Тени исчезают на рассвете

ЧЕЛОВЕК С ЧУЖИМ ИМЕНЕМ

Глубокой ночью в Южносибирск прибыл Ефим Сидорович Захаров. Он ехал из Москвы кружным путем, с двумя пересадками… Такой маршрут был избран им неслучайно. Происшествие с автомашиной у вокзала заставило Захарова действовать более осмотрительно. Конечно, во всем мог быть виноват только туман. Но на всякий случай он решил замести за собой следы.

Человек, носивший фамилию Захарова, уже не впервые ступал на советскую землю. Он был опытен, хитер и осторожен, обладал выдержкой и терпением. Он имел все основания верить в благополучный исход своей миссии — заканчивались ведь успешно все дела, которые ему поручались в прежние годы. Однако на сей раз почему-то такой уверенности в успехе не было. Вероятно, стали сдавать нервы, порядком истрепанные в бурном водовороте жизни профессионального разведчика.

В давние времена, когда Ефим Сидорович Захаров еще бегал в коротких штанишках и говорил срывающимся дискантом, он носил другую фамилию. Его звали Ал-стер, Адольф Алстер. Отец его, толстый прибалтийский немец с традиционным пристрастием к пиву и столь же традиционной одышкой, содержал магазин в одном из больших сел на латвийско-советской границе, населенном молчаливыми, сумрачными русскими староверами. Твердо убежденный в превосходстве арийской расы над всем остальным населением земного шара, старый Алстер с завидным усердием доказывал это, нещадно обсчитывая своих покупателей и всучая им негодные товары вместо добротных вещей. Их недовольства он не боялся: его магазин был единственным на селе, а урядник негласно состоял у него на жалованье, получая немногим меньше, чем от государства.

Были у старого Алстера и другие доходные дела, связанные с близостью советской границы. По ночам у него внезапно появлялись и так же внезапно исчезали странные личности, не похожие на местных крестьян. Чаще всего после их ухода на границе поднималась бешеная стрельба. А иной раз личности проходили тихо, без шума. Старый Алстер ходил тогда довольный, гнусаво напевая одному ему ведомые мотивы и потирая свои руки — толстые, белые, как восковые свечи, которые в этом старообрядческом селе составляли немаловажный источник его дохода.

Адольф, долговязый подросток с крупными желтыми веснушками на бледном лице и невыразительными серыми глазами под белесыми, цвета моли, ресницами, рос в этой атмосфере одурачивания легковерных, долготерпеливых "мужиков" и таинственных ночных посещений с их волнующим душу шепотом, многозначительными взглядами и недомолвками. С полураскрытым от напряжения ртом, готовый в любой момент отскочить в сторону и скрыться, он часами простаивал у запертой двери отцовской комнаты. Каждое подслушанное слово казалось ему полным скрытого смысла, каждый случайный обрывок фразы — ключом к величайшей тайне. Он жадно впитывал в себя аромат приключений, исходивший, как ему казалось, от ночных посетителей отца, и чем дальше, тем чаще предавался мечтам о неслыханных похождениях, которыми он прославится на весь мир.

Осенью 1939 года Гитлер призвал всех немцев, проживавших в Прибалтике, вернуться в "фатерланд" — в Германию. Немцы поехали — кто с радостью, кто с сомнением, а кто просто потому, что уезжали соседи. Переселенцев поместили в специальные лагеря и долго после этого латвийские знакомые уехавших получали письма с прозрачными намеками: "Передайте, пожалуйста, наш привет госпоже Масловой и господину Мясову. Очень мы по ним соскучились. Зато нас часто навещает семья Картофелевых".

Алстеры покидали Латвию с восторгом. В лагере для переселенцев эти восторги несколько поубавились. Старый Алстер стал бурчать, что "так нельзя поступать с честными, преданными фюреру немцами". Но Адольф, который в то время уже достиг совершеннолетия, так прикрикнул на него, что старик испуганно заморгал:

— Я терпеть не могу нытиков, отец! И фюрер тоже. И гестапо тоже. Советую об этом не забывать!

Старый Алстер мог радоваться: воспитание, которое он дал сыну, принесло свои плоды. Но почему-то эта мысль не приводила его в восторг. Он стал побаиваться сына и заискивать перед ним. И обрадовался, когда Адольф, месяца два после приезда из Латвии, заявил:

— Завтра я уезжаю в школу, отец. Школа… м-м… кролиководства.

В этой школе курсантов обучали обращению с легким стрелковым оружием вплоть до пулемета, прыжкам с парашютом, радиоделу, тайнописи, умению ориентироваться на незнакомой местности без карт и многим другим вещам, столь необходимым в кролиководстве.

Адольф делал большие успехи. На него обратил внимание сам начальник школы, некий Генрих Шниттке, дипломированный кроликовод с отличной военной выправкой, на котором штатский костюм сидел, как на манекене.

— Этот малый мне нравится, — сказал он как-то своему заместителю, наблюдая на аэродроме в бинокль за приземлением курсанта Адольфа Алстера. — Узнаю в нем свою молодость. Принесите-ка мне после обеда его данные.

— Слушаюсь, господин штурмбаннфюрер, — щелкнул каблуками заместитель и тут же поправился, заметив недовольный взгляд начальника: — Простите! Господин Шниттке.

Данные Адольфа Алстера были безукоризненными. Шниттке вызвал его к себе на беседу.

— Интересы Германии требуют направить вас на один из ответственных участков еще до окончания нашей школы. Готовы ли вы? — спросил он, чуть подавшись вперед и сузив глаза, словно вонзая свой острый взгляд в мысли стоявшего перед ним навытяжку курсанта.

Алстер не отвел глаза. Он уже знал привычку начальства "щупать мысли" и успешно применял изобретенный им контрприем: смотреть не в глаза, а чуть выше. Это избавляло его от неприятных ощущений и одновременно оставляло у начальства впечатление искренности и прямоты, так как казалось, что он смотрит прямо в глаза.

— Хоть сию минуту, господин Шниттке!

— Вернетесь к себе на родину, в Латвию. С русским языком у вас как будто все благополучно?

— Говорю без акцента. Свое детство я провел среди русских староверов, — пояснил Алстер.

— Отлично, — довольно произнес Шниттке.

Задание было нелегким. Требовалось подготовить место для высадки парашютного десанта вблизи важного железнодорожного узла.

Алстер выполнил задание с блеском. Это окончательно решило вопрос о его месте в развязанной фашистами войне: он стал профессиональным разведчиком.

Конец гитлеровского рейха застал Алстера в Берлине. Опасаясь возмездия за черные дела, совершенные им на советской земле, он пробрался во Францию и явился на вербовочный пункт Иностранного легиона. Там, как известно, не интересуются прошлым, а требуют лишь готовность продать на известный срок руки, ноги и голову…

Лишь несколько лет спустя Адольф Алстер вновь появился в Берлине, одичавший, заросший, обгоревший на жарком солнце Вьетнама, как головешка. В кармане позвякивали деньги. Их, правда, нужно было растянуть так, чтобы хватило надолго. Следовало хорошенько осмотреться, определить неторопливо, без всякой спешки, к какому берегу пристать. К американскому? Английскому? Или французскому? Ну нет, французов с него достаточно. А может быть, к немецкому? В боннских газетах то и дело мелькают знакомые фамилии. Что ж, можно и к немецкому берегу. Только как бы там ни было, он не должен на сей раз продешевить!

Адольфу Алстеру повезло — не его ли в прошлом коллеги называли баловнем судьбы! Просматривая западногерманский журнал, он случайно набрел на фотографию с совещания промышленников. Одно лицо показалось ему знакомым. Неужели… Ну, конечно же! Это старый кроликовод Шниттке!

Алстер тотчас же отправился в Бонн и разыскал экономическую организацию с замысловатым названием, в которой Шниттке состоял заместителем директора.

Шниттке, несколько постаревший за эти годы, но не потерявший еще своей выправки, крепко пожал руку бывшему ученику:

— О-ла-ла, Алстер! Где пропадали так долго? Вы не представляете себе, как вы нам нужны.

— Но ведь я ничего не смыслю в экономике, — с уверенной улыбкой пошутил Алстер.

Как и в старые добрые времена, Шниттке оглушительно захохотал, и у Алстера возникло неприятное ощущение, будто вблизи, как при налете вьетнамских патриотов на французский пост, заколотили в жестяный лист.

Шниттке подробно расспросил Алстера о его жизни, затем деликатно осведомился, не нуждается ли он в деньгах.

— Судите сами, — Алстер бросил выразительный взгляд на свой купленный по дешевке костюм.

Не говоря ни слова, Шниттке открыл сейф и положил перед Алстером упругую пачку, перехваченную широким бумажным поясом.

— Не знаю, как и благодарить… — начал Алстер, быстро придвигая к себе деньги.

— Что вы, что вы! — Шниттке потер свои жилистые руки. — Рассматривайте это как маленький аванс.

— Значит, вы сможете устроить меня?

— Для вас, Алстер, всегда найдется подходящее дело… Оставьте у секретаря свой адрес. Я дам знать.

Через несколько дней они встретились снова. На этот раз Шниттке был подчеркнуто официален.

— У меня есть предложение.

Алстер навострил уши. Что подобрал для него прежний шеф? В том, что поработать придется по старой "специальности", Алстер не сомневался.

— Может быть, мы совершим небольшую прогулку на автомашине? — неожиданно предложил Шниттке.

Алстер понял: разговор произойдет в машине. Видимо, старый разведчик не доверял стенам собственного кабинета.

Уселись в двухместный "студебекер". Шниттке сам взялся за руль. Он долго молчал. Молчал и Алстер. Лишь когда машина выехала за город, Шниттке заговорил:

— Итак, вернемся к моему предложению. Вы получите возможность одним ударом сделать себе состояние… Но должен вас сразу предупредить: как только услышите, о чем речь, мосты сожжены. Идет?

Его слова звучали одновременно как угроза и как предупреждение. Но Алстер немало наслушался на своем веку и того и другого.

— Говорите.

— Есть еще, значит, порох в пороховнице, — хохотнул Шниттке. — Хорошо… Промышленный объект в Советском Союзе.

— Атом?

Шниттке отрицательно покачал головой.

— Нет. Вы слышали что-нибудь о солнечной энергии?

— Так… В общих чертах.

— Русские успешно решают вопрос о ее применении в промышленности, в частности, в текстильной. Понимаете, они ведут исследовательские работы давно и очень широким фронтом. Любопытная деталь. Второго декабря сорок второго года в Соединенных Штатах заработал первый атомный реактор. В тот же день русские пустили в Ташкенте первую в мире солнечную электростанцию… Ну и вот. Они нашли совершенно новые типы полупроводников для превращения лучистой энергии в электричество. Коэффициент полезного действия по тем данным, которыми мы располагаем, поразителен. Это целая революция в промышленности… Нам нужны сведения об этом солнечном производстве. Возможности имеются.

Алстер кивнул. Что ж, задание вполне ему по силам. Непонятно только, почему Шниттке обставляет все такой таинственностью.

— Но тут есть одна деталь, — продолжал Шниттке, искоса поглядывая на Алстера. — Возможно, этим объектом интересуются еще и другие. К примеру, "Интеллидженс сервис"… Они не должны ничего получить.

Алстер насторожился.

— Англичане? Тоже гонятся за этим солнечным текстилем?

— При чем тут текстиль! — в голосе Шниттке зазвучали раздраженные нотки. — Пусть им занимаются русские! Нас интересует военная сторона дела. Солнце дает колоссальные возможности. Вот, скажем, баллистические ракеты дальнего действия. Мы сейчас зашли с ними в тупик. Они стоят нам страшно дорого, а эффект незначительный. На ракетах миллион всяких приборов, потребляющих электричество. А где взять питание? Источников энергии на самой ракете хватает очень ненадолго. Она идет не так далеко, как бы нам хотелось, и притом вслепую. А если использовать солнце, то практически становится неограниченным вес ракеты, дальность действия, точность прицела. Она будет самоуправляемой на протяжении всего полета, сможет с помощью локаторов самостоятельно уходить от противника и вновь возвращаться на курс… Да разве только это! Если мы овладеем солнечной энергией, то приблизимся к решению военных задач космического масштаба. Космического масштаба — вы понимаете, что это значит, Алстер?! Можно будет изменять климатические условия на огромных пространствах земли. Мы сможем превращать любые территории в ледяную пустыню или сжигать на них все живое… Вот тогда мы стукнем кулаком по столу!

Алстер впервые видел Шниттке в таком возбуждении. Глаза устремлены в одну точку, руки, лежащие на руле, дрожат. Рот сжат так, что даже губ не видно.

— Значит, снова в бой — если я вас правильно понял?

— Что значит "снова", Алстер? А когда мы его прекращали? Было лишь проигранное сражение, затем перегруппировка сил… Что делает сильный человек, если спотыкнется по дороге к цели? Он поднимется, отряхнется и снова идет вперед. Так поступаем и мы. Две попытки были неудачными. Значит, третья будет удачной. Германия должна владеть миром. Должна! И мы, солдаты, помогаем ей в этом. Такова наша великая миссия… Ну как, подходит вам мое предложение? — неожиданно вернулся Шниттке к прежнему суховато-официальному тону.

Алстер медлил с ответом. Дело, казавшееся вначале сравнительно несложным, теперь представлялось совсем в другом свете. Главное, что кроме советской контрразведки у него будет еще один враг, безжалостный, коварный!

— Вознаграждение? — коротко спросил он, чтобы сбить неприятный осадок.

И тут Шниттке назвал сумму, от которой у Алстера захватило дух… Действительно, целое состояние! Да ради этого стоит рискнуть.

Он не стал размышлять дальше и твердо сказал:

— Берусь!

Шниттке остановил машину.

— Вашу руку, любезный Алстер! От моего воспитанника я не ожидал другого ответа. А теперь поднимитесь с сиденья. Смотрите!

Он нажал невидимую кнопку, скрытую возле ветрового стекла, и Алстер увидел тонкую, как жало, иглу, выскочившую на мгновение из кожаной обивки сиденья. У него мороз прошел по коже.

— Сильнейший концентрат. Разрыв сердца — и никаких следов, — пояснил Шниттке. — Вы бы почувствовали лишь легкий укол. Но хвала Всевышнему! Вы — настоящий немец… Не обижайтесь, эту тайну нельзя было оставлять в чужих руках. Разрешите!

Он приподнял сиденье, извлек оттуда крошечную коробочку и спрятал в карман.

— Все! Можете усаживаться.

Алстер, внешне спокойный, поблагодарил и сел. Он отлично понял весь подтекст разговора. Шниттке предупреждал его: назад пути нет.

Шниттке вновь повел машину по шоссе.

— Операция в основном разработана. На вашу личную подготовку уйдет месяц, самое большее — полтора. Готовиться будете в глубочайшей тайне. Мы привлечем к этому делу лишь двух-трех самых верных людей, и то после разговора с ними вот здесь, — Шниттке показал головой на сиденье. — Ничего не поделаешь, на сей раз дело идет о слишком большом. Нельзя ни в коем случае допустить, чтобы об этом пронюхали наши коллеги по НАТО. Мы поговорим с ними тогда, когда все уже будет в наших руках, — и на другом языке. Словом, вы же умный человек, понимаете сами… И если с вами — упаси бог! — случится несчастье — мы на войне, надо считаться и с такой возможностью, — так вот, если попадетесь, придется умереть под чужой фамилией.

У Алстера едва заметно дрогнули губы. Он не любил упоминаний о смерти.

— А что за фамилия?

— Захаров, Ефим Сидорович Захаров. Документы настоящие — можете быть совершенно спокойны. Родом вы будете из милой вашему сердцу Латвии.

Это показалось Алстеру хорошим предзнаменованием.

— Латвийские горы, латвийские долы… В груди оживает свободы дух, — иронически посмеиваясь, процитировал он по-латышски. — В общем, неплохо. Латвию я знаю как свои пять пальцев.

— Но действовать придется в другом месте. Южносибирск — знаете?..

Так Адольф Алстер снова оказался на советской земле.

Сойдя с поезда в Южносибирске, Ефим Сидорович Захаров в нерешительности остановился на перроне.

— Есть тут… эта самая… камера хранения? — схватил он за рукав проходившего мимо железнодорожника.

— А как же… Вон, видите — хвост.

Захаров, бормоча про себя ругательства, поднял старый вместительный чемодан и встал в очередь. Ждать пришлось недолго. Приемщица — веселая девушка с простым русским лицом — работала быстро. В камере хранения было душно. Волосы девушки растрепались, на переносице выступили светлые капельки пота, но она все принимала и принимала узлы, чемоданы, корзинки, нисколько не теряя жизнерадостности.

Подошла очередь Захарова.

— Ого, тяжелый! — покачала головой приемщица, принимая его чемодан. — Уж не золото ли? — пошутила она.

— Может, и золото. Ставь себе на место. Люди стоят, ждут, а ей все смешки.

Лицо девушки сразу потускнело.

— На чью фамилию выписывать?

— Пиши: Захаров…

Захаров взял квитанцию, шевеля губами, дважды прочитал написанное и аккуратно положил ее в бумажник. Потом сунул бумажник обратно в карман пиджака, застегнул двумя английскими булавками и, мерно размахивая руками, зашагал в сторону трамвайной остановки.

Вскоре Захаров вошел в вестибюль гостиницы.

— Номерок мне, — попросил он дежурную. — Отдельный… Инвалид я, припадки бывают, — пояснил он. — Вот от врача справочка.

Он помахал бумажкой перед ее носом.

— Нет сейчас свободных номеров.

— Ах, так! Нет! — Захаров придвинулся к ней. — Инвалиду войны нет! А жалобная книга есть?

Дежурная поморщилась. Ох, эти инвалиды! Еще в самом деле запишет. А потом иди, разбирайся, кто прав, кто виноват.

— Ладно, ладно, не кричите! Не таких видели… Надолго вам?

— Долго-недолго, а комната нужна.

— Что же я вам, сделаю ее, если нет! — Дежурная глянула на таблицу номеров. — Нет сейчас ничего. К обеду только будет.

— Вот это другой разговор, — сразу успокоившись, сказал Захаров. — А то заладила: нет да нет… До обеда, так и быть, обожду. Сама же должна понимать: инвалид. Припадки опять же.

— Заполните вот эту бумажку. Паспорт дайте, командировку.

Захаров подал ей документы, заполнил листок прибытия. Потом сказал:

— Пойду по делам. Но к обеду чтоб комната была…

Дежурная, покачивая головой, посмотрела ему вслед.

Ну и настырный человек! Она глянула в командировочное удостоверение: "Выдано Захарову Е.С. правлением рижской артели "Бытовик"… командируется в г. Южносибирск. Срок командировки…"

Инвалид, припадочный… А по виду не скажешь: здоровый мужчина… Да что там вид! Вот и ее Николай тоже на вид крепкий, как дуб, а сердце у него никудышное — шутка сказать, три ранения… Ох, война, война, как она людей покалечила!

Ей вдруг стало жалко этого командировочного инвалида. Ехал человек от самой Риги, трясся в вагоне, поди, целую неделю, спал на вокзалах… Пусть уж отдохнет в отдельном номере. Вот из двадцать третьего после обеда уезжают…

ВСТРЕЧА ФРОНТОВЫХ ДРУЗЕЙ

Адрес агента по кличке "Анна" Захаров знал на память. Знал он и как к нему пройти, не возбуждая излишнего любопытства прохожих своими вопросами. Вообще город он изучил отлично: недаром в течение целого месяца изо дня в день штудировал подробнейший план Южносибирска, пока все черточки, линии и кружочки отчетливо не отпечатались в его памяти. Правда, план не давал представления о живом облике города. По нему трудно было судить, например, о том, какие деревья растут в скверике возле горисполкома или в какой цвет выкрашено здание больницы. Но зато Захаров прекрасно знал, что скверик этот имеет четыре выхода, что высота его ограды со стороны проспекта составляет 1,8 метра, а под больницей проходит старая, заброшенная канализационная труба, которая кончается у пустынного обрывистого берега реки. Знал он и много других подобных деталей, о которых понятия не имели даже многие старожилы Южносибирска.

По пути Захаров решил, что будет не лишним проверить через соседей, все ли в порядке у "Анны".

Не доходя нескольких домов до высокого, сколоченного из плотно пригнанных друг к другу досок забора, за которым, как он знал, проживал агент, Захаров приметил старушку, сидевшую на скамеечке возле ворот, и направился к ней.

— Здравствуйте, мамаша, — вежливо поздоровался он. — Не сдаете ли, случаем, комнату для одинокого?

— Нет, сынок, не сдаем.

Захаров вздохнул.

— Вот беда! В гостинице мест нет. Частной квартиры не сыщешь. Хоть посреди улицы ложись… А соседи ваши тоже не сдают? Неужели ни у кого местечка не найдется?

— Если только у Ефремовых попытать, — с сомнением сказала старушка. — Вон тот домище здоровый, за оградой… Не сдадут, поди. Привыкли жить одни, как сурки, со своими часами… А то зайди, кто их знает! В прошлом году одного пустили. Недолго, правда, он у них прожил. Зайди, сынок, авось и тебя пустят.

— Попробую, мамаша. Спасибо вам.

Теперь Захаров был совершенно спокоен. "Анна" — это и был Василий Тимофеевич Ефремов, хозяин дома. Значит, он на месте и с ним ничего не случилось.

"Живут одни, как сурки, со своими часами…" Захаров усмехнулся. Он знал Ефремова еще со времен войны по школе шпионов в оккупированном белорусском городе Бобруйске, где некоторое время был руководителем практики, и очень хорошо помнил его странное влечение к часам.

Ефремов весь преображался, когда видел часы еще незнакомой ему марки. В глазах появлялся лихорадочный блеск, большие руки ласково поглаживали корпус часов. Он неумело улыбался, если только можно назвать улыбкой сочетание растянутых губ с угрюмым выражением лица.

— Продай, а?

И не отставал до тех пор, пока не добивался своего. Над ним смеялись за глаза и в глаза, но на Ефремова это не действовало. С непонятным упорством он предавался своей страсти. А однажды полушутя, полусерьезно Ефремов изложил руководителю практики свой взгляд на людей "с точки зрения часов", как он выразился. Ефремов делил всё человечество на четыре большие группы: группа золотых часов, группа серебряных, группа "тик-так", к которой он относил обладателей простых часов, и группа голоруких. К людям, входившим в состав последней группы, Ефремов относился с презрением.

Несмотря на свои чудачества, Ефремов считался перспективным агентом. Он дезертировал из Советской армии, сам перебежал линию фронта — это особенно ценилось фашистами. Все поручения Ефремов выполнял старательно и проявлял при этом недюжинную сметку, которая помогала ему выходить сухим из воды. Не останавливался он и перед убийствами, совершая их с той изощренной жестокостью, которая выдает человека не вполне нормального.

Захаров подошел к калитке и постучал. Со двора донесся лязг цепи и бешеный лай, а затем раздался густой голос хозяина:

— Цыц, Черный!

Калитка чуть приотворилась, и Захаров увидел высокого человека с угловатыми движениями, длинными, как у обезьяны, руками и давно не бритым лицом, будто поросшим черным мхом. Да, это был он!

— Что надо? — неприветливо спросил Ефремов, и Захарова обдало крепким запахом винного перегара. "Пьет, скотина!" — тревожно подумал он.

— Я хотел бы узнать, не найдется ли у вас угол для одинокого холостяка. За деньгами дело не станет, заплачу хорошо, — произнес Захаров, медленно и четко выговаривая каждое слово. Кто его знает, этого пьяницу, может быть, алкоголь вышиб из его башки весь рассудок и он забыл условную фразу!

Ефремов нахмурил брови и сделал движение, словно собирался захлопнуть калитку перед самым носом непрошеного квартиранта. Но тут в лице его что-то изменилось.

— Вот оно что!.. Что ж, для хорошего человека в моем доме всегда найдется место.

Захаров облегченно вздохнул.

— Вы обождите, — сказал Ефремов. — Пойду пса привяжу. А то как бы не кинулся ненароком. Он у меня злющий, подлюга, человека загрызть может…

В голосе его слышалась гордость.

Возвратившись к калитке, Ефремов сделал рукой приглашающий жест.

— Ну, вот теперь заходите. Милости прошу! — Он закрыл калитку за гостем, задвинул щеколду и повернулся. — Будем знакомы: Ефремов Василий Тимо… — И, не договорив, удивленно потянул руку к затылку: — Да никак это вы…

— Захаров. Захаров Ефим Сидорович, — быстро подсказал гость.

— Захаров? — Ефремов коротко засмеялся, откинув назад голову и издавая булькающие звуки. — Ну да, Захаров, Ефим Сидорович, дорогой! Фронтовой друг!

Он схватил гостя в объятия и мокро поцеловал в губы. Захаров отступил на шаг, давясь от отвращения.

— Не во дворе, не во дворе, Василий Тимофеевич… Пойдем к тебе.

— Да-да. Прошу!

Они прошли в дом. Уже в передней их встретило громкое тиканье часов. А в комнате глазам Захарова представилось необычное зрелище. Все стены были увешаны часами всевозможных систем и марок, начиная от миниатюрных старинных луковок и кончая огромными стенными часами, с маятником величиной в добрую тарелку. Часы стояли на комоде, на столе, на подоконниках. Тут были и простые будильники, и замысловатые часы "с музыкой", и часы под стеклянным колпаком с заводом на год. Все они тикали на разные лады, спеша, торопясь, перебивая друг друга, словно выслуживаясь перед хозяином.

— Маша! Маша! — крикнул Ефремов. — Выходи, гость к нам приехал… Выходи, слышь? — Тон его стал угрожающим.

Из соседней комнаты, очевидно, спальни, торопливо вышла миловидная женщина маленького роста. Глаза ее были опухшими, красными, на скуле темнел огромный синяк, который она тщетно пыталась прикрыть рукой.

— Извините, — тихо сказала Маша. — Болею я… упала вот…

Она опустила глаза.

— Упала, упала, — проворчал Ефремов. — Смотрела бы лучше за часами, не стала бы падать. Ведь часики, — тут голос его стал неожиданно нежным, — они ласку любят, уход… Ну ладно, что было, то прошло. Вот тебе сотня, беги за вином. "Старку" принеси, поняла? И стол накрой.

— Может, не надо водки, а, Вася? — женщина вскинула на него свои заплаканные глаза. — Ведь выпил-то сколько!

— Поговори еще! — загремел Ефремов. — Смотри, снова упадешь! Ты знаешь, кто ко мне приехал? Фронтовой друг! Ефим… Ефим… Дорогой!

Ефремов снова полез целоваться.

Пока Маша бегала в магазин, Ефремов показал гостю свою коллекцию часов. Захаров слушал влюбленное воркование хозяина и обдумывал, как быстрее перейти к делу. А то принесут водку, напьется Ефремов еще больше, и тогда день пропал. А время дорого. Каждая лишняя минута, проведенная в этом городе, может привести к провалу.

Вернулась Маша с двумя бутылками "Старки". Быстро накрыла на стол.

— Садись, Ефим, — пригласил Ефремов. И сказал Маше строго: — А ты иди, погуляй часа три. Мы тут сами посидим, фронтовые дела повспоминаем. Не бабьего это ума дело. Только платок накинь, слышь!

Маша исчезла мгновенно, словно ее и не было.

— Боится меня, — зло усмехнулся Ефремов. — Ну и пусть боится! "Жена да убоится мужа своего" — в Священном Писании так и сказано.

— Писание писанием, а бить жену не следует, — сказал Захаров. — Осторожнее надо…

— Сам знаю, — вздохнул Ефремов и налил водку в стаканы. — Да ведь дело-то такое. Я, вишь, к ней когда сватался — отказала. Пошла за артиста — славы ей захотелось. А там слава, сам знаешь, какая: в месяц семьсот целковых — и баста! Не знаю, из-за чего у них там не ладилось — из-за этого или еще что было. Только ушла она от него. И тут я ее подобрал. Думал, забудется старое. А оно, вишь, не забывается. Как вспомню, что она с артистом жила, так душа вскипает. Ну и… Тут еще она часики забывает заводить. А ведь они без завода портятся, Адольф Карлович.

— Слушай, Василий Тимофеевич, — жестко сказал Захаров, — ты это имя забудь! Понимаешь?

Ефремов встал и прошелся по комнате, задевая за стены своими длинными неуклюжими руками.

— Понимаю, я все понимаю, Ефим Сидорович. Ты вот думаешь, пьян Ефремов, сукин сын. А ведь я не пьян, все соображаю. Да и не берет меня водка, хоть караул кричи. Иной раз и в самом деле напиться хочется, да так, чтобы все забыть, чтобы весело стало — и вот не выходит. Лью в себя, лью — только зря добро перевожу. Погляжу на пьяниц, что под забором валяются, и прямо завидки берут. Лежит ведь человек, ничего не чувствует, ничего не соображает, все ему нипочем… Да, дела. А ты пей, Ефим Сидорович, кушай… Вот холодца попробуй. Хорош он у Маши получается.

Но Захаров решительно отодвинул от себя стакан с водкой, тарелку.

— Нет! Сначала дело. Рассказывай, пока жены дома нет.

— Погоди, Ефим Сидорович! Уж больно ты быстрый, — хитро поглядывая на гостя, сказал Ефремов, и Захаров подумал, что он, пожалуй, действительно не так уж пьян, как казалось. — Помнишь, сам меня учил: кто бы ни пришел к тебе, хоть брат, хоть сват, хоть знакомый по прежним делам, прежде чем ему раскрыться, потребуй, чтобы все выполнил, что предусмотрено. А ты ведь еще не все выполнил, Ефим Сидорович. Иль испытываешь меня? Дескать, не позабыл ли Ефремов, чему учили?

— А, верно. Ты прав.

Захаров порылся в пиджачном кармане. Среди крошек табака и обрывков бумаги он отыскал небольшой обломок карандаша с неровными извилистыми краями.

— Вот.

Ефремов взял карандаш, осмотрел его. Затем пошел в спальню и принес оттуда другой обломок. Соединил их. Края обломков точно совпали.

— Теперь все, Ефим Сидорович.

Ефремов стал рассказывать. Последнюю радиограмму он получил полтора месяца назад. Сделал все, что там было сказано. Оказалось, что старая канализационная труба проходит в трех метрах от стены котельной. Он прорыл к ней ход, закрыл его фанерой и завалил углем. Ходил он и на бульвар Девятого января, смотрел тот домик, о котором говорилось в радиограмме. Дом заброшен, там никто не живет. Слазил в погреб. Он правда, полузасыпан, но труба видна. Местность кругом тоже подходящая. С одной стороны — обрывистый берег реки, с другой — заводская стена.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес Захаров. — А от этого домика до твоей котельной какое расстояние?

— Если по прямой брать, то, считай, метров триста будет.

— Труба широкая?

— Согнувшись, можно пройти. В старые времена их широкими делали. Только как ты через кирпич думаешь пройти? Ведь его сколько времени долбить придется.

— Это уже моя забота… Комната-сейф по-прежнему там, где была?

— Там.

— Ничего за последнее время не перестраивали?

— Нет.

— Очень хорошо… В трубе ступеньки имеются?

— В канализационной? — не понял Ефремов.

— Да нет же! В дымоходной, конечно, что из котельной идет.

— А-а… Есть, как же. Скобы металлические.

Захаров почувствовал, как в нем нарастает чувство бодрости и уверенности в успехе. Оставалось выяснить еще немногое.

— Отпуск у тебя когда кончается, Василий Тимофеевич?

— Да вот завтра выхожу.

— И сразу же приступаешь к ремонту отопительной системы?

— Ну да, мы уже договорились с заместителем директора.

— Завтра скажи, что начинать следует с котлов. Что их в первую очередь проверить надо. Непременно добейся, чтобы тебе разрешили затопить хотя бы один котел.

Начни топку попозже и незаметно для других затяни ее. Так, чтобы остаться до ночи в котельной. Сможешь?

— Запросто. Тягу уменьшу — и все!

— А к концу дня пошли помощников домой. Скажешь: мол, зачем, ребята, всем здесь сидеть, сам досмотрю, пока прогорит… Вот и все, что от тебя требуется.

— А ты сам, Ефим Сидорович, как в котельню попадешь?

— Я? К полуночи ближе топни ногой и скажи: "Встань передо мной, как лист перед травой!", — пошутил Захаров, — я и явлюсь… Да, кстати, рация у тебя как?

— Упрятана надежно, не беспокойся.

— Держи в готовности. Может понадобиться.

Захаров встал.

— Куда, Ефим Сидорович? Посидели бы еще, потолковали.

— Нельзя мне, дела есть… Вот еще что: завтра днем, как на обед придешь, дай мне знак. Если все будет в порядке, раздвинь вот эту занавеску на окне. Если почему-либо дело срывается, задвинь ее. Просто, верно?

— Уж чего проще. — Ефремов обнажил в улыбке крепкие желтые зубы.

— Ну, до завтра, Василий Тимофеевич… Кстати, веревки с собой захвати побольше. Вязать тебя буду.

Захаров шагнул к двери.

— Ефим Сидорович, — сказал Ефремов, кашлянув в кулак. — А как насчет того самого?

— Чего? — Захаров сделал вид, что не понимает, хотя уже давно ждал этого вопроса. Он хотел, чтобы Ефремов первым заговорил об этом.

— Как чего? Насчет денег, понятно. — Ефремов снова кашлянул. — Поизрасходовался я порядком. Часики, они ведь… много денег жрут.

— Ах да, деньги!.. Сразу после дела получишь.

— А сколько? — с жадным блеском в глазах спросил Ефремов.

— Двадцать пять… Устроит?

Ефремов вытянулся, словно на параде.

— Спасибо, спасибо, Ефим Сидорович!..

От Ефремова Захаров пошел в центр города. Здесь, убедившись, что за ним никто не следит, он зашел в универмаг и сделал некоторые покупки.

Нагруженный свертками, Захаров вернулся в гостиницу.

— Ну как? — спросил он у дежурной. — Есть комната?

— Повезло вам, — ответила та. — Двадцать третий номер. С ванной… Паспорт и командировка останутся у меня.

— Ладно. — За документы Захаров был спокоен. Это не какая-нибудь липа, а самые подлинные. — За комнату вам сейчас заплатить?..

Рассчитавшись, Захаров поднялся на второй этаж. Его номер помещался в самом конце длинного полутемного коридора. Это была небольшая комната, обставленная обычной гостиничной мебелью, простой и удобной.

Захаров закрыл дверь на два поворота ключа и заметил его положение в замке. Затем он внимательно осмотрел стены комнаты, оклеенные темно-зелеными обоями. Нет, дверей в соседние комнаты здесь нигде не было.

А как ванная?.. И там оказалось все в порядке: стены совершенно глухие.

Все же Захаров решил принять меры предосторожности. Он снял с кровати мягкий тюфяк и отнес его в ванную. Расстелил на кровати одеяло и подушки таким образом, будто здесь спит человек. Потом пошел в ванную и, приперев дверь стулом, улегся на матрац. Теперь он мог спать спокойно: врасплох его нельзя будет захватить.

Все эти меры могли показаться излишними. Но Захаров слишком хорошо знал повадки тех, кого ему приходилось опасаться не меньше, чем советской контрразведки.

МАШИНА НАЙДЕНА

На столе Ивана Ивановича Печенова зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Докладывает сержант Горяинов из бюро пропусков. К вам просится гражданин Мокшин Иван Васильевич, директор треста столовых и ресторанов.

— В отдел или ко мне лично?

— Вас спрашивает. Мне, говорит, прямо к полковнику… Между прочим, — голос сержанта зазвучал тише, — лица на нем нет, товарищ полковник.

— Хорошо. Выписывайте пропуск и скажите, чтобы провели.

Иван Иванович убрал со стола бумаги. Его широкий лоб прорезала складка, глаза, обычно веселые, щурились, точно полковник силился рассмотреть что-то, видимое лишь ему одному.

В дверь постучали, нерешительно, робко.

— Да-да, входите.

Вошел Мокшин. Действительно, прав был сержант. Всегда самоуверенный директор — Иван Иванович знал его немного: они жили по соседству — был взволнован до крайности. Он то и дело вытирал носовым платком потное лицо. В глазах его застыло выражение страха. Директор улыбался, но какая это была улыбка! Деланая, жалкая, она походила на гримасу и, словно судорога, искажала лицо.

Иван Иванович поздоровался с Мокшиным, пригласил сесть. Словно не замечая его состояния, поговорил о погоде, о видах на урожай, спросил, как идут дела в тресте столовых и ресторанов.

Постепенно улыбка-судорога исчезла с лица Мокшина, уступая место обычному выражению. И хотя в глубине его глаз по-прежнему таился страх, было ясно: директор несколько успокоился.

"Надо начинать", — подумал Иван Иванович. Он посмотрел на часы.

— Вы уж извините меня, но если по делу, то прошу… Меня, видите ли, могут скоро вызвать к начальнику.

— Тогда я как-нибудь в другой раз, — поспешно сказал Мокшин и поднялся.

— Нет-нет, что вы! Давайте. Если у вас дело долгое, я скажу начальнику, что у меня посетитель — и все!

Мокшину не оставалось ничего другого, как начать разговор, к которому он так стремился и которого так боялся. Он снова сел, точнее, рухнул на стул, отчаянно заскрипевший в знак протеста.

— Собственно, я хотел бы задать вам только один вопрос, — начал он, избегая смотреть в глаза полковнику и безостановочно водя платком по лицу. — Это касается не меня, а… в общем, одного моего хорошего знакомого. Он просил меня узнать вот что: в течение какого срока можно поднять судебное дело против человека, который когда-то сделал преступление? Я и решил, что, пожалуй, лучше всего будет поговорить с вами. Вы человек знающий, опытный, не какой-нибудь молодой специалист. Потом мы с вами как-никак знакомые.

Неуклюжий маневр Мокшина насторожил Ивана Ивановича. Почему он юлит? Что привело его сюда? Надо заставить его высказаться определеннее.

— Это ведь не такой простой вопрос, Иван Васильевич, — покачал головой полковник. — Тут надо знать многое: какое преступление, сколько времени прошло с тех пор. Вот, например, по контрреволюционным преступлениям, совершенным пусть даже очень давно, суд сам решает, судить или не судить. Так что может случиться, что за тяжелое преступление против советской власти осудят и спустя тридцать лет.

— Нет-нет! — вскричал Мокшин. — Это не контрреволюционное преступление! — И тут же он попытался исправить свою оплошность. — Этот… мой знакомый не какой-нибудь антисоветский человек. Просто в прошлом у него случилась беда: убил случайно жену.

— Ай-яй-яй!.. Как же это произошло? — поинтересовался полковник.

— Он колол во дворе лед. Жена неслышно подошла сзади и обняла за плечи. А он быстро обернулся, да так неудачно, что конец лома как ударит ее в висок. Ну, она сразу и кончилась.

Мокшин с шумом вздохнул и замолчал, уставив взгляд в пол. Иван Иванович подождал немного, а затем сказал мягко:

— Дальше что было с вашим знакомым?

— А? — встрепенулся Мокшин. — Дальше? Да-да… Когда он увидел, что жена мертвая, то сразу же подумал: могут его обвинить в убийстве! Ведь никто не видел, как это случилось. Он втащил тогда жену в дом, закрыл дверь на замок и уехал в другой город.

— Удрал, значит?

— Да, удрал…

— А может, против него и дела не возбуждали?

— Нет, возбуждали. Но его не нашли.

— Далеко же он уехал, этот ваш приятель! — усмехнулся полковник. — И напрасно. Останься он на месте, экспертиза, следствие все установили бы. А так, конечно, посчитали убийцей… Он, бедняга, наверное, мучился все эти годы?

— Мучился, — кивнул головой Мокшин. — Ох, как мучился! И до сих пор мучается.

— Давно это было?

— Да вот уже четырнадцать с половиной лет.

— И больше никаких преступлений ваш знакомый не совершил?

— Что вы!

— Если так, то можете его успокоить. По закону против него уже больше нельзя возбудить уголовное дело. И, по-моему, правильно. Ну, совершил когда-то человек случайное убийство, пережил столько, теперь полезный член общества. Что ж его — всю жизнь преследовать?

— Верно, — повеселел Мокшин. — Я тоже так думаю.

— Скажите, а ваш знакомый не член партии? — спросил Иван Иванович.

Мокшин растерялся:

— Да… А что?

— В таком случае пусть обязательно расскажет обо всем секретарю парторганизации.

— Его… его могут исключить.

— Могут. Но вы и вступили в партию нечестным путем, — пошел в открытую Иван Иванович. — Утаили этот несчастный случай с женой, может, еще кое-что…

На Мокшина было жалко смотреть. Он судорожно сжимал в руке мокрый платок, левый глаз у него подергивался, рот то открывался, то закрывался. Он напоминал большую жирную рыбу, выброшенную на берег.

— Вы догадались, что я про себя? — с трудом произнес он. — Конечно… Нетрудно догадаться… Понимаете, Иван Иванович… товарищ полковник… Я тут попал в такой переплет… Да, переплет… Это несчастное убийство… Потом я скрыл еще свое социальное происхождение… Да, скрыл… Вот… Ну и я… Вот…

Иван Иванович уже догадался, что произошло, но молчал. Он не хотел лишать Мокшина последнего шанса доказать, что он еще не полностью потерял право называться честным советским человеком, что еще сохранил остатки гражданского мужества.

— Да… я скажу! Обязан… Я все скажу! Все сказать! — бессвязно бормотал Мокшин, словно уговаривал сам себя.

Наконец он решился:

— Вы знаете, случилась страшная вещь! Меня вербуют шпионы. Вот! Вот!

Он вскочил со стула, трясущимися руками вытащил из бокового кармана пиджака пачку сторублевок и бросил на стол, отдернув руки, словно это были не деньги, а связка ядовитых змей.

— Спокойнее, спокойнее. — Полковник налил стакан воды. — Вот, выпейте… А теперь расскажите подробно, что произошло. И помните: ничего еще не потеряно. Ведь вы сами пришли сюда, сами решили рассказать обо всем.

Мокшин, заикаясь от волнения и то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, рассказал, что потребовал от него вчера его секретарь Семенов.

— У меня уже тогда мелькнуло в голове, что он шпион. Но я надеялся, я думал, что он оставит меня в покое, если я дам ему данные про Остапенко — это ведь не государственная тайна, правда?.. Я поехал к жене, попросил ее. Но она отказалась наотрез. Я ведь не мог ей объяснить толком, в чем дело. Она ничего не знает: ни про мою прежнюю жену, ни про мое прошлое. Всю ночь я не спал, думал, как быть. Всякое лезло в голову: покончить с собой, убить Семенова… Потом решил: дам ему выдуманные данные. Может быть, отвяжется. Во всяком случае, у меня будет время подумать, как поступить дальше.

Может, уеду в другой город или еще что… Сегодня утром я ему передал эти "данные". А он вот эту пачку денег передо мной выложил и потребовал дать расписку.

— И вы дали?

— Дал. Он угрожал, что если я не возьму денег, то немедленно сообщит обо мне, куда следует. Ну, я и написал. Он диктовал, а я писал.

— Что же вы написали?

— Что я получил за оказанные услуги… да-да, так и сказано в расписке: за услуги… пять тысяч рублей и обязуюсь хранить все это в тайне.

— Ясно. Что было потом?

— Семенов сказал мне, что больше он от меня ничего не потребует и что теперь я могу спать спокойно. Но ведь расписку он потребовал неслучайно — это же и дураку ясно. Ему нужно держать меня в руках. Он снова придет завтра, послезавтра и потребует от меня… бог знает чего! А я не хочу! Не хочу!.. И вот я решил пойти к вам.

— Правильно сделали. Это был единственный выход. Промолчи вы — они бы вас так опутали…

— А теперь что мне делать? Сдавать дела?

— Это уж как ваше начальство решит. Придется, наверное, сдавать. И по партийной линии готовьтесь к крупной неприятности — чего тут от вас скрывать! Но это — дело будущего. А пока никому ничего не говорите — слышите, никому! Из ваших работников кто-нибудь знает, что вы пошли сюда?

— Никто… Семенову я сказал, что иду в сберкассу, а шофера отпустил до обеда.

— Хорошо. В таком случае, берите эти пять тысяч… Минуту, я только номера перепишу… Так… Берите деньги, берите… Часть из них — скажем, тысячи три — положите на свою сберкнижку. Есть она у вас?

— Есть… Но…

— Так надо. На остальные деньги купите какой-нибудь дорогой подарок жене. Сейчас же — прямо отсюда — отправляйтесь в ювелирный магазин. Скажем, золотые часы, а?

— У нее есть золотые часы… И вообще…

— Покупайте кольцо с бриллиантом, жемчужное ожерелье — что хотите! Но чтобы жена сегодня же получила ценный подарок. Ясно?.. Кстати, не припомните, к вам в последнее время не поступали письма, которые почему-либо казались вам, ну… такими… не совсем обычными, словом?

— Нет, как будто не получал…

— А вы подумайте хорошенько.

— Было! — воскликнул Мокшин. — Было на днях такое письмо. Из Москвы бухгалтер к нам на работу просился. Это у меня первый случай.

— Видите! Куда вы его дели?

— Как куда? Семенову отдал для ответа.

— А конверт?

— Выбросил.

— В корзину для мусора, да?.. Значит Семенов мог подобрать его?

— Если бы ему понадобилось — конечно.

Полковник задумался.

— Если, паче чаяния, снова получите нечто подобное — задержите у себя. И сразу же звоните мне по телефону. Да только так, чтобы никто не слышал, понятно? А если Семенов полезет к вам с новыми просьбами, сделайте вид, что вы недовольны, поругайтесь с ним сначала, а как начнет угрожать — уступите. И тоже немедленно сообщите мне. Договорились?.. Да не бойтесь вы, ничего с вами не случится! Возьмите себя в руки, нельзя же так нервы распускать. Посмотрите в зеркало, на кого вы похожи! Люди подумают, что вам дьявол привиделся…

Когда Мокшин вышел из кабинета, Иван Иванович с сомнением покачал головой. Нет, этот вряд ли сможет помочь — трусоват. Хорошо еще, что у него хватило духу явиться сюда.

Значит, все-таки Семенов… Очень осторожен, в этом ему не откажешь. До сих пор ничего определенного о нем получить не удавалось. Впрочем, это и понятно.

Вероятно, он долгое время активно не действовал. Сидел, укрывшись в своей щели. Активизировался лишь совсем недавно. Почему? Ну, это ясно: появился "руководитель". Кто он?

Да, ответить точно на этот вопрос — значит распутать весь узел… А узелок завязался подходящий, ошибиться тут — проще простого.

Вот с Алексеем Воронцовым чуть было ошибку не сделали.

Когда в Москве арестовали группу иностранных разведчиков, то у одного из них, по фамилии Князев, обнаружили миниатюрную фотокарточку Воронцова. Кто такой? Арестованный сначала отмалчивался, а потом сообщил: конкурирующий агент. Он, Князев, имел задание незаметно сфотографировать его в поезде. Князев назвал следствию и южносибирский адрес, по которому переслал снимок.

Отсюда и пошла ошибка. Хорошо, вскоре московские товарищи выяснили, что билет на это место в поезде продавался в кассе вокзала дважды, и Алексей Воронцов тут ни при чем.

Интересно, знают ли уже об этом "те"? Вероятно, еще нет. Семенов ведь неспроста потребовал у Мокшина сведения о Наде Остапенко. С ней встречался Воронцов, и они считают, что девушка — его сообщница. Тем более, что она работает в цехе "Д".

Да, узелок крепкий. И трудно предусмотреть, как дело повернется… Нет, не напрасно он потребовал принять меры предосторожности. Ради этого стоило пойти на громкий разговор даже с самим Колдобиным.

Удивительный человек, этот ученый. Ведь сам прекрасно понимает, что ни в коем случае нельзя допустить врагов к солнечным машинам, а вот, поди ты, убеждать его сколько пришлось! "Вы мне тормозите работу! Брошу все и уеду в Москву!" Едва его уломали. "Так и быть, даю вам три дня сроку!"

Чудак-человек! А если не хватит трех дней? Ведь до сих пор не могут даже газик разыскать со следами удара на правом крыле. А ведь, кажется, что здесь трудного? В городе всего около тридцати газиков.

Или, может быть, Воронцову только показалось, что газик ударился о пень? Тогда на нем нет никаких следов. Как его найдешь?

А найти нужно! Обязательно. От газика может потянуться важнейшая нить…

Телефонный звонок прервал размышления Ивана Ивановича.

— Товарищ полковник, докладывает автоинспектор лейтенант Васильев. Есть новости.

— Зайдите ко мне, — предложил Иван Иванович.

Через несколько минут розовощекий лейтенант был уже у него в кабинете — автоинспекция помещалась в соседнем здании.

— Нашли машину, товарищ полковник.

— Не нашумели?

— Что вы, товарищ полковник! — обиделся лейтенант. — Вы же сами мне говорили, чтобы как можно меньше шуму.

— Как организовали поиски?

— Срок как раз подошел очередной проверки технического состояния автотранспорта. Вот мы и учинили проверку. С нами ходил эксперт научно-технической лаборатории.

— Молодцы! Где же обнаружили машину?

— В редакции.

— В редакции? — переспросил полковник. — У них нет газика.

— У самой редакции нет — у них "Победы". А вот у завхоза их есть. — Тут лейтенант глянул в блокнот. — Сударев его фамилия.

— Но ведь газики, кажется, частным лицам не продают?

— Правильно, новые не продают. А он купил его подержанным. У молзавода — они достали новую "Победу", — пояснил лейтенант.

— Как вы узнали, что это и есть та самая машина?

— Мы пришли в редакцию, осмотрели все их машины. А потом спросили завхоза, что там в сарае стоит. "Это, — говорит, — моя личная машина". Я попросил и ее на осмотр вывести. Он стал отказываться. Говорит, купил ее всего месяца два назад и с тех пор на ней не ездил — еще не выучился и права не получил. Я настаиваю на своем. Тогда он пошел в редакцию за ключом — сарай закрыт на замок. Возвращается обратно и говорит, что ключа нигде не найдет. "В другой раз посмотрите". Ну, тут я ему вполне официально заявляю, что буду составлять протокол и оштрафую. "Тогда обождите, я домой съезжу. Наверное, ключи там оставил". Мы ждем. Приехал растерянный: и дома нет ключей. Пропали якобы.

— И как вы думаете, в самом деле пропали или просто не хотел сарай открывать? — спросил полковник.

— А кто его знает? В голове у него не прочтешь… Ну, я предложил замок проволокой открыть. Он согласился. Я открыл. А эксперт товарищ Комарова, — вы ее знаете, симпатичная такая, с косами, — подходит ко мне и незаметно головой кивает. Посмотри, мол, на правое крыло. Я глянул, а там в самом низу возле фары небольшая вмятина и краска поцарапана. Царапина свежая.

— Почему вы решили, что свежая?

— Видите ли, товарищ полковник, это место у машин всегда грязью или пылью покрыто. А на царапине ничего нет: ни пыли, ни грязи. На всем крыле есть, а на ней нет. Значит, царапина недавняя.

— Другими словами, оцарапали машину во время последнего выезда. Так?.. Но ведь это могли сделать и два месяца назад, когда машину ставили в сарай. Поставили — и больше не выводили, как говорит завхоз. И поэтому царапина кажется свежей.

— Нет, товарищ полковник. Я осторожненько расспросил шофера с молзавода, того самого, который машину в редакцию пригнал. Говорит, ничего с ним в пути не случилось. Да и пути тут — всего метров триста. Кроме того, если бы царапина была сделана два месяца назад, она все равно хоть немного да запылилась бы — пыли-то у нас в городе вон сколько, а сарай весь в дырах. Нет, товарищ полковник, царапина совсем свежая. Катя… простите! — эксперт тоже может подтвердить.

— Выходит, есть тут несоответствие. С одной стороны, завхоз заявляет, что машиной два месяца не пользовался. А с другой стороны, царапина свежая.

— Врет завхоз, это точно, — уверенно сказал лейтенант.

— Врет? — Иван Иванович задумался. — Что ж, вероятно, врет… Ну, лейтенант, большое вам спасибо.

И симпатичному эксперту передайте мою благодарность, когда встретитесь. Пусть акт экспертизы побыстрее составляет.

— Почему вы думаете, что я с ней встречусь? — Лейтенант встал и одернул гимнастерку, пытаясь скрыть смущение. — Ведь мы в разных зданиях работаем.

— Да так, пришло почему-то в голову, — улыбнулся полковник, и глаза его, окруженные сетью морщинок, вдруг стали озорными, как у мальчишки. — Она, думаю, симпатичная, он — холостой и тоже парень хоть куда. Почему бы, думаю, им не встретиться. Ведь так, а?..

После ухода лейтенанта Иван Иванович поднялся на третий этаж к начальнику управления и доложил ему о состоянии дел.

Моложавое лицо генерала с тонкими губами и длинным прямым носом оживилось.

— Это уже кое-что, Иван Иванович… А у меня для вас неважная новость.

— Что случилось?

— В том-то и дело, что ничего не случилось. Ответ пришел из Чкалова. Мать вашего подопечного действительно проживает там и регулярно получает от него письма. Примерно, раз в месяц. И почерк его. Последнее письмо она получила из Южносибирска неделю назад. Заметьте: всего неделю!

— Разрешите посмотреть ответ, товарищ генерал.

— Смотрите, пожалуйста. Но ничего там не вычитаете. Я вам передал почти дословно.

Иван Иванович пробежал бумагу глазами.

— Да, неприятно… Вы знаете что, товарищ генерал, надо затребовать, чтобы они сейчас же, на самолете, выслали нам одно из его писем.

— Уже сделано, Иван Иванович. Завтра или послезавтра письмо будет здесь.

ЗАПИСЬ НА ПЛЕНКЕ

Кто проявляет к нему особенный интерес?

Этот вопрос не давал покоя Алексею. И если вначале ему казалось, что им вообще никто не интересуется, то чем больше он задумывался над этим, тем шире становился круг подозрительных.

Вот, например, Олег Викторович. Разве он не интересуется каждым шагом Алексея? Правда, свое чрезвычайное любопытство завхоз редакции объясняет необходимостью наставлять на путь истинный молодых журналистов. Но кто знает, каковы его настоящие намерения?

Алексей стал приглядываться к Олегу Викторовичу. Да, он действительно какой-то странный. Ходит целый день по редакции, посматривая исподлобья на всех сотрудников. Вмешивается во все разговоры, всех поучает, всех поправляет. Завхозу и в вежливой и в невежливой форме дают понять, что в советах не нуждаются, но это его нимало не смущает.

В редакции смотрят на него как на своего рода достопримечательность. Приезжает новый человек — и у него сразу же спрашивают: "Видели ли вы когда-нибудь такого завхоза?" И в этом вопросе звучит одновременно и своеобразная гордость, и полная уверенность, что такого Олега Викторовича нигде больше нет и быть не может.

Ну а в хозяйственных делах он не знает себе равных. Что-нибудь раздобыть, пусть даже совсем ненужное, но зато редкое, такое, чего нет ни в одном другом учреждении города — это он может! Попробуйте достать в комиссионном магазине старинный хрустальный графин с шестью стаканчиками за безналичный расчет. А Олег Викторович сумел! Графин был им торжественно водворен в кабинет редактора. И хотя редактор категорически потребовал, чтобы хрусталь немедленно возвратили в магазин, что Олегу Викторовичу и пришлось сделать, — все равно среди завхозов Южносибирска до сих пор еще ходит легенда об этом неслыханном подвиге.

Когда Олег Викторович усаживается в кресло возле секретарского столика, твердой рукой снимает телефонную трубку и, многозначительно шевеля кустистыми бровями, басит своим глухим голосом: "Это москательная лавка? С вами говорит редакция. Ре-дак-ция — понимаете? У вас есть мел? Как это нет? Нам он необходим, понимаете, не-об-хо-дим… Вы поняли, кто с вами говорит? Ре-дак-ция!.. Найдете, значит? Вот это другое дело", — вся редакция замирает и прислушивается с восторгом… Да, как достать — этому у Олега Викторовича можно поучиться!

Вот таким видели Олега Викторовича сотрудники редакции. Но Алексей хорошо понимал, что это еще ничего не значит. Ведь маска чудаковатого завхоза очень удобна для шпиона.

Но подозрения Алексея не ограничивались одним только Олегом Викторовичем. Он вообще стал нервным и мнительным. Заметит, что кто-нибудь идет вслед за ним два-три квартала — он уже неспокоен и с тревогой вглядывается в лицо прохожего, будто на нем можно что-то прочитать. Посмотрит на него косо кто-нибудь из редакции — он готов подумать бог весть что.

Словом, настроение у Алексея было неважное. Да тут еще Надя не подавала о себе никаких вестей. Отбросив гордость, Алексей попробовал сам позвонить ей, но оказалось, что это не так просто. Коммутатор завода не соединял цех "Д" с городом. Оставалось сходить к Наде домой. Вечером нельзя — ведь предупреждал полковник! Значит, только в выходной.

По просьбе Петра Петровича, готовившего в эти дни большой материал на экономическую тему, Алексей занялся читательскими письмами. Среди них было немало интересных. Одно особенно привлекло внимание Алексея. Это была заметка о том, что в новом здании строительного техникума, только что сданном в эксплуатацию, множество недоделок.

Алексей вспомнил, что пару дней назад, перелистывая подшивку газеты, он читал статью о новом техникуме. В ней давалась положительная оценка работе строителей. Кто же прав: автор статьи или читатель, приславший письмо?

Алексей решил сам побывать в техникуме. Снаружи здание имело вполне приличный вид. Но внутри Алексей увидел другое. Перила на лестнице висели — балясины не были закреплены. Водопроводные трубы протекали, и на паркетном полу стояли большие лужи. Во многих комнатах штукатурка сыпалась на головы входившим.

Все было ясно. Вернувшись в редакцию, Алексей поправил письмо, вставил несколько ядовитых фраз в адрес строителей и понес Петру Петровичу. Он опасался, что заведующий может не пропустить заметку, и уже заранее приготовился к жаркой схватке.

— Надо бы заказать художнику карикатуру к письму, — предложил он, настороженно всматриваясь в лицо Петра Петровича, читавшего заметку. — Строители в огромной галоше переправляются через лужу в комнате. По-моему, будет хорошо.

Заведующий отделом вернул письмо Алексею.

— Надо проверить…

— Что проверять, что? — нетерпеливо перебил Алексей. Так и есть: "Сухарь" решил зарезать заметку. — Вы считаете, что раз газета в прошлом месяце похвалила, то теперь нельзя сказать о недостатках? Это же лицемерие!

Петр Петрович поднял очки и с удивлением посмотрел на Алексея.

— Что такое?

— Ладно, извините! — продолжал Алексей все в том же возбужденном тоне. — Но я считаю, что так поступать неэтично. Я пойду к редактору. Газета должна иметь мужество признать ошибку.

— Не пойму, о чем вы, честное слово!

— Не поймете? Почему возвращаете мне письмо? Разве плохо написано? А факты я лично проверял — вы же знаете.

— Я хотел только попросить вас сверить название строительной организации, — спокойно сказал Петр Петрович. — Мне кажется, стройуправление названо неточно.

Алексей прикусил язык. Фу, как глупо получилось!..

Оказалось, что автор письма действительно допустил неточность. Алексей выяснил это, поговорив со строительной организацией по телефону. Он исправил ошибку и, превозмогая чувство неловкости, подал письмо заведующему отделом. Тот снова прочитал его и подписал.

— Эти "мелочи" всегда надо тщательно проверять: фамилии, названия, цифры, — сказал Петр Петрович. — Они частенько нашего брата подводят. Особенно цифры. Мы всегда говорим об этом, а проверять забываем. Недавно у меня из-за одной цифры чуть было крупная неприятность не вышла. Хорошо, что редактор заметил. Теперь я даже счеты у бухгалтера беру… Заголовок вот у вас суховат: "Крупные недоделки". Может, поставим "Летит штукатурка"?

— "Берегись, летит штукатурка!" — предложил Алексей.

— Так еще лучше… Несите в секретариат.

В коридоре Алексей встретился с редактором.

— Здравствуйте, Воронцов… Зайдите ко мне.

Редактор спросил Алексея, как ему нравится работа в отделе. Алексей ответил уклончиво.

— Как вы смотрите, если мы назначим вас в отдел культуры?

В первый момент Алексей обрадовался. Книги, спектакли, фильмы — это ему по душе… Но тут же он подумал о другом: его уход может быть неправильно истолкован. Что подумает Петр Петрович? Что Алексей в первые же дни понаделал кучу ошибок и сбежал, расписавшись в своей беспомощности… Нет, сейчас он из отдела никуда не пойдет. Он сначала докажет Петру Петровичу…

— Раз я уж начал в отделе промышленности… Нет, я лучше останусь.

— Что ж, неволить не буду…

Домой Алексей пошел вместе с Жаркиным. Дорогой рассказал ему о предложении редактора.

— Чудак ты! Надо было немедленно согласиться. Разве можно сравнить: культура и промышленность. И потом этот Петр Петрович — такой начальничек, что ой-ей-ей! Наплачешься! Он у меня и то снимки бракует. Сегодня опять забраковал.

— Какой? Вечер в технической библиотеке? Правильно сделал, что забраковал. Я бы тоже забраковал. Серая муть — ничего не разберешь.

— Муть?.. Конечно, муть, — сразу согласился Жаркин и рассмеялся. — Я только протолкнуть попробовал. Не вышло — и не надо. Другой сделаю…

У дверей комнаты их ждал сюрприз. Только Алексей вытащил из кармана ключ, как дверь широко распахнулась, и хозяйский сын Вова Савчук проскочил мимо оторопевших от неожиданности квартирантов. У него было такое выражение лица, что никаких сомнений не оставалось — Вова нашкодил!

И в самом деле, только они вошли в комнату, в глаза сразу бросился открытый чемодан Алексея, поставленный среди комнаты. Очевидно, Вова копался в нем.

— Как он в комнату забрался, ума не приложу. — Федя сделал большие глаза. — Ведь дверь-то была на замке.

— Это моя вина, — сказал Алексей, укладывая чемодан на место. — Забыл утром запереть.

— Вот видишь, — расстроился Федя. — Я же тебя просил: обязательно закрывай. Еще хорошо, что он одним чемоданом ограничился. А если бы ему вздумалось покопаться в телевизоре?

Федя опустил шторы. В комнате стало темно.

— Снова будешь снимки печатать? — спросил Алексей. — Когда же ты меня наконец учить начнешь? Давай я хоть сейчас посмотрю.

— Завтра, завтра… Понимаешь, я очень тороплюсь. Зизи знаешь, как злится, если я опаздываю. Это ведь для нее снимки.

— Подумаешь, Зинка рассердится… Не понимаю, что ты в ней нашел.

— Ладно… Я же о твоей ничего не говорю. — Федя взял Алексея за плечи и шутливо подтолкнул к двери. — Иди пока во двор, почитай. Я скажу тебе, когда кончу.

Федя включил старенький хозяйский репродуктор, висевший, на стене. Из него полились хриплые звуки марша.

Алексей сел с книжкой во дворе. Но что-то не читалось. Мысли то вертелись вокруг разговора с Иваном Ивановичем, то перескакивали на сегодняшнюю нелепую сцену в редакции, то снова возвращались к Ивану Ивановичу.

Минут через пятнадцать Федя позвал его.

— Готово. Подсушу отпечатки на солнце — и пойду.

Вернувшись, в комнату, Алексей поднял шторы и выключил голосистый репродуктор. Затем прилег на диван и раскрыл книгу.

Вдруг Алексей уловил тихий шорох. Он прислушался. Шорох продолжался. Он был еле слышен — словно кто-то медленно водил пальцем по бумаге.

Алексей соскочил с дивана и прошелся по комнате, напрягая слух. Вот здесь, как будто, в телевизоре… Нет, телевизор выключен.

Ах, вот оно что — магнитофон! Алексей открыл дверцу столика, где стоял магнитофон. Точно, он! Кто-то включил его, а выключить позабыл. Неужели Федя? Что же он записывал?

Алексей перемотал магнитофонную ленту и включил на звук. Сначала он ничего не услышал. Потом послышались чьи-то глухие голоса и топот бегущих ног.

"Вовка!" — догадался Алексей.

Мальчишка включил магнитофон перед самым их приходом, а затем спасся бегством, оставив моторчик включенным.

"Как он в комнату забрался, ума не приложу. Ведь дверь-то была на замке", — услышал он Федин голос. И тут же в ответ раздался его собственный: "Это моя вина. Забыл утром запереть".

Улыбаясь, он прослушал весь последующий разговор, нечаянно записанный магнитофоном. Потом зазвучал музыкальный хрип репродуктора, и остальные звуки уже слышались на его фоне. Отрывистое бульканье — это Федя наливает воду в бачки… Характерный щелчок ручки приемника… Для чего Федя включил его? Репродуктор орет благим матом, а он еще и приемник туда же.

А это что за звуки? Ти-ти… Ти-ти-ти… Да ведь это же морзянка!

В коридоре Алексею послышались осторожные шаги.

— Федя! Иди сюда! — крикнул он.

Никто не ответил. Он подошел к двери, распахнул ее настежь. Нет никого!

А магнитофон все продолжал пищать: ти-ти-ти… ти-ти…

Наконец писк прекратился. Снова раздался щелчок. Приемник выключили. И через несколько минут Федин голос: "…Готово. Подсушу отпечатки на солнце — и пойду".

И все. Магнитофонная пленка кончилась.

Алексей стоял в оцепенении. Значит, Федя! Веселый, бесшабашный фотограф Федя Жаркин! Стиляга по необходимости, который его так дружески встретил!

А может быть, это только случайно? Включил Федя рацию, случайно попал на сигналы, не выключил и занялся своим делом?

Нет-нет! Эти сигналы предназначались ему!

Чем больше Алексей думал об этом, тем сильнее крепла в нем уверенность, что Жаркин — шпион, охотившийся за ним, Алексеем. Кто проявил к нему повышенный интерес? Жаркин! Кто предложил жить в одной комнате — Жаркин! Кто имел возможность следить за каждым его шагом — опять Жаркин!

Он! Точно он!.. Сейчас же задержать его!

Алексей выбежал во двор.

— Жаркин! — крикнул он.

Никто не отозвался. Из-под забора вынырнула потешная рожица Вовы.

— Вы дядю Федю ищете? Он ушел.

— Давно?

— Минут пять. Или двадцать…

Алексей вернулся в комнату. Лихорадочное возбуждение прошло, и он вновь обрел способность рассуждать трезво. Пожалуй, хорошо, что Жаркин ушел, а то он, Алексей, наделал бы сейчас глупостей. Ведь Жаркин не должен ничего знать.

Надо немедленно сообщить обо всем Ивану Ивановичу и передать ему магнитофонную пленку. Это же улика, да еще какая!

Алексей снял пленку с бобины, завернул ее в бумагу и бросился на улицу.

По дороге он заскочил в будку телефона-автомата и набрал номер Ивана Ивановича.

— Слушаю, — раздался знакомый голос.

— Иван Иванович? Это я, Воронцов, — возбужденно заговорил Алексей. — Мне нужно немедленно вас видеть. Немедленно! У меня магнитофонная пленка с важной записью.

— Я закажу вам пропуск, приходите…

Алексей ворвался в кабинет Ивана Ивановича, словно вихрь.

— Знаете, кто шпион? — крикнул он с порога, забыв даже поздороваться. — Жаркин! Наш фотокорреспондент.

Иван Иванович отнесся к этой новости совершенно спокойно:

— М-да… Вы что-то говорили про пленку.

— Вот она.

Алексей положил пленку на стол. Иван Иванович выслушал его сбивчивый рассказ и нажал кнопку звонка. В комнату вошел подтянутый стройный лейтенант.

— Вызовите-ка мне Конюхова из шифровального отдела. И принесите сюда магнитофон… Да, Конюхову скажите, пусть захватит с собой текст перехваченной радиограммы.

— Как? — удивился Алексей. — У вас уже она есть?

— Есть, — улыбнулся Иван Иванович.

Вернулся лейтенант, неся в руках магнитофон. Вслед за ним пришел и майор Конюхов. Полковник поставил пленку, принесенную Алексеем, и Конюхов прослушал её, водя карандашом по листу бумаги, на котором Алексей увидел знаки Морзе.

— Молодец Жаркин, — сказал Конюхов, закончив сверку. — Записано точно.

И только сейчас Алексею стало ясно, откуда появилась радиограмма в управлении госбезопасности…

Первое, что увидел Алексей, выйдя на улицу, была ехидно улыбающаяся физиономия Феди Жаркина.

— Наконец-то… — сказал он. — Я думал, тебя уже оттуда не выпустят.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Агентурная разведка донесла — ха-ха-ха!.. Только я вышел из управления, смотрю — мчит на всех парах знакомая личность. Окликнул тебя — какое там! Ты что, шпиона поймал?

Алексей почувствовал себя неловко. Он коротко рассказал о своей ошибке. Глаза Феди заблестели, он кусал губы, с трудом сдерживая смех, но все же не выдержал и расхохотался на всю улицу.

— Ой, не могу… Шерлок Холмс! — бросал он сквозь смех. — Вот это да!.. — И вдруг перестал смеяться. — Послушай, а дверь ты, по крайней мере, запер? Этот Вовка… Ведь у меня там все реактивы…

Алексей остановился.

— Забыл, честное слово, забыл!

Оба рассмеялись и пошли дальше, дружески беседуя. Чувство неловкости, которое испытывал Алексей перед Жаркиным, быстро развеялось.

ЛОВУШКА

Сергей Павлович Семенов вышел из кабинета директора со смешанным чувством удовлетворения и досады. Мокшин беспрекословно согласился выполнить все, что он ему предложил. Это, конечно, очень хорошо. Но почему он вел себя так странно? Почему он не отказывался, не возмущался, не спорил? Это было бы понятно. Кому хочется добровольно ставить под угрозу свое положение, свое благополучие, свою жизнь, наконец!.. А стал бы Мокшин сопротивляться, он бы тогда припугнул его, доказал бы, что нет другого выхода и в конце концов добился своего. Но Мокшин не сделал даже и попытки к сопротивлению. Опустив глаза, молча выслушал Сергея Павловича и сказал чуть слышно: "Хорошо, сделаю". И все!

Так Мокшин ни разу и не взглянул на Сергея Павловича во время разговора. Он словно прятал глаза.

Странно… А не задумал ли Мокшин что-нибудь предпринять? Например, пойти в контрразведку…

От этой мысли у Сергея Павловича мороз пошел по коже… Нет-нет, не может быть! Мокшин не способен на такой шаг. Он трус, а трусы, как известно, не могут бороться. Опасность гипнотизирует их, словно удар кролика, и они, безвольно опустив руки, покорно бредут навстречу гибели…

Эти сложенные на столе пухлые, дрожащие руки… Капельки пота, стекающие с виска к подбородку. Мясистые губы с потрескавшейся, похожей на рыбью чешую кожей… Розовый затылок, усеянный черными точками угрей и втянутый в плечи, словно в ожидании удара… Нет-нет! Мокшин никуда не пойдет. Он вне себя от страха — это же сразу видно…

Как же на него рассчитывать? Он может подвести — и еще как!.. Трус в помощники не годится. Тем более в таком деле.

В кабинете директора послышались шаги. Вошел Мокшин. При его появлении Семенов, как обычно, встал.

— Я в сберкассу. Скоро вернусь.

Иван Васильевич торопливо прошел к выходу. В двери он столкнулся с почтальоном. Тот посторонился, уступая дорогу директору, и удивленно посмотрел ему вслед.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — поздоровался он. — Что это на вашем министре лица нет? Иль головомойку получил?

— Кто его знает, — пожал плечами Семенов.

Он принял почту. Среди писем было одно, адресованное ему. Он вскрыл конверт. В нем лежал билет в кинотеатр. "12 часов, — прочитал на штампе Сергей Павлович, — ложа 4, место 1"…

Ровно в двенадцать Сергей Павлович сидел в полупустом зале кинотеатра — дневные сеансы посещались куда хуже вечерних. Потух свет. Почти сразу же позади себя Сергей Павлович услышал скрип стула. Над ухом раздался едва уловимый шепот:

— Не оборачивайтесь! Говорили с Мокшиным?

Сергей Павлович обеспокоенно посмотрел по сторонам.

— Говорите, не бойтесь, на соседних местах никого нет. Я купил билеты.

— Не годится Мокшин, — тихо произнес Семенов. — Не помощник он, а обуза. Еще крик поднимет, в обморок упадет… А самому мне тоже не справиться.

— Хорошо. Будет другой. Воронцов.

— Этот контрразведчик?

Семенов, нервничая, заерзал на стуле.

— Телок он, а не контрразведчик! — услышал он в ответ. — Воронцов случайно впутался в эту историю… Сделайте вот что…

Человек, сидевший позади, подробно проинструктировал Сергея Павловича.

— Два убийства! — покачал головой тот. — Господи! Это верный расстрел.

— Не беспокойтесь. Ваша пуля еще не отлита. На днях мы с вами будем за пределами досягаемости Советов.

— Дай бог, дай бог…

Некоторое время оба молчали. На экране в это время разыгрывалась немногословная сцена любви, и в зале стояла тишина. Затем понеслись оглушительные звуки музыки, и снова Сергей Павлович услышал шепот:

— Закончите все — отправляйтесь прямо на вокзал. Домой не заходите, слышите? Я к вам подойду.

— Каким поездом поедем?

Никто не ответил. Сергей Павлович обернулся.

Стул позади него был пуст.

Ещё не начинало темнеть, когда Вова появился на пороге комнаты с бумажкой в руке.

— Дядя Федя, — сказал он, — сейчас подъезжало такси. Какой-то дяденька велел передать вам.

— Давай сюда.

Федя Жаркин развернул бумажку и прочитал вслух: "Федор Гаврилович! В половине десятого будьте в редакции. Захватите лампы. Поедем в милицию фотографировать хулиганов. С пр. и пр. зав. отд. Курилов".

— "С приветом и прочее!" — с досадой передразнил Федя. — Днем не предупредят, а потом носись как сумасшедший… Который теперь час? — спросил он у Алексея, лежавшего по обыкновению на диване с книгой в руке.

— Скоро девять.

— Надо собираться…

Он быстро собрал фотоаппараты, лампы, штатив.

— Ну, я пошел. Может быть, поздно вернусь — кто знает, когда хулиганов начнут доставлять. Откроешь, ладно?

Вскоре после ухода Жаркина в дверь постучали.

— Да-да, пожалуйста, Вера Геннадьевна, — сказал Алексей и подошел к столику, где лежали деньги, предназначенные для уплаты за квартиру.

Но в комнату вошла не хозяйка, а незнакомый Алексею пожилой человек, с седыми подстриженными усами и бритой головой.

— Мне нужен Алексей Петрович Воронцов, — сказал он, глядя на Алексея улыбающимися глазами. — Впрочем, я и так вижу, что вы и будете Воронцов. Полковник Печенов описал вашу внешность довольно точно.

— Ах, вы от Ивана Ивановича? Садитесь, пожалуйста, садитесь. — Алексей засуетился, освобождая стул от книг. — Извините за беспорядок.

— Ничего, ничего… Это вы меня должны извинить за неожиданное вторжение… Помощь ваша требуется, товарищ Воронцов. — Лицо гостя приняло серьезное выражение. — Ах да, я ведь вам еще не представился.

Он расстегнул внутренний карман пиджака и достал удостоверение личности.

— "Капитан Логинов Артем Емельянович… Оперативный уполномоченный…", — прочитал Алексей.

— Ну, теперь можно считать, что мы с вами старые знакомые, — улыбнулся Логинов, пряча удостоверение в карман. — Я ведь про вас давно знаю… Так вот, Иван Иванович распорядился, чтобы я взял вас с собой на операцию.

— Сейчас идти?.. Хорошо.

— Хорошо, да не совсем. Операция, понимаете, ответственная — поимка одного бандита. Все должно происходить в полной тишине — иначе можно вспугнуть. Поэтому-то пойдем мы с вами вдвоем. Другие, конечно, тоже будут, но в некотором отдалении.

— Я согласен, — не задумываясь, сказал Алексей.

— Вы, я гляжу, не из робких… И еще не из любопытных — так и не поинтересовались, почему Иван Иванович решил к вам обратиться? Ведь оперативных работников и без вас хватает.

— В самом деле, почему? — с опозданием спросил Алексей. — Видите ли, я никогда еще не участвовал в таких делах, ну и обрадовался, — признался он. Ему показалось, что Логинов смотрит на него с неодобрением.

— Да, молодость, молодость… Так вот, мы должны взять того самого бандита, который нападал на вас — не забыли еще?.. Вам придется его опознать… Сумеете?

— Не знаю, — нерешительно сказал Алексей. — Я ведь видел его один короткий миг… Курносый, широкоскулый… Рука волосистая, шершавая с мозолями ладонь, — стал припоминать он вслух.

— Сумеете, сумеете, конечно… Пошли! — Логинов обеспокоенно посмотрел на часы. — Время не ждет.

Во дворе Логинов пошел не к воротам, а по направлению к сараю.

— Куда вы, Артем Емельянович? Нам сюда.

— Нет-нет, я верно иду, не беспокойтесь. Здесь есть выход. Так ближе будет.

Дворами они вышли на соседнюю улицу.

— А теперь давайте разделимся, — предложил Логинов. — Я пойду вперед. Только смотрите, не теряйте меня из виду. И возьмите на всякий случай вот это. — Он сунул в руку Алексею тяжелый металлический предмет. — Положите в карман. Обращаться с ним, надеюсь, умеете?

— Умею. Мы пистолет ТТ в университете изучали…

Алексей обождал, пока Логинов пройдет немного вперед, а затем двинулся вслед за ним. Логинов шел быстро, приходилось крепко нажимать, чтобы не отстать от него.

Так они прошли по незнакомым Алексею улицам на окраину города. Стало уже совсем темно. Наступила сибирская ночь, прохладная и прозрачная, словно хрусталь.

На соседней улице пели две девушки. Их голоса — один звонкий, высокий, другой тягучий, грудной — то сплетались, то расходились далеко-далеко. Перед Алексеем возникло видение величавой неторопливой реки, медленно катящей темные густые воды мимо отлогих, теряющихся в ночи берегов. А над рекой несется чайка, то вонзаясь в темное небо белой точкой, то опять устремляясь вниз, к черно-бархатной поверхности воды и продолжая над ней свой удивительный полет.

Девичьи голоса замолкли вдали. Разрушая волшебные видения, где-то заверещала болтливая гармошка, торопливо переходя от пронзительного визга к хриплому гудению.

Они вышли на пустырь. Идти стало трудно — под ногами сплошной песок. Алексей оглянулся. Золотые строчки окон, цепочки фонарей на центральных улицах остались далеко позади. Долго ли еще идти? Они уже и так почти за городом.

Логинов остановился.

— Смотрите, — произнес он тихо, когда Алексей подошел к нему. — Впереди домик. Он нам и нужен. А справа кусты, видите? Там мы с вами устроимся и будем ждать.

— Долго?

— Это уж как придется. Давайте скорей! С минуты на минуту сюда могут прийти.

Они устроились за кустами. Впереди черным силуэтом на темно-синем звездном небе вырисовывался домик.

— Он зайдет туда? — шепотом спросил Алексей.

Логинов утвердительно кивнул головой и приложил палец к губам — молчание!

Алексей сидел, боясь шелохнуться. Сколько уже времени прошло? Но только он поднес к глазам часы, стараясь рассмотреть в темноте циферблат, как Логинов схватил его за плечо. Алексей быстро взглянул в сторону домика. Да, там что-то мелькнуло. Вот снова!.. Послышался тихий шорох, звякнуло железо, и опять все стихло.

— Он уже там, — беззвучно, одним дыханием, произнес Логинов. — Обождем здесь еще немного и пойдем в дом.

— А если он нас услышит? — также беззвучно, едва шевеля губами, спросил Алексей.

— Не услышит. Он в погребе. Там проходит старая канализационная труба. Он полезет в нее.

— Зачем?

Но Логинов не ответил. Он поворачивал голову из стороны в сторону, напряженно вслушиваясь в темноту.

Так прошло еще полчаса. Наконец Логинов сделал Алексею знак подниматься. Стараясь ступать как можно тише, они подошли к дому. "Бульвар Девятого января, 197", — напрягая зрение, прочитал Алексей на ржавой табличке и удивился. Оказывается, здесь еще город.

— Стойте, — шепотом приказал Логинов. Сбросив ботинки, он ловко и без шума прыгнул в окно. Алексей услышал легкий скрип половиц и крепко сжал в кармане рукоятку ТТ.

Но нет, всё тихо.

Логинов снова появился у окна.

— Сюда!

И вот они оба уже в комнате. Луч фонарика, включенного Логиновым, ощупал стены, пол и остановился на крышке, прикрывавшей вход в подполье.

— Откройте, — прошептал Логинов.

Алексей осторожно поднял тяжелую деревянную крышку. По лестнице они спустились в тесный подвал.

В одном его углу виднелась груда кирпичей, а за ними — зияющая дыра.

— Труба, — шепнул Алексею Логинов. — Он ушел по ней. Мы его здесь обождем. Вот фонарь. Как только он будет вылезать из трубы — направьте свет прямо ему в лицо. А я наброшусь на него сзади и скручу руки.

— Понятно…

В погребе водворилась тишина. Алексей старался даже не дышать. Он понимал, как важно не вспугнуть бандита. И в то же время ему казались несколько странными приемы, к которым прибегал Логинов. Для чего нужно было лезть сюда, в этот погреб? Ведь гораздо безопаснее обождать преступника там, наверху. Тем более что дом, вероятно, окружен — ведь говорил же Логинов, что они не одни… Но, в конце концов, Логинову виднее. Раз делает, значит, так надо. А бояться совершенно нечего. Они вдвоем, и потом у него в руке пистолет.

Алексею показалось, что он услышал какой-то звук. Он насторожился. Откуда шел этот звук? Из трубы? Он прислушался. Звук повторился снова. На этот раз Алексей слышал отчетливо — вверху!

— Товарищ Логинов! — шепотом окликнул он. — Вы слышите?

— Что такое? — встревоженно спросил тот.

— Там, наверху! Как будто кто-то кра…

Он не успел закончить фразу. Крышка с шумом взлетела вверх, и в погреб ворвались лучи карманных прожекторов.

— Руки вверх, Семенов! — услышал Алексей знакомый голос Ивана Ивановича. — Не вздумайте стрелять — это вам дорого обойдется!

Человек, назвавшийся Алексею Логиновым, быстро поднял руку. Раздался негромкий звук, похожий на щелчок. Один из прожекторов наверху тотчас же погас.

"Пистолет с глушителем!" — мелькнуло у Алексея. Не раздумывая, он бросился на Семенова. Тот повернулся к нему, но выстрелить не успел. Алексей схватил его за руку и с силой повернул. Семенов, охнув, разжал пальцы и выронил пистолет. Рот его был полуоткрыт, по лбу крупными каплями медленно стекал пот.

Утром прошедшего дня, придя на работу после короткого отдыха, Иван Иванович первым долгом позвонил начальнику шифровального отдела.

— Как дела, товарищ майор? Расшифровали радиограмму?

— Нет, — последовал неутешительный ответ. — Но мы как раз сейчас пробуем еще один вариант.

Через некоторое время майор Конюхов пришел к полковнику. Глаза у него были красные, лицо небритое, измученное. Он и его работники просидели над радиограммой всю ночь.

— И все без толку, товарищ полковник. Не удалось пока ее прочитать.

Иван Иванович помрачнел.

— Плохо, товарищ Конюхов. Очень плохо. И никакого просвета?

Конюхов покачал головой.

— Нет… Вот разве только одна деталь. Но это мелочь.

— Ну-ка, скажите, — оживился полковник.

— Посмотрите! — Конюхов положил перед полковником радиограмму. — Все цифры расположены группами по четыре в каждой. А вот в этой группе три цифры — единица, девятка и семерка.

— Что это значит?

— Точно не могу сказать, но мне кажется, что эти три цифры — действительно цифры, в то время как остальные — зашифрованный текст.

— Один, девять, семь… Сто девяносто семь… Гм… — полковник прошелся по комнате, наклонив вперед покрытую пушком голову, словно собирался бодаться. — Один, девять, семь… Послушайте! — Он внезапно остановился. — А не может ли это быть номер дома — 197?

— Мне тоже приходило в голову, — тотчас же ответил Конюхов. — Дома с номером 197 имеются у нас на шести улицах — на проспекте, на Гоголевской, Речной, бульваре Девятого января, Сибирской и Заводской.

— Вы уже смотрели? Хорошо! План города у вас? Принесите его, пожалуйста…

Конюхов принес план, развернул на столе. Иван Иванович склонился над ним.

— Сто девяносто седьмые номера я отметил красными кружками, — сказал Конюхов. — Посмотрите, товарищ полковник, вам ничего не бросается в глаза?

— Как же, как же! — взволнованно произнес Иван Иванович. — Дом номер 197 на бульваре Девятого января. Он ведь недалеко от цеха "Д". Вот тут проходит заводская стена…

— Вокруг пустырь, — подхватил Конюхов. — До следующего дома метров двести. С другой стороны река. Очень удобное место.

Иван Иванович поднял телефонную трубку.

— Надо сейчас же выяснить, кто там живет.

— Я уже навел справки, товарищ полковник. Дом пустует. Это, собственно, даже и не дом, а нечто вроде заброшенной сторожки.

— Интересно, очень интересно… — Иван Иванович удовлетворенно потер руки. — Очень важная мелочь, товарищ Конюхов!.. А теперь идите отдыхать. И работников своих отпустите…

Иван Иванович пошел к начальнику и пробыл у него довольно долго. Потом уехал куда-то на полдня, а когда наконец снова вернулся в свой кабинет, телефон, стоявший на столе, надрывался от звона.

— Слушаю! Слушаю!

— Это междугородная. Товарищ Печенов? Тайгинск вас вызывает. Уже третий раз звонит. Говорите!

Иван Иванович удивился:

— Тайгинск? Кто же?

— Товарищ полковник? Здравствуйте! — заверещала трубка. — Это я.

— Кто "я"? — не понял Иван Иванович.

— Мокшин… Директор треста столовых и ресторанов.

— А-а… Как же вы в Тайгинске очутились?

— В командировку, послали. Очень срочное дело. Я только сегодня днем выехал.

"Хитрит! — подумал Иван Иванович. — Никто, конечно, его никуда не посылал. Сам напросился".

— Есть новости. Вот видите, я наш уговор помню. Вы учтете это, товарищ полковник?

— Ладно, ладно, давайте!

— Сегодня утром он опять… Вы понимаете? Я должен был пойти с ним в одно место.

— В какое место? — быстро спросил полковник.

— Он не сказал… Говорил только, что надо будет помочь ему избавиться от кого-то. За это он обещал мне вернуть расписку и вообще оставить в покое.

— А вы что?

— Согласился — как мы с вами и договорились. А потом я пошел в горторготдел, и мне приказали немедленно ехать…

— Никто вам ничего не приказал! — с сердцем выкрикнул Иван Иванович. — Сами вы напросились на эту командировку. Почему сразу не сообщили мне? Что молчите? Немедленно возвращайтесь в Южносибирск! Вы слышите, немедленно!

— Я… я звонил… Вас не было… Товарищ полковник… Я… я… понимаете…

Иван Иванович не стал слушать оправданий. Он с досадой бросил трубку. Верно говорят: на воду не опирайся, на труса не рассчитывай.

Ознакомившись с материалами дела, прокурор вечером дал санкцию на арест Семенова. Но его нигде не могли разыскать.

— Как ушел с работы в двенадцатом часу, так его больше никто и не видел — ни в тресте, ни дома, — доложил Ивану Ивановичу оперативный работник.

— Надо найти, — коротко приказал полковник. — Оставьте человека у него на квартире, пошлите людей на вокзал, на пристань. Его нельзя упустить.

Чуть позднее поступило новое сообщение. На квартиру к Алексею Воронцову зашел мужчина, по описанию похожий на Семенова, и дворами увел его куда-то.

— Черт побери! Этого только не хватало! — Иван Иванович рывком выдернул ящик стола и сунул в карман лежавший там пистолет. — Сейчас же вызывайте машину. Попробуем поискать еще в одном месте…

Так оказался Иван Иванович в доме номер 197 по бульвару Девятого января…

Когда Семенова увели из погреба в машину, полковник спросил Алексея, который все еще не мог прийти в себя от изумления:

— Как он вас сюда заманил?

— Вашим именем, Иван Иванович… Якобы вы просили меня опознать человека, который прошел в эту трубу.

Иван Иванович подскочил как ужаленный.

— Прошел в трубу?

— Да, я сам видел, как он заходил в дом. Мы его здесь ждали у выхода.

— Сеничев! Ковтун! — позвал Иван Иванович. Несмотря на свою полноту, он ловко пролез в пролом. — За мной! И вы, Алеша. У вас есть оружие?

Алексей подал ему пистолет, полученный от Семенова.

Полковник мельком глянул на него.

— Он заряжен холостыми. Вот, возьмите другой.

Низко согнувшись и придерживаясь руками за стены, они пошли по канализационной трубе. Идти было очень трудно — труба имела в диаметре всего около метра. Алексей то и дело ударялся головой о кирпичи. Не в лучшем положении были Сеничев и Ковтун — высокие здоровые ребята. Один лишь Иван Иванович, используя преимущества своего небольшого роста, быстро продвигался вперед.

— Скорей! Скорей! — услышал Алексей его бодрый голос. — Я вижу свет.

В этот момент раздался глухой взрыв. Труба заколебалась под ногами Алексея, и он упал, инстинктивно выбросив вперед руки…

ВЗРЫВ

Захаров проснулся в десятом часу. Он зевнул, потянулся и, вскочив с матраца, сделал несколько быстрых движений, разгоняя сон. Приоткрыл дверь ванны и выглянул осторожно в комнату.

Все было на своих местах. Даже положение ключа во входной двери за ночь не изменилось.

Развязав пакеты и разложив вчерашние покупки на столе и стульях, Захаров спустился в вестибюль.

— Меня никто не спрашивал? — поинтересовался он у дежурного администратора.

— Вы из двадцать третьего? Нет… Приходил тут, правда, один — еще вчера вечером. Искал какого-то своего друга из Риги. Я подумала, что вы. Посмотрела фамилию, оказалось — нет… А так никто больше не спрашивал.

— Ну ладно, если спросят, скажите, что я в артели… Паспорт дайте — перевод получить.

Дежурная подала паспорт Захарову.

— Не забудьте до четырех часов за комнату рассчитаться, товарищ Захаров.

— Пожалуйста, могу сейчас. За двое суток вперед можно?

— Хоть за неделю…

— Выписывайте.

Захаров уплатил деньги, внимательно осмотрел квитанцию, заставил дежурную поправить число, которое, по его мнению, вышло недостаточно ясно.

— У нас бухгалтер знаете какой придирчивый.

— Вроде вас, наверное, — усмехнулась дежурная…

Из гостиницы Захаров пошел в столовую и основательно закусил — надо было зарядиться на весь сегодняшний день. Отсюда он направился на городской пляж.

Утром здесь было сравнительно немного купающихся, в основном мальчишки. Они с визгом носились по светло-желтому песку, гоняясь за мячом, вбегали в воду, барахтались, норовя "утопить" друг друга, снова бросались на песок и валялись в нем до тех пор, пока тела их не покрывались песчаной чешуей. Тогда они опять вскакивали и в лихорадочной спешке повторяли все сначала, как будто боялись, что их позовут домой раньше, чем они успеют окунуться по крайней мере тысячу раз.

Ребята постарше вели себя солиднее. Они не вбегали, а входили в воду, не барахтались у берега, а плыли, иной раз довольно далеко. Выходили из воды равнодушноспокойные, словно и не они совершили только что на глазах у восхищенных мальчишек этот блестящий заплыв чуть ли не до середины реки. Пообсохнув немного, собирались небольшими группами и поочередно пытались ходить на руках или поднимали тяжелые камни, по-прежнему не теряя солидности и обмениваясь короткими критическими замечаниями. Пройдя на руках на полметра больше своих соперников, тайком бросали хвастливо-вопрошающие взгляды в сторону девочек, расположившихся поблизости щебечущей стайкой.

Захаров купаться не стал, хотя и очень манила к себе сверкавшая на солнце река. Он медленным шагом пошел вдоль берега, то и дело наклоняясь за камешками и швыряя их в воду.

Так он дошел до места, куда, по его расчетам, должен был выходить бульвар Девятого января, и поднялся на обрывистый берег. Прямо перед собой он увидел затерянный в песках одинокий домик. За ним, метрах в ста, проходила кирпичная заводская стена, круто заворачивавшая вправо.

Изучающим взглядом Захаров окинул близлежащую местность. Ночью к домику, пожалуй, лучше всего добираться вдоль заводской стены. В ее тени сам не будешь заметен, а увидеть сумеешь все.

Осмотреть домик сейчас? Нет, не надо. Можно привлечь к себе внимание. Местность хоть и кажется пустынной, но рисковать лишний раз не следует. Ефремов ведь описал все достаточно подробно. Главное, чтобы внутри трубы не было завала. А это сейчас все равно не узнаешь.

Он постоял еще немного, фотографируя глазами все бугорки, канавы, кусточки, где можно было бы укрыться в случае надобности, а потом спустился к реке и повернул обратно…

Около трех часов дня Захаров прошел мимо дома Ефремова, по другой стороне улицы. Первое окно, второе, третье… Занавески на нем раздвинуты. Все в порядке!

Теперь можно и выкупаться — такая жарища! И, кроме того, в послеобеденные часы пляж — самое, пожалуй, безопасное место в городе. Голый человек, затерявшийся среди множества других таких же обнаженных тел, — что может быть менее приметным? Искать на многолюдном пляже человека — это почти то же самое, что пытаться разыскать иголку в стоге сена…

Недаром ведь предусмотрительный Генрих Шниттке, разбирая возможные способы переброски Алстера в Советский Союз, посоветовал остановиться на варианте "Венера", связанном с пляжем. Право выбора оставалось за Алстером, а он всегда предпочитал парашют. Но на сей раз, хорошенько поразмыслив, он согласился со Шниттке. Вариант "Венера" в самом деле обещал стопроцентный успех.

С самого начала все пошло как нельзя лучше. Алстера устроили на торговом судне "Бремен" так, что ни один член команды ничего не знал о нем. В нужную минуту, когда судно подходило к Риге, Алстер с помощью капитана незаметно оставил его и поплыл по направлению к Рижскому взморью. На нем был легкий водолазный костюм, состоящий из маски с большим запасом кислорода и ластов. Пятнадцать километров из восемнадцати, отделявших его от пляжа курорта Дзинтари, куда предстояло прибыть, Алстер проплыл глубоко под водой, у самого дна Рижского залива. Затем он снял ласты, маску, затопил их, а сам продолжал путь на поверхности, в одних купальных трусах.

Алстер был неплохим пловцом. К тому же, готовясь к операции, он много тренировался. Проплыть три километра не составило особого труда.

Весь пляж был усеян купальщиками. Никто не обратил на Алстера внимания. Попрыгав на одной ноге и вытряхнув воду из ушей, он, насвистывая мотив песенки из новейшего советского кинофильма, только что появившегося на рижских экранах, не спеша направился к асфальтированной дорожке, которая вела к приморскому ресторану. Тут тоже, уткнув лица в песок и отдав спины на расправу жаркому солнцу и соленому морскому ветру, лежали дачники. Алстер разыскал среди них полную даму с волосами, выкрашенными перекисью водорода и перехваченными двумя лентами — синей и желтой.

— А вот и я, Аустра Эдмундовна, — весело произнес Алстер, опускаясь на песок рядом с дамой.

— Ой! Как вы меня напугали, — вздрогнула дама и накинулась на него: — Разве можно так далеко заплывать, Ефим Сидорович! Ведь вы могли утонуть. Столько несчастных случаев!

— Ничего со мной не случится, Аустра Эдмундовна.

Не спеша Алстер стал одеваться — аккуратно сложенная мужская одежда лежала на песке возле дамы. Надел майку, пижамную куртку, брюки, с удовлетворением нащупав в них толстый бумажник с деньгами и документами. Лишь с ботинками получилось недоразумение — они были малы, и Алстер с трудом втиснул в них свои здоровенные ноги.

— Пошли, Аустра Эдмундовна!

И они двинулись по берегу Взморья: ни дать ни взять дачник из породы "диких" со своей квартирной хозяйкой.

Так, подобно Венере, родился из пены морской Ефим Сидорович Захаров…

На южносибирском пляже Захаров пробыл до самого вечера — ему некуда было спешить. Лишь когда солнце стало садиться и с реки потянуло холодком, он стал одеваться.

Теперь в камеру хранения — она уже должна быть открыта.

Но оказалось, что учреждения южносибирского вокзала работают не точно по расписанию. Полчаса простоял Захаров у двери камеры, пока наконец появилась немолодая женщина с надменным взглядом, ярко накрашенными губами и мелко, как у барашка, завитыми волосами неопределенного цвета. Лицо у нее было мятое, невыспавшееся.

— Что вам?.. Давайте квитанцию.

Она отправилась в глубь камеры и приволокла какой-то огромный узел и корзинку.

У Захарова дрогнуло сердце.

— Это не мои вещи, — сказал он, стараясь оставаться спокойным. — У меня чемодан.

— Бросьте! На квитанции номер 625 и на узле тоже.

— 652 на узле. Ослепла, что ли?!

— Но-но, потише! — прикрикнула на него женщина. И долго еще в глубине камеры слышался ее недовольный голос, ворчавший что-то про "разных там" и "всяких там".

Наконец она принесла чемодан. Захаров принял его со вздохом облегчения. Еще бы! Без чемодана вся его миссия была бы обречена на провал…

До наступления темноты Захаров просидел в садике возле железнодорожной станции. Потом нанял такси. Не доезжая несколько улиц до бульвара Девятого января, он рассчитался с шофером и отпустил машину. Обождал, пока звук мотора замер вдали. Потом пробрался к заводской стене и, укрываясь в ее тени — уже вышла луна, — бесшумно двинулся по направлению к сторожке.

Вот и она! Теперь бросок через освещенное луной пространство к двери — метров двадцать, не больше. Но дверь закрыта. Сильный рывок — нет, не поддается. Наверное, там крючок. Еще рывок…

На этот раз повезло. Крючок вырвался из своего проржавевшего гнезда, и дверь распахнулась.

Захаров зашел в комнату и прикрыл за собой дверь. Было темно, но он хорошо ориентировался в темноте. Вот крышка погреба. Она открылась легко. О, даже лестница есть — все удобства!

Осторожно опустив крышку, Захаров включил электрический фонарик и осмотрелся. Погреб как погреб, вот только левая стена завалилась. Но это ничего. Труба проходит у другой стены.

Так и есть — кирпичная кладка. В старое время ведь не было готовых труб, их делали из кирпича. А эта труба проложена, если верить документам, больше полусотни лет назад. Ею уже давным-давно не пользуются — новая канализационная сеть проложена в другом месте.

Ну, пора за работу… Захаров открыл чемодан и вытащил оттуда металлический предмет странной формы, похожий на пистолет с заостренным концом. Это был ультразвуковой вибратор — новинка разведывательной техники, позволяющая бесшумно и быстро проникать сквозь стены. Вибратор приводился в действие электрической батареей, вмонтированной в рукоятку.

Захаров вставил заостренный конец аппарата между двумя кирпичами и нажал включатель. Послышался легкий свист.

Через несколько секунд Захаров без труда вытащил расшатанные кирпичи. Образовалось небольшое отверстие, через которое ударил спертый воздух. Захаров продолжал работать вибратором. Вскоре отверстие расширилось настолько, что в него можно было пролезть.

Толкая перед собой чемодан и согнувшись в три погибели, Захаров начал нелегкое путешествие по канализационной трубе. Пройти предстояло около трехсот метров — и чего стоил каждый десяток метров такого пути! Захаров не один раз проклял свой рост, прежде чем решил, что уже, кажется, добрался до места.

Труба уходила дальше, и луч карманного фонарика, направленный вперед, терялся где-то в темноте, словно смешивался с ней. Захаров вытащил из кармана небольшой прибор, похожий на карманные часы, и приложил к кирпичу. Нет, не здесь.

Не отнимая прибора от стены, он прошел немного дальше. Наконец стрелка на циферблате прибора, колебавшаяся между цифрами "300" и "400", упала до цифры "30". Захаров остановился. Прибор показывал толщину стены или земляного слоя в сантиметрах. Значит, здесь то место, до которого Ефремов проложил ход из котельной.

Он снова пустил в ход ультразвуковой вибратор и вскоре предстал перед удивленным Ефремовым, сидевшим у открытой топки в просторном помещении котельной.

— Ну и ну! — развел тот руками.

— Я же говорил, что пройду сквозь стену, Василий Тимофеевич. Как печь?

— Только что закончил топку.

— Значит, там жарковато… — Захаров вытащил из чемодана тщательно свернутую одежду из блестящей серовато-голубой материи, похожую на комбинезон. — Дверь в котельную закрыта? — спросил он, вдруг понижая голос до шепота.

— Закрыта. Не бойсь, Ефим Сидорович, здесь нас никто не услышит. Одна дверь, потом другая.

Захаров облачился в странный костюм со шлемом.

— Затяни их потуже, Василий Тимофеевич, — попросил он, указывая на гайки по обе стороны шлема.

Ефремов выполнил просьбу.

— Чисто водолаз, — усмехнулся он.

— Не водолаз, а огнелаз, — поправил Захаров, и голос его прозвучал глухо, как в бочке. — В этом костюме, пока хватит кислороду, можно спокойно жариться хоть на чертовой сковородке в аду. Вот бы захватить его с собой на тот свет, а?

Ефремов насупился. Он был суеверным, и шутка не пришлась ему по душе.

На глазах Ефремова Захаров пролез в топку, спокойно зашагал по раскаленным углям, на которых танцевали еще синие язычки пламени, и, пригнувшись, исчез в дымоходе.

— Дьявол, чисто дьявол, — шептал пораженный Ефремов.

Захаров медленно поднимался вверх по дымоходной трубе. Это было не особенно трудно: металлические скобы, заменявшие ступеньки, располагались близко друг от друга. Но огнеупорный комбинезон сковывал движения.

Вот он достиг выступа, где дымоходная труба резко сужалась и из четырехгранной становилась круглой. Здесь Захаров остановился. Прикрепив себя к скобе с помощью пояса, сделанного из того же огнестойкого материала, он расстегнул карман и вытащил ультразвуковой вибратор.

Прокаленный кирпич дымохода поддавался медленно. Приходилось откалывать кусок за куском. Но вот дело пошло быстрее — вибратор добрался до стены здания. Он входил в крепчайший цементный раствор между кирпичами, словно гвоздь в песок…

Комната-сейф… Как и предполагал Захаров, стальные листы ограждали ее лишь с трех сторон. Четвертая стена была сплошной, без окон, двойной кирпичной кладки. Никому и в голову не приходило, что здесь тоже нужно поставить стальную ограду.

На полках в запечатанных папках и рулонах лежали чертежи и документация. Захаров принялся за работу. Отобрал чертежи, казавшиеся ему наиболее важными, и стал их фотографировать. Он работал с помощью особой фотопленки, чувствительной к инфракрасным лучам, которые излучались нагретой жарким воздухом бумагой.

Закончив съемку, Захаров спустился обратно в котельную. Теперь, когда главное уже было сделано, им овладело лихорадочное возбуждение. Скорей отсюда, скорей!

— Все, Василий Тимофеевич… Деньги, считай, твои. Заработаны честно. Завтра получишь.

Он быстро сбросил огнеупорный костюм и уложил его в чемодан вместе с ультразвуковым вибратором.

— Давай веревку, я тебя свяжу… Быстрей, быстрей!

— Погоди, я сначала двери отворю.

— Зачем?

— Так лучше. Я скажу, что ты через дверь вошел, а через трубу ушел. Иначе мне могут не поверить, что я не слышал, как ты здесь стену ломал.

— Скорей!

Вернувшись, Ефремов с готовностью протянул обе руки Захарову.

— Вяжи, Ефим Сидорович, только покрепче. А тряпки вот…

Через несколько минут Ефремов со связанными руками и ногами лежал на полу котельной.

— Прощай, Василий Тимофеевич!

Захаров заткнул ему тряпками рот, взял чемодан и пополз через ход к канализационной трубе. Возле трубы он остановился и открыл чемодан. В самом его низу лежало несколько синих пакетиков с надписью: "Рафинад кусковой. Чистый вес пятьсот граммов. Винницкий сахарный завод". Соединив эти пакетики проводом, Захаров завел часовой механизм, помещавшийся тут же, в одном из пакетиков, снова закрыл чемодан и положил его на землю. Потом полез через пролом.

Обратно по трубе он двигался гораздо быстрее — с ним не было громоздкого и тяжелого чемодана. До выхода оставалось совсем немного — метров десять, когда вдруг он услышал голоса, доносившиеся из погреба сторожки. Там люди!..

В котельную он выскочил грязный, исцарапанный, тяжело дышащий. Лицо его было искажено. Глаза круглые, налитые кровью.

Он вырвал кляп изо рта Ефремова.

— Пропуск! Где твой пропуск!

— Слушай, Ефим Сидорович, — встревоженно спросил тот, — что там тикает в яме?

— Ничего, ничего… — пробормотал Захаров, лихорадочно роясь в карманах Ефремова.

Вот пропуск! Он выхватил коричневую книжечку с фотоснимком.

— Ефим Сидорович! — вдруг рванулся Ефремов. — А ты… а ты не бомбу заложил? А-а! — завопил он пронзительным звериным голосом.

— Что ты, что ты?! — Захаров с силой запихал тряпки в орущий рот. Ефремов, бешено вращая белками глаз, забился на каменном полу, тщетно пытаясь освободиться от уз.

Захаров осмотрелся — нужен острый предмет. Лопата!.. Положив на край печи левую руку, он полоснул по ней лопатой. Брызнула кровь… Теперь наверх!

Он взял в правую руку пропуск и побежал по ступенькам. Где охрана? Ага!

Он бросился к охраннику, размахивая на ходу пропуском.

— Ой, беда какая, ой, беда! — причитал Захаров. — Пропускай скорее, браток, не то кровью изойду! Надо же так себя хватить.

Расчет его оказался верным. Увидев обливающегося кровью человека, охранник не стал вглядываться в пропуск. Лишь когда Захаров уже скрылся во дворе комбината, охраннику стало не по себе. Откуда он взялся, этот человек? Из котельной? Но ведь там остался один только истопник. А его охранник знал в лицо.

Он позвонил в медпункт. Никто не ответил. Тогда он вызвал проходную комбината.

— Если подойдет к вам человек с порезанной рукой, проверьте у него пропуск как следует, ладно? И мне потом позвоните…

Но Захаров и не думал идти через проходную. Отбежав подальше от цеха "Д" и выбрав местечко потемнее, он перебрался через заводскую стену и пошел шагом, зажимая рукой все еще кровоточившую рану.

На соседней улице он остановился возле покосившегося забора. Оторвал лоскут от нижней рубахи и ловко перевязал себе руку. Вот и все! Даже раны не видно — он умышленно ударил лопатой возле локтя, чтобы место ранения было прикрыто рукавом.

Который теперь час?.. Он глянул на часы. Стоят, проклятые — повредил, видно, ударом. Стрелки показывают четверть третьего. Значит, сейчас примерно половина третьего. В его распоряжении еще полтора часа. Поезд уходит в четыре.

Но почему до сих пор еще нет взрыва? Ведь он поставил взрыватель на…

В этот момент небо озарилось ослепительной вспышкой и грянул громовой удар. За первой вспышкой последовала вторая, третья. Послышался протяжный свистящий звук, напоминающий шипение паровоза, только несравненно более громкий.

Захаров довольно усмехнулся и зашагал в сторону переезда.

ЗАХАРОВ ВЫБЫВАЕТ ИЗ ИГРЫ

— Боря! — позвала Надя.

Никто не отозвался.

— Борька!

Снова молчание… Неужели убежал во двор? Вот противный! Ведь предупреждала его — никуда не ходи! Еще опоздаешь из-за него на дежурство. И, как на зло, мама сегодня тоже дежурит в больнице…

Надя вышла во двор. От галдежа мальчишечьей братии воздух звенел, как от доброй сотни заводских гудков. Она поискала глазами брата. Не видно.

— Сережа! — окликнула Надя белобрысого мальчика с круглой, как шар, головой. — Ты Борьку не видел?

— Видел.

— Где же он?

— С ребятами в том дворе играет.

— Сережа, сбегай, позови его. Скажи, что он мне очень нужен.

Сережа, кивнув головой, бросился на соседний двор. Он, как и все мальчишки, очень любил выполнять поручения.

Минут через десять, когда Надя уже стала нервничать, появился Борька. Он предусмотрительно остановился на пороге квартиры.

— Ты меня звала? Что тебе?

— Ты же знаешь, что мне нужно на дежурство.

— А что, мне дома сидеть, да? — заныл Борька, тщетно пытаясь выдавить из глаз хоть слезинку. — Всегда так! Ребята на улице играют, а я дома сиди. Всегда так!

— Ничего не всегда, — сказала Надя, ловко совершив обходной маневр и насильно втаскивая его в комнату. — А если сегодня так получилось, то ты и сам понимать должен. Ведь тебе уже десять лет — совсем большой…

В половине восьмого можешь включить телевизор, если хочешь.

— А что будут показывать? — сразу оживился Борька.

— Кажется, "Чапаева".

Он захлопал в ладоши:

— Красота, красота!..

Воспользовавшись переменой в его настроении, Надя захлопнула дверь и дважды повернула ключ.

А теперь скорее на дежурство! Вон автобус подходит к остановке…

И все-таки она опоздала. Переезд был закрыт. Маневровый паровоз бестолково толкал туда и обратно несколько порожних вагонов. Автобус простоял здесь целых пятнадцать минут.

Когда Надя вошла в двери цеха "Д", уже было десять минут девятого. Старый дежурный, которого ей предстояло сменить, нетерпеливо расхаживал по коридору, заложив руки за спину.

— Наконец-то! — Он облегченно вздохнул. — Я уж думал, что-нибудь случилось. А у меня билеты на концерт. В девять начало.

— Простите, Валентин Львович, братишка задержал… Но вы еще успеете. Давайте скорее книгу дежурств.

— Я уже все записал и расписался даже.

— Сейф закрыт?

— Конечно. Только что проверял печать.

— Ну, бегите!

Валентин Львович пошел к лестнице.

— Да, Надя, — крикнул он из коридора. — Если увидите, что батареи теплые, не пугайтесь. Сегодня здесь проверяют отопительную систему… Еще не закончили.

— Не испугаюсь!

Надя прошла по комнатам, проверила печати на дверях лабораторий и снова вернулась в дежурку, небольшую комнату, где находился вход в святая святых цеха "Д" — сейф с чертежами. Массивная стальная дверь сейфа была опечатана.

Надя села на кушетку, стоявшую в дежурке. Чем заняться? У нее была с собой книга, но читать не хотелось. Успеется еще — впереди целая ночь.

Зазвонил телефон. Это был Колдобин, интересовался, все ли в порядке. Последние дни он мрачный, сердится, нервничает… С чего бы это? Ведь все идет успешно. Еще несколько дней — и будет пущена первая автоматическая линия станков. Станки, работающие на солнечной энергии! А потом и целые заводы. Вместо паровозов пойдут солнцевозы, вместо самолетов — солнцелеты. И автомобили тоже будут питаться от солнца — ведь новые полупроводниковые термоэлементы очень компактны. Освещение, отопление — все-все на солнечной энергии! И не надо никакого сырья, никакого топлива. Солнца хватит для всего и для всех. Непрерывный поток энергии, мощностью в восемьдесят тысяч миллиардов киловатт!..

Вот пустят станки — и тогда можно будет хоть немного отдохнуть. А то уже который день все они спят урывками, дома бывают, как в гостях. Конечно, работа очень увлекает — это ведь так интересно! — но и усталость дает себя знать. С тех пор как она приехала из Москвы, у нее не было еще ни одного свободного вечера. Раз собралась с Алексеем в кино — и то срочно вызвали…

Нехорошо все-таки получилось. Ведь она с тех пор так и не позвонила Алексею. Нет, завтра после дежурства обязательно надо будет позвонить. Ничего особенного — просто извиниться и все.

Было уже темно. Надя распахнула оба окна. Как хорошо на улице! Вечерняя прохлада… Но почему так душно в комнате? Ах да, проверка отопительной системы.

Неужели они будут топить всю ночь — этого только не доставало.

Она подошла к батарее и пощупала ее рукой. Горячая!

Надя уселась у окна и принялась за чтение. Она читала долго, часа два, наверное. Потом отложила книгу и снова пощупала батарею — ей показалось, что в комнате стало еще жарче.

Но нет, батарея не такая уж горячая, даже, пожалуй, остыла немного. Вероятно, истопники уже кончили топку. Заботливые они… Вон у Нади в доме котлы центрального отопления начинают проверять чуть ли не перед самой зимой. А потом, в морозы, вдруг прекращают топить: то тут требуется ремонт, то там… А здесь зимой наверняка будет тепло.

Хочется спать… Пойти разве умыться под краном? Холодная вода сразу разгонит сон.

Надя встала, сделала несколько шагов по направлению к двери. Но тут ее внимание привлекло странное явление. Возле двери сейфа воздух подрагивал. Точно так же, как в жаркий солнечный день в степи, когда от земли струятся горячие испарения.

Отчего это?.. Надя подошла поближе. Да, воздух здесь теплее… Она потрогала рукой стальную дверь сейфа. Нет, дверь не горячая… Ах, вот оно что! Теплый воздух, оказывается, струится из отверстий для ключей.

Значит, в комнате-сейфе теплее, чем здесь? Ну да, там ведь нет окон, дольше сохраняется дневное тепло. И еще батареи…

Но что-то уж очень теплый воздух. Прямо горячий… Не горит ли там что?.. Горит? Откуда! Или, может быть, там с батареями что-нибудь не в порядке? Лопнули они, комнату залило горячей водой…

Надя почувствовала беспокойство. Это ведь не шутки — там же чертежи, документация. Дать сигнал тревоги? А если окажется зря?.. Вот что надо сделать: сойти вниз в котельную и сказать истопникам. У них ведь там приборы. Они сразу увидят, в порядке ли система. И уж тогда решать.

Надя быстро сбежала по лестнице на первый этаж, вышла на улицу. Дежурный говорил по телефону с проходной о каком-то человеке, у которого надо проверить пропуск. Других охранников не было видно. Вероятно, они обходили территорию.

Надя подождала, пока охранник положил трубку.

— Вы это о чем?

— Прошел тут один из котельной с порезанной рукой, — нехотя ответил охранник. — Пропуск у него был, да я не успел как следует проверить… Вы не тревожьтесь, — добавил он, заметив, как изменилось лицо девушки. — Его задержат в проходной завода, если что.

— Немедленно дайте сигнал тревоги! — крикнула Надя и побежала вниз, в котельную.

На полу котельной, извиваясь, как червяк, лежал связанный человек со ртом, набитым тряпками, и глухо мычал. В глазах его Надя прочитала смертельный ужас. Она выхватила тряпки изо рта. Человек закричал, словно его резали:

— Та-ам! В дыре той! Бомба!.. Скорее, взорвется… А-а!

Надя посмотрела в сторону, куда он указывал головой. В стене, возле кучи угля, зияла дыра. Она бросилась туда. Вытянув руки, прошла несколько шагов, пока не споткнулась о что-то. Нагнулась — чемодан! В тишине отчетливо раздавалось: "Тик-так… Тик-так…"

Адская машина!.. Надя попятилась назад. Но рассудок приказал: стой! Ведь там, наверху, плод многомесячных трудов стольких людей. И это все взлетит на воздух! Превратится в груду развалин!

Нет! Нет!..

Надя лихорадочно ощупала чемодан. Вот ручка. Схватила чемодан и потащила к выходу. Когда взорвется адская машина? Через час? Сию минуту?.. Скорей! Скорей!

"Тик-так… Тик-так…"

Человек, лежавший на полу, проводил ее безумным взглядом. Вот она уже на первой ступеньке… На третьей… На пятой… Вот взялась за ручку двери.

Ефремов не выдержал напряжения. Где-то в сложном механизме нервной системы выскочил какой-то винтик, лопнула какая-то пружинка.

— Ха-ха-ха! А-а-а! Ха-ха…

Вытащив чемодан на улицу, Надя на секунду остановилась. Куда? К стене! Бросить чемодан за стену.

"Тик-так… Тик-так…"

Но стена оказалась высокой. Одной рукой Надя ухватилась за выступ, поставила ногу в выем… И в этот момент часы перестали тикать.

— Ложись! — пронзительно крикнула она охранникам, бежавшим ей на помощь. Собрав все силы, вытянула чемодан на верх стены, столкнула вниз, на другую сторону, и упала.

Взрыва Надя не слышала. Она ощутила лишь страшную боль во всем теле от затылка до пят. Потом боль исчезла…

Надя не видела, как над ней склонились встревоженные лица Алексея и Ивана Ивановича, не чувствовала, как Алексей бережно взял ее на руки и понес… Она была без сознания.

У Олега Викторовича с вечера разболелась голова — видно, снова повысилось кровяное давление. Он лёг рано, но уснуть не мог. Беспокойно ворочался с боку на бок, то накрываясь простыней, то снова сбрасывая. Потом, стараясь не шуметь, стал одеваться.

— Куда ты? — спросила, проснувшись, жена.

— Не спится что-то. Пойду, похожу, может, лучше станет.

— Полуночник! Ни днем, ни ночью покоя не знаешь!

Жена поворчала немного, сладко зевнула, повернулась на другой бок. Вскоре легкое посапывание дало знать Олегу Викторовичу, что она снова заснула.

Он взял сапоги в руки, на цыпочках прошел в столовую и там обулся.

Вдали раздался мощный звук взрыва. Задребезжали стекла. Олег Викторович подошел к окну. В стороне, где находился текстильный комбинат, поднялся яркий столб пламени.

Выйдя во двор, Олег Викторович отправился было к воротам, но передумал. Нечего бегать, не маленький! Еще больше голова разболится. Лучше по хозяйству заняться — столько дел. Калитку вот починить надо, а то совсем развалится. Звонок с улицы тоже не работает: провод, вероятно, оборвался.

Он притащил из сарая лестницу, приставил к стене дома, где был прибит звонок и, кряхтя, полез по ступенькам. Нашел место обрыва, соединил концы. Потом нажал кнопку звонка у ворот. Тотчас же раздалась металлическая трель. Готово!

Спать все еще не хотелось. Олег Викторович вышел на улицу, сел на завалинку, закурил. Мимо торопливо прошли две женщины с узлами и корзинками. Олег Викторович проводил их взглядом. К поезду ночному спешат — вокзал тут близко.

Из-за угла выскочил человек и побежал, держась возле самых домов. Бежал он быстро, но как-то по-особому мягко: шагов его почти не было слышно. Вот он поравнялся с Олегом Викторовичем.

— Жаркин! — окликнул его удивленный завхоз. — Куда бежишь?

Жаркин метнулся в сторону, но сразу же остановился:

— Ах, это вы, Олег Викторович! Напугали!.. Слушайте, помогите мне задержать одного человека. Диверсант он, на текстильном комбинате что-то взорвал — слышали взрыв? Я его возле комбината увидел — случайно мимо проходил. Смотрю, человек бежит. А потом взрыв… Я за ним. Идет сюда, на вокзал, наверное. Я его другой улицей обошел и за милиционером. Только боюсь — ускользнет, пока обернусь. А вдвоем мы с вами его задержим… Вы не боитесь?

— Кто это боится? — насупился Олег Викторович, поднимаясь с завалинки. — Я боюсь? Да я его сейчас… Где он, твой диверсант?

— Я его опередил. Сейчас здесь будет… Вот он! Видите? Вы подойдите к нему, заговорите, а я сзади.

Жаркин отскочил к воротам.

Олег Викторович шагнул навстречу приближавшемуся человеку.

— Эй ты, дядя! — окликнул он его. — А ну-ка, стой!

— Что надо? — спросил тот, останавливаясь.

— Документы покажь, вот что.

Человек быстро шагнул вперед, и Олег Викторович вдруг ощутил сильный удар в подбородок. Он пошатнулся и, мотнув головой, тяжело сел на тротуар.

В этот момент Жаркин прыгнул на незнакомца. Тот, не ожидавший нападения сзади, быстро сунул руку в карман, но Жаркин сшиб его с ног и, не переставая работать кулаками, крикнул Олегу Викторовичу:

— Бегите за милиционером! Скорее! Я его подержу.

Олег Викторович медленно поднялся и, с трудом передвигая ноги, потащился по направлению к привокзальной площади.

Начальнику 2-го отделения милиции

капитану тов. Морозову

РАПОРТ

Довожу до Вашего сведения, что сегодня ночью, когда я находился на посту на привокзальной площади, ко мне подошел гражданин Сударев О.В. и заявил, что по улице Угольной, против дома номер 16, им вместе с гр. Жаркиным Ф.П. задержан диверсант. Я оставил пост и побежал по вышеуказанному адресу. Там был человек, лежавший на земле. Возле него стоял гр. Жаркин Ф.П. и другие граждане.

Гр. Жаркин Ф.П. заявил, что задержанный им и гр. Сударевым О.В. человек пытался выбросить маленький фотоаппарат, меньше половины спичечной коробки. Но Жаркин Ф.П. не дал ему это сделать и вырвал фотоаппаратик у него из рук. Тогда задержанный схватил какую-то стеклянную трубку, сунул себе в рот и сразу упал. Так заявил гр. Жаркин Ф.П. Фотоаппаратик он отдал мне.

Я осмотрел человека на земле. Он действительно оказался мертвым. Гр. Жаркина Ф.П. и гр. Сударева О.В. я задержал, а двух граждан, которые были поблизости, попросил позвонить в отделение милиции. После прибытия оперативной группы и установления фамилии мертвого — гр. Захаров Е.С. — начальник группы взял у меня фотоаппаратик и отпустил с места происшествия. Я вернулся на пост в 2 ч. 50 м. О чем и докладываю.

Милиционер 2-го отделения

младший сержант Мурашкин И. С.

НА РАССВЕТЕ

Алексей сидел один в приемной Ивана Ивановича. Он ждал Жаркина, чтобы вместе с ним пойти домой. Федя и Олег Викторович давали показания в соседнем кабинете.

На улице еще было темно — лишь чуть посветлел горизонт на востоке, обозначив зубчатый силуэт промышленной окраины с дымящими заводскими трубами.

Кошмарная ночь!.. Тишина погреба, тревожная, тугая, как взведенный курок. "Руки вверх, Семенов!"… Взрыв… Дикий хохот связанного по рукам и ногам человека в котельной… Распростертое тело Нади в нескольких шагах от ослепительного белого столба пламени… Потом неожиданное появление дежурного по Управлению госбезопасности в больнице, куда они с Иваном Ивановичем привезли Надю… Труп диверсанта с открытым ртом и остекленевшими глазами… Неужели все это произошло в одну ночь? Всего за несколько часов? Неужели только сегодня вечером раздался этот стук в дверь и незнакомый голос: "Мне нужен Алексей Петрович Воронцов".

Надя… Что с ней сейчас? Дежурный врач сказал, что ее жизни не угрожает опасность. Но ведь она без сознания, в таком тяжелом состоянии. Врач мог ошибиться — он совсем молодой, наверное, выпускник, вроде Алексея. И потом врачи всегда говорят полуправду, особенно, когда с человеком плохо. Позвонить в больницу?.. Ну конечно! Как он раньше не догадался!

Ответил теплый женский голос. Алексей спросил:

— Скажите, пожалуйста, в каком состоянии Надежда Остапенко?

На слове "Надежда" он запнулся. Чудно как: Надя — и вдруг Надежда.

— Кто спрашивает?

Сказать "знакомый"? Могут не ответить.

— Родственник.

Он услышал смешок.

— Вот что, товарищ родственник, врач сейчас занят, а без его разрешения мы по телефону справок не даем. Позвоните позже.

— Хоть одно слово! — взмолился Алексей.

— Одно слово? Это, пожалуй, можно… Словом, не волнуйтесь!

— Спасибо вам. И передайте ей, если можно, привет от Алексея.

— Хорошо, обязательно передам…

"Не волнуйтесь". Это может означать только одно… Алексей повеселел.

Из кабинета вышел Олег Викторович. Вид у него был, как всегда, сердитый. Что-то бормоча себе под нос, он прошел через комнату.

— Олег Викторович! — окликнул его Алексей. — Скоро там Жаркин освободится?

— Скоро. Он уже заканчивает, — ответил Олег Викторович. Насупив брови, он неожиданно добавил: — Смотрите, на работу не опоздайте со своим дружком…

Алексей посидел еще немного, потом встал и прошелся по комнате. Ну, когда же кончат там с Федей? Что он так долго сидит?

В этот момент распахнулась дверь, и на пороге появился Жаркин. Он был бледен, как полотно.

— Что случилось, Федя? — бросился к нему Алексей.

Жаркин ничего не ответил, лишь криво усмехнулся одними уголками губ и прошел к выходу из приемной. И только сейчас Алексей заметил, что его сопровождает офицер с пистолетом в руке.

Арестовали! Жаркина арестовали!.. Моментально ему на ум пришла история с магнитофоном. Да, но ведь Федя сам…

— Зайдите ко мне, Алеша, — услышал он голос Ивана Ивановича и вошел в кабинет.

Иван Иванович собирал разбросанные на столе исписанные листы бумаги.

— Видели, Алеша?

— Почему это, Иван Иванович? Неужели…

— Да-да, именно так… Вот вам и фотокорреспондент Жаркин! Вот вам и стиляга! Удобная маскировка, ничего не скажешь. Как будто привлекает всеобщее внимание, а на самом деле сбивает с толку. Все смотрят на него, и все видят только внешнее… И потом дает доступ в "стильные" компании. А там можно встретить и пьяниц, и транжир, и болтунов.

— Это он меня, тогда, на машине… — Алексей остановился, не решаясь высказать вопрос до конца.

— Знаете что, Алеша, давайте присядем. В ногах, говорят, правды нет. Да и набегались мы сегодня.

Иван Иванович удобно устроился в кресле, вытянув ноги, и с облегчением вздохнул. Алексей присел на диване, с нетерпением ожидая ответа.

— Да, Алеша, он, — сказал наконец Иван Иванович. — Мы и машину обнаружили — она принадлежит завхозу редакции. Он честный человек, никакого отношения ко всему этому делу не имеет. Ездил на машине, как выяснилось, Жаркин. Редакционный двор, вы сами видели, просторный, к тому же проходной — из него на три улицы попасть можно. Сарай, в котором завхоз держит машину, стоит в стороне. В нем два выхода — впереди и сзади. Жаркин об этом пронюхал и ловко использовал. Он приспособился выводить машину через задний выход вдоль забора в проулок и ездил на встречи со своим сподручным, тем самым, который заманил вас в сторожку.

— А почему он больше не делал попыток убрать меня?

— Потому, что к тому времени недоразумение выяснилось. Кстати, Захарова, вероятно, продал двойник из его же центра.

— Двойник? — не понял Алексей.

— Да, двойник. Шпион, который сразу на двух хозяев работает. Это в империалистических разведках не редкость. Есть даже тройники… Жаркин получил шифрованное сообщение о приезде Захарова по радио…

— Но он ведь сам пришел к вам и рассказал о радиограмме.

— А это ловкий ход. Он случайно услышал, как вы прокручивали запись, и понял, что может спастись только так. Когда еще расшифруют радиограмму — за это время можно все сделать и исчезнуть… Вообще ему нельзя отказать в сообразительности. Ведь как хитро он придумал всю эту историю с погребом! Вы поняли, какая вам отводилась роль? Вы должны были ослепить светом Захарова, когда он стал бы выходить из трубы. Захаров вас тут же убил бы. Но зато Семенов, которого он не мог заметить сразу, прикончил бы самого Захарова и завладел бы фотоснимками с документов. А Жаркин в это время ждал возле переезда: когда идешь с текстильного комбината, его не миновать. Здесь он и увидел здорового и невредимого Захарова. Значит, решил он, Захаров миновал ловушку. Пришлось Жаркину действовать самому — что тут еще сделаешь? Пока завхоз ходил за милиционером, он убил Захарова — есть такие ампулы с мгновенно действующим ядом, — обыскал его…

В дверь постучали. Вошел уже знакомый Алексею капитан, который в воскресенье привез его к Ивану Ивановичу.

— Найдено у арестованного, — сказал он, подавая полковнику миниатюрный фотоаппарат.

— Где? — поинтересовался полковник, осматривая аппарат.

— В каблуке ботинка. Мы обыскивали — не обнаружили. Только на рентгене рассмотрели.

— Но ведь этот фотоаппарат Жаркин передал милиционеру, — не выдержал Алексей. — Как же он снова оказался у него?

Иван Иванович рассмеялся.

— В самом деле — мистика!.. Успокойтесь, Алеша, это не тот аппарат, а лишь похожий на него, как две капли воды. Ясно?

— Нет, — откровенно признался Алексей.

— Что же тут неясного?.. Захаров для гарантии снимал одновременно двумя такими аппаратами. На них надевается специальное устройство, вроде стальной пластинки. Оно приводит в действие сразу обе спусковые кнопки. Жаркин убил Захарова, вытащил у него аппараты, снял пластинку и забросил. Один аппарат сунул в свой тайничок, другой отдал подоспевшему милиционеру, чтобы отвести от себя всякое подозрение. Но он не учел одной детали. От стальной пластинки на корпусе аппаратов остаются характерные царапины. Я их заметил: мне уже приходилось иметь дело с такими вещами. Значит, аппаратов было два. Где же второй? Ясно, его взял Жаркин.

— А что, если бы Жаркину все-таки удалось бежать с этими фотоснимками?

— Могло и это случиться — все предусмотреть невозможно. Но страшного ничего не произошло бы. Дело в том, — тут Иван Иванович прищурился, и лицо его приняло хитрое выражение, — дело в том, что в комнате-сейфе лежали лишь второстепенные чертежи. Они не дают представления о ходе работ. Когда обстановка усложнилась, мы, понимаете, приняли некоторые меры предосторожности… Товарищ Ковтун, — обратился он к капитану, — нужно произвести обыск в комнате Жаркина.

— Слушаюсь!

Капитан козырнул и вышел из кабинета.

— Ну, вот и все, Алеша. Можно и по домам. Ах да, вам сейчас нельзя туда… Знаете что, поехали ко мне, — предложил полковник.

— Спасибо, Иван Иванович, неудобно. Ночь…

— Удобно, удобно, очень даже удобно! Жена ждет — я ей звонил полчаса назад, — она уже привыкла встречать меня по ночам. Выпьем крепкого кофе, поедим — честное слово, ведь мы заслужили это сегодня!.. Я вас познакомлю со своими ребятами. Вы знаете, их ведь у меня целая пятерка: Маня, Тоня, Таня, Толя и Ваня… Ваня, Ваня, а как же! Иван Иванович — надо же продолжать семейную традицию… Пойдемте, это рядом.

Они вышли на улицу.

— Еще один вопрос, Иван Иванович, — сказал Алексей. — Вот Жаркин — фронтовик, награды у него есть, он мне показывал. Как же произошло, что… что…

— Понятно, понятно… Вы знаете, что у Жаркина мать живет в Чкалове? Он ей изредка письма писал. Коротенькие: жив, здоров, целую и прочее. Вчера нам прислали из Чкалова одно такое письмо. Так вот, это не почерк фотокорреспондента Жаркина. Словом, Жаркин — не Жаркин.

— Как же к этому негодяю попали его документы и письма?

— Это надо еще выяснить. Боюсь, что настоящего Жаркина нет уже в живых. Что касается писем, то их у него могли вырвать хитростью или силой… Есть еще "белые пятна". У Захарова наверняка был сообщник на комбинате. Кто он? Этого мы пока не знаем. А ведь ему нельзя дать ускользнуть… Да, дел еще много, очень много.

Небо заметно посветлело. Розовый отблеск лёг на ажурные стрелы строительных кранов, на верхушки деревьев, крыши домов. С каждой минутой становилось светлее. Все дальше в темные углы заползали черные тени минувшей ночи. Свет, ликующий и радостный, настигал их повсюду, и тени, становясь все прозрачнее, таяли на глазах и исчезали.

Наступало утро…