Татьяна Ларина

Она брезгливо поморщилась, бросила ему деньги и выскочила из будки. У нее было такое чувство, будто к ней прикоснулось что-то скользкое и противное, и ей сделалось до того неприятно, что она даже передернулась. Девушка почти бегом бросилась прочь.

Опомнилась Татьяна квартала через три и очень удивилась, что вышагивает прямо в сторону своей сберегательной кассы. «Постой,— сказала она себе,— зачем мне туда идти, сегодня же выходной». Потом поняла: она идет на строительство, которое находится рядом со сберкассой.

И Татьяна пошла дальше. А чем черт не шутит! Почему, в самом деле, его брат должен работать обязательно на другом строительстве, а не на этом?

Тени стали совсем коротенькие. А через свою тень, если б она осталась на одном месте, Татьяне перешагнуть было бы и совсем просто. Только вот странно: что это покалывает в пятку? А, наверно, песчинка попала. Вот, теперь вроде перестало колоть.

Стройка была довольно большая. Раньше Татьяна как-то не замечала ее, хотя проходила здесь ежедневно. Оказывается, вымахнули вон какое здание — на пять этажей! Видимо, это будет жилой дом. Он еще не совсем приведен в порядок, его даже не оштукатурили, но внутри уже много чего сделано. Через окна видны побеленные стены, а в некоторых комнатах даже плафоны висят. Счастливые будут люди, что получат здесь квартиры!

А строится ли где квартира для нее, для Татьяны? Есть ли где архитектор, который подумал и о ней? Подумал, например, так: а вот здесь, мол, в этой комнате, хорошо бы поселить одну девушку, которую я хотя и не знаю лично, но мне почему-то кажется, что ей чертовски нужна отдельная комната; мне кажется, что ее зовут Татьяной, как звали любимую мною пушкинскую героиню, и вот если ее и в самом деле зовут так, то я придумаю для нее самую удобную, самую уютную, самую красивую комнату. «Да-да, товарищ архитектор, меня зовут Татьяной, и даже фамилия моя Ларина, так что вы, товарищ архитектор, уж постарайтесь, пожалуйста, я вас век благодарить буду».

Но нет пока того дома, и архитектор еще не принимался за свою работу… Придется подождать, ничего не поделаешь. Ну что ж, подождем!

Стройка была огорожена, но в воротах никто Татьяну не остановил, никто не спросил, зачем она сюда идет.

Неподалеку от ворот пожилой рабочий в замызганном комбинезоне возился у широкого деревянного ящика.

— Не знаете, где найти товарища Воронова? — спросила Татьяна таким тоном, будто она была абсолютно уверена, что он именно здесь.

— Там где-то,— рабочий кивнул в сторону здания.

«Начинаются чудеса»,— подумала Татьяна.

В самом деле, не успела она пройти и несколько шагов, как ее догнал худощавый парень в вылинявшей клетчатой сорочке навыпуск и в широких шуршащих штанах, наверно — брезентовых, и деловым голосом сказал:

— Идемте, я вас провожу к нему.— Видимо, он слыхал Татьянин вопрос. Какие, однако, здесь вежливые люди.

Они направились к зданию. Парень шагал чуть впереди неторопливо, степенно, и Татьяне легко было поспевать за ним.

— А почему у вас аппарата нет? — спросил вдруг парень.

Татьяна не поняла, о каком аппарате он ведет речь, но на всякий случай сказала:

— Да так…

Потом, подумав, добавила:

— Забыла взять.

— Забыли? — недоверчиво переспросил парень.

— Ага, забыла. Очень спешила, вот и забыла.

Парень глянул на Татьяну, как ей показалось, с недоверием.

— А с ногою что?

— С ногою?

— Вы прихрамываете,

— А-а… Покалывает что-то.

— Покажите.

Он нагнулся и взялся за ее туфлю. Татьяне ничего не оставалось, как опереться о его плечо и разрешить снять туфлю. Парень пощупал пальцем внутри.

— Руки надо отрывать таким халтурщикам. Подождите, я сейчас.

Он выпрямился и куда-то исчез.

Татьяна осталась стоять посреди двора на одной ноге. Стоять было неудобно, она с трудом удерживала равновесие.

Где-то в правой стороне натужно стонала огромная машина, похожая на вздувшуюся консервную банку, на лесах слышались простуженные голоса, из дома раз за разом вылетала непонятная глухая дробь, словно там выбивали чечетку, за домом кто-то неистово кричал, а над зданием с величественной грацией плыла стрела башенного крана, на тросе которой болтался в воздухе ящик с какими-то трубами.

— Майна! — завопил кто-то сверху, и ящик стал плавно опускаться на крышу здания.

Только теперь Татьяна заметила на лесах на высоте третьего этажа огромный, на весь фасад, плакат. Белые буквы на красном полотнище призывали: «Товарищи строители! Берите пример с.бригады коммунистического труда Сергея Воронова!»

«Ого! — приятно удивилась Татьяна.— Вон он какой, его брат!»

Хорошо хоть, что парень быстро вернулся с туфлей, а то Татьяне просто невмоготу уже было стоять на одной ноге. Подбежав к Татьяне, он помог ей надеть туфлю и обеспокоенно спросил:

— Ну как?

— Порядок! — бодро сказала Татьяна, сразу почувствовав облегчение.

Они двинулись дальше.

Татьяну почему-то нисколько не удивляло, что этот незнакомый рабочий паренек не только сам вызвался быть ее провожатым, но даже считает эту миссию своей прямой обязанностью. Она лишь подумала, что он, наверно, хорошо воспитан или от рождения такой вежливый.

— Осторожно,— сказал парень, когда они вошли в подъезд.— Здесь немножко грязновато.

Немножко грязновато — это было сказано далеко не точно. На полу и на лестнице, ведшей на этажи, было по-настоящему грязно. Пролитый раствор, куски битого кирпича, опилки, обрывки толя и разный другой строительный мусор просто пугали,— конечно, от непривычки. Но, овладев собою, Татьяна отважно последовала за парнем.

Первый пролет лестницы они прошагали молча, лишь слышалось шуршание брезентовых штанов парня. На втором пролете им встретилась девушка в новеньких, из черного сатина, шароварах и в желтенькой шерстяной безрукавке. Она спускалась с пустым ведром из-под краски, отстраняя его подальше от себя, чтобы не испачкаться.

— Привет, Таня,— сдержанно сказал парень.— Воронов на четвертом, да?

«Что это сегодня мне одни тезки попадаются»,— улыбнувшись, подумала Татьяна.

— Мы сегодня уже здоровались,— стараясь быть строгой, ответила девушка.

— Извини, что-то не помню.

— Где тебе помнить.— Девушка бросила на Татьяну быстрый взгляд. А поравнявшись с нею, глянула еще раз. И даже задержала взгляд на Татьянином лице. Татьяне пришлось почти вплотную прижаться к стене, потому что ведро со свежими потеками краски угрожало ее светло-серому платью.

— Ты куда? — спросил парень.

— За лимонадом,— заразительно засмеялась девушка.— Ты ведь любишь лимонад, правда?

Когда Татьяна с парнем, который по-прежнему вышагивал впереди, повернула на новый пролет лестницы, к ним снизу долетел голос девушки:

— А Воронов на пятом!

Парень перегнулся через перила и обрадованно крикнул:

— Спасибо, Танечка!

Потом сказал Татьяне:

— Из бригады Воронова.

И через несколько ступенек добавил!

— Золотой человек.

— Кто? — не поняла Татьяна.

— Я, конечно, имею в виду Воронова,— поспешил уточнить парень, и Татьяна увидела, как налилась краской его шея.

Им встретились еще три или четыре человека, тоже спускавшиеся вниз.

— Про него писать и писать надо, чтоб все знали,— помолчав, снова начал парень.— А то одна «Чырвонка» дала вот такусенькую заметочку — и все. Понятно, и про ребят его надо писать, и про девчат тоже. Народ все — во! Один к одному, как на подбор. Дружные, товарищеские. Я вам мог бы столько про них порассказать, что до вечера бы не переслушали.

Чем выше поднимались они, тем труднее было Татьяне переставлять ноги. Парень шел ровно, в прежнем темпе, ибо он, наверно, привык уже к этим чертовым лестницам, и Татьяна старалась не отставать от него, хотя это стоило ей немалых усилий.

— Это, кажется, четвертый этаж? — спросила Татьяна на очередной площадке.

— Третий. Теперь уже близко. Между прочим, она тоже хороший человек. В самодеятельности играет. И вообще.

На площадке между третьим и четвертым этажами парень вдруг разоткровенничался.

— А я, между прочим, маху дал в своей биографии. Была у меня возможность поступить в летную школу. Даже и документы уже приняли. Но потом пришлось взять назад.

— Почему же?

— Из-за одного человека. Пришлось подать на строительный факультет. Чтоб вместе с ним заниматься.

«С нею,— мысленно поправила парня Татьяна.— А это, может, и лучше, что на строительный и что вместе».

— Однако, кажется, зря подавал…— вздохнул парень.

— Скажите, а автомобиль у вас есть? — вдруг спросила Татьяна.

— Автомобиль? — опешил парень.— Какой автомобиль?

— Ну, «Москвич». Или там «Волга».

Парень оглянулся на Татьяну. Ответил не сразу.

— Баловство это все, автомобили…

— А вот люди же имеют.

— Имеют те, кто с пережитками.

— Вы хотите сказать, что у вас уже и пережитков нет?

— Может, какие еще и остались, кто его знает. Их ведь уйма на свете. Но насчет частнособственнического пережитка я вам могу сказать определенно: у меня его нет. Ни капельки. И еще я вам скажу, что если бы на то была моя воля, я в один момент ликвидировал бы у людей этот пережиток. Есть у меня один проектик.

Но что это за проектик, Татьяна так и не узнала — парень объявил:

— Вот мы и притопали.

На площадке было три двери. Парень направился к левой, приоткрыл ее. Татьяну удивила царившая вокруг тишина.

— Тут никого нет…— проговорил парень, хотя это и без того было ясно.

Не оказалось никого и за второй дверью. В последнюю, третью, квартиру Татьяна вошла вслед за парнем.

— Что за черт! — совсем уже растерянно пожал плечами парень. Он все еще не хотел верить, что та — «тоже хорошая» — девушка на лестнице просто пошутила над ним. И над его попутчицей. Пошутила совсем некстати.

А квартирка, между прочим, что надо! Татьяна обошла обе комнаты и кухню, заглянула в ванную, и сердце ее защемило мучительной завистью, защемило так сильно, что хоть ты плачь. Хорошо, что рядом не было парня, он зачем-то остался в одной из комнат, а то было бы очень стыдно, потому что одна слезинка, оказывается, и в самом деле покатилась по щеке.

Татьяна пошла вслед за парнем. Он, перегнувшись через подоконник, спрашивал у кого-то:

— Где, скажи, Воронов, а? Может, слышал, а?

Кто-то невидимый захохотал:

— Ха, чудак-человек, куда взобрался! Он ведь на третьем!

Парень, пряча глаза от Татьяны, глухо проговорил:

— Подождите, задам я ей перцу!

Но Татьяна не сомневалась, что никакого перца он не задаст.

Они повернули назад, вниз.

На третьем этаже, за всеми тремя дверьми было шумно, и Татьяна удивилась, как это они раньше, когда проходили мимо, не догадались, что именно сюда им и надо было заглянуть. «Вот к чему приводит слепая доверчивость»,— весело подумала она.

Парень бросился в среднюю квартиру. Татьяна видела, как он подошел к человеку в перепачканном парусиновом костюме и что-то тихонько сказал ему. Тот недовольно, как показалось Татьяне, буркнул что-то в ответ. Татьяна поняла, что это и есть Воронов. «Странно, почему о нем писала «Чырвонка», он ведь далеко уже не комсомолец»,— мелькнула мысль. В комнате было еще несколько человек, а в углу стояла та самая девушка в черных шароварах и, не таясь, усмехалась.

— Здравствуйте,— сказала Татьяна.— Я к вам, товарищ Воронов.

— Очень приятно, здравствуйте,— холодно отозвался Воронов.— Но, может, вы, простите, пришли бы попозже, после работы?

— Я на минуточку,— заторопилась Татьяна.— К вам уже приходил брат или еще нет?

— Какой брат? — вдруг заволновался Воронов.— Петька?

— Нет, Федор Федорович.

— Вы что-то путаете.

— Путаю?

— Никакого брата Федора Федоровича у меня нет.

— Как нет?!

— И быть не может. Потому как я Алексеевич. Так что Федорович никак, простите, не может быть моим братом.

— Не может…— машинально повторила Татьяна, бледнея.

— Если хотите знать, у меня один брат — Петька. Но он теперь на целине.— Воронов повернулся к парню.— Ты кого, шалопут, привел?

В самом деле, этот Воронов совсем не похож на того. И лица у них разные, и рост разный — этот на целую голову ниже. И вообще…

— Вы разве не корреспондентка? — растерянно проговорил парень.

— Что?..

— А я ведь подумал, что вы из газеты…

Первой, кажется, засмеялась девушка в черных шароварах. Потом схватился за живот Воронов, а затем и все остальные.

Не удержалась и Татьяна. Вот ведь чудак, этот парень! И как только это пришло ему в голову!

А тот уже и сам хохотал. Громче всех.

Татьяна незаметно глянула на девушку. Странно, почему она ни о чем не догадывается? Этот парень влюблен в нее, кому же это не ясно, а она измывается над ним. И еще вон хохочет. Разве можно смеяться над человеком, который любит?.. А форсистые свои шаровары она все же испачкала. Как ни остерегалась, а испачкала. Наверно, и сама этого еще не заметила. А увидит — ужасно перешивать будет, ведь она, вероятно, первый раз их надела.

— Ну и напугали вы меня,— сказал Воронов.— Неужто, думаю, сбежал Петька с целины?

— Я пойду,— проговорила Татьяна.— Извините. Вышла опечатка, как часто пишут в книгах, в самом конце. Тот Воронов где-то совсем в другом месте.

И она побежала вниз, не дожидаясь своего провожатого. Ему, конечно, надо до конца использовать случай, благодаря которому представилась возможность побывать в бригаде Воронова.

Очутившись на улице, Татьяна еще раз посмотрела на здание и хотя не знала, видит ли ее кто сейчас с третьего этажа, подняла руку и прощально помахала ею.

Недоразумение с Вороновыми совершенно не опечалило Татьяну. Наоборот, у нее будто прибавилось бодрости. И упрямства. Она все же найдет Воронова, того, Федора Федоровича!

Очевидно, искать его брата не имело никакого смысла. Надо караулить его самого. Стоит, вероятно, снова пойти в институт. Ну, не было его в институте утром, так ведь это совсем не означает, что он сегодня уже и не заглянет туда. Как раз может заглянуть, это вполне естественно. Есть там, наверно, библиотека, есть читальный зал — почему бы после того как он сходит к брату, не прийти ему туда и не позаниматься?

А туфельки, оказывается, кое-что оставили себе на память о посещении стройки. Прежнего блеска как не бывало. На них осела густая серая пыль. А на левом носке даже пристроился каким-то образом кусочек затвердевшего цементного раствора.

Здание института показалось Татьяне давным-давно знакомым, даже будто родным. Было такое чувство, словно она уже знала тут все до мелочей. Люди здесь, например, делятся на две категории. Одни — это начальник отдела кадров и секретарша в приемной, другие — белобрысый юноша, излишне высокий и очень неловкий, и тот, с изуродованным лицом…

В вестибюле стояла тишина. Это насторожило Татьяну, А когда с лестницы спустились в вестибюль две девушки с бледными лицами и печальными главами, Татьяна поняла — в институте что-то стряслось, Она хотела спросить у девушек, что здесь происходит, но они прошли уже мимо, к выходу, целиком поглощенные своими думами.

Вдруг послышались звуки траурного марша. Они донеслись сверху и сразу заполнили все здание, все его три этажа, а может, преодолев стены, шагнули и дальше, на улицы города.

Татьяна в каком-то оцепенении поднялась на третий этаж, дошла по коридору до настежь распахнутых дверей и очутилась на пороге зала, в котором плотной толпой стояли люди. Ей удалось немного протиснуться внутрь. Все смотрели куда-то вперед, и Татьяна тоже стала смотреть туда. Там на возвышении стояли два одинаковых красных гроба, а возле них застыли в карауле юноши и девушки с траурными повязками на рукавах.

Татьяна не решилась протиснуться ближе к тем неизвестным, что почили вечным сном. Но на стене она увидела их живых,— они смотрели на нее с огромных портретов в черных рамках. С одного портрета на Татьяну смотрел юноша, с другого — девушка. Они были совсем молодые и очень красивые.

Траурный марш смолк. Но никто не тронулся с места. И Татьяна тоже осталась стоять. Она неотрывно смотрела на портреты. Как-то трудно было поверить, что этих людей уже нет. Они ведь такие молодые и такие красивые. Почему их нет?.. Что случилось, что произошло?

— Кто это? — спросила Татьяна у стоявшего рядом юноши. Он тоже смотрел на портреты широко раскрытыми глазами, в которых застыл испуг.— Кто они?..

Юноша вздрогнул.

— Они?.. — переспросил он, по-прежнему не сводя глаз с портретов.— Кто они? — повторил он Татьянин вопрос и умолк. Видимо, он искал нужные слова, какими можно было бы более полно и точно ответить Татьяне, а возможно — и самому себе.

Молчал он, казалось Татьяне, бесконечно долго… Что, ну что эдесь — несчастный случай?.. Болезнь? Злая преднамеренность?

Наконец юноша повернулся к Татьяне.

— Они любили друг друга.

Теперь содрогнулась Татьяна — и от самих этих слов, и от голоса, каким они были произнесены, глухого, полного тоскливого отчаяния.

— Они поехали на лето вожатыми в пионерский лагерь. Позавчера поплыли с ребятами на лодке по реке. А лодка вдруг перевернулась. Светлана плавать не умела, но она успела ухватиться за борт лодки, которая еще держалась на воде. Аркадий стал спасать детей. Ему удалось всех вытащить на берег. Потом он бросился опять в воду, к Светлане… А лодка уже стала тонуть. Аркадий все же успел доплыть до нее. Но Светлана вцепилась в лодку мертвой хваткой, ее пальцы свела судорога, и их невозможно было оторвать от лодки… Тогда он обнял девушку и вместе с нею пошел на дно. Их так и нашли вместе…

Потом были речи. Но Татьяна ничего больше не запомнила, она и не слышала ничего. И не видела тоже ничего, кроме двух одинаковых красных гробов на возвышении.

Татьяна не помнила, как долго она была в этом зале и как очутилась на улице. Скорее всего, она вышла, когда выходили все. А может, после всех. Да, после, потому что, когда она опомнилась, не было уже ни толпы, ни тех двоих. Только где-то впереди, там, где терялись вдали очертания улицы, слышались звуки траурного марша.

Татьяна долго ходила по городу без всякой цели. Еще никогда и ничто не поражало ее так. Она забрела почему-то в парк, присела на скамью. Парк был детский, вокруг были одни малыши, они бегали, прыгали, шумели. Все мальчишки были Германами Титовыми, а все девочки завидовали им. Потом Татьяна неизвестно как очутилась в магазине. И тут опять слышались только детские голоса,— оказывается, она попала в «Детский мир».

Рабочий день окончился, когда Татьяна вдруг обнаружила, что она снова находится возле сберкассы. Осмотревшись, Татьяна поняла, что именно сюда она и шла, шла все время, пока блуждала по городу, и только теперь наконец пришла. Нет, не к самой сберкассе, а снова к той стройке, что находилась рядом. Ей непременно надо было еще побывать здесь после института и после того, что она увидела и услышала. Ей надо было встретиться с девушкой в форсистых шароварах. Встретиться и поговорить. Неважно, что они совсем незнакомы. Татьяне надо многое сказать ей. Она видела большую любовь, и ей обязательно надо сказать об этом девушке. Та должна знать это. Иначе она что-то потеряет в жизни.

Теперь на стройке было тихо, никого не было слышно, но Татьяна решила, что ей все равно надо пойти.

Ворота были закрыты. Татьяна обошла вокруг ограды и на противоположной стороне обнаружила довольно порядочную щель. Ей удалось проскользнуть в нее.

Странно было видеть неподвижной и безмолвствующей ту громоздкую машину посреди двора, что недавно вращалась и страшно грохотала, неуместным казался башенный кран с пустым тросом, сиротливо болтающимся в воздухе; и вообще без людей все здесь выглядело каким-то печальным, поникшим.

Пугала тишина на лестнице. Никто не спускался ей навстречу, никто не перегонял ее. Превозмогая страх, Татьяна старалась ступать как можно осторожнее, тише. Ей это удавалось, она даже сама не слышала своих шагов.

На площадке третьего этажа она остановилась. Как и давеча, все три двери были распахнуты. А дверь в квартиру, где работала бригада Воронова, даже шире остальных. «Кстати, что это они тогда делали? — подумала Татьяна.— Кажется, красили стены. Выходит, вороновцы — маляры».

Татьяна переступила порог и заглянула в квартиру. У окна напротив стояли двое. Они самые. Он был в тех же негнущихся брезентовых штанах и вылинявшей клетчатой рубахе навыпуск, она — в запятнанных, но все еще форсистых черных шароварах и желтой безрукавке.

Они целовались.

Татьяна отступила на шаг. Теперь они не были видны. Татьяна замерла, чтобы ничем не выдать себя.

Было тихо, казалось, что те двое вдруг куда-то исчезли, пропали. Или что их вообще не было, что это все только померещилось. Тогда она осторожно ступила вперед.

Нет, они здесь. И все еще целуются. Обняв девушку своими мускулистыми загоревшими руками и наклонившись к ее откинутой назад голове, он припал губами к ее губам…

Татьяна опять отступила назад.

Теперь она переждала дольше.

Стоять на одном месте, не шевелясь и почти не дыша, может, в иное время было бы очень мучительно, но сейчас Татьяна не испытывала ничего, кроме тихой умиротворенности. И она продолжала стоять, не вслушиваясь ни во что и даже ни о чем уже не думая.

Наконец она сделала новую попытку войти в комнату.

Двое были на том самом месте, у окна. Только теперь уже не он целовал ее. Теперь она, приподнявшись на цыпочки и обвив руками его шею, целовала парня. Голова ее слегка склонилась набок, а глаза были крепко зажмурены.

Осторожно повернувшись, Татьяна неслышно вышла на площадку и, не задерживаясь, двинулась по лестнице вниз. Девушка в шароварах, оказывается, все знает сама. Ей ничего не надо говорить.

На улице, когда Татьяна проходила мимо ворот, она увидела через щель сторожа, он сидел на бревне и задумчиво посматривал вверх, в небо. Татьяне подумалось, что те двое тоже, наверно, знают про дыру в ограде и обязательно воспользуются ею, исчезая со стройки. Оглянувшись, Татьяна как раз увидела их. Они шли противоположной стороною улицы, взявшись за руки. Он что-то оживленно говорил ей, а она хохотала.

Город стали окутывать сумерки. Все вокруг словно притаилось в ожидании прихода вечера, желанной поры отдыха после долгого и хлопотливого летнего дня.

Наверно, девчата собрались теперь у телевизора и слушают концерт Гелены Великановой… Странно, почему она сказала тому сапожнику, что у них в общежитии нет телевизора? Может, потому, что он очень уж старался подчеркнуть, что у него телевизор есть. Ну и черт с тобою, что он у тебя есть, может, еще дождешься, что и отберут. И автомобиль отберут, запросто. А вот я приобрету себе со временем телевизор. Свой. На свои собственные деньги. А что — и приобрету! Куплю сначала платье из панбархата, а потом начну откладывать понемножку на телевизор. Может, еще и зарабатывать стану побольше, тогда и совсем не трудно будет купить. Даже, если на то пошло, и автомобиль не такая уж недосягаемая для меня вещь. Тот парень на стройке говорил, что автомобиль — это пережиток, а по-моему, никакой не пережиток. Если имеешь на что купить, если заработал честно, а не воображаемыми мозолями,— почему бы не стать обладателем даже автомобиля? Это же красота: сел и поехал куда вздумалось. И ни в какой тебе очереди на автобус не стоять, и никого не просить, чтобы пропустили вперед, если очень некогда. Правда, И, если подумать как следует, так он просто необходим человеку, без него никак не обойтись,

Татьяна улыбнулась про себя. Эге-ге, так уж и не обойтись! Ишь, до чего дофантазировалась. Вынь да положь ей автомобиль… Ничего, поездишь на транспорте, на котором все ездят, ничегошеньки с тобой не сделается. Это сапожник никак не может без автомобиля, а ты обойдешься. Не умрешь без автомобиля.

А с Вороновым, Федором Федоровичем, ей обязательно надо встретиться. Да, без этого она не может уехать. Интересно, был он на похоронах или не был? Конечно, был. Там ведь все были. А то, что Татьяна не видела его, еще ничего не значит. Она наверняка не заметила бы его даже и в том случае, если бы он стоял рядышком. Теперь, наверно, он уже дома. Конечно, он уже должен быть дома.

Знакомым шестым маршрутом Татьяна вновь добралась до Первомайской. Когда она вышла из автобуса, уже порядком стемнело. Но Татьяна не отказалась от своего намерения.

Снова залаяла собака, когда она очутилась возле уже знакомых ворот. Теперь ворота были наглухо затворены, и собака лаяла близко, совсем рядом. На этот лай долго никто не выходил. Наконец послышался чей-то голос, звавший собаку. Татьяна думала, что к ней снова выйдет маленькая Таня, но нет — говорил взрослый человек, только трудно было понять, кто именно — мужчина или женщина. Потом послышались шаги, а еще через некоторое время приоткрылась калитка, и тогда Татьяна увидела, что перед нею женщина. Невозможно было лишь разобрать, стара она или не очень и какова с виду.

На Татьянин вопрос о Воронове женщина сердито буркнула:

— Его нету.

— А когда он будет, не скажете?

— Может, когда и будет,— так же сердито проговорила женщина и брякнула калиткой.

«Тогда я буду ждать его,— сказала себе Татьяна и удивилась своему упорству.— Здесь буду ждать, на улице, и никуда не уйду, пока не дождусь. Придет ведь он когда-нибудь домой в конце концов. Должен прийти. Не может быть, чтобы не пришел. Я его обязательно дождусь».

Она отошла немного от ворот, потом повернула обратно.

А ведь и правду говорят, что нет худа без добра: это же очень кстати, что на Первомайской улице сплошь такие высоченные и плотные заборы, никто не станет глазеть на нее, никто не будет задавать себе лишних вопросов. А на самой улице людей почти и не встретишь, лишь попадаются изредка одинокие прохожие; похоже, здешние обитатели не любят вылезать из своих крепостей в позднее время.

Так и ходила она то в одну, то в другую сторону, чувствуя, как все больше и больше устают ноги. Ужасно возмущалась, почему никто на всей улице не догадался поставить возле своих ворот скамейку; делают ведь так люди, она сама видела на других таких же улицах. А то и присесть негде, чтоб хоть немножко отдохнуть.

По улице прошли две девушки. Они обогнали Татьяну. Одна из них горячо убеждала другую:

— Молоко особенно вкусно пить из тонкого стакана. В граненом стакане оно уже совсем не такое. А какао ни в каком стакане не вкусно, его лишь из фарфоровой чашечки пить приятно. Или еще лучше из фаянсовой.

Надо же, а? Людей волнуют и такие проблемы. А Татьяне сейчас хоть бы в чем-нибудь дали молока, даже в жестянке, она бы ни чуточку не протестовала. Да еще с каким наслаждением опорожнила бы ту жестянку.

В самом деле, она почувствовала вдруг сильный голод. Это же надо, она сегодня, оказывается, так и не пообедала. Совсем забыла, что надо поесть. А завтракала ли она сегодня? Кажется, тоже нет. Во всяком случае, ей так и не удалось вспомнить, заходила ли она сегодня на кухню, включала ли чайник.

Но ничего, она все перенесет — и усталость, и голод. Теперь, наверно, ждать осталось уже недолго. Вероятно, она уже часа два топает здесь. Придет ведь и конец этому топанью.

Вскоре с той стороны, где была автобусная остановка, и в самом деле показалась мужская фигура. Татьяна до того заволновалась, что даже идти дальше не смогла. Стояла, стараясь реже дышать, чтоб перестало стучать сердце, потому что казалось — его за версту слышно. А мужская фигура все приближалась, она была уже близко. Да, да, что был Воронов, тот самый Федор Федорович, сомневаться в этом не приходилось.

Воронов тоже заметил ее. Вначале он даже приостановился на какое-то мгновение, потом опять пошел навстречу, хотя и не так твердо, как прежде, даже немного пошатываясь. Фонари на улице горели тускло, но и при этом свете нетрудно было догадаться, что Воронов очень удивлен, а может, даже и смущен тем, что его кто-то поджидает на пустынной ночной улице.

Тогда и Татьяна двинулась ему навстречу.

А Воронов и вовсе остановился. Стоял и пристально всматривался в девушку.

Она подошла к нему совсем близко.

— Добрый день,— совладав с волнением, сказала Татьяна.

Воронов ответил не сразу.

— Кажется, уже вечер. Даже ночь. Впрочем, здравствуйте.

— Да, да, уже ночь, правда. Я искала вас весь день,

— Меня? Хм!..

— Где только не побывала, и все зря,.

Фонари мигнули и совсем погасли.

— Зачем я вам?

Татьяна почувствовала, как от него пахнуло водкой. И хотя Татьяна совершенно не выносила водочного запаха, она на этот раз не отшатнулась, даже не отошла ни на полшага назад. Оказывается, Воронов тоже очень высокий. Хотя, конечно, не такой, как тот белобрысый. Татьяне не так уж трудно смотреть Воронову в глаза, голову совсем не надо закидывать так сильно.

— Я целый день искала вао,— повторила Татьяна, не зная, как и с чего начать разговор.

— Это я слышал. Дальше?

— Мне хотелось поговорить…

— О чем? — резко спросил Воронов.

Татьяне показалось, что в его голосе прозвучали нотки испуга.

— Нам не о чем говорить,— сказал он быстро.

— Вы не узнали меня? Я из сберкассы. Вы у нас вчера были.

— Вчера? У вас?

— Ну да. Вы еще, помните, сказали нам про Титова.

— А-а, теперь припоминаю. В самом деле, вы там тоже были вроде.

Он, похоже, окончательно взял себя в руки.

— Ну, конечно, вы там были. Я еще подумал, что вы еще ничего себе. Клянусь честью. И сейчас могу со всей категоричностью подтвердить это. Даже под присягой.

Теперь Татьяна отшатнулась от него. Какое-то время она растерянно молчала. Потом глухо проговорила:

— Вы считаете, нам не о чем говорить?

— Нет, почему же, я этого больше не утверждаю. Давайте поболтаем. Обстановка как раз подходящая для… разговоров. Соответствующая, так сказать, обстановка. И время у меня есть, право слово. А у вас?

Татьяна вдруг отчетливо поняла, что подсознательно она была уверена в этом — в том, что деньги именно у Воронова. И только все время старалась убедить себя, что он совсем не такой, что он не пойдет на это, не может пойти. Но знала: это он взял. Взял, но, возможно, еще вернет. Все-таки он человек.

Она поднялась на цыпочки, размахнулась и залепила ему пощечину. Звонкую, раскатистую.

Потом повернулась и пошла прочь.

Она знала, уверена была, что он не бросится за нею, но все же ускоряла и ускоряла шаг.

Дальше, дальше от него, от этого ужасного человека! Уйти, убежать, и чтобы никогда больше не встретить его. И слов его не слышать, и самого голоса. Голоса, которым он бахвалился о землячестве с Германом Титовым.

А может, и это неправда — то, что он земляк Титова? Действительно, разве он может быть земляком такого человека? Никакой он не земляк. Он вообще ничей не земляк.

Снова зажглись фонари. Теперь они горели ярко, и вокруг стало светло, как днем.

Автобусы уже не ходили, и Татьяне почти целый час пришлось добираться до общежития.

А наутро в половине десятого она была уже у сберкассы. Нина Ивановна и Зина, пришедшие, как обычно, без четверти девять, очень удивились, увидев ее.

— Забежала еще раз попрощаться,— бодро сказала Татьяна.— Перед тем как уехать насовсем. Я ведь сегодня уезжаю!

Прохлада в помещении показалась такой привычной, что даже в груди защемило.

— Знаете, я встретила Воронова,— сказала Татьяна.

— Какого Воронова? — не поняла Нина Ивановна.

Зина настороженно остановилась, не дойдя до своего столика.

— Ну, того… Который брал тогда деньги по аккредитиву. Совершенно случайно встретила. Он очень обрадовался. Вот хорошо, говорит, что я вас встретил. Ваша кассирша, говорит, передала мне деньги. Я пришел домой, смотрю — лишние. Побежал, говорит, чтобы вернуть, а сберкасса была уже закрыта. А вчера у вас выходной был. Так я, говорит, сейчас иду к вам. Возьмите, говорит, пожалуйста, а то мне очень некогда. И правда, он очень куда-то торопился. На экзамены, наверно.

Нина Ивановна сперва побледнела, потом покраснела и засветилась вся.

— Какой благородный молодой человек! — прочувствованно сказала она.— Вы только подумайте! Зиночка, родненькая, наконец вы в самом деле покатите на Черное море! Я вам так завидую!

Зина пристально посмотрела на Татьяну. Татьяне удалось выдержать этот взгляд. Она положила на Зинин столик деньги и пошла к выходу. В дверях обернулась, подняла руку:

— Прощайте, милые мои! Кстати, Зиночка, вы были правы: черный панбархат теперь совсем не в моде. Я решила взять себе парчи. Такой золотистой, знаете?

Она помахала рукою и вышла.

Перевод с белорусского автора.

1961—1962