Телохранитель (СИ)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «ЧЕРНЫЙ АВГУСТ»

По площади неторопливо катил велосипедист. Это был молодой человек в клетчатой кепи, кожаной куртке, бриджах и желтых щегольских крагах. В таких ходили разбогатевшие на войне интенданты царской армии. Он небрежно поставил велосипед у стены здания и уверенно вошел в подъезд Комиссариата внутренних дел. Леонид Канигессер вошел в подъезд той половины дворца Росси, которая идет от арки к Миллионой улице. Урицкий всегда приезжал на службу к этому подъезду.

— Товарищ Урицкий принимает? — спросил он швейцара.

— Еще не прибыли…

Канигиссер отошел к окну, выходящему на площадь. Сел на подоконник. Снял фуражку и положил рядом с собой. Долго глядел в окно. О чем он думал? О том, что еще не поздно отказаться от страшного дела? Еще можно вернуться на Саперный. Попить чаю с сестрой. Взять реванш в шахматы у отца. Продолжить чтение «Графа Монте-Кристо». О том, что жить осталось несколько минут, что он больше не увидит ни этого солнца, ни этой светлой площади, этого расстрелиевского дворца? О том, что пора снять затвор с предохранителя? О том, что швейцар начал странно коситься на него? Уж не заподозрил ли?

Леонид напряженно ждал. Люди проходили по площади, а Урицкий все не появлялся. И те двадцать минут его отсутствия показались Канегиссеру вечностью…

Председатель Петроградской ЧК медленно вошел в подъезд, приветливо кивнул швейцару, не спеша, пересек вестибюль и направился к лифту. Леонид встал с подоконника. Выхватил из-за пазухи кольт. И почти в упор выстрелил в затылок Урицкому. Комиссар упал. Сидевшие в вестибюле люди ахнули и, толкая друг друга, бросились к дверям. Вместе с ними выбежал на улицу и убийца. Если бы Канегиссер надел фуражку, положил в карман оружие и спокойно пошел пешком налево, он, вероятно, легко бы скрылся. Ему стоило свернуть под аркой на Морскую и затеряться в толпе Невского проспекта. Но он сел на велосипед и помчался, что есть силы. За преступником бросился комиссар Дыхвинский-Осипов. Он трижды выстрелил в велосипедиста из браунинга, но не попал. Преступник беспрепятственно удалялся.

В это время из-под арки Главного штаба выехала автомашина германского консульства. Дыхвинский не растерялся. Вместе с подоспевшими на помощь охранниками решительно преградил автомобилю путь.

— Временно машину конфискуем, — заявил он. Вскочил в кабину и приказал растерявшемуся шоферу догнать мелькавшего впереди велосипедиста. Тот уже поворачивал на Дворцовую набережную и мог скрыться из виду. Красноармеец, лежавший на крыле автомобиля, открыл огонь из винтовки. Велосипедист сделал несколько ответных выстрелов и свернул в Мошков переулок. Затем выехал на Миллионную улицу, бросил велосипед и вбежал в дом Северного английского общества. На помощь комиссару Дыхвинскому подоспели еще три автомобиля с сотрудниками Центральной комендатуры революционной охраны Петрограда во главе с ее комендантом Шатовым. Из бывших Преображенских казарм, тоже находившихся на Миллионой улице. Бежали поднятые по тревоге красноармейцы, по команде Шатова они быстро оцепили дом, в котором скрылся убийца. Шатов приказал прекратить стрельбу и преступника взять живым. Из окруженного красноармейцами и чекистами здания вышла женщина и сказала, что человек в кожаной куртке спрятался в одной из квартир верхнего этажа. Шатов и два его сотрудника вошли в дом. Чтобы избежать жертв, красноармейцы соорудили из шинели рядового Сангайло подобие чучела, поместили его в лифт и подняли наверх в расчете на то, что преступник через дверь лифта расстреляет все патроны, приняв чучело за солдата. Но провести Леонида не удалось. Он открыл дверь лифта, взял шинель и надел на себя. Спустился вниз по лестнице и попытался незаметно проскочить улицу. Чекистам, охранявшим подъезд, сказал:

— Тот, кого вы ищите, там. Наверху.

Казалось, что уловка сработала. Красноармейцы, было, кинулись вверх по лестнице. Но Сангайло опознал свою шинель. Преступника тут же схватили и обезоружили. Личность велосипедиста вскоре установили.

Двадцатидвухлетний студент 4-го курса Политехнического института. В недавнем прошлом — юнкер Михайловского артиллерийского училища. Член партии народных социалистов. В училище — председатель секции юнкеров-социалистов. Одно время был комендантом Выборгского района. Активно участвовал в заседании штаба эсеров за Невской заставой.

Итак, начало было положено…

Сергей вошел в столовую. Ленин, Крупская и Мария Ульянова сидели за столом. Обедали. Сергей подошел к Ленину и передал записку с сообщением о смерти Урицкого. Ленин спокойно прочитал, взглянул на часы и сказал:

— Сергей, готов авто. Поедем на Хлебную биржу.

— Что случилось, Володя? — спросила Мария.

— В Питере убили Моисея, — коротко ответил Ленин.

Крупская тяжело вздохнула.

— Может не надо сегодня ездить на митинг?

— Я поддерживаю Надежду Константиновну, — сказала Сергей, — это не безопасно.

— Что? Что? — вспыхнул Ленин. — И ты, Надя, хочешь прятать меня в коробочке, как буржуазного министра. Довольно с меня и одного телохранителя. — Ленин выразительно посмотрел на Сергея.

— И все же, Владимир Ильич, — Сергей решил не успокаиваться, — обстановка слишком тревожная. Я убедительно прошу не ездить сегодня на митинги…

— Сергей, ты много для меня делаешь, — Ленин после этих слов слегка замешкался. — Но, — продолжил он более решительно, — отказаться от выступлений на Хлебной бирже и на заводе Михельсона я не могу. Во-первых, потому, что обещал быть на собрании; во-вторых, считаю принципиально важным в настоящее время выступать на рабочих собраниях.

Сергей замолчал.

— Все-таки едешь? — тихо спросила Мария Ильинична.

— Бог не выдаст… — примирительно улыбнулся Ленин. — Да и Сергей рядом.

Председатель завкома Николай Иванов озабоченно посматривал на часы: пора открывать помещение для митинга. Рабочих приглашать не приходилось. Ждали Ильича. Митинги на заводе всегда проводились в Гранатном корпусе завода, немного похожим на сарай. На этот раз к заводчанам пришли не только жители окрестных улиц, многие притопали из Даниловской и Симоновской слобод. Увидеть Ленина и услышать его хотелось каждому. Рабочие искали у него ответы на самые тревожные и самые сложные вопросы жизни.

Председатель завкома распахнул двери, рабочие дружно хлынули в зал. Только заядлые курильщики остались у входа, и просил товарищей занять местечко поближе к трибуне, чтобы можно было получше рассмотреть Ленина.

Гранатный корпус завода Михельсона после октября 1917 года как единственное вместительное помещение в Замоскворечье было приспособлено для митингов и собраний самими рабочими. Они были здесь удивительно многолюдными тогда, когда приезжал Ленин.

Со двора в корпус вела довольно шаткая лесенка. Свет в зал проникал сверху — окна находились под потолком. Стулья и скамейки подступали к невысокому деревянному помосту, на котором стоял массивный стол президиума.

На помост бесцеремонно взобрался какой-то верзила в матросском бушлате и бескозырке. В развалку, вихляющей походкой подошел к столу. Взял графин с водой. Взболтнул, наполнил стакан и жадно выпил. Вытер рот рукавом и, спрыгнув с помоста, скрылся в толпе. Возле помоста шныряли ребятишки. Председатель завкома цыкнул на них — дети присмирели. И они терпеливо ждали приезда Ленина.

Внимание Иванова привлекла незнакомая женщина. «Не заводская, — подумал председатель завкома. — Может, из редакции?».

Незнакомка, читая газету, то и дело беспокойно поглядывала по сторонам. Прислушивалась к разговорам рабочих. Иванов хотел подойти, спросить, откуда она, но его окликнул старый слесарь, сосед по квартире.

— Не видать Ильича… Приедет ли?

— Обещал. Ждем с минуты на минуту.

Незнакомка встрепенулась, убрала газету в портфель и направилась к выходу. Верзиле — матросу, курившему у двери, шепнула:

— Должен приехать…

Люди все подходили и подходили. Корпус гудел. Людей набилось великое множество.

Митинг начался. Ораторы сменяли друг друга на трибуне.

Сергей сказал шоферу, чтобы тот притормозил сразу после ворот. Въехав во двор, машинально отметил, что их никто не встречает. Кроме этого боковым зрением осмотрел периметр площадки перед корпусом. Напротив довольно высокие жилые дома этажей в пять. Особое внимание.

Сергей вышел первым, не спеша, открыл дверь машины. Ленин тоже вышел, слегка распрямил затекшую спину, огляделся и быстро направился в Гранатный корпус. Сергей не отставал, прикрывая спину Ленина.

Шофер — Степан Гиль — развернул машину. К нему подошли какие-то женщины. Одна из них спросила:

— Кажется, товарищ Ленин приехал?

— Не знаю, — сухо ответил Гиль. Так отвечать его научил Сергей. Всех охранников и водителей он теперь инструктировал лично, не доверяя никому.

Женщина рассмеялась:

— Как же так? Шофер и не знаете, кого привезли?

Гиль нахмурился, но ответил сдержанно:

— Какой-то оратор. Сколько я их перевозил по заводам? Всех не упомнишь…

Женщина пожала плечами и решительно направилась к двери Гранатного корпуса, откуда доносился плеск аплодисментов. Шофер недоуменно посмотрел ей вслед: чего привязалась? Прилипла, как репей.

Лида неторопясь рассыпала кокаин по столику и приникла к нему, водя хрустальной трубочкой. После того, как вдохнула, на минуту прикрыла глаза, затем резко раскрыла и выдохнула. «Хорошо, — подумала она».

Винтовка была собрана и лежала рядом с подоконником. Вид на двор перед Гранатным корпусом завода в оптический прицел — как на ладони. Даже лучше, чем в прошлый раз на станции в Питере. Только теперь погасить свет у этого паршивца теперь не получится. День в разгаре.

Она видела, как машина Ленина въехала во двор завода. Как Ленин вышел из машины и быстро прошел в здание корпуса. Шел он быстро, но Лида все равно успела поймать его в перекрестие прицела. Но тут его прикрыл охранник.

Лида нахмурилась. «Опять он мешает, надо его тоже убирать. А то предан, как собака, вот и подохнет, как собака. Ну, ничего. Когда будут выходить. Он будет сзади, а Ленин передо мной — как на блюдечке. Вот тогда я и помогу Фанни».

Лида отложила винтовку в сторону и стала ждать…

Гиль вышел из машины. Походил по двору. Подумал: «Слишком любопытная дамочка. Впрочем, любопытных хоть пруд пруди. Куда не поедешь — лезут с расспросами. Возможно, он резковат, но что поделаешь — служба».

Рабочие встретили Ленина бурей восторженных аплодисментов. Поднявшись на помост, он на ходу снял пальто, присел на свободный стул в президиуме.

Председатель объявил:

— Слово предоставляется товарищу Владимиру Ильичу Ульянову — Ленину.

Овация стала еще сильнее. Сергей не любил такие митинги. Слишком шумно, слишком много народу. Ленин строго приказал не выставлять оцепление перед трибуной. А кто перед ней стоит? Хорошо еще если проверенные рабочие, а если террорист. Бросить бомбу с такого расстояния не представляет никакого труда. И поэтому Сергей постоянно занимал место именно перед трибуной. Благо в этот раз она была не слишком высокой.

Теперь только внимательно наблюдать за происходящим в зале…

Ленин тем временем вышел к трибуне:

— Нас, большевиков, постоянно обвиняют в отступлении от девизов равенства и братства. Объяснимся по этому поводу начистоту. Какая власть сменила царскую? Гучковско-милюковская, которая начала избирать в России Учредительное собрание. Что же в действительности скрывалась за этой работой?

Сергей напряженно вглядывался в зал. Вроде все нормально, но за последнее время у него выработалось просто-таки нечеловеческое чутье на опасность. Вдруг в зале он заметил женщину с черной длинной косой. «Стоп, — подумал Сергей, — где-то я ее видел. Где? И ведь это было связано с Лениным. Или не с ним… С его семьей?».

— Возьмем Америку, самую свободную и цивилизованную демократическую республику, — продолжал Ленин. — И что же? Там нагло господствует кучка миллиардеров, а народ — в рабстве и духовной неволе. Фабрики, заводы, банки и все богатства страны принадлежат капиталистам, а трудящимся — беспросветная нищета. Спрашивается, где тут хваленые равенство и братство? Нет их! Где господствуют демократы, там неприкрытый, подлинный грабеж. Мы знаем истинную природу так называемых демократий.

Раздались оглушительные аплодисменты. Сергей так настойчиво пытался вспомнить, где он мог видеть женщину из зала, что почти не слушал речь Ленина. И раздавшаяся овация, стал для неожиданной, он даже слегка вздрогнул. А вот вспомнить так и не мог.

…Согласитесь, кто трудится, имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ. И мы провозглашаем: все рабочим, все трудящимся! — продолжал тем временем Ленин.

Каплан тревожно озиралась по сторонам. Ей стало жутко: она увидела охранника Ленина и узнала его. Они виделись однажды — в Кремле, она была там с Дмитрием Ульяновым. Неужели он ее запомнил?

Фанни стала быстро пробираться к выходу.

И тут Сергей вспомнил — во дворе Кремля. Он встретил Дмитрия Ильича Ульянова. Эта женщина была рядом с братом Ленина. А что она делает здесь? И кто-то еще рядом тогда был? Неважно, вспомнит позже. Похоже, Владимир Ильич собирался заканчивать. Сейчас начнется самое трудное. Надо постараться отсечь толпу людей от Ленина. Иначе его просто сомнут.

Вместе с председателем завкома и несколькими рабочими завода Сергей образовал коридор, по которому пошел Ленин.

Ленин вышел из здания корпуса, как к нему неожиданно подошла какая-то пожилая женщина. Она выкрикнула

— Владимир Ильич! Очень прошу! — Сергей постарался оттеснить ее, но Ленин перехватил ее руку и подтянул к себе.

— Что вы хотели?

— Я хочу пожаловаться на работников заградительных отрядов на железной дороге. Почему они отбирают хлеб, который люди везут из деревни от родственников? Ведь издан декрет, чтобы не отбирали…

— Заградотрядчики иногда поступают неправильно, — согласился Ленин. — Но эти явления — временные. Снабжение Москвы хлебом скоро улучшится.

Сергей начал волноваться. Слишком долгое время они стоят на открытом пространстве. Он огляделся вокруг, поднял голову и посмотрел на здание, стоявшее прямо напротив.

В одном из окон дернулась занавеска, и что-то сверкнуло на солнце, как будто ребенок выставил в окошко зеркальце и пускал зайчики.

Реакция Сергея была мгновенной. В доли секунды он понял, что это оптический прицел на винтовке, про которую говорила Влада.

Не говоря ни слова, Сергей резким рывком дернул Ленина за себя, сам, разворачиваясь к снайперу спиной и, пытаясь броском уйти в сторону.

Из помещения цеха высыпало довольно много народу. Лида слегка подышала на руки, устроилась поудобнее перед окном и припала глазом к окуляру прицела.

Через минуту вышел Ленин. Охранник, как она и предполагала, оказался сзади. Лида задержала дыхание и поймала Ленина в перекресте прицела. «Стреляем на счет три» — подумала она. Раз… Неожиданно к Ленину рванулась какая-та старуха. Охранник попытался ее отодвинуть, но Ленин притянул ее к себе. Она слегка загородила Лиде обзор, но уже через несколько секунд женщина сдвинулась в сторону, снова освобождая Лиде обзор. Два… Охранник заметно нервничал и беспрерывно оглядывался. Три… Палец мягко скользнул по спусковому крючку…

Раздался выстрел, он прозвучал как-то глухо и был похож на хлопок в ладоши. Пуля скользнула рядом с головой Сергея. Но почему выстрел раздался совершенно с другой стороны? Сергей резко развернулся, в тоже время, не давая Ленину приподняться.

Выстрелы продолжали греметь.

И вдруг он заметил, что рядом с машины стоит именно та женщина, которую он пытался вспомнить в зале, держит в руке пистолет и стреляет. Но стреляет почему-то вверх!

Все вокруг оцепенели. Ленин пошатнулся и стал медленно оседать на землю.

— Убили! Убили! — закричала в истерике какая-то женщина.

«Попала!» — с восторгом подумала Лида. Она отстреляла всю обойму и, как она предполагала, попала как минимум три раза. Лида стала быстро разбирать винтовку и укладывать ее в футляр из-под скрипки.

Сергей, который держал Ленина, почувствовал, как на его ладони появилось что-то теплое. Он посмотрел, и увидел кровь. Кто же ранен? Он? Но он ничего не чувствовал. Значит — Ленин?

— Где она? — закричал Сергей, — быстро за ней.

Женщина побежала на стрелку к трамваю. Сергей пытался затащить Ленина в машину.

— Степан! Быстро в больницу! — закричал он водителю.

Рядом оказался помощник военного комиссара Батулин. Хорошо, что Сергей все догадался предупредить военных о предстоящем митинге и попросить заранее поддержки. Батулин, крикнул на ходу:

— Я за ней!

В машине Сергей расстегнул Ленину пиджак.

— Куда вы ранены? — спросил Сергей. Он видел кровь на одежде, но не мог понять — где рана?

— В руку, — тихо ответил Ленин. Лицо у него побледнело, глаза полузакрылись.

Сергей ловко сдернул с Ленина пиджак, стараясь не причинять лишнюю боль. Наконец он увидел рану. Пуля попала под правую лопатку. «Странно, — подумал Сергей. — А ведь я точно слышал, как пуля пролетела рядом с моей головой».

Но размышлять было некогда. Сергей срочно начал перевязку, кровавое пятно на рубашке становилось все больше. Владимир Ильич начал кашлять и сплевывать кровью.

На полной скорости подъехали к Кремлю. Сергей сказал Гилю, чтобы тот постарался не задерживаться у ворот и потом, остановился, не у парадного подъезда, а остановился у боковых дверей.

Сергей помог Ленину выйти из машины. На предложение вынести его, Ленин категорически отказался.

Батулин бежал по Серпуховке, обгоняя перепуганных людей. У трамвайной стрелки увидел женщину с портфелем, прячущуюся за деревом.

— Зачем вы стреляли в товарища Ленина?

— А вам, зачем это знать? — зло спросила женщина, затравленно озираясь.

Интуиция не подвела Батулина. Подбежавшие рабочие опознали в задержанной террористку. Он еще раз спросил задержанную:

— Вы стреляли в товарища Ленина?

Женщина ответила утвердительно, но отказалась назвать свою фамилию и принадлежность к какой-либо партии.

Предупрежденная о случившимся, по лестнице, задыхаясь, поднималась Крупская. В квартире уже толпился народ, но Сергей никого близко, кроме врачей, к Ленину не подпускал. Надежда Константиновна побледнела: все кончено… Машинально вошла в спальню. Кровать, выдвинутая на середину комнаты. Виноватые глаза Володи. Лицо без кровинки… Забинтованная рука.

Увидев жену, Ленин невнятно проговорил:

— Ты приехала, устала…

Крупская вздрогнула: речь бессвязная, глаза затуманены. Она остановилась у дверей.

В это время приехал Владимир Николаевич Розанов — руководитель хирургического отделения Солдатенковской больницы.

Розанов подошел к лежащему Ленину, нащупал пульс. Ленин слабо пожал руку доктору.

— Ничего, зря врачи беспокоятся.

— Вам нельзя разговаривать, Владимир Ильич, — сказал Розанов. — Убедительно прошу молчать.

Ленин слабо улыбнулся.

Розанов приложил ухо к стетоскопу, нахмурился: сердце сдвинуто вправо, тоны отчетливые, но слабые. Сделал легкое выстукивание — вся левая половина груди давал тупой звук. Произошло кровоизлияние в левую плевральную полость. Кровь сместила сердце.

Розанов осторожно ощупал раненую руку Ленина. Обнаружил перелом плечевой кости. Выпрямился, многозначительно взглянул на стоявшего рядом Сергея и врача В.А.Обуха.

— Пожалуйста, Владимир Ильич, не двигайтесь и не разговаривайте.

Втроем вышли в прихожую.

— Тяжелое ранение, — сказал Розанов. — Очень тяжелое. Но организм у Владимира Ильича сильный. Будем надеяться на лучшее.

От этих слов Сергей похолодел. Ведь ответственность за жизнь Ленина была поручена ему. И что? Он ничего не смог сделать.

Врачи пришли к мнению, что пуля, к счастью, не задела больших сосудов шеи.

— Вы молодец, — сказал Розанов Сергею. — Мне немного рассказали о случившемся. Хорошо, что вы успели пригнуть Ильича. Пара сантиметров выше и мгновенная смерть.

— Сколько у него ранений? — спросил Сергей.

— Два, — ответил Розанов. — Вторая пуля пробила верхушку левого легкого слева направо и засела около грудно-ключичного сочленения. Да, еще пробит пиджак под мышкой, но этот выстрел не причинил ему вреда. Полагаю, — подытожил Розанов, — извлекать пули сейчас не будем.

— Пожалуй, повременим, — согласился Обух.

Все вернулись в комнату, где лежал Ленин. Возле него сидела Крупская. Увидев вошедших, Ленин хотел что-то сказать, но Розанов предупреждающе поднял руку.

— Нет, нет! Никаких вопросов!

Ленин слабо улыбнулся:

— Ничего, ничего. Это со всяким революционером может случиться. Доктор, — продолжал Ленин, — вы коммунист?

— Да, Владимир Ильич.

— Тогда скажите откровенно, скоро ли конец? Если да, то мне нужно кое с кем обязательно поговорить.

Розанов успокаивающе провел по руке.

— Нужно смотреть правде в глаза, — заметил Ленин, — какой бы горькой она ни была.

Правда действительно была горькой.

Каплан доставили в Замоскворецкий Военный Комиссариат. Первый допрос произвел председатель Московского трибунала Козловский. Когда приехал Сергей и спросил о первых результатах, Козловский ответил ему:

— Сергей, эта женщина произвела на меня крайне серое, ограниченное, нервно-возбужденное, почти истерическое впечатление. Держит себя растерянно. Говорит несвязно и находится в подавленном состоянии. Хотите услышать мое мнение по поводу происшедшего?

— Конечно, — сказал Сергей.

— Я считаю, это дело рук эсеров. И хотя Каплан отрицает это, и связь с петроградскими событиями, мне кажется четко прослеживается рука правых эсеров.

— Поживем — увидим, — ответил Сергей.

То, что женщина находится в состоянии глубокого психологического шока, Сергей понял сразу. Ему было достаточно взглянуть на Каплан. Речь ее порой становилась бессвязной, похожей на бред.

— …я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному убеждению.

Кроме Сергея в комнате для допросов присутствовал председатель Московского революционного трибунала Дьяконов. Кроме этого, что вызвало большое удивление Сергея, приехали сотрудник ВЧК Фридман и сам Яков Свердлов.

Свердлов начал допрос агрессивно:

— Кто вы? Фамилию свою назовите… — И тут же переход, — кто вам поручил совершить это неслыханное злодеяние?

Сергей почему-то подумал: «Как-то фальшиво звучит у Якова негодование. Странно».

Свердлов продолжал допрос. Он требовал от Фанни хоть каких-либо доказательств того, что стреляла действительно она. При этом Яков совершенно не хотел слушать Сергея, который пытался объяснить ему, что стрелков, по-видимому, было двое. Причем в Ленина попала не Фанни, а снайпер из дома напротив. Но Яков и слушать не хотел не про кого снайпера. Сергею он безапелляционно заявил, что слово такое слышать первый раз, а оптические прицелы — буржуазные выдумки.

Сергей понял, что доказать что-то Свердлову бесполезно. Но если сначала он списал все на волнение, то потом задумался — а так ли это?

Свердлов тем временем добился от Каплан признания в том, что стреляла она. Однако никаких подробностей покушения Фанни сообщить не могла: «Сколько раз я выстрелила — не помню». Сергей в это поверить мог. Он лично видел глаза этой больной женщины в момент выстрелов. Но ведь даже тогда, он не был уверен, что стреляла она. «Из какого револьвера я стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить о подробностях».

«А вот в это поверит тяжело, — подумал Сергей. — Так может отвечать, либо действительно ничего не зная, либо скрывая сообщников, если, например, террористов было двое. А в этом я не сомневаюсь», - подумал Сергей. Сейчас это стало совершенно очевидным фактом.

«Я совершила покушение от себя лично», - продолжала Каплан.

Сергей уже внимательно прочитал протоколы допросов других свидетелей. По поводу снайпера никто ничего вразумительно сказать не мог. Но также никто не мог опознать Каплан как стрелявшую. А вот это было очень странно.

Чем больше Сергей слушал Каплан, тем более у него росла уверенность, что он не ошибся тогда, во дворе завода, снайпер был, несмотря на все возражения Свердлова. Все говорило в пользу этой версии. Но почему Яков так упорно от нее отказывается?

Неожиданно Каплан скривилась, как будто у нее что-то болело.

— Вам плохо? — спросил Сергей.

— Если можно, — тихо ответила Фанни, — дайте мне что-нибудь положить в ботинки в стельки. Там вылезли гвозди, ужасно натерло ноги.

Сергей оглянулся вокруг. Ничего подходящего под рукой не было. Он увидел несколько разорванных конвертов.

— Это подойдет? — спросил он, протягивая их Фанни.

— Да, спасибо, — тихо ответила она, развязывая шнуровку ботинок и кладя туда конверты. Что-то в ее облике заставило дрогнут сердце Сергея. Он взглянул на Свердлова, но на того, эта сцена не произвела никакого впечатления. Он что-то писал, потом поднял голову и обратился к Каплан:

— Я думаю, у вас есть еще много что сказать…

— Я сказала все.

— Я не ошибаюсь, — все также настойчиво продолжал Свердлов. — Вы утаиваете главное — сообщников и руководителей покушения…

Фанни заплакала. Ей сейчас хотелось только одного — чтобы все эти люди ушли и оставили ее в покое. Ведь на самом деле, она так до конца и не могла понять — стреляла она или нет? Но ведь она во всем созналась. Так почему же они не оставят ее в покое? Чего еще они добиваются?

На вопросы она отвечала машинально, что-то отрицала, что-то подтверждала. Что? Ее охватил ужас: не сказала ли чего лишнего? Нет… Нет… Буду говорить только о второстепенном… Только о себе… О главном молчать, молчать…

Она все еще плохо слышала. Только звон в ушах. Звуки выстрелов. Гул разъяренной толпы.

— Сколько вам лет? — услышала Фанни голос Сергея. Она вздрогнула как от пушечного выстрела. Разом слетело оцепенение.

Фанни прикрыла глаза. Перед ней пронеслись мгновенные видения: заводской двор, автомобиль с открытой дверцей. Ленин… И револьвер, бьющийся в ее ослабленной руке.

— Сколько вам лет? — повторил вопрос Сергей.

— Двадцать восемь, — наконец ответила Каплан.

— Яков, — позвал Сергей, — можно тебя на секунду.

Они вышли из камеры.

— Яков, давай прервемся и дадим ей отдохнуть, — сказал Сергей. — Всем надо отдохнуть.

Свердлов удивленно посмотрел на Сергея.

— Я не понимаю тебя, — ответил он, — ты хочешь прервать допрос убийцы Ленина?

— Да, — раздраженно сказал Сергей. — Именно этого я и хочу. Я уже пытался тебе объяснить, что она не убийца. Или не только она… Стреляли еще. Про снайпера, — при этих словах Свердлов досадливо поморщился, — да, да, Яков, именно про снайпера, я имею определенную информацию. А Каплан нам просто подставляют.

Эти слова удивили Свердлова, но, тем не менее, он согласился с мнением Сергея и сказал с неохотой:

— Хорошо. Я тебе верю. Давай остановимся на сегодня. Возможно, ты прав, нам надо отдохнуть.

Каплан задержали, а на ее сообщника — дежурного боевика Новикова никто не обратил внимания. Террорист загипнотизировал рабочих своей матросской формой и оказался вне подозрений. Он попытался подстраховать Каплан. Кинулся с револьвером к упавшему Ленину, но того уже прикрывал собой телохранитель. Новикову ничего не оставалось, как скрыться за воротами в толпе и воспользоваться пролеткой с рысаком, приготовленной им для них с Каплан.

Свердлов долго думал, на кого он может положиться в столь трудном и ответственном деле. Наконец, свой выбор он остановил на Варламе Аванесове. Его-то он вызвал к себе.

— Варлам, — обратился к нему Свердлов, — немедленно поезжай в ЧК и забери Каплан. Поместишь ее здесь, в Кремле, под надежной охраной.

Аванесов вызвал машину и поехал на Лубянку. Забрав там Каплан, он привез ее в Кремль. И оставил в полуподвальной комнате под детской половиной большого дворца.

Еще раз Свердлов вызвал Аванесова ближе к вечеру.

— Вот тебе постановление ВЧК, — сказал Свердлов, протягивая Аванесову бумагу, — Каплан — расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову.

— Когда? — коротко спросил Варлам.

— Сегодня, — ответил Свердлов, — немедленно. Да, — добавил он, — Варлам, уничтожь ее останки…

Если приказ о расстреле Каплан выглядел для Аванесова вполне естественным — ну, а что же еще могло быть с ней? — то уничтожение останков показалось даже ему, убежденному революционеру, чрезмерным.

— Зачем? — спросил Аванесов.

— Ничего не должно остаться от этой гадины! — вдруг истерично закричал Яков.

Варлам в нерешительности затих. Наконец, набрался смелости и произнес:

— Хорошо, Яков Михайлович, все будет сделано.

На квартире Ленина в Кремле находились врачи Минц, Вейсброд, Семашко, Баранов, Винокуров, Розанов, Обух. Они констатировали необычайно слабую деятельность сердца, холодный пот и плохое общее состояние. Это как-то не вязалось с кровоизлиянием, которое было не таким сильным, как ожидалось. Врачи высказали предположение: не вошел ли в организм Ленина вместе с пулями какой-либо яд. У больного появились признаки одышки. Поднялась температура, и Ленин впал в полузабытье, иногда произнося отдельные слова.

Ни один из врачей не уходил из здания Совнаркома. Они беспрерывно дежурили около комнаты Владимира Ильича. Ночью прошел кризис. И лишь к утру, врачи смогли вздохнуть свободнее. Непосредственная опасность жизни Ленина миновала.

Решающие дни по ходу болезни, однако, еще впереди.

Новиков и Коноплева докладывал отряду о свершившемся покушении на Ленина. Их слушали, затаив дыхание.

Семенов недоумевал. Почему Каплан не вскочила в пролетку, которая стояла наготове? Растерялась? Сдали нервы? Хорошо еще, что Лида была как никогда хладнокровна.

Боевики недоумевали. Ленин остался жив. Каплан схвачена и водворена на Лубянку. Выдержит ли она поединок с ВЧК?

— А вдруг Фаня уже раскололась в ЧК? — буркнул Новиков.

Семенов от неожиданности вздрогнул.

Рядом вздохнул громоздкий, неповоротливый Королев. Хотел что-то сказать, но не решился.

— Выкладывай, что у тебя.

— Как бы не того, Григорий Иванович…

— Яснее!

— Как бы худо не вышло. Всешь-таки баба. Прижмут в ЧК…

— Что ты предлагаешь?

— Уходить надо, Григорий Иванович. Близковато от Москвы сидим. Если Фаня не выдержит — возьмут всех скопом.

Королева неожиданно поддержала Коноплева.

— Фаня — прежде всего женщина, а уж потом — боевик.

— Эта женщина выдержит все. И потом, Лида, ты иногда просто невыносима. Лучше сходи на станцию, узнай новости.

Семенова атаковал Козлов:

— Григорий Иванович! Ударим по Лубянке, отобьем Фаню. Ребята согласны…

— Верно, Григорий Иванович! Чекисты думают, что мы на дно ушли. Врасплох застанем…

Перебивая друг друга, террористы горячо доказывали реальность задуманного. Семенов заколебался: может и впрямь попытаться?

Варлам Аванесов вызвал к себе коменданта Кремля Петра Малькова.

— Надо немедленно съездить на Лубянку и забрать Каплан. Поместите ее в Кремле под надежной охраной.

Мальков не стал интересоваться причиной такого неожиданного приказа. А просто выполнил указание Аванесова. Он перевез Каплан с Лубянки в Кремль. Поместил ее в полуподвальной комнате. Комната была с высоким потолком, гладкими стенами, с зарешеченным окном, которое находилось метрах в четырех от пола. Не заглянешь в него, не дотянешься рукой. Возле двери и на всякий случай у окна, Мальков поставил усиленные посты. Часовых проверял ежечасно. Не спускал глаз с заключенной. Больше всего Мальков боялся, как бы кто-нибудь из охраны не отправил террористку на тот свет раньше времени. Каплан вызывала у латышских стрелков брезгливость и ненависть.

Фаня отказалась от завтрака. Первые часы пребывания в камере она ни на минуту не останавливалась. Все ходила и ходила от стены к стене. Ее несколько раз вызывал Сергей, но она отказалась отвечать на вопросы. Когда перестали вызывать на допросы, затихла. Присела на табурет и уставилась в стену.

Глубокая поперечная морщина, прорезавшая лоб у переносицы, придавала лицу несвойственное выражение обреченности. Не было у нее раньше этой морщины и этой безысходной обреченности. Три дня и три ночи, проведенные в поединках с чекистами и наедине с собой, вытряхнули из нее что-то очень существенное и невосполнимое: безрассудное, необъяснимое, полное восприятие жизни, когда все — и неудачи, и беды, и сомнения, и огорчения были в радость.

Каплан прислушалась к себе. Ядовитым туманом заклубился внутри страх. Опалило сознание бессилия. Рок неудач преследовал ее, и после каторги. Сковывал волю. Сколько ей можно убегать, кого-то догонять, быть, в конечном счете, битой?

Она снова стала ходить по камере. С трудом переставляла ноги, но куда ни повернется — серая стена. Об нее тупо ломался взгляд. Будто она никогда не видела солнца, не кипела в половодье революции. Откуда эта серая стена? Какая дьявольская сила забросила ее в одно из подвальных помещений Кремля?

Каплан надеялась, что ее больше не будут вызывать на допросы. Она боялась встреч с Сергеем. Уцепиться за ниточку — размотает весь клубок. Она уже на пределе. Скорей бы конец. Взаимные прощупывания, пробные атаки и контратаки, истерики, уход в глухую защиту, обманные маневры поведения. С чем это сравнишь?

Память Каплан распахнула в минувшее одну из своих бесчисленных дверок, и она услышала голос Сергея:

— Я думаю, у вас есть много что сказать…

По спине пробежали мурашки.

— Я сказала все, — выдавила Каплан и отвернулась. Мутным, нехорошим взглядом уставилась в окно. В глазах бродило что-то этакое… Мысль? Воспоминание?

— Я не ошибаюсь, — сказал Сергей. — Вы утаиваете главное — сообщников и руководителей покушения… Вам предстоит очная ставка…

— С кем?

— С Верой Тарасовой.

— Зачем? Зачем эта канитель с очными ставками? Я подпишу все, о чем рассказала.

Сергей наклонился к ней ближе. Казалось, он хочет проникнуть взглядом в ее голову, понять и прочитать все ее мысли.

— Но мне нужна правда.

Вошла Вера Тарасова. Остановилась, собралась с силами.

— Послушай, Фаня, — голос Тарасовой прерывался, — как ты могла? Ну, почему?

Ответа не было.

— Трудилась бы как все, имела бы семью…

— Очевидно, я не такая, как все, — голос Каплан завибрировал от напряжения.

— Фаня, — с горечью сказала Тарасова, — ты сама себя загнала в угол. Разве об этом ты мечтала в Акатуе?

Каплан отшатнулась назад, будто ударенная, и впервые посмотрела в лицо Тарасовой — потерянно посмотрела. Слепо.

— Акатуй — совсем другая жизнь, — пробормотала Каплан. Осеклась от невозможности хоть что-то объяснить Тарасовой, искренне горюющей о ней. Махнула, обречено рукой.

— Эх, Верочка!

После ухода Тарасовой Каплан продемонстрировала один из резких скачков перемены настроения. Сергей ни разу не видел Каплан обмякшей и безоружной. И все же она ни в чем не раскаялась. Ни в чем существенном не призналась. Задумчиво стряхивала с правого плеча невидимую пушинку. Но та, вероятно, не исчезала. Тогда Каплан сняла ее пальцем, отвела в сторону и проследила. Как она медленно падала вниз…

Каплан подняла к Сергею лицо с грустными глазами.

— Я была на заводе Михельсона одна…

Сергей тяжело вздохнул. Чуя перемену, Каплан беспокойно всматривалась в Сергея, пока тот делал какие-то записи в протокол допроса. Ей, почему очень нравился этот человек. Если в такой ситуации применимы слова — «нравился». От этого веяло чем-то земным, обыденным.

— Где здравый рассудок? — едва слышно спросил Сергей. В его голосе зазвучало сочувствие. Не наигранное — настоящее. Откровенность не ему одному нужна. Ей самой.

Сергей провел рукой по горлу: нельзя запираться. И застыли два профиля против друг друга. Глаза в глаза. Сергей, упершись грудью о стол, подался вперед, словно притянутый. Признание, казалось ему, было у Каплан уже на языке…

— Я не скажу… Не могу…

Взгляд ее потух. Она сгорбилась. И сразу постарела на десяток лет…

Тусклое лицо. Бормочущий осевший голос. Маска, внешняя оболочка. Защитная окраска. Вроде бы все правильно. И, однако, Сергей чувствовал, что-то здесь не то, определенно не то. Что же должна чувствовать эта маска? Что такое сокровенное и тайное призвана она столь упорно защищать от следствия?

…Каплан все ходила и ходила по камере. Трудно сказать почему, но у нее было такое ощущение, что дело движется к развязке. Сознавая это, Каплан впервые со времени выхода на свободу с неподдельной теплотой подумала о каторге в Акатуе. Ведь там она, как это кажется, ни странно, умерла бы в кругу близких ей по духу товарищей. А здесь, в Москве, ей придется умирать в глухом остервенелом одиночестве. Память о себе ей помогут оставить выстрелы в Ленина, но ее самой-то уже не будет.

Ненадолго, всего на пять-шесть минут к Каплан зашел Сергей. Он ни о чем не спрашивал. Ничего не уточнял. Не записывал. Смотрел и о чем-то сосредоточенно думал…

Каплан так и осталась для него тайной за семью печатями со своей трагической судьбой и загадочной психологией.

Жизнь Фанни подходила к последней черте. Да и была ли у нее, в сущности, жизнь? Что она видела? Что познала? Кто ее любил? Кого она одарила своей любовью? Кому она поведала сокровенное? Кто ей открывал душу? Чье сердце она обогатила мечтой? Детство она почти не помнила. Юность ее растворилась и заглохла в обшарпанных стенах пересыльных тюрем, в кошмарных снах, горьких и беспросветных думах…

На каторге Каплан сгорала от внутренней сосредоточенности. Растворялась в бесплодных затереотизированных спорах, вера в торжество добра над злом. Ощущение тревоги не покидало ее ни на один день. А тут еще глаза… отказывались видеть белый свет — единственное, что ее радовало. Страдала ужасно, и если бы не Мария Спиридонова и Вера Тарасова — наверняка сошла бы с ума. Они не давали окончательно упасть духом, вселили надежду. Целых три года длилось тяжкое испытание, и она прозрела…

И, как удар грома, неожиданная свобода… Пока добиралась из Акатуя до Читы — отшумела бурями Февральская революция. И вдруг снова заболели глаза. Скиталась по госпиталям и больницам. Зрение то пропадало, то восстанавливалось. Случалось такое и раньше. Но тогда она не била тревоги. Не жаловалась на судьбу. Малая беда не заслоняла большую — вечную каторгу. Потерю зрения воспринимала, как еще один удар из-за угла. Тогда она пошла на риск. В Харькове ей сделали более или менее удачную операцию. Хоть и плохо, но все же стала видеть. Воспрянула духом. Вернулась в Москву. Партия эсеров находилась в бегах, на полулегальном положении. С ходу ринулась в бой. Не хотела выключаться из борьбы даже не короткое время.

Почему же она не убила Ленина? Ведь стреляла отравленными пулями. И ни одна из них не оказалась смертельной? Глаза… Всему виной глаза. На расстоянии трех шагов не попала…

Фигура Ленина почему-то расплывалась. Голова, в которую она целилась, ускользала в сторону. Бежали секунды…

Вот Сергей закрывает Ленина. И тогда она начала палить в спину Ленину…

Почти никто из боевиков не знал, какую операцию Каплан сделала в Харькове. Даже Семенову она не сказала, что стала плохо видеть. А ему она верила. У нее с ним одна точка отсчета — возмездие. Он один из немногих сумел глубоко заглянуть в ее противоречивую душу. Догадывался или нет, почему она под различными предлогами отказывалась одна ходить на ведение слежки? Ее постоянно сопровождали то Зубков, то Усов. Чаще всего — Новиков. Молча несла свой крест. Отчаянно торопилась встретить Ленина. И судьба, наконец-то, над ней смиловалась. В роковую пятницу — 30 августа 1918 года он приехал на завод Михельсона…

Странно. После выстрелов она смутно помнить, как Ленин медленно оседал на землю. Но почему-то она была уверена, что не попала в него. Да и выстрелов было больше, чем она успела сделать.

Вот это-то ее и поразило. Вот почему она растерялась и кинулась в толпу бегущих к воротам женщин. Забыла, что для ее побега в ближайшем переулке стоял наготове рысак с пролеткой. Забыла, как Новиков сказал ей:

— После выстрелов бегите к извозчику. Он вас быстро умчит отсюда.

Ей бы только свернуть в переулок… А она, ошеломленная, куда-то побежала. Потеряла ориентировку. Растерялась. Прислонилась к развесистому дереву. Перевела дух. Загнанная и затравленная, обратила на себя внимание какого-то военного комиссара… Так значит, стрелял еще кто-то?

Каплан не питала иллюзий на снисхождение Советской власти. Слишком велико и чудовищно было ее преступление, даже если не ее выстрелы достигли цели. Она знала — пощады не будет. Мучилась и казнилась только одним: могла ли она скрыться после покушения? Могла. Лихач — извозчик, нанятый по распоряжению Семенова дежурным боевиком, ждал ее наготове у завода в условленном месте. Но она придерживалась той точки зрения, что исполнитель после совершения террористического акта не должен бежать и скрываться. И она, помня об этом, сыграла свою роль до конца, создав впечатление, что эсеровские террористы по-прежнему, как и при царизме, — герои, рыцари без страха и упрека, без колебания жертвуют жизнью за святое дело…

И все же она пришла к выводу, что оказалась подсадной уткой, заранее обреченной на арест и смерть.

Аванесов вызвал Малькова поздно ночью.

— Я предъявляю вам постановление ВЦИК, — сказал Аванесов. — Каплан — расстрелять. Приговор привести в исполнение немедленно.

Мальков удивился такой поспешности, но спрашивать ничего не стал. Круто повернувшись, он вышел из кабинета и отправился в комендатуру. Там он вызвал несколько человек латышей, которых хорошо знал. Обстоятельно их проинструктировал, и они отправились за Каплан.

В замке заскрежетал ключ… Распахнулась дверь… Каплан вскинула голову. Перед ней стоял комендант Московского Кремля Мальков.

Мальков и рослые конвоиры с винтовками, смотрели на террористку враждебно. Шли молча длинными коридорами. Под высокими сводчатыми потолками гулко раздавались звуки солдатских сапог латышских стрелков.

— Стойте.

Каплан повернулась лицом к конвою. Мальков посмотрел на часы, а затем на Фанни:

— По Постановлению Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, — сказал он глухо, — вы приговорены к высшей мере наказания…

…Было 4 часа утра.

Труп завернули в брезент и быстро вынесли из здания. Почти бегом солдаты донесли его до одного из внутренних дворов, засунули в железную бочку, облили бензином и подожгли.

Он пришел сюда рано утром. Он не знал, правильно он делает, что решил похоронить ее прах здесь — на православном кладбище. Но больше этого сделать было негде. Яма была подготовлена заранее, и он бережно опустил туда урну. Взял лопату и засыпал сверху землю. Потом присел рядом на упавшее дерево. Посмотрел вверх и заплакал…

Я не хочу забывать своих слов, ощущений, эмоций. Это все, что у меня осталось. Или от меня. Здесь есть и новое, и то, что проходило вскользь когда-то.

День. Еще один день. ЕЩЕ один день. Не зря прожит. А, в сущности, день. Просто день. Как при знакомстве и пожимая ладонь в приветственном реверансе. Воздать руки к небу и зайтись молитвой, потому, что прожит, сменил горизонты, двинулся на запад, чтобы вновь родиться и явиться лучистым солнцем, птицей чайкой, несмелой, зеленью листа, нежными, улыбчивыми устами, сумбуром безмятежным, абсурдом берегов безбрежных. Какая цельная картинка. А для чего? Чтобы опять вздохнуть, сказать спасибо Небесам за еще один день.

Ау! Не чувствуете. Весь в бежевом. Снова в бежевом. Улыбается. Думает. Идет, зашиваясь в бесконечных далях. Вздыхает… быть проклятым и проклинать все вокруг. Какая песня!

Ау! Не отворачивайтесь. Не бейте в спину. Не затыкайте звенящую пропасть, что образовалась в вас. Смотрите в глаза и слушайте. Губы дрожат. Да или нет? Нет, вы мне ответьте, да или нет?

В моем дне шел дождь. Просто дождь. Солнце, будь! Я прошу. Это приказ. Просто будь и коснись своим простором моих чувств и погони взашей от них, чтоб аж пятки сверкали. Вдох — выдох, вдох-выдох, вдох… выстрел. Мир оказался прозрачен и нелеп. Я должен его изменить. Мир внутри. Или все-таки война? Энергия сгорает.

Золотые песчинки меланхолично сыпались сквозь мои пальцы, сыпались и сыпались. Золотой россыпью, соединяя все вокруг. Сыпались и журчали. Весь день я отдавался этому порыву. Я предавался этому наслаждению с таким блаженным видом, вмиг оказавшись точно уж не здесь. А песчинки сыпались, лились, бежали, плакали, струились так долго и с таким упорством… Наверное, вы все давно уснули.

Ты потерялась. Все остальное, происходившее в течение последних суток, я помню сквозь отражение твоих обоженных глаз. Дождливый город, размытые канавы, тепло — рука в руке, сумерки сгущались над городом, насмехаясь. Ночь…

Ночь. Вернее. Внезапно умерший закат. Еще точнее — плакучая морось, как ива наклоняясь. Я в доме, старом запущенном доме, забытом богом и людьми. Обсыпающаяся штукатурка, чернеющие глазницы стен, скрипящие лестницы, узкие проходы между пространствами, этими параллельными мирами, занимаемыми лишь мной. Приходя сюда и укрываясь тишиной и темнотой, моими единственными друзьями, я задумываюсь о том, что здесь явно водятся привидения невинно убиенных моей рукой.

Все это лицедейство высочайшей пробы. Как скользко. И черная волна, накрыв своим теплом, приносит облегчение от радости земного бытия. Я кроток перед ней и безотказен. Повиновение унесет в бездонный омут. Я верю, что когда-нибудь меня подхватит волной чистого прибоя. Да так, чтоб задохнуться на секунду от удивления и давно забытых ощущений.

А сейчас — вокруг лишь тлен…