Тайна против всех

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я вышла из машины, – небольшие белесые пятна у стволов высоких сосен. Снег в городе давно растаял, а тут, в чаще леса, еще боролся за право на существование в самых тенистых местах.

Весна только вступала в силу. Воздух на опушке был влажным и прохладным, пахло сырой землей, прелыми листьями и первыми побегами травы. Между редкими деревьями пробивалось тусклое солнце, золотыми полосами ложась на мох и прошлогоднюю листву.

Моего начальника, который все еще оставался за рулем, вряд ли привлек пейзаж, потому что из его уст посыпалась нецензурная брань в самой витиеватой форме. Я выждала, когда Геннадий Михайлович выберется из автомобиля, и мы направились к противоположному краю опушки.

Под старой березой, слегка наклонившейся к оврагу, висело тело девушки. Веревка уходила куда-то вверх, теряясь в ветвях. Ноги почти касались земли: кончики кроссовок едва доставали до мягкой грязи, будто в последнюю секунду бедняжка пыталась дотянуться до спасения.

На девушке была светло-серая куртка с капюшоном, из-под которой виднелся толстый свитер. Ткань джинсов свободного кроя, как и ее спутанные темные волосы, мягко колыхалась от дуновений ветра.

– Несчастная любовь? – покачал головой Геннадий Михайлович, обращаясь к самому высокому мужчине из группы, которая прибыла сюда до нас.

– Криминалисты еще работают, – кивнул тот в сторону березы, где, раскрыв чемоданчики, собирали улики коллеги. – Но пока никакой записки или чего-то подобного мы не обнаружили.

Я оставила мужчин и подошла к трупу.

– День добрый, – поздоровалась я.

Не с мертвецом, конечно, а с парнями, которые, сидя на корточках, брали пробу земли где-то у мощных корней дерева. Они хором меня поприветствовали, и тот, чья лысина сейчас бликовала на солнце, попросил:

– Только ничего не трогай!

– Люди мы ученые, – хмыкнула я. – Перчатки дай.

Он выпрямился и нахмурился:

– Зачем? Мы сами справимся.

– Не сомневаюсь, – лучезарно улыбнулась я в ответ. – Земля влажная, мало ли, поскользнусь, вцеплюсь руками во что-нибудь, испорчу вам всю малину.

– Ты за труп, что ли, хвататься собралась?

– Я и поскальзываться не планирую, просто перестраховка, – мило сообщила я.

Лысый вздохнул, достал из открытого чемоданчика пару одноразовых перчаток и протянул мне. Размер был, конечно, слишком большим для меня, но приходилось довольствоваться тем, что есть.

– Ходить-то можно? – на всякий случай осведомилась я.

– Сколько хочешь, мы уже заканчиваем на самом деле, – дружелюбно ответил второй, чем сразу вызвал мое расположение, в отличие от своего напарника.

Я стояла в двух шагах от тела, внимательно оглядывая каждый сантиметр. Весенний ветер задирал полы моего плаща, шевелил ветви, а веревка слегка поскрипывала от его порывов. Она была не серой, не бежевой, а ярко-синей, как будто кто-то специально подбирал цвет. Я подошла ближе: волокна новые, не потертые, никаких следов гнили или старости, явно куплена недавно.

Эксперт, который успел расположить меня к себе, подошел и ткнул в узел:

– Морской, – он вытер лоб тыльной стороной руки в черной латексной перчатке. – Просто так не завяжешь.

– И срез свежий? – аккуратно коснулась я конца болтающейся синей веревки.

– Да, вероятно, сделан перед повешением.

– Или после, – тихо проговорила я. – Чем она могла это сделать?

– Будет ясно позднее, но, вероятнее всего, ножом…

– И где он? – пришлось мне перебить мужчину.

– Точно не у нас, – с вызовом произнес лысый. – Не было тут ничего.

Я не ответила, присела на корточки и внимательно осмотрела штанины девушки. Джинсы были чистыми, что мгновенно породило в моей голове множество вопросов. Посмотрев под ноги, я убедилась, что уже успела испачкать ботинки, хотя от машины прошла от силы метров десять. Если девушка шла по лесу пешком, то не испачкать джинсы у нее не было никаких шансов. Тропа к опушке была в лужах, кое-где еще лежал снег, да даже под ногами трупа была жидкая грязь вперемешку с бурыми листьями.

Я вернулась к Геннадию Михайловичу, который все еще о чем-то разговаривал с долговязым. Судя по улыбкам на их лицах, вряд ли речь шла о страшной находке в лесу.

– Новая сотрудница? – улыбнулся мне мужчина.

– Старая, – скривилась я.

– Татьяна Юрьевна Свиридова, трудится у нас инструктором по физической подготовке, – быстро объяснил начальник.

– Вот как, – вскинул брови наш собеседник. – У вас что же, дефицит кадров, Михалыч, или ты так хорошо провел выходные, что пришлось инструктора за руль сажать?

– Инструктор сама неплохо отдохнула в воскресенье, – подмигнула я. – Кстати, вы не представились.

– Игорь Сергеевич, можно просто…

– Игорь Сергеевич, – перебила я. – С кадрами у нас все в полном порядке, просто невинное женское любопытство.

Мужчина свел брови у переносицы и уставился на меня, а в следующую секунду просиял от собственного озарения:

– А-а, труп никогда не видели?

Я лишь снисходительно улыбнулась и поспешила вернуться к березе, предоставив начальству возможность самому объясняться.

Сказать по правде, с кадрами у нас действительно был дефицит. Точнее, если бы сотрудники работали более эффективно, мы бы даже были в профиците. Однако они то ли ленились, то ли попросту не умели должным образом исполнять свои обязанности, к чему я все больше склонялась.

На труп я смотреть уж точно не хотела, тем более что успела их повидать много и разных. Просто Селиванов, лучший наш следователь, соизволил слечь с простудой. Впрочем, прибегая к терминологии моего нового знакомого, возможно, просто чрезмерно хорошо провел выходные, где чрезмерно – основное слово, ибо меры он не знал ни в чем. Все остальные были либо не в конторе, либо завалены бумажными делами, оттого Геннадий Михайлович и попросил его сопроводить.

Начальство заверило, что кто-то свел счеты с жизнью в лесу, мы отметимся и быстро вернемся каждый к своим делам. Как правило, если Геннадий Михайлович и привлекал меня к такого рода вещам, все расследование в дальнейшем ложилось именно на мои плечи. Вряд ли в этот раз у него был коварный умысел, потому что я услышала прямо над ухом:

– Говорил же, суицид.

Он успел приблизиться к березе вместе с Игорем Сергеевичем.

– Значит, ни документов, ничего, указывающего на личность девушки, не нашли? – обратился мой начальник к долговязому.

– Наушники да телефон, но он полностью разряжен.

Мужчина протянул устройство, предусмотрительно помещенное в специальный пакет.

– Уже что-то.

– Джинсы чистые, – проговорила я, не сводя взгляда со светло-синей ткани.

Геннадий Михайлович сделал шаг назад, наклонился куда-то прямо за моей спиной и вынес вердикт:

– Чистые, не переживай!

– Да не мои, – покачала я головой. – На девчонке чистые джинсы.

– Опрятная была, значит. Жаль ее, – вклинился Игорь Сергеевич.

– Настолько, что постирала их тут, у березы прямо перед повешением? – усмехнулась я и бросила криминалистам: – Парни, тазик тут не находили? Или кусочек хозяйственного мыла, может быть?

Геннадий Михайлович вскинул густые брови с проседью.

– Почему тебя это настораживает?

– Если она не умеет летать, то ей явно помогли сюда добраться. Могли и привезти, и принести: девушка хрупкая. Иначе штанины имели бы хоть какие-то следы грязи.

– Игорь Сергеевич, вы ведь судмедэксперт, я правильно понимаю?

Мужчина едва заметно кивнул.

– Про странгуляционную борозду[1] что скажете?

– Одна и косовосходящая, – он вытаращил на меня глаза, должно быть, впечатлившись познаниями в этой области инструктора по физподготовке. – Все указывает на добровольный уход из жизни.

– Давно девушка тут висит?

– Предположу, что около недели, более точный отрезок времени сообщу Геннадию Михайловичу позже.

– Семь дней, – тихо проговорила я, озираясь вокруг и анализируя.

В прошлый понедельник погода заметно улучшилась: воздух прогрелся, а главное, выглянуло солнце и радовало нас ежедневно. Именно за эти семь дней на улице окончательно растаяла снежная каша, серевшая на газонах и в тенистых частях дворов. За городом таяние происходит позже. Не исключено, что неделю назад здесь еще лежал небольшой слой снега.

– Следы какие-то были? – обратилась я к криминалистам.

– Ага, жизнедеятельности кабана, – усмехнулся лысый. – Вон за той сосной. Проводить?

Я решила не обращать внимания на глупую шутку.

– Протектора, подошв, да хоть велосипеда…

– Чисто, – подтвердил мои опасения его более дружелюбный напарник. – Судя по всему, дня три-четыре назад тут еще был наст. Снег стаял, а вместе с ним и все следы.

– Ну вот, – радостно резюмировал Геннадий Михайлович. – Нет следов – нет преступления.

– Ошибаетесь, – не сдавалась я. – Джинсы без следов грязи, морской узел, завязать который вряд ли под силу девушке ее комплекции и возраста. Ей ведь около пятнадцати? – обратилась я к судмедэксперту.

– Я бы сказал семнадцать-девятнадцать.

– Хоть бы восемнадцать уже стукнуло, – потер виски мой начальник. – Если несовершеннолетняя, то, как ни крути, уголовщина.

Парни принялись снимать труп с березы. Я предпочла отвести взгляд, а Геннадий Михайлович решил вернуться к моим наблюдениям.

– В интернете полно роликов, как завязывать и узлы, и галстуки.

– Ну а сама веревка со свежим срезом? Чем девушка могла это сделать?

– Могла и заранее принести, обрезав дома, раз готовилась.

– В квартире логичнее использовать для этого ножницы.

– Может, не нашла, – осторожно высказался Геннадий Михайлович.

Очередного расследования ему очень хотелось избежать, это я понимала, как и то, что все не так очевидно, как может показаться. Я медленно обходила вокруг березы, когда заметила на стволе небольшую стрелу, вырезанную в коре ножом. Острие было направлено вверх.

– А это что? – провела я по задранному краю древесины пальцем, благо перчатки все еще были на мне.

– Дети в казаки-разбойники играли, наверное, – предположил Игорь Сергеевич.

– В лесу? – удивилась я.

– Ну тут не так далеко до города.

– Ага, километров десять. Если это так, не исключено, что впору и детишек поискать. Кстати, остальные деревья осмотрели? Есть там что-то похожее?

Мужчины переглянулись, а я, тяжело вздохнув, сделала шаг в сторону ближайшей березы. Геннадий Михайлович последовал моему примеру, держась чуть в стороне и обходя вокруг каждое встречающееся ему на пути дерево. Делал он это молча, я тоже не заговаривала с начальством, боясь нарваться на активное неодобрение своей позиции.

Минут через тридцать, когда Геннадий Михайлович принялся согревать дыханием руки, я поняла, что следует закругляться. Ни одного похожего знака нигде поблизости мы не нашли. Я обратилась к парням:

– Можно будет установить, кору и веревку резали одним и тем же ножом или разными?

– Попробуем, – отозвался лысый.

– Доложите, – коротко кивнул начальник, и мы простились с мужчинами.

Пока возвращались к машине, я изо всех сил сдерживалась, чтобы не накинуться на Геннадия Михайловича со своими умозаключениями, коих у меня накопилось немало.

Как только автомобиль двинулся с места, я пристегнула ремень и быстро заговорила, стараясь ничего не упустить:

– Никакая это не суицидница! Подростки, добровольно уходящие из жизни, делают это чаще всего назло кому-то или чтобы что-то доказать. Где записка с высказанными обидами, сожалениями, упреками?

– Погоди, – снисходительно ответил Геннадий Михайлович. – Установим личность, а там и прощальное письмо найдется. На компьютере или в телефоне, как там сейчас у молодежи принято.

– Что у подростков точно не заведено, так это чрезмерная педантичность, позволяющая передвигаться как по волшебству, минуя грязь.

– Ты ведь сама слышала: криминалист сказал, что на момент смерти в лесу еще оставался снег.

– Джинсы длинные, – не сдавалась я. – После высыхания остались бы разводы, а они будто только из химчистки. Петля опять же…

– Ох, Татьяна, – пригладил седые волосы начальник и замолчал.

– Жалеете, что взяли меня с собой и теперь вряд ли удастся остановиться на версии самоубийства?

– Жалею, что ты, со своим юридическим образованием, невероятной наблюдательностью и прекрасной логикой, проводишь время в спортивном зале среди наших потных оболтусов.

– Они вроде не жалуются.

– Пусть только посмеют, – хохотнул Геннадий Михайлович.

– Ну, против небольшого перерыва они точно возражать не будут.

Начальство едва повернуло голову в мою сторону.

– Ты хочешь сказать, что возьмешься за расследование?

– А у меня есть выбор?

Мы замолчали, и остаток дороги провели в тишине. Не знаю, о чем думал мой спутник, но мои мысли крутились вокруг березы, синей веревки и девчонки со спутанными темными волосами.

Если Геннадий Михайлович прав и она это сделала сама, то как объяснить такой странный выбор места? Повеситься можно было бы и ближе к дороге, необязательно уходить так далеко в лес. Либо она не хотела быть найденной, либо кто-то другой позаботился о том, чтобы девушка провисела там как можно дольше, вероятно, желая таким образом продлить естественный процесс разложения и запутать следствие.

Не дожидаясь ответа криминалистов, я и так могла сказать: стрела на стволе появилась тогда же, когда и труп, вне зависимости от того, кто автор послания – девушка или ее убийца.

– Стрела, – словно прочитав мои мысли, вдруг произнес Геннадий Михайлович. – Ее могли не дети, а грибники оставить.

– В начале весны? Как в анекдоте, где Штирлиц в поисках грибов восклицает: «Видно, не сезон!» и садится в сугроб?

– Сморчки вполне себе могут быть в апреле.

– Допустим, это дело рук грибника. Почему стрела одна и указывает вверх? Если человек заблудился в лесу, логичнее ставить ее в том направлении, откуда он пришел. Не с луны же наш предполагаемый грибник свалился.

– Какая у тебя версия?

– Это послание, – уверенно заявила я.

– Вместо предсмертной записки?

– Нет, от убийцы.

Он коротко взглянул на меня.

– Ты ищешь символику там, где развернулась банальная подростковая драма.

– Не знаю, как в вашем детстве было, но мы в таких случаях в пару к стреле рисовали пронзенное ею сердце.

– Было дело, – протянул начальник и, по всей видимости, погряз в юношеских воспоминаниях, потому что в автомобиле вновь повисла тишина.

Весь остаток пути я мысленно составляла список дел, которыми нужно будет заняться, как только мы вернемся в контору. Не хотелось ничего упустить.

Как только мы переступили порог, я попросила на посту у турникета ключи от кабинета Антона Селиванова. Геннадий Михайлович одобрительно кивнул охраннику, и тот протянул мне запасную связку.

– Зайду через часок, – бросило начальство на лестнице.

Я отперла замок и сразу же направилась к компьютеру, благо пароль Антона я давно знала. Кресло противно скрипнуло, когда я не глядя в него опустилась. Сдвинув в сторону стопку бумаг, я притянула к себе клавиатуру.

Телефон девушки остался у Геннадия Михайловича, я очень рассчитывала, что он уже несет его специалистам, чтобы те с ним поработали. Если сим-карта на месте, то личность погибшей мы сможем установить довольно быстро, при условии, что она не оформлена на третье лицо.

Однако мне не терпелось понять, кто она. Загрузив базу пропавших в нашей области за последние две недели – срок намеренно увеличила, ведь исчезнуть девушка могла раньше, чем скончаться, – я принялась сортировать данные по полу и году рождения.

За это время в наших краях пропали четыре девушки от шестнадцати до двадцати трех лет. Две из них успели благополучно вернуться домой, а вот оставшихся до сих пор искали. Я внимательно вгляделась в фотографии: обе были брюнетками, так что сказать наверняка, кого из них нашли повешенной в лесу, было затруднительно, лицо в петле было жутким, с характерными признаками начавшегося разложения. Тем не менее круг заметно сужался, если, конечно, незнакомка не прибыла в наши края издалека. В таком случае область поиска нужно было расширить до всей страны.

Я посмотрела на дверь в надежде, что Геннадий Михайлович появится с новостями, но этого не произошло.

Тогда я взяла в руки телефон и позвонила Антону.

– О новом трупе знаешь? – осведомилась я без лишних приветствий.

– Я вообще-то болею, так что не знаю и знать не хочу.

– Я тоже не особо хочу, но знаю, – отозвалась я. – Есть вопрос.

– Валяй.

– В лесу нашли девушку, повешенной. Допустим, она оказалась совершеннолетней.

– Хорошо бы, – хмыкнул Селиванов.

– С первого взгляда все указывает на добровольный уход из жизни, но есть пара деталей, которые сильно смущают.

– Кого? – резонно уточнил коллега.

– Меня!

– Я бы доверился первому впечатлению.

– Так и знала.

– Это почему?

– Чтобы лишней работы не прибавилось, это же очевидно, – расстроилась я. – Значит, начальство тоже будет упирать на эту версию.

– Ну а ты, разумеется, примешься доказывать обратное?

Я промолчала.

– Подсиживаешь меня? – хохотнул Антон в трубку.

– Так выходи на работу, что мешает?

– Болезнь, – он картинно откашлялся.

Я сама недавно провела две недели дома с затянувшейся простудой, хворать по новой не очень-то хотелось. Так что, если Селиванов не обманывает, пусть лучше сначала вылечится, а то как бы не заразил. Тем более что мою сторону он, по всей видимости, принимать не намерен.

В кабинет заглянул Геннадий Михайлович, и я спешно простилась с Антоном.

Сгорая от нетерпения, я уставилась на начальство и папку в его руках.

– Личность установили, – сказал он, подходя ближе и опуская бумаги на край стола. – По сим-карте.

Я взяла в руки верхний лист.

Фотография из паспорта была бледной, будто выцветшей, кому-то давно следовало обновить чернила в принтере.

– Кудрявцева Наталья Сергеевна, восемнадцать лет, – прочитала я.

– Из нашего города, – продолжил он. – Пропала восемь дней назад. Мать заявила сразу, дочь не ночевала дома, а телефон был недоступен.

Я кивнула, переводя взгляд на базу пропавших. Здесь был другой снимок, более свежий и куда более четкий. В графе «приметы» значилось: «одета в серые джинсы, светлую куртку». Это была одна из двух пропавших, на которых я остановилась до звонка Селиванову.

– Все сходится, – тихо сказала я.

Начальник чуть пожал плечами.

– Похоже, классика жанра: ушла сама, нашла местечко потише…

Я вглядывалась в фото: наивное лицо, открытый взгляд, мне казалось, что таких обычно не находят в лесу с веревкой на шее. Впрочем, как в маньяке мало кто может увидеть злодея, так и в образе человека, решившего свести счеты с жизнью, может быть не все так уж очевидно.

– А что с данными?

Он вздохнул.

– Телефон на экспертизе. Как только вскроют, получишь данные.

– Родителям сообщили?

– Кажется, да. Им предстоит опознание, после него сможешь с ними поговорить. Я правильно понял твой вопрос? – едва заметно усмехнулся Геннадий Михайлович.

– Очень бы хотелось с ними встретиться, – кивнула я.

– Ну, без этого теперь никуда. Только должен тебя предупредить: большинство родителей будут яро отрицать склонности к суициду своих детей. Впрочем, вы с ними на одной волне. – Он махнул рукой и удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть в скрипучем стуле Селиванова и пялиться в монитор, который вскоре погас, перейдя в спящий режим. Коснувшись пальцами компьютерной мыши, я снова увидела на экране цветное фото девушки, пробежала глазами по тексту.

«Даже одиннадцатый класс окончить не успела», – невольно подумала я, заметив номер школы, указанный здесь же, среди остальных данных.

Я открыла базу. Паспортное фото – ровное, аккуратное. Глаза светлые и спокойные. Пропала она восемь дней назад. Мать подала заявление сразу. Никто не видел, куда пошла и зачем.

С родителями, пока они не подтвердят личность погибшей, поговорить мне никто не даст, но так хотелось понять хоть что-то о ней: кто она, чем жила, с кем общалась.

«Наталья Кудрявцева, восемнадцать лет, рост сто шестьдесят два сантиметра» – всего лишь бездушная строчка в протоколе, но теперь картина, увиденная в лесу, будто бы приобретала больше трагизма.

Я попробовала поискать сайт ее школы в интернете и вскоре обнаружила старомодную страничку с изображениями медалей и грамот на главной странице, а также гербом в виде портрета. Обладателя довольно заурядного профиля я не признала.

Полистав новости, неожиданно наткнулась на заметку со знакомой фамилией:

«Кудрявцева Наталья, ученица одиннадцатого «В» класса нашей школы, победила в региональной олимпиаде по физике».

Рядом снимок, на котором Наташа стоит в строгой белой рубашке на фоне флага с грамотой в руках и натянуто улыбается.

За окном темнело. Весенний дождь моросил едва слышно, стекло в кабинете запотело. Я выключила компьютер, но образ девушки все еще стоял перед глазами: эти тонкие плечи, прямые волосы, собранные в косу, грамота в руках. Слишком правильное фото – впрочем, именно такие и любят размещать на сайтах школ. Значит ли это, что Наталья, явно имевшая успехи в учебе и, вероятно, неплохие перспективы, не могла решиться на такой шаг?

Дорога домой пролетела незаметно. Мокрый асфальт отражал свет фар, проезжающих мимо автомобилей, и в каждом отражении я вспышками видела лес, белый ствол березы, синюю веревку, неподвижное тело.

На светофоре я остановилась, закрыла глаза. Передо мной снова возникла Наталья, но уже не в петле, а улыбающаяся мне из школьного зала. Свет сменился на зеленый. Я перешла дорогу, чувствуя, как под кожей нарастает что-то тревожное.

Уже дома, сидя в кресле и глядя на книжную полку напротив, я пыталась представить Наташу в школьном коридоре, с одноклассниками и за партой, обложившуюся тетрадями да учебниками с погрызенным карандашом в руке.

У меня самой школьного опыта, можно считать, не было, по крайней мере в привычном понимании, оттого картинки в голове возникали скорее киношные.

Часть детства я провела в бегах по городам и весям вместе со своим отцом, который все время скрывался от незримого противника: то ли здравого рассудка, то ли врагов государства. Других версий в мою голову до одиннадцати лет не приходило, ну а в этом возрасте я отправилась в детдом, когда родитель неожиданно исчез из моей жизни.

Если сначала отец обучал меня на дому (где дом – просто фигура речи, ибо настоящего семейного очага или его подобия у нас не было никогда), то потом все обучение проходило в сельской школе, куда ходили все воспитанники нашего детского дома и несколько местных ребят, в каждом классе числилось человек по пять, а иногда и вовсе два-три. Таким образом, в общеобразовательную городскую школу я не ходила никогда.

Впрочем, друзья, пусть не школьные, а по несчастью, у меня имелись. Ланселот, или просто Ланс, был моей первой любовью, а еще специалистом по угону тачек и обращению с оружием: от ножа до лука. Лава увлекался компьютерами и с удовольствием делился с нами своими познаниями. Единственной подружкой женского пола стала мне Дуня, которая до детдома росла в землянке[2].

Интересно, какие увлечения были у друзей Наташи Кудрявцевой и как они проводили время? Я попыталась представить ее на велосипеде или в ночном клубе, но будто бы ее образ в стенах учебного заведения казался мне наиболее органичным. Возможно, виной тому фото с сайта школы. Нужно будет непременно попросить другие ее снимки у родителей.

Сделать это мне посчастливилось уже на следующий день. Явившись на работу, я по привычке направилась в спортивный зал, но вовремя вспомнила, что начальство освободило меня от этих обязанностей, возложив на хрупкие девичьи плечи чужие.

В коридоре мне встретилась Тамара Васильевна, самая опытная и загадочная наша следователь. Она давно могла бы выйти на пенсию или перейти на должность повыше, но упорно продолжала искать злодеев, да делала это так неистово, что порой я опасалась, не совершит ли дама самосуд. К слову, и с сотрудниками она особенно не расшаркивалась.

– О, Татьяна! Слыхала, ты сейчас замещаешь своего так не вовремя заболевшего товарища?

– Не то чтобы с особым удовольствием, так что, если есть желание, я с радостью уступлю место.

– А мои дела возьмешь? – хохотнула она. – Там тебя, кстати, Геннадий Михайлович у себя ждет.

Я поспешила к начальству, которое, как известно, не любит долгих ожиданий.

– Селиванов не вышел, – вздохнул хозяин кабинета, когда я встала в торце длинного стола. – Ты садись.

Геннадий Михайлович рукой указал на ближайший к нему стул, и я послушно опустилась на мягкое сиденье.

– А вы всерьез рассчитывали так быстро его тут увидеть?

– Лелеял надежду, – вздохнул он. – Да и к лучшему, ты быстрее управишься.

– С чем?

– С Кудрявцевой. Или твоя прыть со вчерашнего дня поубавилась?

– Вовсе нет.

– Вот и славно. Родители девчонку опознали. Это точно она.

– Будем проверять версию суицида?

– Адрес записал, – он протянул мне клетчатый лист из блокнота. – Телефон и имена там же. Справишься?

– Вы не поедете?

– Не вижу необходимости.

Я удивилась, но виду не подала. Доверие, конечно, необыкновенное, но если ранее я и принимала участие в расследовании, то делала это в паре с сотрудником. Не то чтобы я не справилась бы сама, просто должность моя как будто не позволяла действовать в одиночку. Хотя, если начальство одобряет, кто будет с ним спорить?

– А если они попросят посмотреть мое удостоверение?

Корочка у меня имелась, разумеется, только в ней честно значилась моя должность: «инструктор по физической подготовке».

– Они предупреждены, что Татьяна Юрьевна Свиридова вскоре с ними свяжется. Если что, номер мой знаешь. А лучше Селиванову звони. Глядишь, быстрее с койки встанет, или где он там валяется.

Едва переступив порог кабинета начальника, я набрала номер отца Наташи, мне казалось, что мужчины в таких ситуациях держатся более стойко, а значит, разговор выйдет более продуктивным.

– Сергей Львович, здравствуйте, – начала я, когда гудки неожиданно прервались.

– Это Маша, – услышала я в трубке.

Я посмотрела на лист в руках и нахмурилась: мать покойной, если верить записи, звали Фаиной.

– Кто вы? – снова услышала я женский голос.

«А вы?» – хотелось ответить мне, но я вовремя осеклась.

– Меня зовут Татьяна, Татьяна Юрьевна Свиридова, я из…

– А, да. Знаю.

– Мне нужно поговорить с родителями Натальи Кудрявцевой.

– Мама сейчас дома, – ответила девушка, и я поняла, что она, должно быть, сестра покойной. – А папа уехал, по поводу похорон… Телефон дома оставил. Он сейчас рассеянный.

– Понимаю, – спокойно отозвалась я.

– Но он скоро должен вернуться. Думаю, вы можете приехать. Чем быстрее, тем лучше!

– Ну уж как смогу, – удивилась я такой спешке.

– Я имела в виду, чем быстрее все эти формальности будут соблюдены, тем скорее нас оставят в покое.

Словно я собиралась одолевать их двадцать четыре на семь. Уточнив адрес, я заверила, что буду через сорок минут. Путь предстоял неблизкий, и Селиванова с его личным автотранспортом сейчас мне, пожалуй, ох как не хватало.

Жили Кудрявцевы на самой окраине города, что меня удивило: двадцать восьмая школа, в которую ходила Наташа, находилась в самом центре. Выходит, добиралась она туда не меньше, чем я до их дома.

В дребезжащей кабине лифта я поднялась на последний этаж. Подойдя к квартире, заметила, что дверь слегка приоткрыта, что меня насторожило. Я нажала на кнопку звонка и услышала совсем рядом мужской голос:

– Открыто.

Я толкнула дверь и увидела в прихожей хозяина: темноволосого, невысокого, он не спеша разувался у порога. По всей видимости, Сергей Львович только что вернулся. Прямо за ним в дверном проеме стояла девушка. При виде нее я невольное поежилась: будто сама Наташа встречала меня в своем доме. Если судить по фото покойной, девушки были очень похожи: темные густые волосы, вздернутый нос, россыпь веснушек под зелеными глазами с длинными ресницами. Я не знала о существовании у Наташи сестры.

– Здравствуйте, – начала я.

– Проходите, – посторонился отец семейства.

Должно быть, дочь успела сообщить ему о моем звонке. Он молча пошел вперед по коридору, а я, едва успев скинуть ботинки, последовала за ним. Девушка так и осталась стоять, провожая нас взглядом. Сергей Львович толкнул распашную дверь, и из недр комнаты я услышала тихие всхлипывания.

Сделав глубокий вдох, я переступила порог и увидела стоящую у окна женщину. Голову ее укрывал черный платок, сама она завернулась в плед, хотя в квартире было тепло.

– Фаина Егоровна, Сергей Львович, – начала я как можно спокойнее. – Понимаю, что никакие слова соболезнования вас не утешат, хочу извиниться, что вынуждена соблюсти формальности в такой тяжелый момент…

Женщина резко развернулась и заговорила быстро и неожиданно громко:

– Татьяна, кажется?

Я кивнула.

– Хотите чаю или кофе, может быть? Вам не за что извиняться, мы только рады сотрудничать со следствием. Маша! – крикнула она. – Сделай кофе! Или все-таки чай? – нахмурилась она. – Забыла, что вы ответили?

– Чай, – улыбнулась я. – Без сахара.

– Машенька, без сахара! – повторила женщина громче, чтобы дочь точно ее услышала.

Она опустилась на краешек дивана, а я, не дожидаясь приглашения, села в кресло рядом.

– Сережа, ну что ты стоишь? – затараторила хозяйка. – Иди ко мне, давай расскажем о нашей Натусе, чтобы убийцу поскорее нашли.

Мужчина молча приблизился к жене и сел рядом, откинувшись на спинку дивана и положив руки на колени.

– Я правильно понимаю, что вы не верите, что Наташа могла добровольно уйти из жизни?

– Вздор! – усмехнулась Фаина Егоровна.

Я внимательно вгляделась в ее лицо: глаза опухли и покраснели, кожа была бледная, что только подчеркивал темный головной убор, но она была очень красива и, кажется, довольно молода.

– Этого просто не может быть, – продолжила она. – Наша девочка никогда бы не сделала ничего подобного!

Я вспомнила слова Геннадия Михайловича, что большинство родителей будут неистово отвергать версию суицида. Вероятно, они в данную минуту подтверждали его нехитрую статистику.

– Мы дождемся окончательного вердикта судебной экспертизы…

– Можете ждать чего хотите или что там положено, – перебила меня хозяйка. – Но я вам могу сейчас со всей уверенностью сказать: Наташа не самоубийца!

Я набрала в грудь побольше воздуха.

– И все-таки по протоколу я обязана спросить, не находили ли вы предсмертных записок, не приходили ли вам сообщения или электронные письма от дочери незадолго до трагедии?

– Нет, Натуся готовилась к поступлению, собиралась учиться в университете. Она ведь у нас отличница, шла на медаль, это было ее мечтой. И вот так, в двух шагах… кто-то…

Женщина зарыдала, Сергей Львович положил руку жене на плечи и принялся тихонько поглаживать трясущуюся спину. В этот момент в комнату осторожно вошла Маша, поставила на журнальный столик поднос с тремя чашками и так же бесшумно удалилась.

– Наташа никогда бы не стала этого делать, – подал голос отец семейства. – И если хотите знать, ни о чем подобном даже не заикалась.

– А конфликты с кем-то у нее были? Враги, недоброжелатели?

– Она очень покладистая девочка. Иногда мне кажется, что чересчур.

– Мы даже не знаем, на кого думать, – запричитала мать. – Но вы же его найдете?

Она подняла на меня глаза, полные слез, и я поняла, что ничего больше я не узнаю, не сегодня, не сейчас. Встав на ноги, я произнесла чуть громче, чем следовало:

– Я должна осмотреть ее комнату.

Кудрявцевы переглянулись.

– Комнату?

– Да. У нее ведь была комната?

– Разумеется.

Сергей Львович встал с дивана и проводил меня. Через приоткрытую дверь напротив я увидела Машу, сидящую на пушистом ковре с телефоном в руке. Почему-то подумалось, что именно туда мы и отправимся, но мужчина открыл соседнюю дверь.

– Пожалуйста, – пригласил он.

Я вошла, а он остался стоять в дверном проеме.

– У каждой девочки своя комната? – уточнила я.

– Да, личное пространство и все такое. Мы с женой спим на диване в гостиной, привыкли.

– Ваши дочери двойняшки?

Девочки были очень похожи, но, поскольку живой я Наташу не видела никогда, сложно было судить, были ли они близнецами.

– Нет, погодки.

– Очень похожи, – улыбнулась я.

– Разве? – удивился отец, словно сам никогда не замечал этого сходства.

Я прошлась по комнате: на стене у кровати – таблица Менделеева, на покрывале – мягкие игрушки, штук десять. На письменном столе царил образцовый порядок: тетради и учебники собраны в отдельные стопки, карандаши в стаканчике наточены, все ручки – с колпачками на кончиках.

Приблизившись к платяному шкафу, я поинтересовалась, прежде чем потянуть за ручку:

– Можно?

Кудрявцев пожал плечами и попятился в прихожую. На полках я увидела аккуратно разложенную одежду, так, будто тут потрудился продавец-консультант из модного магазина, настолько все выглядело педантично. За соседней створкой на вешалках висели юбки, брюки и блузки, строго отсортированные. Сначала – самое длинное, а далее все короче. В гардеробе преобладали серые, черные и белые цвета. Довольно практично, но несколько необычно для молодой особы.

– Парень у Наташи был? – спросила я и, не дождавшись ответа, выглянула в прихожую.

Сергея Львовича не было. Я постучала в соседнюю дверь, хоть она и не была плотно закрыта.

– Можно? – спросила я.

Ловким движением Маша вынула беспородные наушники.

– Еще чаю?

– Нет, я еще первую порцию не выпила, – подмигнула я.

Девушка лишь посуровела, но промолчала, выжидательно на меня глядя.

– Я задам тебе пару вопросов?

– О чем?

– О ком, – удивилась я. – О твоей сестре.

– А вы имеете право?

Пока я оправлялась от удивления, Маша продолжила:

– Я несовершеннолетняя.

– Вот как, – ахнула я. – Мне показалось, что ты старшая из сестер.

– Мне семнадцать.

– Что ж. – Я отступила и вернулась в гостиную.

Аккуратно приоткрыв одну из дверей, увидела супругов, сидящих на диване и смотрящих куда-то в пустоту, при этом каждый в свою сторону.

– Мне нужно задать Марии несколько вопросов, обязана заручиться вашим согласием. Вы можете присутствовать, если пожелаете.

Ответ последовал не сразу, причем не то чтобы Кудрявцевы размышляли над словами – они как будто с опозданием до них долетели.

– Конечно, – наконец кивнул Сергей Львович.

Непонятно, к чему относился его ответ: могла ли я побеседовать или они желали присутствовать? В любом случае если захотят – могут присоединиться. Я вернулась в комнату Маши, толкнула дверь и уселась на ковер напротив нее.

– Разрешение получено, – улыбнулась я. – Расскажешь мне про сестру?

– Что рассказывать? – растерялась девушка.

– Ты можешь решить сама, с чего начать. Словом, все, что хочешь, что в голову придет.

– Ну, – промычала Кудрявцева-младшая и погладила длинный ворс бежевого ковра.

Я осмотрелась. Комната Маши была чуть больше, весь подоконник заставлен косметикой и духами. На письменном столе беспорядок, прямо на сгруженных тетрадях лежали фен и расчески, перевернутая фоторамка и шоколадные обертки. Кровать застелена не была, на ней ворохом лежала одежда, а на полу валялись носки.

– Мне показалось, что Наташа любила порядок, – решила я помочь девушке начать свой рассказ. – Или это мама прибрала? – осторожно уточнила я.

– Не, Наташка у нас была ответственна за чистоту и красоту. Ну, красоту в доме, – добавила Маша, быстро подняв на меня взгляд.

– А за внешнюю ты отвечаешь? – мягко спросила я, чтобы это не прозвучало как сарказм.

– Отдуваюсь за двоих, – хохотнула она. – Сестра вообще косметикой не интересовалась, кажется, у нее, кроме дезодоранта и гигиенической помады, и не было ничего. Да она даже на каблуках ходить не умела! – возмутилась Маша.

– То есть внешний вид ее не особо интересовал?

– Если только книг или одежды. Ну, в смысле, чтобы чистая была, отглаженная.

– А парни?

– Что? – нахмурилась девушка.

– Они ее привлекали?

– Ее, может, и привлекали, а вот она их вряд ли!

– Значит, молодого человека у нее не было?

– Сто процентов!

– Может быть, безответная влюбленность?

– Ага, в Эйнштейна, но там без шансов, помер дядька!

Я нахмурилась, пытаясь внутренне собраться, разговор с сестрой погибшей нельзя было назвать простым.

– Как вы проводили время?

– Она или я?

– Вы вдвоем.

– Никак. – Маша одарила меня таким взглядом, будто я только что поинтересовалась, в каком городе мы находимся.

– Может быть, говорили о чем-то по пути в школу?

– Я в другой учусь.

– Вот как? – изумилась я.

– Конечно. Зачем мне это заумное заведение за тридевять земель?

Я поднялась на ноги, поблагодарила Машу за разговор, хоть ничего путного из него и не вынесла, и попросила:

– Напиши мне имена и фамилии ее друзей, пожалуйста.

Девушка нахмурилась.

– Это к маме обратитесь.

«Высокие отношения!» – подивилась я про себя, а вслух произнесла:

– Ты не знаешь ее друзей?

Впрочем, неудивительно, если вместе сестры время не проводили.

– Я сомневаюсь, что они у нее были, – пожала плечами Кудрявцева-младшая.

Я вернулась в комнату ее покойной сестры. Еще раз внимательно осмотревшись, заметила на подвесной полке над письменным столом ноутбук. Присев на стул, раскрыла устройство, но оно оказалось разряжено. Один за другим я открывала ящики стола в поисках зарядки, но ее там не было. Зато мой взгляд зацепился за пухлый фолиант в розовых тонах с забавным единорогом на обложке и надписью: «Дневник». На школьный он был не похож, и я, замирая от предвкушения, осторожно извлекла его. Он был совершенно пуст, если не считать записи на тыльной стороне обложки: «Наташе в день рождения от сестры», рядом стояла дата: подарок был вручен восемь лет и две недели назад. Я повертела дневник в руках: должно быть, вещица была важна для покойной, раз она хранила ее, хоть и не использовала.