смелых фантазий. Повзрослев, я наконец понял, что ей нужен был всего лишь восхищенный зритель в ее придуманной игре, и я для этого подходил идеально.

Площадкой для игры чаще всего выбирался зеленый дворик старого Еревана на улице Павстоса Бюзанда. На этой улице, с палисадниками и внутренними двориками, дома имели традиционные каменные фасады, арочные проходы во двор и деревянные балкончики с узорчатыми металлическими балюстрадами. Это был кусочек дореволюционного Еревана, города с особняками, доходными домами, гостиницами, банками, гимназиями и. т. д. Все старые улицы Еревана были переименованы неоднократно, но дома из черного туфа и тенистые зеленые дворики еще хранили память о прежних хозяевах. Когда кто-либо из старожил пытался вспомнить почти забытую историю Эриванской губернии – время происходящего не датировалось, а просто говорили – «при Николае», имея в виду императора Российской империи. Сам же город называли городом садов – повсюду росли персики, абрикосы, гроздями свисавшие с ветвей, яблоки, сливы, каштаны, тута и, конечно же, виноград.

Дворик на Бюзанда был выбран не случайно. Здесь жила бабушка Мари, которая, к нашей безмерной радости, почти всегда была «выездной» в соседний Тифлис (так она называла грузинскую столицу), и просторная комната на втором этаже дома переходила в наше распоряжение. Тут было много вещей, поражающих своей стариной, но более всего меня занимал рояль из красного дерева. Старые вещи хранят в себе истории, неведомые другим; и, прикасаясь к клавишам, я прикасался, видимо, к одной из них. Над старинным инструментом висела картина Васнецова «Преферанс». Я подозревал, что эта картина появилась здесь не случайно, и как-то спросил об этом у Мари, но она только пожала плечами:

– Откуда мне знать? У бабушки было столько поклонников! Ты ведь знаешь, она у меня красавица.

Я был в том возрасте, когда женская красота не пробивает сознание, не волнует душу, а лишь вызывает любопытство. Всматриваясь в лица со старых фотографий, я не находил ничего необычного, кроме как принадлежности фамилии к дворянскому роду. В иные времена такая привилегированность утаивалась. Сейчас же деньги стали слабой утехой для богатых, и иные, в угоду пустому тщеславию, отказываясь от своих крестьянских корней, приобретают потомственность известных родословных, а вместе с нею ордена св. Георгия, Андрея Первозванного и прочие. В доме на Бюзанда все было неподдельным, поэтому предметы старины казались особенными.

За стеклянными витражами мебели лежали редкие пластинки фирмы «Колумбия» и «Одеон». Чтобы позабавить нас, Мари ставила одну из них. Это была другая эпоха, другие голоса, другая мелодия. Это было время страшных войн и печального танго.

Для нас же Ереван оставался по-прежнему веселым, несмотря на отсутствие света, газа, пугающие талоны на хлеб и очереди возле американского посольства. Мы по-детски были счастливы в старом квартале затемненного города, выходя из которого попадаешь в иной, удивительный мир, будто выходишь из легкого, прозрачного транса.

Сингапур, 1938 год

Эмми успела выпить утренний кофе, когда в дверь постучали. Перед ней стоял малайский мальчик– посыльный. Он принес записку от Мэтта. Мэтт просил встретиться возле отеля на Бич Роад сегодня же, ровно в полдень. «Как же он торопится, – подумала Эмми, – впереди еще столько дней». Она только что собиралась сходить на пляж. Какое восхитительное море должно было быть с утра! Эмми с сожалением сложила вещи в пляжную сумку и посмотрела на часы. Нужно будет поторопиться, наверняка Мэтт придет не один. Он привез ее из Нью-Йорка в тропики для очень рискового дела. Она еще смутно представляла свою роль в предстоящей авантюре, но точно знала, что пребывание на этом острове будет связано не с риском заблудиться в мангровых зарослях или подружиться с азиатским тигром.

Эмми и Мэтт знакомы почти год. Они познакомились прошлым летом на авиашоу. Она не сразу обратила внимание на невысокого коренастого парня в светлой тенниске.

– Хотите полетать? – спросил тот, немного смущаясь, и тут же представился, – меня зовут Мэтт. Смею предположить, что вы мечтаете покорить небо. Могу порекомендовать вам лучший авиаклуб.

Избегая случайных знакомств, Эмми не любила знакомиться самой, но этому парню она почему-то улыбнулась. Нет, все совсем не так. Она предпочитает сидеть рядом с пилотом. Ее отец – военный летчик.

Эмми родилась в американской семье, все мужчины которой выбирали военную профессию: морскую или воздушную. С детства она была окружена ореолом мужской красоты и благородства. Девиз военных – «не для себя, а для страны» – был вбит в сознание Эмми, как ежедневная молитва для верующего, а свои первые неуверенные шажки в магическом мире танца она сделала под гимн американских ВМС.

Мать Эмми была актрисой мюзиклов на Бродвее, к сожалению, не всегда успешных. Когда она оставалась без работы, более всего сожалела, что недостаточно богата и уезжала в Монтевидео, к своей подруге Салли. Летом она забирала с собой Эмми. Она никогда не была строга к Эмми и предоставляла ей полную свободу выбора интересов, друзей, развлечений. Уругвайское лето у тети Салли было ярким, необычным, подобно танцу, который Эмми впервые увидела в Монтевидео. Это было танго. Притягательное как шаманская сила.

Мэтт, казалось, только присматривался к Эмми, и первая встреча на авиашоу легко перешла в приятельские отношения. Он ненавязчиво приглашал ее на пикники, поужинать в японский ресторан, поиграть в гольф. Научил шотландскому висту, несмотря на то, что Эмми не любила карточных игр. Карты ее не занимали, и во всем, что было связано с ними, она подозревала простое шулерство. «Напротив, – уверял Мэтт, – карточные игры развивают мышление, наблюдательность». Побеждает тот, кто умеет наблюдать. Если Эмми хочет стать интересной в общении, она непременно должна научиться играть в карты. Эмми и сама толком не знала, чего же ей хотелось в восемнадцать лет, но с Мэттом было интересно. Он заметно отличался от всех ее друзей. Немного настораживал пронзительно-оценивающий взгляд, когда Эмми танцевала танго со своим партнером Марком, но она не придавала этому особого значения, полагая, что сам танец обладает необъяснимой магией. Мэтт был приятно удивлен, когда узнал, что Эмми не только хорошо танцует, но знает еще и японский. Она брала частные уроки у господина Акио? Мэтт сразу же взял эту новость на заметку и очень скоро предложил ей поездку на Гавайи и в Сингапур. Он сказал об этом за ужином, когда бутылка шампанского была распита до конца. В Сингапур? Эмми никуда не ездила дальше Уругвая. Она мечтательно посмотрела сквозь хрустальное стекло бокала и сказала, что подумает. Еще через неделю она старательно складывала вещи в кожаный саквояж. Мэтт пообещал незабываемое путешествие.

На Гавайях они пробыли всего три дня, и теперь она в лучшем отеле Сингапура. Прежде ей никогда не приходилось жить в отелях подобного класса. Сюда съезжались важные господа с важными дамами. Она охотно подружилась бы с ними, если бы не Мэтт, который просил этого не делать.

Эмми притронулась к старинному гардеробу, потянула на себя дверцу. Она остановила взгляд на кремовом шифоне, платье с глубоким вырезом на спине и легкой драпировкой спереди. Мягкий, спокойный цвет, элегантный покрой. Вырез на спине чуточку откровенен, но он необходим, ведь ей теперь придется играть роль другой Эмми. Как же все это не похоже на танго, в котором нет ни капельки притворства. Она прошла в ванную комнату, наполнила ванну горячей водой, достала флакончик с лавандой – жаль, что не пришлось окунуться в море. Мысли ее все время крутились вокруг предстоящей встречи. Интересно, кого приведет сегодня Мэтт? Он предупредил, что ему нужна леди. Леди? Танго и леди? Если бы он видел, как его танцуют в портовых кабаках…И все же она согласилась стать леди всего на пару месяцев.

Когда Эмми прикрыла за собой двери гостиничного номера и спустилась вниз, было без двух минут двенадцать. Она на мгновение задержала взгляд в зеркальном отражении холла и, подправив широкополую шляпу, улыбнулась услужливому портье, торопливо распахнувшему перед ней двери: «Прошу, мисс».

Как же здесь все замечательно! Ей определенно нравились тропики. Пахучий сад отеля поражал контрастностью цветов и деревьев. Особенно выделялись изысканные, экзотичные орхидеи – в своих полутонах они несли в себе бледную английскую аристократичность.

Мэтт был не один. Рядом с ним стоял очень симпатичный молодой человек. Он с восхищением смотрел на Эмми. Мэтт в секунду перехватил его взгляд и остался доволен: да, Эмми – то, что надо.

– Хэлло, Эмми! – весело воскликнул Мэтт, – познакомься, Дэвид– мисс Адамс, моя приятельница.

– Зовите меня просто Дэви, – Дэвид с нежностью посмотрел на Эмми и мягко пожал ей руку. – Как поживаете, Эмми? Не хотите ли прокатиться? На этом острове есть много замечательных мест, которых не сыщешь во всем Нью-Йорке.

Молодой человек явно преувеличивал достоинства местных джунглей. Выдержав паузу, как и полагалось леди, она тихо произнесла: «Благодарю вас, Дэви». Эмми улыбнулась и посмотрела на Мэтта. Она помнит, какую роль ей придется сыграть.

Дэвид учтиво открыл дверцу роскошного автомобиля. Он вел себя так, будто был давним приятелем Эмми, приехавшей к нему на выходной уикенд. Машина плавно покатилась мимо стройных веерных пальм к берегу океана. Сингапурские пейзажи напомнили Эмми уругвайское лето. Те же солнце, море, песок. Только лица торговцев – китайцев, малайцев, индийцев – выдавали координаты совсем другого материка. Дэвид несколько раз останавливал машину, чтобы получше рассмотреть здания в викторианском стиле, старинные очертания восточных храмов, красочные лабиринты узких улочек, хижины, покрытые тростником, рыбацкие лодки. Он хорошо знал остров. Он здесь родился. Когда семья переехала в Англию, ему исполнилось семнадцать. В Бристоле он закончил университет. Теперь Дэвид практикующий адвокат, приехал в Сингапур по делам. Он увлеченно рассказывал об истории острова, пиратах, о том времени, когда остров был еще необитаем. «Не на этом ли острове искали сокровища капитана Флинта?» – пытался острить Мэтт. «На острове нет тигров? – Казалось, это обстоятельство беспокоило его больше собственной безопасности. – А как насчет длиннохвостых макак и белобрюхого морского орла?». Дэвид вежливо улыбался: «Есть и макака, и морской орел».

Возле развилки, там, где дорога поворачивала в сторону рощи, он остановил машину. «Не голодна ли Эмми? Рядом с рощей, в малайской деревне, пекут банановые лепешки и отменно готовят рыбу. Эмми никогда не ела банановых лепешек? Так почему бы их не попробовать? Это очень вкусные лепешки». Они оставили машину и дальше пошли пешком. Дэвид повел их через рощу, чтобы придать предстоящему угощению некую таинственность. С высоты кокосовой пальмы на них смотрела маленькая обезьянка. «Вот и макака!» – Эмми незаметно подмигнула Мэтту.

Малайская деревня – это несколько рыбацких хижин, разбросанных на берегу океана. Соломенные хижины по сравнению с европейской частью города казались заброшенным местом или временным пристанищем рыбаков. Женщины в разноцветных тюрбанах занимались хозяйством, рядом с ними возилась детвора, мужчин и вовсе не было видно.

Дэвид подошел к одной из хижин и, поговорив о чем-то со смуглой девушкой в длинной просторной блузке, вернулся обратно.

– Я попросил приготовить рыбу и лепешки, нам не придется долго ждать. Пойдемте вон туда. – Он показал рукой в сторону невысокого раскидистого дерева, похожего на зеленый шатер. Под ним оказались огромные пни вокруг самодельного деревянного стола. Стол был укрыт желтыми листьями, на которых красовались папайя, маленькие бананы, рамбутаны.

Эмми и Дэвид присели рядышком, Мэтт – напротив. По его лицу промелькнула еле заметная улыбка. Два голубка – ну просто идиллия. Какое хорошее начало! Банановые лепешки в малайской деревне – это романтично.

На следующий день утренним поездом из Бангкока приезжала Мари. Я не видел ее лет пять, не считая той фотогалереи, которую она ежемесячно обновляла на фэйсбуке. Благодаря современным технологиям у меня появилась возможность отслеживать ее иммигрантскую жизнь в режиме реального времени. Она уже успела выставить новые снимки путешествия по Малайзии, и я отметил рядом с ней улыбающиеся детские рожицы и смуглое лицо пожилого мужчины, одетого в строгий костюм и светлую шляпу. Эта странная фотосессия на фоне старых городских кварталов напоминала, скорее, рекламный ролик велорикш – разных конструкций и цветовых гамм, они были почти на всех фотографиях.

Железнодорожный вокзал Сингапура, в отличие от ультрасовременного аэропорта Чанги, оказался намного скромнее – небольшое старое здание и всего две транспортные ветки. Казалось, здесь остановилось время. Мне пришла на память картинка из английского детектива – британский подданный, одиноко стоящий на перроне с бледной орхидеей в ожидании поезда. Он волнуется, так как появление грациозной леди на этом вокзале небезопасно. За выступом здания прячется господин полицейский. У него в руках фотография. Он зорко следит за джентльменом. Полицейскому кажется подозрительным аристократичная бледность англичанина и нетерпеливое поглядывание на часы. Странная нервозность. Бледная орхидея, конечно же, знак…

Я не успел пофантазировать в удовольствие, так как услышал шум приближающегося поезда. Не помню, когда в последний раз был на вокзале, кажется, в прошлом веке. Поезд уже прибыл из Бангкока, и Мари бежала мне навстречу. Она совсем не изменилась, осталась прежней, как летний ветерок в горах, прикосновение которого вызывает легкое волнение. В нежных объятиях я ощутил аромат духов, знакомый еще с юности. Мари сияла от счастья.

– Как хорошо, что ты приехал и про орхидею не забыл. Как же приятно тебя снова увидеть, Крис! Мы поедем в гостиницу. Я только оставлю свои вещи, а потом отправимся ужинать к моему другу. Его зовут Генри. Очень милый человек. Но это еще не все, тебя ждет сюрприз, – огорошила Мари в первую же минуту встречи.

Я предполагал, что мое пребывание на острове будет продиктовано ею, и все же не ожидал в первый день нашей встречи оказаться в гостях у незнакомого мистера Генри. Кто он? Не тот ли мужчина с фотографий?

Мы поехали в отель «Раффлз», где заранее был забронирован номер для Мари. В Сингапуре есть множество первоклассных современных отелей со смотровыми площадками, но Мари выбрала старинный отель, расположенный в саду с тихими двориками и фонтанами. Зная Мари, я не удивился такому выбору. Это был один из немногих отелей, который, по слухам, хранил в себе не только дух старой британской колонии конца 19 века, но и массу таинственных историй. Я никогда не выбирал подобные гостиницы из-за того, что не люблю оставаться даже в дорогих апартаментах, предпочитая пешие прогулки. В любом городе, тем более в мало знакомом, всегда можно увидеть что-то интересное.

Подъехав к отелю, мы сразу попали в атмосферу старины самого здания, построенного в кла…