Тайны русской водки. Эпоха Иосифа Сталина

Добро водка или зло?

Извечный для России вопрос: что есть для нее водка? Добро или зло?

Если зло, то вред Сталина в «водочном» вопросе столь же велик, сколь велика и трагедия ГУЛАГа.

Для Сталина, как пишет Лев Мирошниченко, «угощение выпивкой служило немаловажным инструментом кремлевской дипломатии…».

Этот макиавеллевский инструмент легко развязывал языки и соратникам, и врагам.

Сподвижник вождя Анастас Микоян: «Сталин заставлял нас пить много, видимо для того чтобы наши языки развязались, чтобы не могли мы контролировать, о чем надо говорить, о чем не надо, а он будет потом знать, кто что думает…»

Маршал И.С. Конев: «Он напаивал. Напаивал и своих ближайших соратников. Видимо, это уже вошло у него в привычку и было частью программы, включавшей для него элемент развлечений…»

Писатель К.М. Симонов: «Любил напоить, но сам пьяным не бывал…»

В Гагры к Сталину приехал переводчик Министерства иностранных дел Олег Трояновский. Ожидали делегацию членов британского парламента. Сталин предложил в шутку(?): «Почему бы вам не остаться и не пожить какое-то время с нами? Мы вас напоим и посмотрим, что вы за человек…»

Н.С. Хрущев: «Нормальный следователь никогда не стал бы вести себя даже с закоренелыми преступниками так, как это делал Сталин со своими друзьями за столом…»

Другой сподвижник Сталина – Молотов, чья фамилия дала название мощному оружию фронтовых окопников, а в мирное время разного рода экстремистов – «коктейлю Молотова»: «Сталин много не пил, а других втягивал здорово. Видимо, считал нужным проверить людей, чтоб немножко свободней говорили…»

Оправдал ли себя этот метод? Писатель А. Бушков считает, что вполне, приводя в доказательство факт сталинской пирушки в Сочи осенью 1928 года. «Отмечали чей-то день рождения. Готовили шашлык, выпили немало. И тут вдруг Томского, что называется, понесло. Наговорив Сталину уйму неприятных вещей, он закончил вовсе уж «дружеским» пожеланием:

– И на тебя пуля найдется!

Проще всего списать все на алкоголь. Но не в тех непростых условиях, когда борьба шла не на жизнь, а на смерть… И ведь давно известно: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Как бы там ни было, но впоследствии Томский еще до наступления большого террора взял пистолет и шарахнул себе в висок…»

Спишем все на алкоголь.

В. Карпов в своей книге «Генералиссимус» проводит мысль, что, к примеру, Хрущев, Берия и Маленков «упивались до бесчувствия» на сталинских застольях из страха разоблачения, поскольку планировали физическое устранение Хозяина. Что, кстати, и произошло в 1953 году, если верить Молотову. На Мавзолее 1 мая 1953 года Берия якобы сказал ему: «Я всех вас спас… Я убрал его очень вовремя…»

Такие вот были у вождя неблагодарные собутыльники.

Кстати, пьяный Василий Сталин в день смерти отца бился в горячке и кричал: «Сталина убивают!»

Но даже это на фоне государственной идеологии большевизма – всего лишь частности. Если водка – зло, тогда Сталин виноват в том, что был отменен сухой закон еще 1914 года, благородной задачей которого было навсегда покончить с пьянством в России.

Николай Романов так и предполагал: сперва запретить спиртное на время военных действий, а после войны – навсегда. Ни «превращения войны империалистической в гражданскую», ни сговора ленинского окружения с кайзером Вильгельмом, приведшего к октябрю 1917-го, ни тем более собственного расстрела он, естественно, предположить не мог.

«– Да что это такое – водка? Такого и слова нет.

Молодостью повеяло на меня от этого слова – водка.

– Водка-то, такое слово было.

– Что же оно значит?

– А напиток такой был. Жидкость, понимаешь? Алкогольная.

– Для чего?

– А пить.

– Сладкая, что ли?

– Эва, хватил. Горькая, брат, была. Такая горькая, что индо дух зашибет.

– Горькая, а пили. Полезная, значит, была? Вроде лекарство?

– Ну, насчет пользы – это ты, брат, того. Нищим человек от нее делался, белой горячкой заболевал, под забором коченел.

– Так почему же пили-то? Веселым человек делался, что ли?

Я задумчиво пожевал дряхлыми губами.

– Это как на чей характер. Иной так развеселится, что вынет из кармана ножик и давай всем животы пороть.

– Так зачем же пили?

– Приятно было.

– А вот у тебя там написано: «выпили и поморщились». Почему поморщились?

– А ты думаешь, вкусная она? Выпил бы ты, так похуже, чем поморщился…

– А почему они «поспешили закусить»?

– А чтоб вкус водочный отбить.

– Противный?

– Не без того. Крякнуть тоже поэтому же самому приятно было. Выпьет человек и крякнет. Эх, мол, чтоб ты пропала, дрянь этакая!

– Что-то ты врешь, дед. Если она такая противная на вкус, почему же там дальше сказано: «По одной не закусывают»?

– А это чтоб сейчас же другую выпить.

– Да ведь противная?

– Противная.

– Зачем же другую?

– А приятно было.

– Когда приятно – на другой день?

– Тоже ты скажешь: «на другой день», – оживился я. – Да на другой день, брат, человек ног не потащит. Лежит и охает. Голова болит, в животе мутит и на свет божий глядеть тошно до невозможности.

– Может, через месяц было хорошо?

– Если мало пил человек, то через месяц ничего особенного не было.

– А если много, дед, а? Не спи.

– Если много? Да если, брат, много, то через месяц были и результаты. Сидит человек и с тобой разговаривает, как человек. Ну а потом вдруг… трах! Сразу чертей начнет ловить. Смехи. Хе-хе. Кхе-кхе!

– Ка-ак ловить? Да разве черти есть?

– Ни шиша нет их и не было. А человеку кажется, что есть.

– Весело это, что ли, было?

– Какой там! Благим матом человек орал. Часто и помирали.

– Так зачем же пили? – изумленно спросил внук.

– Пили-то? Да так. Пилось.

– Может, после того как выпьют, добрыми делами занимались?

– Это с какой стороны на какое дело взглянуть. Ежели лакею физиономию горчицей вымажет или жену по всей квартире за косы таскает, то для мыльного фабриканта или для парикмахера это – доброе дело.

– Ничего я тебя не понимаю.

Внук накрутил на палец кольцо своих золотых волос и спросил, решив, очевидно, подойти с другой стороны:

– А что это значит – «чокнулись»?

– А это делалось так: берет, значит, один человек в руку рюмку и другой человек в руку рюмку. Стукнут рюмку о рюмку, да и выпьют. Если человек шесть-семь за столом сидело, то и тогда все пере стукаются.

– Для чего?

– А чтобы выпить.

– А если не чокаться, тогда уж не выпьешь?

– Нет, можно и так, отчего же?

– Так зачем же чокались?

– Да ведь, не чокнувшись, как же пить?

Я опустил голову, и слабый розовый отблеск воспоминаний осветил мое лицо.

– А то еще, бывало, чокнутся и говорят: «Будьте здоровы» или «Исполнение желаний», или «Дай бог, как говорится».

– А как говорится? – заинтересовался внук.

– Да никак не говорится. Просто так говорилось. А то еще говорили: «Пью этот бокал за Веру Семеновну».

– За Веру Семеновну – значит, она сама не пила?

– Какое! Иногда как лошадь пила.

– Так зачем же за нее? Дед, не спи! Заснул…

А я и не спал вовсе. Просто унесся в длинный полуосвещенный коридор воспоминаний.

Настолько не спал, что слышал, как, вздохнув и отойдя от меня к сестренке, Костя заметил соболезнующе:

– Совсем наш дед Аркадий из ума выжил.

– Кого выжил? – забеспокоилась сердобольная сестра.

– Сам себя. Подумай, говорит, что пили что-то, от чего голова болела, а перед этим стукали рюмки об рюмки, а потом садились и начинали чертей ловить. После ложились под забор и умирали. Будьте здоровы, как говорится!

Брат и сестра взялись за руки и, размахивая ими, долго и сочувственно разглядывали меня.

Внук заметил, снова вздохнув:

– Старенький, как говорится.

Сестренке это понравилось.

– Спит, как говорится. Чокнись с ним скалкой по носу, как говорится.

– А какая-то Вера Семеновна пила, как лошадь.

– Как говорится, – скорбно покачала головой сестренка, – совсем дед поглупел, что там и говорить, как говорится.

Никогда, никогда молодость не может понять старости.

Плохо мне будет в 1954 году, ох, плохо!.. Кхе-кхе!..»

Это фрагмент из дореволюционного фельетона Аркадия Аверченко под названием «Старческое». Такой он видел судьбу русской водки в XX веке. И вот что давало ему повод так думать.

В 1914 году в России произошло событие, всколыхнувшее народы, ее населяющие, – на время войны Германией был введен сухой закон.

Сперва на период боевых действий, но, как подтверждают источники, последний русский самодержец Николай Романов мечтал продлить срок его действия навсегда, избавив русский народ от страшного бича пьянства.

В 1954 году, спустя 40 лет, по фантазийному представлению известного русского фельетониста, о водке бы помнили только единицы, т. е. очень-очень пожилые люди.

Остальным надо было забыть про нее навсегда. Но не забыли. Не дал про нее забыть не кто иной, как И.В. Сталин. Хорошо это или нет? Это опять же как посмотреть. Если водка – зло, тут один разговор.

Если же водка – добро: важнейший продукт сельхозпереработки, государственного экспорта, товар, который всеми правдами и неправдами надо было продвинуть за «железный занавес» (русскую водку тут никто не ждал), то именно Сталин учил (а многих и выучил!) ценить водку по-настоящему.

За всю ее пятивековую историю у водки было множество пиарщиков и рекламистов. Но грузину Иосифу Сталину среди них я бы отдал – безоговорочно! – первое место.

Сталин в водочном вопросе всегда выступает как расчетливый хозяин, радеющий за дело. И, повторюсь, как хороший пиарщик, рекламист русской водки. Когда читаешь стенограмму сталинских докладов, похожих на короткие тосты, рука непроизвольно тянется к бутылке:

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры!.. К вам обращаюсь я, друзья мои!.. Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом… Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной армии, нашего славного Красного флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!»

Это из радиовыступления 3 июля 1941 года, когда гитлеровцы стояли под Смоленском, совсем рядом с Москвой.

А вот его настоящий тост на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии 24 мая 1945 года.

Стилистика та же, сравните сами!

«Товарищи, разрешите мне поднять еще один, последний, тост. Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики «ура!»).

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа, потому что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа, потому что он заслужил в этой войне общее признание…

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеются ясный ум, стойкий характер и терпение… Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германий и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, что обеспечить разгром Германии…

Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!

За здоровье русского народа! (Бурные, долго не смолкающие аплодисменты)» (И. Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Гос. изд. Политической литературы. Москва, 1947).

Как говорится, умри, а лучше – не скажешь!

Однако тост тосту – рознь.

Блокада Ленинграда длилась годы. Но сталинский тост за героизм блокадников уложился лишь в две строчки: «Предлагаю тост за ленинградцев. Это подлинные герои нашего народа».

Было это на обеде, на котором присутствовал маршал Жуков: «Жданов рассказал о героических делах и величайшем мужестве рабочих Ленинграда, которые, пренебрегая опасностью, полуголодные, стояли у станков на фабриках и заводах по 14–15 часов в сутки, оказывая всемерную помощь войскам фронта. Андрей Андреевич попросил увеличить продовольственные фонды для ленинградцев. Верховный тут же дал указание удовлетворить эту просьбу…»

«Удовлетворив», поднял краткий тост за ленинградцев. Краткий, потому что не любил город, где погиб его друг Киров?

А я думаю, что причина в другом. О ней пишет историк Д. Волкогонов: «Когда Ленинград бился, почти конвульсируя, в смертельной блокаде, вышло несколько секретных распоряжений из Москвы, исполненных Ждановым («О спецснабжении продтоварами руководящих партийных и советских работников» несчастного и героического города) (Как вы понимаете, распоряжения такого рода исполнялись руководством с большой охотой.)

Сталин чувствовал вину за многочисленные жертвы среди мирных ленинградцев. Поэтому и краткий тост.

Но это, так сказать, версия политического толка. Но есть и версия винная, согласно которой Сталина сильно раздосадовала история с партией элитного французского вина «Сент-Эмилион» урожая 1891 года; с огромными трудностями его запасы были вывезены из блокадного города по Дороге жизни, а оказалось, вся эта сверхсекретная операция не стоила свеч – спасенное вино, которое, по всей видимости, планировалось продать французам по дорогой цене, уже давно умерло, полностью скисло.

Это наследие еще царского двора большевики хранили как зеницу ока. Вино спасли в 1917 году от пьяных матросских погромов, не поддались соблазну его продать, когда нужны были деньги, хотя в 20-е годы французы, рыскавшие в поисках этой марки по всей Европе, готовы были платить за него большие деньги. Считалось, что в СССР хранится самая большая коллекция «Сент-Эмилиона» голодного для российского Поволжья 1891 года, ставшего самым урожайным для виноделов Бургундии и Гаскони, так как засуха, которая обрушилась на Европу в тот год, сожгла русский хлеб, но повысила качество именно французского винограда. Большевики гордились своей коллекцией. На «Самтрест», куда были доставлены под охраной НКВД грузовики с «Сент-Эмилионом», прибыли знатоки тонких французских вин – «советский граф» Алексей Толстой и известный писатель Илья Эренбург. С волнением откупоривались бутылка за бутылкой и так же – одна за другой – браковались.

Злой Эренбург вынес от посещения «Самтреста» единственное положительное впечатление: «В одном из цехов проверяли бутылки, ударяя по каждой металлической палочкой, и я считал, что эта музыка куда лучше той, которой нас потчевали… известные пианисты…»

Если объявить конкурс на лучший (за всю историю человечества) тост, то вот этот, сталинский, сказанный на великом пиру победителей в войне с нацизмом, наверняка будет первым:

«Не думайте, что я скажу что-нибудь необычайное. У меня самый простой, обыкновенный тост. Я бы хотел выпить за здоровье людей, у которых мало чинов и звание незавидное. За людей, которых считают «винтиками» великого государственного механизма, но без которых все мы – маршалы и командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не стоим. Какой-либо «винтик» разладился – и кончено.

Я поднимаю тост за людей простых, обычных, скромных, за «винтики», которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Их очень много, имя им легион, потому что это десятки миллионов людей. Это скромные люди. Никто о них ничего не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это – люди, которые держат нас, как основание держит вершину. Я пью за здоровье этих людей, наших уважаемых товарищей…»

В этом тосте весь Сталин. Если «государственный механизм», то – «великий». Если простой человек – то скромный «винтик». Но речь в этой книге не о том. Если водка – добро для России, то надо честно признать, что в этой стране очень часто ее использовали во зло. И эпоха Сталина – лучшее тому подтверждение. А как с водкой быть дальше, будем думать сообща.

Из всех вождей нашей страны в XX веке Сталин, по сути, наипервейший пьяница, настоящий ученик Петра Великого. Он вершит политику за обеденным столом и пиршества длятся по 8–9 часов. На этом, кстати, заострил внимание М. Джилас, сподвижник югославского лидера Тито: «Русский царь Петр Великий подобным же образом устраивал со своими помощниками похожие пирушки, на которых они обжирались и упивались до одури, в то же время решая судьбу России и русского народа…»

Петр, правда, пил в таких количествах, какие нормальному человеку, даже и Сталину, было не осилить. Хотя Сталин и очень старался. От деяний Петра Первого мозги у народа были враскоряку. С одной стороны, он создал Всепьянейший Собор, славящий Бахуса, и по Уставу соборянам трезвыми ложиться спать запретил.

С другой стороны, нещадно карал подданных за невоздержанность в питие, вешал пьяницам на шею 16-килограммовую медаль позора («За пьянство»). До полусмерти гонял пьяниц сквозь строй, заковывал в железо.

История повторяется с каким-то удивительным постоянством! Реформатор Петр Романов (как, скажем, и другой реформатор – Михаил Горбачев) был ненавидим широкими народными массами уже потому, что в поисках средств для ведения войны со шведами повысил цену на водку.

Народ, пишет историк С.Ф. Платонов в «Полном курсе лекций по русской истории» (Петроград, 1917, Сенатская типография), не смущало, что «пошлиной были обложены бороды «бородачей», которые не желали бриться; пошлины брали с бань; очень высокую цену брали за дубовые гробы, продажа которых стала казенной монополией». Черт с ними – с гробами, с бородами! Была бы водка, а бороды, гробы, закабаление народа, даже каторжный труд и вечная солдатчина – против нее ничто.

Но вот с водкой была беда. Введя госмонополию на водку, Петр передал ее продажу «откупщикам», которые не стеснялись драть с народа просто фантастические деньги!

И конечно же народ не безмолвствовал, ежедневно прибавляя работы Тайному приказу, собиравшему, как сейчас бы написали, антипетровский компромат.

Вот выдержки из архивов тогдашнего сыска:

«Царь бороды бреет и с немцами водится, и вера стала немецкая… чего ждать от басурманина?» Народ роптал, бунтовал, проклиная царя-реформатора с его планами переустройства патриархальной России с ее устоявшимися веками понятиями.

«Котораго дня государь и князь Ромодановский крови изопьют, того дня и те часы они веселы, а котораго дня не изопьют, и того дня им хлеб не есться…»; «Кабы Петра убили, так бы и служба минула, и черни легче было бы»; «Мироед, весь мир переел. На него, кутилку, переводу нет, только переводит добрыя головы»; «Осиротил и заставил плакать век»; «Если он станет долго жить, он и всех нас переведет»; «Какой он царь?.. Никак в нашем царстве государя нет?»

«И многие решались утверждать о Петре, что «это не государь, что ныне владеет, – пишет С.Ф. Платонов. – Дойдя до этой страшной догадки, народная фантазия принялась усиленно работать, чтобы ответить себе, кто же такой Петр, или тот, «кто ныне владеет?»… Заграничная поездка Петра дала предлог к одному ответу; немецкие привычки создали другой… Во-первых, стали рассказывать, что Петр во время поездки за границу был пленен в Швеции и там «закладен в столб», а на Русь выпущен вместо него царствовать немчин, который и владеет царством. Вариантами к этой легенде служили рассказы о том, что Петр в Швеции не закладен в столб, а посажен в бочку и пущен в море. Существовал рассказ, что в бочке погиб за Петра верный стрелец, а Петр жив, скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина… Он не государь – латыш; поста никакого не имеет; он льстец, антихрист, рожден от нечистой девицы…»

Двести лет прошло, а реакция народа на питейные реформы все та же. Горбачева за его сухой закон как только не обвиняли: он и предатель, и ставленник…