Тепло отгоревших костров.

Главную ставку мы делали на писк мыши, подражая которому, умельцы дурачат лис. Во всяком случае, так писалось во всей нашей охотничьей литературе. Существовали, конечно, и другие способы охоты, но они нас не интересовали. Охота с подхода, с магнитофоном за плечами—вот цель, которую мы поставили.

Немаловажной деталью в нашем предприятии оказалась и зимняя экипировка. Требовались бесшумные лыжи, мягкие рукавицы, белый маскировочный костюм. Единственное, что у нас было,— это камусные лыжи, оставшиеся еще со времен походов в тайгу. Я достал их из кладовки, и мы с Димкой долго вздыхали над ними, вспоминая былое.

— Конец... Измельчали...—бормотал он.—На мышей перешли.

Если лыжи, сделанные нам когда-то удэгейцами, были еще пригодны, то масхалаты требовали замены. Сначала мы думали, что пошить их в наш насыщенный сервисом век плевое дело. Но нежданно-негаданно ни одно ателье города не взялось шить маскировочные балахоны. Безделица превратилась в проблему.

Как всякие уважающие себя хозяйки, наши жены имели швейные машинки, но весьма смутно представляли назначение и возможности этого механизма. Наконец в одной третьеразрядной, расположенной на отшибе мастерской, над нами сжалились, ц, после того, как мы отплясали чечетку и наговорили заведующей кучу изощренных комплементов, наш заказ был принят.

Вскоре пришло сообщение Сергея, что «лиса пошла», и мы тронулись в путь. Предметом зависти Димки были раздобытые мною меховые торбаса, в которых я выглядел так импозантно, что два дня, в рекламных целях, расхаживал в них по дому. Он, в свою очередь, разжился по договору карабином и рукавицами из собачьего меха. Мы были так великолепны в своей амуниции, что, когда появились в доме Брагина, потрясенная Дуся ахнула.

Наш приезд пришелся на субботу, Сергей был на работе, но в Димкиных планах Брагин-старший не значился.

— Где твой родимчик?— спросил он Дусю о сыне.

— Пошел в баню,— ответила она.

— Понятно,—удовлетворился Димка и отправился сливать из радиатора воду.

Когда появился распаренный Санька, он тотчас же сграбастал его в охапку, поставил на табуретку и спросил:

— Саня, у тебя приятели есть?

— Знамо дело,— с достоинством ответил Санька, недовольный таким фамильярным обращением.

— Зови их сюда—дело есть. - Какое дело?

— После узнаешь, а сейчас давай всех сюда.

— Сделаем,—согласился Санька, слезая с табуретки.

Через полчаса в кухне собралось пятеро его дружков, усиленно шмыгавших носами. Они уселись на корточках вдоль стен и почтительно смотрели на нас. Димка вошел в круг и произнес речь, смысл которой сводился к тому, что в исследовательских целях ему очень нужны живые мыши, и что в этом деле он рассчитывает на их помощь. Сначала его не поняли. Малолетнее население Милой Девицы никак не могло поверить, что взрослому человеку вдруг понадобились никчемные мыши, которых сколько хочешь в любой куче соломы. Когда же Димка объявил, что за каждую мышь будет премия — договор был заключен моментально, и вся компания, не вдаваясь в расспросы, выразила желание тотчас же отправиться на промысел.

— Э-э, нет, братцы,—сказал Димка.— В целях безопасности—и вашей и мышей—их нужно ловить так, чтобы не дотронуться руками. Сейчас я вас вооружу...

Моргунов вышел во двор, и через окно я видел, как он достал из багажника машины полдесятка сачков. Такая предусмотрительность меня удивила.

— Одного не хватает,— сказал он, вернувшись,— ну, да все образуется. Аида, братцы, осваивать технику!

Скоро у стога рисовой соломы, которую Брагин приготовил для своей Буренки, раздались крики. Отлов грызунов начался.

— Зачем тебе столько мышей?—спросил я, когда Димка вернулся в дом.

— Таланты в природе—редкость. Попробуй отыщи такую, как Катька,— ответил он.

Вечером приехал ужинать Сергей. Мы посвятили его во все наши планы и начинания, он согласился с нами,

— Есть здесь один старик —Сафрон Пупырь—зануда, не приведи бог. Так он уже штук пять лисиц ухлопал,—заговорил Брагин.—И все в такую погоду. Ну, как ты к лисе без ветра подойдешь? А он ухитряется. Я к нему и так и сяк подкатывался—глухо. Конечно, не петухом он кричит. Я уж, признаться, и сам о мышином писке думал, но кто б научил? Лиса не крякаш — ее на мякине не проведешь.

— Завтра воскресенье, огольцам в школу не идти, за день они нам что-нибудь да наработают, а там мы уж выжмем из этой живности песни.

Утро следующего дня наступило морозное и тихое. Я стоял на крыльце дома, "смотрел, как тянулся к небу дым из печных труб, и думал о том, что где-то, вот за тем леском, мышкуют на этом белом великолепии огненно-красные лисы. Мне страсть как нетерпелось побежать туда, но я не мог нарушить закона коллективной охоты. После завтрака я все же не утерпел и сказал Димке и отработавшему свою смену Брагину, что пройдусь без ружья на поля, посмотрю что и как.

— Валяй,— согласился Димка.— Сегодня я принимаю товар, а Сереге надо поспать.

— Ты разведай на скотомогильнике. Я туда давно не ходил,— сказал Брагин.

Он показал мне дорогу, и я, захватив бинокль, тронулся в путь. Оделся я легко, и, хотя мороз доходил до пятнадцати градусов, быстрая ходьба по неглубокому снегу согревала меня. Скотомогильник находился километрах в двух от деревни, мне не хотелось так скоро возвращаться в дом, и я обошел его стороной, рассчитывая заглянуть туда на обратном пути. Нет, никогда не видать городам такого чистого снега полей. Из окна машины заснеженные поля казались унылыми и скучными, а сейчас в их просторах было что-то торжественно-величавое, чуточку грустное, но до боли милое и дорогое. Я никогда не видел этих полей, по которым шел, а мне казалось, что я знаю и люблю их всю свою жизнь. Забравшись на валик оросительного канала, я совсем было забыл о цели своего похода, когда внимание мое привлекла странная коряга, торчавшая на небольшой копне соломы. Я посмотрел в бинокль и увидел... лису! Она сидела на копешке и наблюдала за мной. Какая-то инстинктивная сила бросила меня к земле и распластала на снегу. Вот уж дурость так дурость! Чего ради я зарылся в него, не имея ружья? Не поймаю же я лисицу руками! А лиса, грациозно изогнувшись, продолжала смотреть в мою сторону. Вдоволь налюбовавшись ее желанным, но недоступным хвостом, я скатился на дно канавы и, увязая в наметенном снегу, зашагал в сторону. Минут через пять выглянул из-за зарослей полыни и увидел, что лиса по-прежнему смотрит туда, где я валялся на снегу.

«Не так уж ты умна»,—подумал я, выбираясь на дорогу

Чем дальше я шел, тем яснее становилась для меня сложная система рисовых полей. Рис не может расти без воды, и каждое поле окружено каналами, по одним вода поступает, по другим—сбрасывается с чеков, как называл эти поля Сергей Брагин. Берега каналов поросли тростником, полынью и вейником, которые скрывали меня с головой. Как правило, возле каждого канала проходили хорошие грунтовые дороги, по которым — если бы не заносы снега — можно было ездить на легковой машине. Выйдя к дамбе, отделявшей поля от плавней, я осторожно выглянул и сразу же наткнулся на мышкующих лисиц. На этот раз они меня не заметили, и я впервые увидел охоту лисы на мышей. Одна из них промышляла в ста метрах, и я без бинокля мог наблюдать все ее танцы. Вытянувшись в струнку, лиса семенила по снегу. Вот она на мгновение остановилась, прислушалась и вдруг свечкой взвилась вверх, упала на передние лапы и сунула морду в снег. Промах! Мышь торопилась удрать, но лиса снова прыгнула и, пробив снег, придавила ее лапами. Облизнулась, и не спеша потрусила дальше. Ее прыжки были так забавны, что казалось лиса занимается не важнейшим для себя делом, а развлекается потехи ради.

Четвертую лисицу я заметил прямо на пашне. Свернувшись клубком, она лежала посредине рисового чека и из-за вывернутого кома земли торчали только темные кончики ее ушей. Как ни бесшумно ступали мои мокасины—лиса услышала меня метров за двести и, не раздумывая, пустилась наутек. Мне представился случай увидеть следы перепуганного зверя. Вообще, я уже обратил внимание, что следы лис далеки от преславутой «ровной строчки», о которой так часто можно прочесть в книгах. По полям бродили и сытые, и голодные лисы, идущие на охоту и ищущие местечко поспать; и все они наследили на снегу по-разному.

Уже возвращаясь обратно, я выгнал из заросшего вала еще двух лисиц. Причем одна, заспавшись, выскочила метрах в сорока. Ирония судьбы! Будь у меня в тот день ружье—я бы не увидел ни одной лисицы. А тут, как обычно, вступил в силу «закон подлости». Мне только и оставалось — вскинуть воображаемое ружье и закричать ей вслед: «Пих! Пах!»

И все же в душе я был доволен: встретить шесть лис за два с половиной часа—да это же за пределом всех мечтаний. Хотя Брагин и говорил, что лис очень много, но это «много» не шло в моем воображении так далеко. Очевидно, нам предстояла действительно интересная охота, и я уже не жалел, что мы не поехали с Димкой в тайгу. В таком приятном расположении духа я и подошел, наконец, к скотомогильнику. Он представлял собой большую яму, на дне которой расположилось полдесятка бродячих псов. Никаких трупов павших животных я там не увидел, хотя земля на дне ямы и была усеяна их костями.

«Какие тут могут быть лисы»,— подумал я, рассматривая лохматую свору, которая, в свою очередь, уставилась на меня.

Кому не приходилось видеть бездомных собак в городе? Эти жалкие, голодные существа—укор человеческому бессердечию. В большинстве своем брошенные хозяевами, они поддерживают безрадостную жизнь на помойках. Иногда совестно смотреть в глаза этим бедолагам—столько в них боли и тоски. Как правило, жизнь городских бродяг коротка — все они заканчивают ее в будках собачников. Иное дело — бездомные собаки поселков и деревень. Очень часто в их жилах течет охотничья кровь, они больше приспособлены для жизни среди дикой природы и, став на бродяжью тропу, становятся совсем не похожими на своих городских родственников. Они тоже отираются возле человеческого жилья, не брезгуют помойками, но могут уйти и в тайгу, и там, при случае, возьмут в оборот даже молодого медведя, не говоря об остальном зверье. Они не стали дикими, но и отошли от человека, обретя независимость. Потому и нет в их взгляде подобострастного унижения, он чаще светится собственным достоинством, хотя человека все собаки по-прежнему считают богом. В стаю бродяги собираются в трех случаях: на свою собачью свадьбу, драку и при подготовке очередного набега. Судя по деловой обстановке, царившей в компании, на этот раз они замышляли последнее. Удовлетворив взаимное любопытство, мы потеряли интерес друг к другу, и я зашагал к деревне. Не знаю, что заставило меня оглянуться, но только когда я это сделал, я увидел, что один из псов выбрался из ямы и, принюхиваясь к моим следам, несколько раз фыркнул. На эти звуки сразу же выскочили его друзья. Они забегали возле ямы, обнюхивая землю, пока рыжий пес не потянул по направлению ко мне. Он бежал, опустив голову к земле, и я не понимал, что его там заинтересовало. В трех шагах от меня бродяга остановился, посмотрел мне в глаза и на мгновение смутился. Потом он перевел взгляд на мои ноги, нос его сморщился пасть оскалилась и пес глухо зарычал.

— Ну-ну, приятель!— сказал я, хотя вокруг меня уже стояло пятеро таких приятелей. Все они недобро скалили зубы и как загипнотизированные смотрели на мои торбаса.

— Вы что—мокасин не видели?!—произнес я, но собаки, вероятно, не думали вступать со мной в объяснения.

Они сжали круг, рычание их становилось все злее, а рыжий предводитель, который привел свору, уже припал на задние лапы, готовясь к прыжку. Я угрожающе гаркнул, и псы в замешательстве попятились, но стоило им снова посмотреть на торбаса, как они опять раздули ноздри. В них словно черт вселился — моя обувка тянула их как магнитом. Я чувствовал, что они ничего не имеют против самого меня — им нужны были мои мокасины.

От столь неожиданного и необъяснимого посягательства я на мгновение растерялся и потерял бдительность. Этого только и ждали недруги. Щелкнули зубы — и рыжий пес вцепился в мою левую ногу. Я успел дать ему пинка, и он отскочил с куском мокасина в пасти. Воодушевленные примером, остальные псы пошли на приступ. В мгновение ока они сделали еще две дыры в моих торбасах, за которые мне пришлось заплатить одному северянину пятьдесят рублей. О том, что торбаса были обуты на мои собственные, отнюдь не железные ноги, я почему-то тогда не подумал. Меня взорвал понесенный ущерб. Я сорвал с себя бинокль и, орудуя им, как кистенем, ринулся в бой. С визгом отлетели два четвероногих разбойника, получив биноклем по хребту. Остальные отбежали на недосягаемое расстояние и остановились. Битые псы поскулили и присоединились к ним. Теперь по их взгляду я видел, что они жаждут не только моих мокасин. Дело принимало дурной оборот— я не заблуждался. Размахивая биноклем, я пятился в сторону деревни, пытаясь увеличить скорость в таком непривычном способе передвижения. Собаки с рычанием двинулись следом и снова взяли меня в кольцо. Пожалуй, больше всего меня настораживало то, что они не лаяли. Это говорило о их решимости довести задуманное до конца.

«Ну уж дудки!»— вспылил я и пошел на прорыв.

И сразу же два пса напали на меня сзади. Мне удалось их отогнать, но моему бодрячеству пришел конец. Положение становилось уж слишком скверным — я видывал, как от таких вот, ничем не примечательных бобиков, в панике бежали трехлетние тигры. Теперь, чтобы уберечь свои торбаса, а заодно и ноги, нужно было действовать жестко. Первый удар вышел действительно жестким—он пришелся в мерзлую землю, и стекла бинокля разлетелись вдребезги. Отбивая наскоки псов, я с трудом добрался до одиночного корявого дубка. Здесь они мне дали передышку, но ненадолго. Как-то боком, с подвыванием собаки снова стали приближаться ко мне. Опасаясь, что вся шайка бросится разом, я раскрутил над головой бинокль. И тут случилось непоправимое. Ремешок выскользнул из рукавицы, и он со свистом улетел под лапы рыжего пса. От неожиданности тот подпрыгнул, ну а в следующую минуту... Не знаю, что было бы в следующую минуту, потому что в следующий миг я уже сидел на дереве, радуясь и удивляясь тому, что мне так легко и быстро удалось поднять свои восемьдесят пять килограммов на двухметровую высоту.

— На-кась выкуси! — крикнул я рыжему пирату и показал ему то, что подобает в таких случаях.

Пес подпрыгнул, и его зубы клацнули в десяти сантиметрах от подошвы. На всякий случай, пришлось забраться повыше. Теперь я был в полной безопасности. Все закончилось благополучно, если не считать разбитого бинокля, дыр в торбасах и того, что меня загнали на дерево в двух километрах от деревни.

Отсюда открывался прекрасный вид, но было чертовски холодно, и уже через десять минут я начал дрожать. Моя одежда никак не подходила для длительных наблюдений с дерева. А что, собственно, хотелось наблюдать? Мохноногих канюков, равнодушными идолами торчавших на стогах, уютные и теплые дома Милой Девицы, или тех четвероногих паршивцев, которые расположились внизу.

Лохматая шайка разлеглась под деревом, и в ее позах была готовность умереть, но дождаться, когда мой закоченевший труп свалится с дерева. А все, кажется, шло к тому. Сначала я размышлял о дружбе, которая связывает человека и собаку. Сколько добрых слов сказано в адрес собачьего племени, и оно, конечно, того заслуживает. К сожалению, в семье не без урода. У каждой собаки, как и у людей, свой характер: есть храбрецы и трусы, честняги и жулики, благородные рыцари и мелочные душонки. Одни никогда не опускаются до вероломства, другие — способны укусить из подворотни, чтобы тут же удрать. Кто знает, как обрели они свой характер,— не от хозяев ли переняли?

Спустя полчаса мысль о спасении стала у меня какой-то вялой. Она принимала явно нездоровое качество. Потом меня вдруг обуяла гордыня, и я подумал, а не привязаться ли к дереву и если уж погибнуть, то оставив с носом грабителей. Трудно сказать, до чего бы я додумался — не выскочи из канавы колонок. Собаки, захлебываясь собственным лаем, как по команде, метнулись за ним. Колонок юркнул обратно в канаву— собаки скатились за ним и исчезли из виду.

Ну, ноги мои ноги! Я моментально распрощался со своим «наблюдательным постом» и что есть сил припустил в противоположную сторону. До дома Брагина оставалось не более полутора километров, когда я оглянулся и... сделал последнее отчаянное усилие. Поскользнувшись, я замахал руками и, успев перевернуться в падении, грохнулся на четвереньки. Вздымая облака снежной пыли, свора мчалась ко мне.

Я сел на землю и принялся разуваться,

— Нате, жрите, проклятые!— бормотал я, швыряя псам торбаса.

Они подхватили их на лету, и по заснеженной дороге покатился рычащий клубок. На меня собаки не обращали уже никакого внимания—они упивались запахом дикого оленя. И дернул же меня черт купить самодельные торбаса!

После мне подсказали, задним числом, множество способов спасения мокасин.

Но все это было потом, а тогда я во весь опор мчался в одних носках к деревне, и мое появление в доме Брагина вызвало всеобщий переполох.

— Патроны где?—заорал я Моргунову.

— В рюкзаке, в кармане,— перепугано ответил он. Выдернув пачку патронов, я выскочил во двор, вернулся обратно, сунул ноги в рабочие валенки Брагина и побежал вершить суд. Сзади меня спешили с ружьями в руках Сергей и Димка. Со стороны можно было, наверно, подумать, что сейчас" на заснеженных полях Милой Девицы вспыхнет бой. Но я-то знал, кто противник, а вот Брагин и Моргунов, надо полагать, изрядно попортили себе нервы в догадках. Я не добежал до собак метров двести—не хватило сил. Кололо в боку, не хватало воздуха, казалось, сердце вот-вот разорвется в груди. Псы уже почувствовали неладное и настороженно смотрели на меня. Трусящимися руками, я разорвал пачку и, роняя патроны на снег, зарядил магазин. Рыжий пес стоял первым, нагло подняв хвост.

— Ну, держись, образина!— процедил я.

После выстрела его словно пружиной подбросило в воздух, он развернулся и огласил окрестность паническим визгом. Я хорошо видел, как пуля вырвала из него клок шерсти и удивился живучести пса, улепетывавшего во все лопатки.

«Я вас научу уважать человека!»—продолжал кипеть я. посылая заряд за зарядом вслед бродячим негодяям. Пули взрывали возле собак фонтаны земли и снега, и свора, обезумев от страха, шарахалась из стороны в сторону, пока не рассыпалась по полю и не скрылась из вида.

— Победа!—услышал я за спиной запыхавшийся голос. Позади стояли Димка и Брагин и таращились на меня.

— Зевс!.. Скорострельный бог-громовержец!..—продолжал выдыхать Димка.

Я ничего не ответил и пошел по дороге. На месте моей последней встречи с собаками валялось то, что когда-то называлось моими торбасами. И еще там валялся кусок рыжего хвоста главаря банды.

Позже Дуся, со свойственной женщинам практической сметкой, произвела любопытные подсчеты. Оказалось, что стоимости мокасин, бинокля и премий за мышей хватило бы на покупку в селе по меньшей мере пяти шкур лисиц. Мы никогда не стремились получить от охоты доход, но на этот раз я подумал, что для начала издержки все-таки велики.

Легкомысленно назначенная Димкой премия за живую мышь неожиданно обернулась для нас ощутимым расходом. Часа через два после того, как мы вернулись с поля, заявился домой раскрасневшийся Санька с компанией.

— Дядя Дима, улов притаранили!— оповестил он.

— Ну, молодцы! А я уж думал, куда вы запропастились?— обрадовался Димка.— Сколько добыли, Саня?

— Полтораста!

Моргунов провел ладонью по лицу, словно смахивая паутину.

— Ты хочешь сказать...— неуверенно начал он.

— Ну да — сто пятьдесят одну мышу поймали, — рассеял всякие сомнения Санька.

Перед нами появилась огромная железная банка с кишевшими там мышами.

— Батюшки-светы!—с отчаянием прошептал Моргунов.

— Пересчитывать будете?—деловито осведомился один из ловцов.

— Да чего уж там!—в полном расстройстве чувств отмахнулся Димка;

Он стоически твердо отсчитал пять новеньких трехрублевок и вручил компании.

— Спасибо за службу, звероловы!— весело сказал он.

«Звероловы» не знали армейского устава и закричали кто во что горазд.

— Завтра еще притараним,— пообещал Санька,— Их за током тьма-тьмущая.

— Э-э, нет,— поспешил отказаться Моргунов.— Вы и так постарались на славу—управиться бы с этими.

Еще утром он соорудил для мышей вольер. Это был кусок металлической сетки, свернутый в большую трубу, к концам которой были прикручены стенки. В одной из них находилась дверца. В общем, вольер получился неплохим, но оказался мал. Конечно же, Димка не мог предполагать, что помощники притащат такую прорву мышей, и теперь пришлось ломать голову, как их разместить. В конце концов мы махнули рукой и предоставили эту заботу самим грызунам: вытряхнули мышей в вольер, набили его сеном, и они прекрасно устроились «по этажам»— друг над другом.

В приобретенном нами мышином семействе оказалось три вида: мыши полевые, восточноазиатские и полевки красные из рода лесных полевок. Всех их нетрудно различить даже неопытному взгляду. У полевой мыши вдоль всей спины тянется темная полоса. Красная полевка крупнее, но хвост у нее короче. Восточноазиатская мышь—забавное создание, по краям ее глаз располагается гребневидная оторочка, отчего мышь кажется маленьким лохматым увальнем.

Вечером, когда Дуся с Санькой ушли в кино, состоялся первый сеанс записи. Нужно признаться, что наша методика побуждения мышей к пению была примитивной и жестокой. Димка нащупал рукавицей первую попавшуюся мышь и поднес к микрофону. Несчастное существо жалобно моргало глазами и, конечно же, не могло понять, что от него хотят. Моргунов слегка стиснул мышь и включил магнитофон. Все мы ожидали услышать писк о пощаде, но этого не произошло — мышь молчала. Он сдавил ее сильнее—тот же результат. У грызуна должны были вот-вот хрустнуть косточки, но он не издал ни звука.

— Это, наверно, немая попалась,— сказал Димка, выбрасывая мышь в форточку.

Но и вторая, третья... десятая мышь готовы были отдать богу душу, но не собирались просить о пощаде. Такой оборот дела привел нас в замешательство — рушились все планы. Битый час мы мучились с упрямыми грызунами, но так ничего и не добились.

— Ну партизаны!— в сердцах воскликнул Димка и швырнул очередную полевку вместо форточки на пол.

Мышь побежала, он прижал ее тапочкой и тут мы услышали долгожданный писк. Наше проявление радости заглушило ее голос, но вовремя спохватившись и боясь упустить, может быть, единственный случай, мы торопливо включили магнитофон. Полевка продолжала пищать, пока не выбилась из сил. Это удивительно, но факт: все мыши закатывали истерику на полу под ногой, но стоило их взять в руки и поднять в воздух, как они словно в рот воды набирали. До сих пор для нас остается загадкой, почему так вели себя мыши. От страха перед высотой или перед нашими физиономиями? На этот счет Димка и Брагин высказали разные предположения, но я склонен думать, что наиболее вероятно — последнее.

Как бы там ни было—счастливая случайность помогла нам, и мы накрутили едва ли не кассету желанных голосов. Мы даже создали нечто вроде систематизированной фонотеки; в одном месте пищали только полевки, в другом — восточноазиатские мыши. Дело было сделано. Так, во всяком случае, мы думали до тех пор, пока не проиграли запись. Здесь-то и выяснилось, что она безнадежно испорчена и, что хуже того—мы вообще не сможем записать в Милой Девице такую деликатно-тонкую музыку, как мышиный писк. Оказалось, что живя в мире звуков, мы наполовину оставались глухими. И не потому, что Брагин, Моргунов и я их не слышали, а в силу того, что они нас не интересовали, мы к ним привыкли и перестали замечать. Многие звуки так вошли в нашу жизнь, что нам их просто недостает, мы испытываем чувство тревоги и неудовлетворенности, когда они вдруг исчезают. Начинаем искать причину—и обнаруживаем... остановившиеся часы. Так и тогда — магнитофон поведал нам, с чем мы притерпелись в жизни. Стучал, словно кувалдой, холодильник, завывали на дороге автомашины, надрывались деревенские собаки, дважды прогудел самолет. Но все это— еще куда ни шло: собаки и самолеты мешали временами, а вот машины на совхозном току работали беспрерывно. Рис молотили, веяли и сортировали, и гул этой работы шел по всей пленке.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день,— сказал Димка.

— М-да,— почесал затылок Брагин.— Симфония... Может, в подполье залезем?

— Придется. Что-то делать нужно. Что делать—знал я. В деревенском магазине не оказалось подходящей для. меня обуви и на следующий день я собирался ехать во Владивосток. С утра Димка и Брагин ушли в гараж мастерить по моему чертежу новую клетку для мышей. Часа через два они возвратились, выполнив заказ. Я готовил в дорогу машину, когда в сенях, где оставались на ночь мыши, раздались изумленные, горестные и злые вопли моих друзей. По неизвестной причине дверца вольера оказалась открытой и почти все население его удрало. Сотня отборных мышей разбежалась по кладовке, а оттуда, используя щели в полу, по всему дому. Мыши сновали повсюду: под пустыми мешками, в початках кукурузы, даже в банных вениках, которые заготовил Брагин. Это было настоящей бедой, самым нелепым образом свалившейся на дом нашего друга. Такая орава была ничем не лучше саранчи.

— Хватай, гони!— суетился Сергей.— Скоро Дусь-ка заявится на обед—будут нам и лисы, и еще кое-че...

— Это точно!— согласился Димка, проворно шуруя

по полкам.

— Ничего,— успокоил я их,— завтра вы купите котов — и все будет в порядке.

— За твой счет!— огрызнулся Моргунов.— Это из-за тебя я не доделал клетку. В следующий раз хоть в подштанниках прибежишь — с места не сдвинусь.

Из полутора сотен мышей у нас осталось двадцать пять штук. Еще шестерых беглецов мы поймали, засадили обратно в клетку—и с тем я отбыл во Владивосток. Вечером я успел переговорить кое с кем по телефону, а утром следующего дня вошел в краевой Дом радио. В руках у меня был элегантный саквояж, но на этот раз в нем находилась не рукопись для литературной редакции, а магнитофон, клетка с тремя десятками мышей и домашняя тапочка на левую ногу. Стараясь не попадаться на глаза знакомым редакторам, я прошмыгнул к приятелю, и вместе с ним мы отправились в одну из студий звукозаписи. Нас уже ожидала девушка-оператор, и в ее взгляде светилось любопытство, жалость и опасение. Точно так смотрят нормальные люди на душевнобольных.

За мной закрылась дверь—я очутился в звуковом вакууме. Здесь не то что собак—конца света не услышал бы. Не мешкая, вытащил клетку, разулся и надел тапочку. Ее захватил во избежание неожиданностей: а вдруг мыши не захотят пищать под ботинком? Наблюдавшая за мной через толстое стекло оператор прижала палец к губам и стояла не шелохнувшись.

Я достал мышь, засунул ее под ногу и сказал в микрофон:

— Готово.

И завертелись скоростные, самые современные звукозаписывающие машины. Знало бы только радиокомитетское начальство, чем занята студия!

Первая же мышь выдала нам вполне приличную порцию писка. Когда голос ее осип и ослаб, я извлек солистку из-под ноги и машинально поискал глазами форточку, куда бы можно было выбросить отработанный материал. Конечно, никакой форточки в кабине не было, да и вряд ли бы я рискнул швыряться мышами с третьего этажа. Гм-м... Непредвиденное обстоятельство—и я, не долго думая, сунул мышь обратно за проволочную решетку, полагая, что попадись она мне снова, я смогу отличить ее от свежей по отсутствию резвости.

И тут произошла та неожиданность, которую всегда следует ожидать при работе с дикими животными, если это, конечно, не очень сильно сказано в отношении крохотных беззащитных мышей. Едва только освобожденный грызун зарылся в сено, как в клетке разразилась паника. Смирные до этого квартиранты забегали, зашуршали сеном, надрываясь в писке с таким ужасом и так дружно, словно я им вернул не собрата, а смертельного врага. У меня не было времени размышлять, чем вызван переполох, и я отчаянными жестами показал оператору, чтобы она включила запись. Добрых пять минут волновались мыши, и я, слушая необычный концерт,, тихо радовался неожиданной удаче. Когда они наконец успокоились — пришла очередь следующей исполнительницы. Отработав свое, мышь вернулась в клетку, и снова там прокатилась волна испуганной возни. Правда, сейчас она была короче. В третий раз мыши успокоились через минуту, затем они только бегали, но уже не пищали.

Я вышел из студии под сильнейшим впечатлением увиденного и услышанного и с непоколебимым убеждением в том, что каким-то непонятным образом побывавшие под моей ногой грызуны сумели поведать остальным о пережитом страхе... Вечером того же дня я выехал в Милую Девицу.

Несмотря на поздний час, Брагин и Димка еще не спали. Они сидели в кухне и накурили так ядовито и густо, что табачный дым можно было набирать лопатой. Определить причину столь затянувшейся беседы не составляло труда. Я сказал им, что негоже забывать друзей, и Димка, с видом оскорбленной добродетели, поставил на стол чистый стакан. Пока я ужинал, они прослушали на магнитофоне мой отчет о проделанной работе. Мышиный хор привел в умиление Моргунова, оставив равнодушным Брагина.

— Ты чего такой кислый?—спросил я.

— А-а,—махнул он рукой.—У нас тут такое... Вид у него был до того скорбный.

— Да будет тебе, Серега,— принялся утешать его Димка.— Чего в нашем деле не бывает.

— Не-е,— мотал головой Брагин.— Виноват... С большим трудом мне удалось выяснить, что произошло с ними.

Оказалось, что в то время, когда я трудился в студии, Димка и Брагин отправились на охоту за козами. У нас были две лицензии, и они пошли на Дунькин Hoc—одиноко стоявшую километрах в семи сопку. Дунькин Нос зарос дубняком и кустарником, и там всегда водились фазаны и дикие козы. Самая добычливая охота на коз — нагоном, но здесь этот метод не годился, поэтому Димка и решил использовать способ, известный нам еще со времен пребывания в звероловах. Суть его состоит в том, что спугнутый зверь, как правило, бежит вверх на сопку, но бежит не прямо, а наискосок. Этим и может воспользоваться второй охотник, если будет идти выше и впереди первого. Охота эта трудна: одному из охотников приходится стрелять издалека, на второго зверь может набежать в упор. И в том и другом случае не удивительно промахнуться, потому они и поменялись оружием: Димка отдал Брагину карабин и полез в сопку с его ружьем, заряженным картечью. С полчаса им удавалось идти как положено, потом они потеряли друг друга из вида и побрели каждый сам по себе. У подножия сопки намело сугробы, Брагину надоело барахтаться в них, и он поднялся на малоснежный склон. Стоял ясный морозный день. С Дунькиного Носа открывался великолепный вид на окрестности; на поля, плавни, скованную льдом Ханку. Далекие домики Милой Девицы казались игрушечными, такой же живой игрушкой была и лошадь, трусившая по дороге с двумя седоками в санях. Брагин закурил, присел на, валежину и задумался, глядя на раскинувшийся перед ним белоснежный притихший мир. Бежавшая по дороге лошадь свернула на целину, направляясь к стогам сена, стоявшим на лугу, левее Брагина. Ездоки слезли с саней и пошли рядом. К ближайшему стогу они добирались что-то очень уж долго, то и дело останавливаясь в пути. Наконец и лошадь и люди оказались напротив Брагина. Он поднялся, собираясь идти дальше, И тут увидел, что прямо на него бежит табунок коз вспугнутый снизу возчиками. Забыв обо всем на свете, Брагин вскинул карабин и начал палить по прыгающим козам. Животные, оказавшись меж людей, заметались, и Сергей успел опустошить по ним весь магазин. Когда боек чакнул по пустому патроннику, он опустил карабин, посмотрел вниз и обмер. Козы благополучно удрали, зато возле стога сена творилось что-то непонятно-зловещее. Вокруг лошади с истерической суетливостью бегал... один человек. Второй исчез. Оставшийся возчик лихорадочно распряг коня, вскочил ему на спину и, нахлестывая кнутом, пустился наутек. Глядя ему вслед, Брагин почувствовал, как его ноги сделались ватными. Сомнений быть не могло: он стрелял по козам в ту же сторону, где находились люди и, конечно, случайная пуля попала в одного из них. Ломая кусты, Брагин бросился с сопки. Не добежав до сена, остановился. Исчезла последняя слабая надежда — из-за стога торчали раскинутые человеческие ноги, обутые в подшитые валенки. Преодолевая тошнотворную волну ужаса, Сергей обогнул стог. Убитый лежал навзничь, на куче выдерганного сена. Голова его запрокинулась, и Брагин видел только задравшуюся бороду и кончик папиросы, видимо намертво зажатой в зубах. Дальше он смутно помнил события. Покойник вдруг зачмокал окурком и выпыхнул облако дыма. Возможно Брагин издал какой-то звук, потому что лежавший поднял голову — и Сергей узнал его. Это был Пупырь, у которого он безуспешно пытался выведать секрет охоты на лис.

— Во!— произнес Пупырь.— Ты как здеся объявился?

Брагин уселся на снег, поджал ноги, потом положил перед собой шапку и сунул в нее рукавицы.

— Обормот ты!— наконец выдавил он, взглядом продолжая сверлить Пупыря.

— Ты чего это, парень?—поднялся тот, поправляя лохматый треух.

— Ка-а-к вот дам тебе в нюх! Старик боязливо попятился.

— Ну так я пойду,— поспешно засовывая выбившийся из-под обшарпанного полушубка шарф, сказал он.

— Я те пойду! Ты зачем здесь валяешься?!

— Так ведь того... притомился. С устатку, значит... Вот и прилег на сенцо.

— А дружок твой на печку с устатку побег?— показал на брошенные сани Брагин.

— Семен-то? Не-е. Кобыла нам, язва, туды ее мать, упрямая попалась. Вот он и погнал ее, значит, на обмен.

—Чего-о?—не понял Брагин.

— Кобылу, говорю, нам дали—аспида сущего. Нам дальнее сено возить надобно, а она уперлась—и все тут. Ну прямо наказанье господнее. А Семен мужик нервенный, счас, говорит, я ее... как это... замочу вилами. Потом поостыл и решил отогнать ее, вражину, обратно.

Брагин поднялся на ноги и молча нахлобучил шапку.

— Ладно, тогда живи,—сказал он и пошел навстречу спускавшемуся с сопки Моргунову.

Происшествие так подействовало на него, что он впал в меланхолию и чтобы вывести его из этого состояния, Моргунову пришлось прибегнуть к испытанному средству—эликсиру бодрости мужчин.

А на другое утро состоялся наш дебют в охоте с магнитофоном. На спине Димкиной маскировочной куртки был пришит специальный карман, куда мы и поместили его технику. Казалось, мы все предусмотрели: еще дома, при испытании магнитофона в холодильнике, выяснилось, что нужно менять смазку механизма—и мы заменили ее на самую морозоустойчивую; замерзли батареи — и Моргунов приспособил носить блок питания на поясе под курткой; даже дистанционное управление было переделано с расчетом на самые тяжелые условия. И все же наш подручный арсенал исследовательских средств оказался недостаточным. Домашний холодильник не мог создать тридцатиградусного холода, которым обожгли нас рисовые поля Хан-кайской долины. Уже через четверть часа магнитофон защелкал и затрещал так, что ни о какой охоте с ним не могло быть и речи. Да, тяжек путь познания! Единственное, что мы могли придумать—это засунуть магнитофон под меховую куртку Моргунова; но коробка транзистора, со встроенным приемником, была слишком велика, и ходить таким образом целый день по полям становилось сущим мучением. Правда, из-под куртки мыши пищали, как из-под настоящей копны.

Первую лисицу мы обнаружили за своими спинами. Как уж так получилось, что она оказалась сзади — не представляю. Вероятно, лиса выбежала из какой-нибудь канавы, когда мы уже ее миновали. Мигом скатившись в ороситель мы определили направление ветра и осторожно высунулись наружу. Лиса проворно бежала по чеку, кидаясь в стороны при малейшем шорохе под снегом — мороз нагонял на нее аппетит. До зверя было не меньше трехсот метров, когда Димка включил магнитофон. Лиса остановилась и посмотрела в нашу сторону. Магнитофон продолжал надрываться. Мне показалось, что прошло лишь мгновение, и я хотел выглянуть снова, как сверху раздался шорох—и перед нами, как черт из табакерки, вырос лисовин. Мы столкнулись нос к носу, и от неожиданности я шарахнулся на дно канавы. У лисовина же глаза полезли на лоб. Впервые увидел я в желтых, бесстрастных глазах лисицы живое чувство. Как он был великолепен, этот огненно-рыжий зверь! Светло-охристая грудь, черные кончики ушей, растерянная заснеженная морда! И как все же ни был ошеломлен лисовин, сообразить, что нужно делать, он успел раньше нас. Когда мы выбрались из канавы, он, распластавшись в беге, без памяти уносил ноги. Наша запоздалая стрельба только поддала ему жару. Секунда-другая, и, мелькнув светлым кончиком хвоста, он исчез.

— Хорош был лис!—сказал Димка.

— Хорош!—согласился я, и мы отправились искать новую встречу.

Она произошла через час. Наученные горьким опытом, теперь мы вели себя иначе. Притаившись в зарослях травы и полыни, Моргунов, не выглядывая, крутил магнитофон; я сидел в двадцати метрах от него и наблюдал за лисицей. Судя по цвету, это был зверь из местного выводка. Все лисы, родившиеся вблизи плавней, отличаются от лесных красно-рыжих желтизной своей шубы.

Сначала мне показалось, что лисица не услышала писка полевки, и я подумал, что рассказы о ее удивительном слухе сильно преувеличены. Где было занятому охотой зверю услышать звук, который я, находясь рядом, улавливал с трудом. Но вот поведение лисы изменилось. Продолжая мышковать, она направила свой ход в сторону Моргунова. Пока мышь пищала в одиночку, лисица оставалась внешне спокойной, но когда транзистор грянул хором бывших наших пленников— нервы ее не выдержали: она взвилась на дыбы и с нескрываемой алчностью помчалась к баснословно обильному скопищу закуски.

Что поделаешь, жадность погубила не только эту лисицу.

Вторую половину охоты магнитофон таскал я, и Димка добавил к нашему трофею великолепного матерого лисовина. Хвост его был так пушист и наряден, что я долго не мог оторвать от него взгляда.

К полудню поля опустели — лисы устроились на дневку, и мы повернули домой. Нас радовала удача. Перед нами открывались дали совершенно нового способа охоты. Единственный недостаток—необходимость таскать с собой магнитофон. Я решил пойти другим путем. Весь вечер слушал запись и учился подражать мышиному писку. По сути дела я вернулся к тому, что испокон веков использовалось охотниками, с той только разницей, что методика обучения этому искусству была основана на последних достижениях техники. Хотя я всем страшно надоел своей музыкой, зато часа через три выучился довольно искусно пищать красной полевкой. Мои успехи воодушевили Брагина, и за ужином он то и дело выпячивал губы дудкой, втягивая в себя воздух и испуская чмоканье кормящегося поросенка.

— Волков голодных тебе приманивать в самый раз,— сказала ему по этому поводу Дуся.

Утром, вернувшись с работы, Брагин наспех умылся, переоделся и, жуя на ходу, отправился с нами на поля. Мне не терпелось испробовать свое искусство, и вскоре мы разошлись. Занимался мутный от мороза день. Промерзший снег так скрипел под ногами, что, наверно, даже на полкилометра нельзя было подойти к зверю. Чтобы хоть как-нибудь избавиться от скрипа, я шел по льду канала, время от времени выглядывая из-за его насыпанных берегов. Уже хорошо развиднелось, когда я подошел к месту, где канал круто сворачивал в сторону. Выглянув в очередной раз, я увидел не лисицу, а человека, распластавшегося на склоне напротив меня. На нем был грязно-желтый полушубок, сливавшийся с цветом травы, рядом лежало ружье. Притаившись между кочек осоки, он что-то высматривал. Я не успел ничего предпринять, когда раздался знакомый мне звук—человек пискнул мышью. Вслед за этим он осторожно вытащил из кармана полушубка какой-то небольшой темный комок и швырнул его на другую сторону бугра. Я никак не мог понять, зачем он двигает рукой, и посмотрел в бинокль. Только когда на снежный гребень выскочил черный шарик—я догадался, что он тащит его за незаметную мне нитку. Я хотел было приподняться повыше, но в это время человек схватил ружье, вскочил на ноги и выстрелил. По тому, как «клюнуло» в его руках ружье — стало понятно, что второй патрон дал осечку. Такие «клевки» происходят у всех неопытных стрелков. Взобравшись на бугор, я посмотрел в сторону, куда он стрелял, и увидел убегавшую лису. Теперь я уже не мог помешать и потому не скрываясь пошел к неудачливому охотнику. Заслышав меня, он обернулся. Передо мной стоял старик со взлохмаченной рыже-седой бородой. Смутная догадка мелькнула у меня, я поздоровался и поднял со снега скатанный из овечьей шерсти мячик, величиной с небольшой лимон.

— Зачем вы его бросали?—спросил я.

— Чей-то?— не расслышал старик.

— Я спрашиваю, зачем вы в лису этой штукой кидались?

— Чё это за кизяк? Нашто он мне нужен? Энто не мое,— зачастил он, недружелюбно глядя на меня.

Я начал наматывать на клубок белую нитку, и она потянулась к его карману.

— Во?!—удивился он.—Знать внук, язва, привязал для пакости.

— Это же надо!— сокрушился я.— Вот ведь внуки нынче пошли... Выбросить, что ли?

— Дай сюда!—дернулся он.—На утирку сгодится. Мы расстались с ним, как истые дипломаты, удовлетворенные тем, что провели друг друга: он, очевидно, думал, что дурак охотник ни о чем не догадался—я радовался разгадке секрета охоты Пупыря. В том, что это был он,—не приходилось сомневаться, как не сомневался я и в назначении шерстяного мячика. Он служил ему для приманки лисы, которая принимала темный комок за бегущую мышь. Стрелял старик неважно, а вот в изобретательности ему нельзя было отказать. Лишь год спустя я узнал, что этот «порох» выдумал не он.

Первая лиса попалась мне на глаза через полчаса. К этому времени поднялся ветер, он немного глушил скрип снега и под прикрытием валика мне удалось подобраться к ней метров на двести. Отдышавшись и успокоив сердце, я изготовился и пискнул. Но вместо писка вышел конфуз. Губы от холода стали похожи на сибирские пельмени и не повиновались. Как я ни старался—в лучшем случае из них вылетало несуразное чмоканье или шипение. К счастью, лиса не обратила на мои потуги внимания, и я принялся усиленно отогревать свой капризный на морозе инструмент. Наконец мне удалось вполне прилично подделаться под мышь — и лиса ответила желанием встретиться. Она потрусила ко мне и сердце снова зачастило. Это была молодая лисичка из пришлых, но господи, ты же знаешь, что я никогда не был привередлив!

«Давай, милая, давай!»— мысленно поощрял я лисицу, которая почему-то остановилась в раздумье.

Словно поддавшись на мои уговоры, рыжая снова засеменила вперед и снова остановилась. Чтобы подогреть ее аппетит, я выдал отменную руладу полевой мыши. Лиса дернула головой, мгновение стояла неподвижно, потом прыгнула в сторону и уже без раздумий... побежала прочь. Я от души обругал ее, недоумевая, почему она переменила намерение.

Когда же еще через час от меня удрала вторая лиса—пришлось признаться, что каким бы образом я ни складывал губы—им никогда не обмануть слуха дикого зверя.

«Да, это удел избранных»,— думал я, поворачивая к деревне. И сразу рисовые поля стали унылыми и неприветливыми, захотелось к теплу, к людям. Но, видимо, чтобы окончательно доконать меня, судьба послала мне третьего зверя. Свернувшись клубком, он лежал прямо на пахоте, посредине большого чека. Ветер дул от него, и сколько я ни пищал — они ухом не повел. А в бинокль я видел и кончики его ушей и богатейший хвост, которым он прикрыл морду. Лисица просто-напросто спала и я не знал, что мне делать—не ждать же, когда она проснется! Ей было наплевать на мороз в своей шубе, мне—нет. В конце концов я махнул рукой, выбрался из оросителя и медленно пошел на нее. Десять... двадцать... пятьдесят шагов. Лиса не шевельнулась. «Может, она сдохла?!»—мелькнула радостная мысль, только чуточку кольнувшая самолюбие. До лисицы оставалось не более двух убойных ружейных выстрелов, но снег под ногами скрипел так, что едва не лишал меня чувств. Мне нужно было подходить ближе, но страх подшуметь сковывал ноги. И в момент, когда раздираемый сомнениями, я остановился—судьба послала мне подарок. Он явился в виде вертолета, загудевшего над нами. Лиса не обратила на грохот воздушной машины никакого внимания—он же стал для меня манной небесной.

Вертолет еще гудел в небе, а я уже стоял в тридцати шагах от беспечного зверя. В руках у меня был пятизарядный полуавтомат, и я захотел отдышаться. Теперь я мог позволить себе даже нечто вроде великодушия. С такого расстояния лиса не могла убежать от меня—и не стрелять же зверя спящим!

«Дам тебе последний шанс!»—мысленно произнес я, и это было ханжеством, потому что никакого шанса спасения у лисы не было. И все же я картинно поднял ружье вверх и как ковбой в американском кинофильме—с руки—грохнул в воздух. Странно устроена моя голова: всегда в ней запоминаются какие-то нелепые детали. Так и в этот раз—я запомнил лису... висящей в воздухе. Она, как сорвавшаяся пружина, скакнула в небо и, опускаясь на пашню, вытянула вниз лапы. В этот момент что-то, наверно, щелкнуло в моем мозгу—такой она и осталась навсегда в памяти. Это был громадных размеров лисовин. Он стоял, тараща на меня глаза, ничего не понимая спросонья.

— Прощай, лис!— сказал я, нажимая спуск и мысленно примеривая длину трофея к своему росту.

На этом все и закончилось. Курок чакнул—лис поскакал. Он взял галопом и пока я сообразил, что мой роскошный самопал выкинул очередной фокус—его хвост уже победно мелькал в зарослях валика. Я передернул затвор и в панике начал палить по лисовину. Он остановился, посмотрел на меня (что-то, вероятно, сказал нехорошее) и помчался дальше.

Сначала я хотел поломать ружье, подложившее мне свинью, но поостыл и передумал. Если уж не повезет... Я закинул его за спину, и до самой деревни меня изводила дурацкая песенка, привязавшаяся, как настырная муха.

Не женитесь на курсистках, Они толсты, как сосиски...—

беспрерывно вертелось в голове. Ух-ма! Тру-ля-ля!—

не выдержав, гаркнул я и от звука собственного голоса почувствовал сперва удивление, а затем и спокойствие.

Димка и Брагин вернулись в темноте. За день они отмахали километров сорок и добыли четырех лис. Могли бы принести и пятую, если бы не поторопились. Я еще раз прослушал запись, но так и не смог обнаружить сколько-нибудь грубой фальши в своем писке. Видимо, она скрывалась в частотах, лежащих за пределами моего музыкального слуха. И все-таки я не хотел смириться с неудачей. Надежду подогревала одна мысль: почему лисы поначалу все же обманывались моим писком? До полуночи я ворочался, припоминал малейшие детали минувшего дня и наконец заснул зыбким сном. За окном противно скрипела под ветром оборванная водосточная труба, и, должно быть, этот звук преобразился в скрип снега под моими ногами. Мне снились мои ноги, шагающие по снегу. «Рып... рып... рып...»— хрустело под ними. Под утро я увидел себя со стороны. Рядом со мной шла на поводке лиса.

«Шух-шух-шух...»— неслось из-под ее лап. Неприятное и неожиданное чувство пробуждения я помню отчетливо. Это был какой-то необычный, насильственный переход от сна к совершенно ясной, не затуманенной мысли. Никакой расслабленности в теле, как будто я и не спал.

— Шух-шух-шух!— произнес я, интуицией чувствуя, что нашел отгадку.

До рассвета еще оставалось больше часа, а я уже сидел в кухне и поторапливал Сергея и Димку. Покоренная нашими успехами Дуся хлопотала у плиты и тоже покрикивала на них. Мы вышли под хмурое ноябрьское небо, направляясь в сторону полей, на которых еще не бывали. Против вчерашнего заметно потеплело, в воздухе чувствовалась близость снегопада.

— Завтра и лыжам придет пора,— сказал Димка, продираясь сквозь ветки ивняка к берегу Заманухи.

Спустившись на лед реки, мы зашагали к ее верховьям. Слева от нас тянулись рисовые поля, справа—темнела, заросшая деревьями и непролазным кустарником, пойма.

— Братцы, да тут же у них лаз!— воскликнул Димка, всматриваясь вперед.

Правый берег Заманухи, обвалившись небольшим овражком, был испещрен лисьими следами, которые цепочками тянулись через реку к пойме.

Я выглянул из-под берега, но на полях стояла темнота, и они казались безжизненными. Скоро мы встретили еще один лаз.

— Учти на будущее,— сказал Димка Брагину. Лису заметил Сергей. Рыжая столбиком торчала на чеке и даже в бинокль было непонятно, куда она смотрит.

— Ну что?— взглянул на меня Димка,

Я махнул рукой, и они пошли дальше.

— Ни пуха ни пера,— пожелал Брагин. Это был убийственно трудный и долгий путь. Я вил свои петли вокруг лисы больше часа. Полз по-пластунски, на четвереньках, перекатывался, раздвигал носом снег, а когда подобрался—она перебежала на соседнюю чеку. Тем же порядком пришлось давать по оросителям новый круг. Нет, все-таки есть у нормальных людей основания смотреть на охотников со снисходительным недоумением. Трудно понять человека, готового окочуриться в снегу ради комка рыжей шерсти.

Наконец, занятая поисками мышей, лиса оказалась напротив меня. Прежде чем поманить ее, я отогрел губы, и только когда почувствовал, что они вновь обрели чувствительность — пропищал в тыльную сторону ладони. Шатавшаяся возле кучи соломы лисица сразу же насторожила уши и замерла.

«Э-э, нет.—шалишь!»—подумал я. Лисица направилась ко мне— и я опять поманил. Она остановилась—и я молчал до тех пор, пока она снова не побежала. В этом был весь секрет. Лису нельзя было обмануть, когда она стояла и слушала, но за шумом собственных шагов даже ее удивительный слух не мог уловить подвоха. Она пришла ко мне, вознаградив за все мучения.

Вторая лиса заметила меня раньше, чем я ее. Надо полагать, рыжая плутовка получила большое удовольствие, наблюдая, как человек пахал снег по оросителям. Вдоволь поиздевавшись, она удрала, когда я уже поверил в удачу. Спустя два часа после новых бесплодных поисков я встретился с Брагиным и Моргуновым. Они сидели на валу старой дамбы и курили.

— Ничего горжетка,—сказал Димка, рассматривая мою добычу,— но у нас смешнее.

— Мы рыся хлопнули,— объяснил Брагин.

Я недоверчиво посмотрел на него, и он выволок из за спины странного зверя. Это была обыкновенная ли са... без хвоста.

— А краса-то ее где?!

Узнать, как лисица лишилась хвоста, не представлялось возможным, но, судя по обрубку, это случилось с ней еще в детстве.

Утомленные долгой ходьбой, мы сидели на старом валу. Перед нами лежали заснеженные поля со скирдами рисовой соломы. На вершинах их маячили неподвижные канюки и коршуны. Невдалеке от нас петлял по заметенным дорогам зеленый газик.

— Чего его нелегкая здесь носит?— проговорил Димка, поднимая бинокль.

Минут пять он наблюдал за вездеходом и вдруг воскликнул:

— Смотри!

Машина съехала с дороги и остановилась на стерне поля, оставленного под пар. Из нее вышел человек.

— Вперед, смотри вперед!— крикнул Димка. Я перевел бинокль и увидел, что в трехстах метрах от него бежит лиса. Вдруг она подпрыгнула, кувыркнулась и забилась, вздымая снежную пыль. Навстречу человеку поднялись три фигуры в маскировочных халатах и пошли к неподвижной лисице. Они сошлись, постояли и направились к машине. Вскоре газик снова запетлял по бесчисленным дорогам рисовых чеков.

— Вы что-нибудь поняли?— спросил Димка, и мы с Брагиным неопределенно пожали плечами.

— Ни черта вы не поняли!—процедил он.—Те трое вывалились из машины на ходу, а четвертый объехал лису и нагнал ее на дружков. Пять минут—и вся охота. И ноги не гудят... Вся наша затея,—Димка похлопал себя по куртке, под которой был спрятан магнитофон,—в сравнении с ихней—детская забава. За день они объездят столько, что ты и в месяц не выходишь. А ведь скоро такие машины будут продаваться на каждом углу. Теперь уж точно: нечего ждать милости от природы — ей бы кто подал.

Хмурившееся весь день небо наконец сыпануло снегом. Он пошел крупными, густыми хлопьями, спрятав в своей пелене все, что находилось дальше десяти шагов. Когда мы подошли к дому, даже на дороге ноги утопали в нем.

— Ну завтра уже ни на какой машине по полям не поездишь!—прокричал Брагин, отворачивая лицо от налетевшего вихря.

Димка нагнул голову и ничего не ответил. Снег шел весь вечер и ночь. Только под утро небо, опустившись, взглянуло на заснеженную землю туманным светом звезд. Наступила лучшая пора охоты на лисиц, но Димка неожиданно отказался идти с нами.

— Надо снять шкуры, посадить на правилки...— объяснил он свой отказ.

Сергей взял его лыжи, и мы ушли вдвоем. О, благословенная охотничья пороша! Как бесшумно ступают лыжи и как нарядна под твоим покрывалом земля. Снегопад упрятал все комья осенней пахоты, и теперь поля лежали словно ровные пуховые одеяла.

Против ожидания, прошел час и два, а мы все еще не могли найти лису.

— Может, они ушли?—засомневался Я, но -Брагин отрицательно покачал головой.

Не хотят барахтаться в снегу, ветра ждут. Ну да голод не тетка...

Будто в подтверждение его слов мы вскоре увидели зверя. Снег для него был так глубок, что, казалось, он плывет по нему. Добравшись до соломы, лисица заходила вокруг стожка. Позже выяснилось, что мы с Брагиным подобрались к ней на одинаковое расстояние, с той только разницей, что я это сделал раньше. Сначала лиса пошла ко мне, но в это время Сергей включил магнитофон, и она сразу же повернула в его сторону. Глядя ей вслед, я понял, что никогда не смогу соперничать с мышиным хором, записанным на пленку транзистора марки «Сони».

Наш единственный в тот день трофей дался нам тяжело и обошелся дорого. Вскоре поднялся северный ветер и началась колючая, злая поземка. Подхваченные ветром, тучи снега неслись по равнине, слепили глаза и забивали дыхание. Наш путь обратно длился в два раза дольше. Изнемогая от усталости, разгоряченные и вспотевшие, мы уже в сумерках пробились к дому. Это была наша последняя совместная охота. Ночью я почувствовал жар, и на следующий день Моргунов увез меня во Владивосток. Все обошлось благополучно, но на охоту за лисами я больше не ездил.

Весной ко мне заглянул знакомый биолог из Дальневосточного научного центра и от него я совершенно случайно узнал, что «магнитофонные страсти» захватили не только нас.

Вместе со своим приятелем он долгое время работал В заповеднике, где пытался завязать знакомство с дикими животными.

Незадолго до этого в зарубежной литературе появились сообщения натуралистов, в которых утверждалось, будто человек может установить контакт с хищниками, живущими на свободе, с помощью ласковых интонаций голоса. Коллеги не искали сенсаций, но было, конечно, заманчивым проверить на практике такое утверждение. Фотоснимки подобных ситуаций могли стать стержнем книги, над которой они работали. Не откладывая в долгий ящик, они принялись за дело. Объектом опыта был избран медведь. Учитывая, что одна из действующих сторон шатается где-то в тайге и неизвестно, как много времени пройдет, прежде чем она выразит желание. Встретиться с людьми, было решено ускорить события. За свои деньги — ни один бухгалтер не утвердил бы подобных расходов — они купили две канистры свежего меда и вымазали им деревья в подходящем, по их мнению, медвежьем углу. Сидеть там круглосуточно они, разумеется, не могли и потому, через систему хитроумных насторожек, установили магнитофон с записью своих голосов, выдержанных в заискивающем, подхалимском тоне. По замыслу, магнитофон включался, как только зверь, увлекшись медом, задевал за одно из пусковых устройств.

Соль опыта состояла в том, что после того, как медведь привыкнет к их голосам, они намеревались установить с ним личное знакомство. Оба они верили, что зверь способен понять добрые, филантропические намерения науки.

К великому их огорчению, затея провалилась из-за одной простой, как репа, детали. В тайге оказалась такая прорва любителей сладкого, что они не успевали мазать медом деревья. Если бы медведь даже знал, где для него приготовлено угощение—ему бы пришлось очень торопиться к столу.

Когда Моргунов услышал об этом случае, он так заинтересовался, что захотел встретиться с его участниками. Как произошла эта встреча — не знаю, потому что Вскоре я ушел в рейс.

Это было большое наполненное экзотикой всех морей плаванье. В конце августа наше судно зашло на ремонт в Японию. Там я подружился с инженером завода Кэндзо Исихара. Я поделился с ним пустяковой идеей ремонта распределительного вала главной машины, чем, вероятно, и снискал его расположение. Идеи в Японии стоят дорого. Он пригласил меня к себе, и я сидел на татами в его странном доме (осталось впечатление, что дом состоит из пола, крыши и подпорок) и, вульгарно орудуя хаси*, угощался такими искусно оформленными блюдами, что их жалко было разрушать.

Перед отходом Кэндзо пришел ко мне на судно. Вспоминая этот визит, я с полным основанием утверждаю, что не всегда алкоголь зло. Во всяком случае, укреплению дружеских международных связей «московская» в тот вечер способствовала весьма успешно. И вот ведь что удивительно: через полчаса я свободно заговорил на японском и прекрасно понимал русскую речь своего друга. Справедливости ради следует сказать, что мы не занимались риторикой. Наш разговор был по-мужски сдержан.

— До-дзо**,—говорил я, наполняя рюмку Кэндзо.

— Оченя холосё, едрена мать!— бойко отвечал он. Так мы беседовали часа два и, как и следовало ожидать, наша встреча завершилась русско-японским хором. Расставаясь, я подарил Кэндзо свой фотоаппарат, он же преподнес мне небольшую коробку, перевязанную с японской элегантностью красивой лентой. Проводив его, я вернулся в каюту и развязал подарок. В коробке оказался магнитофон размером с портсигар. Вряд ли эту машинку можно было назвать музыкальным аппаратом, но я вспомнил наши мытарства с громоздким ящиком Димкиного транзистора и понял, что получил поистине бесценный дар.

Вернувшись во Владивосток, я застал пустую квартиру. Моих домашних обуяла страсть к путешествиям, и они отправились в туристическую поездку. Передав свои судовые дела и полномочия, я поехал к Моргуновым. Димки тоже не оказалось дома. На мой вопрос, куда он подевался, чем-то расстроенная Аня ответила:

— Через три дня ему уезжать, а он—в деревню.

___________________________

— Хаси—палочки для еды.

—* Пожалуйста.

— Куда он опять собрался?

— На Север, в командировку.

Услышав, что Димка уезжает, я огорчился. Рушились все мои планы и я, не скрывая досады, сказал об этом Анне.

— А он летом успел побывать в тайге,—ответила она.

— Летом?.. Что он там мог. промышлять? Аня вышла в другую комнату и вернулась с большой фотографией. Это был потрясающий снимок. Среди таежного бурелома сидел громадный медведь. В ногах у него валялся магнитофон. Медведь поднял голову, и на его морде и во взгляде было безмерное удивление и какая-то тоска. И даже не тоской, а беспомощностью и беззащитностью, мольбой о пощаде веяло от могучего зверя.

— Это тебе,—сказала Аня, когда я хотел вернуть фотографию.— Он думал, что вы не увидитесь.

Я перевернул снимок. На обратной стороне Димкиной рукой было написано: Est modus in rebus!*

Задолго до рассвета я выехал в Милую Девицу и уже часам к девяти был в деревне.

— А где же мужики?— спросил я Дусю, которая, нацепив подаренные мною ультрамодные очки, превратилась во что-то несуразное.

Рассматривая свое изображение в зеркале, она, довольная подарком, махнула рукой.

— Где ж им быть — комаров на болоте кормят. «Опять что-то затеяли»,— подумал я, но спросил другое:

— Ну, как вы тут перезимовали? Много Серега лис задушил?

— Откуда?— Дуся сняла очки и стала снова приятной женщиной.— Вот Пупырь, тот поизвел лисичек. Здесь у нас такое было... Помнишь Налима? Ну сторожа с рыбалки, с которым вы поцапались в том году на охоте. Хоть он и сам гусь хороший, но в этот раз его жалко: разделали ему Пупырь с племянником физиономию в лоскуты.

— Побили что ли?

Дуся хохотнула и поведала мне историю, к которой я долго не мог определить своего отношения.

_____________________________________

— «Есть мера в вещах»—слова Горация.

Потерпев в соревновании с нами неудачу. Пупырь, смирив гордыню, пришел к Сергею с предложением взять его в компаньоны. Теперь он как на духу рассказал ему свою «методу» охоты на лис, которая не была уже для нас секретом. Не зная об этом, но понимая, что для Брагина она теперь ни к чему, он выложил и козырную карту: брал на себя заботу выделывать шкурки.

Серега выслушал Пупыря, выпил принесенную им водку, а потом самым бессовестным образом показал кукиш. Досада старика Софрона была так велика, что, возвращаясь домой, он не удержался и из двух ноздрей высморкался на боковое стекло старого газика, невесть зачем приткнувшегося за его сараем. Малость облегчив душу, он, все еще сумрачный, ввалился в дом, где его ожидал гость, вокруг которого хлопотала старуха. Своего племяша он не видел лет двадцать и теперь не узнал его в молодцеватом парне, который встретил Софрона скромной и сердечной улыбкой.

— А ладным ты, Васька, мужиком вымахнул,— сказал Пупырь, разглядывая плотного, белозубого племянника. Тот развел руками: дескать, какой есть.

— Ну, сказывай, как это ты удумал пожаловать? Аль случилось чего? Иван-то как?

— Да батя пока в порядке. А приехал я, дядя Софрон, проведать вас по-родственному, ну и поохотиться заодно. Отпуск у меня...

— На че это ты вздумал охотничать?— спросил Пу- пырь.— Гуси-лебеди улетели.

— Так на лис — жена шапку просит.

При упоминании о лисах старик снова помрачнел.

— Больно много вас развелось,— буркнул он,— откуда тут зверю быть.

— Но промышляют же потихоньку люди,—негромко и словно извиняясь произнес Василий.

Пупыря вдруг схватила тихая злость на этого новоявленного варяга, свалившегося на его голову.

— Промышляют! А ты что — великий промышленник? Знатный стрелок?—наклонив набок голову и выставив вперед бороду, спросил он.

— У меня, дядя Софрон, и ружья нет,—простодушно сказал племянник, и от такой наглости у Пупыря аж дух захватило.

— Дак ты че — лис с огурца стрелять наладился?— проговорил он, язвительно поднося к носу племянника соленый огурец, тарелку которых поставила на стол жена.— Иль на мое наметился вместе с припасами?

«Ну что за погань народ пошел,— кипело в душе старика.— Прикатил, стервец... Радуйся на него...»

Гость смущенно промолчал, отказавшись от продолжения разговора. Чуть позже, подобревший от подарка и поставленной выпивки. Пупырь сказал:

— Так уж и быть, Васька, одарю я тебя одной шкурой по дешевке, нехай твоя женка форс задает. Тридцатку дашь — и вся охота.

— Да не надо, дядя Софрон, я как-нибудь и сам добуду. Мне только чтоб ночевать было где и спросить тебя кое о чем. Вот, скажем, позарится лисица на эту штуку?—подцепил он вилкой кусок мороженого сала.

— Должна бы...—ответил Пупырь, удивленный не столько вопросом, сколько отказом племянника и уверенностью, с которой тот заявил, что добудет зверя. Видать не такой уж племяш простофиля, как ему показалось.

— Ты никак капканы приволок?—осторожно промолвил он.

— Капканы в наш век — пережиток,— произнес Василий, усмехнувшись.

— Чей-то?—не расслышал Пупырь.

— Я говорю — устарело это железо.

— А-а,—протянул Софрон.—Значит, ружья нету, капканов—тожеть. Тода, может, на сало с крючком будешь имать лису?

— На сало с пилюлями,— ответил племянник, и хотя голос его прозвучал добродушно. Пупырь заметил в темных глазах гостя насмешку. Теперь в них уже не было прежней почтительности.

— Ты мне не темни, парень,—насупился он.

— Я и приехал, чтобы начистоту. Только начинать надо издалека, в чем ты, дядя Софрон, не силен, потому что книг не читаешь.

— Поглядеть бы на твое чтиво, как доживешь до моего,

— Поживем—увидим, а книги все же—полезная вещь.

— Ну-ну...

— Вот, к примеру, один американец написал, как дотошный эскимос добывал белых медведей.

Племянник потянулся за бутылкой, налил в стаканы, и они чокнулись.

— ...«Сказание о Кише» называется рассказ. Не читал, дядя?

— Как же, кажиный раз, как утром глаза продираю, так сразу хвать—чё там медведи и эскимосы? В нужнике сижу и то изучаю.

— Напрасно ты так, дядя Софрон,—проговорил племянник, разрезая огурец продольными дольками.— Тот эскимос был умным, а может и писатель все выдумал, только выдумка дельной получилась. Так вот: брал эскимос китовый ус, сгибал,— гость взял двумя пальцами дольку огурца и изогнул ее посредине,—потом закатывал его в тюлений жир и шарики те разбрасывал. Медведь глотал ту приманку, а когда жир у него внутри растекался—ус делался вот так,—Василий разжал пальцы—долька огурца выпрямилась,—и порол зверю кишки. Эскимосу только и оставалось, что потрошить тех медведей.

«Брехня все это»,—хотел сказать Пупырь, но передумал.

— Так ты улавливаешь, дядя Софрон?—спросил Василий.—Что если бы лиса такую начинку проглотила? А?

Теперь Софрон понял.

«Хитро завернул, стервец»,— подумал он, но тут же отбросил эту мысль, как пустую.

— Во-первых, где ты столь уса наберешь, у нас в Заманухе киты отродясь не водились, а опосля: лиса всяку поживу жует—она твою хитрость враз выплюнет.

Пупырь думал, что его слова скуксят Ваську, но тот не только не огорчился, а даже обрадовался. Поднявшись из-за стола, он заходил по комнате и от удовольствия потер руки.

— Так, говоришь, китов в Заманухе нет?

— Нету.

— И приманку лиса жует?

— Ага.

— Давай, дядя Софрон, еще по черпаку,—снова берясь за бутылку, сказал Василий. Он положил на плечо Пупыря руку и, приблизивши лицо, зашептал:

— Я тебе этого уса могу машину приволокти. Видел мою колымагу за сараем?

Старик, затянувшись папиросой, закашлялся.

— Только зачем он нам? Пускай им дикие пользуются. Я ведь в институте исследовательском работаю. Слесарю, ну и что? Там раздобыл такое, что и во сне тому писателю и не снилось. Понял?

Пупырь снова ничего не понял, от выпитого он как-то сразу захмелел, огруз и потому не сказал ни да, ни нет. Сунув кулак под бороду, он, облокотившись на стол, молча смотрел, как племяш сходил в сени, принес оттуда небольшой чемодан, открыл и достал из него жестяную банку. Щелкнув крышкой, Васька выкатил на ладонь два серовато-фиолетовых шарика величиной с орешки лещины. В комнате запахло чем-то острым и приятным.

— Отрава, что ли?—оживился Пупырь, стряхивая сонную тяжесть.

— Хороша отрава за семью замками, но это еще почище будет. Хочешь, попробуем?

— Че-его?!—вытаращился старик.

— Да нет,— засмеялся Васька.— Не на себе. Собаку или кошку найти надо. Пойдем-ка на улицу, может, кто и набежит.

Пупырь поводил шеей, словно ему мешал воротник, потом почесал бороду.

— Гляди-кась...—забормотал он, потянувшись к руке племянника.— Сказываешь, не хуже... А давай поглядим? Животину такую бездомную мы вмиг раздобудем.

Он вытащил из-за печки валенки, сунул в них ноги и взялся за полушубок.

— Аида, чё ли?

— Не спеши, дядя Софрон. Бутерброд надо сделать. Васька перочинным ножом отрезал от куска кубик сала, выковырял в нем углубление, засунул в него пилюлю и залепил сверху обрезками.

— Вот теперь айда,— сказал он.

Они вышли под звездное, стылое небо, в тишину засыпающей деревни. Скрипел под ногами снег, где-то вдалеке лаяли собаки. Дом Пупыря стоял рядом с током, по другую сторону дороги располагались совхозные мастерские и гараж.

— Живет там одна псина,— вполголоса проговорил Пупырь, ткнув рукой в сторону мастерских.—Счас мы ее выманим. Они нашли Шарика в конуре, пристроенной трактористами к теплой стене кочегарки. Шарик был небольшим рыжим псом с гладкой шерстью. Чтобы стать. бродягой у него не хватало роста и силы. Не прибейся он к людям, жизнь его кончилась бы в первую же зиму. К счастью, природа наградила Шарика удивительным хвостом, который неизменно торчал кверху и заканчивался длинноволосым бутоном, распадавшимся в разные стороны. Когда пес трусил по земле, казалось, что кто-то подшутил над ним, пристроив к хвосту осоковую кочку. Чем-то он напоминал американского скунса, и, может быть, за этот редкостный вид рабочий люд мастерских пригрел собаку. Но за один красивый хвост не очень-то будешь сыт, и Шарик быстро усвоил трюки, которым его обучили работяги: он «служил» и ходил на задних лапах, ползал на брюхе и прыгал через палку—, в общем, зарабатывал свой хлеб как мог. Днем он околачивался во дворе мастерских, убегал в деревню, но на ночь неизменно возвращался к теплой стене кочегарки. И все же, как ни грела эта стена, сытый желудок—приятнее, потому он и выскочил из конуры, потянувшись к руке с хлебной коркой. Проглотив подачку, он затанцевал на своих коротких лапах вокруг бородатого человека, ожидая добавки.

— Давай, что ли?—повернулся Пупырь к племяннику.

— Ты, дядя Софрон, перепил, верно,—отозвался тот,—Может, еще в клуб загребем и там всенародно?

— Так ведь нет никого.

Вместо ответа Васька указал на освещенное окно кочегарки. Пупырь хмыкнул и, маня собаку, пошел на дорогу. Подбирая хлеб. Шарик бежал за ними. Они вышли к берегу Заманухи, где лежали перевернутые на зиму деревенские лодки. Свет одиночного фонаря над крайними сараями еще достигал сюда, но дальше начиналась темень.

— Отойди-ка, дядя,—сказал Васька, отодвигая Пупыря в сторону.—Кыш, паскуда!—топнул он ногой на собаку.

Шарик, недоумевая, отбежал на несколько шагов, не спуская с человека глаз. Васька медленно опустил руку в карман полушубка, достал сало и плавно бросил его собаке. Пес вскинулся на задние лапы, схватил на лету пищу и, почувствовав блаженный запах и вкус, впился в нее зубами. И в то же мгновение что-то гулко ухнуло в пасти пса, короткая багровая вспышка разорвала полутьму, собака, перевернувшись, упала на спину и молча забилась на снегу.

Как ни настраивал себя Пупырь на неизвестное, но то, что он увидел, испугало его. Он уже полвека в бога не верил, а тут совершил крестное знамение, поспешно и истово.

—Чё это... чё это?—оглядываясь то на племянника, то на неподвижного Шарика, спрашивал он.

— А тот крючок, про который ты говорил,— сказал Васька, вытряхивая из пачки сигарету,— пластической взрывчаткой зовется.

— Какая такая?

— Да уж есть такая. Погляди, как сработала — внутри фарш, а шкура целая.— Васька подошел к мертвой собаке и, нагнувшись, приподнял ее голову, из которой еще стекала кровь.—Хорош ус, дядя?

Пупырь медленно приходил в себя, чувствуя, как заполняет его радость.

— Да как же она бахает?— еще сдерживая себя, спросил он.

— А это уж тебе ни к чему,—сухо ответил племянник.—Твое дело указать, где лисы.

— Васек, а ежели еще и на колонков настроить?

— На все настроим, что идет на приваду,— отозвался тот, зарывая собаку в сугроб под обрывом берега.

Они проговорили полночи и легли спать в одной комнате.

Утром Васька укатил на своем газике, а старик Софрон отправился резать и смолить чушку соседки, с которой сговорился получить за работу кишками. Вечером племяш привез павшую телку, а Пупырь затащил на кухню полный таз свиных внутренностей. Они заготавливали приваду еще два дня, потом развозили ее по дальним полям, разбрасывали на лисьих лазах в тростниках плавней. Пупырь знал, где держится и ходит зверь, но не будь у них вездехода — они бы и в неделю не обошли свои заминированные угодья. Он носил их по замерзшим каналам и протокам, одолевал пахоту и снежные заносы. И всюду оставались за ним адские шарики, упрятанные в обрезки кишок куски сала и мяса. Ночью из тростников плавней и оросительных каналов выходили голодные звери и то тут, то там, в морозной мгле, словно тяжелый выдох, раздавался приглушенный взрыв и падали на заснеженную землю желто-рыжие лисы и колонки, так и не поняв, откуда пришла к ним смерть. Дом Пупыря провонял уксусом. Последние дни он уже не объезжал приваду, а только квасил, сушил и разминал шкурки. К середине третьей недели одних только лис набралось шестьдесят штук. Их могло бы быть больше, но напакостили вороны. Эти чертовы твари находили приманку и если не подрывались на месте, то уносили ее неведомо куда. Скоро взрывчатка кончилась. Собравшись уезжать в город, Васька, уложив пушнину в матрасовку, сказал:

— Мне торговать в розницу не с руки, потому я отдам лис чохом — по тридцатке.

Через пять дней он вернулся. Не торопясь разделся, прошел в кухню и, усевшись на табуретку, вытянул ноги.

— Ну чё?—спросил Пупырь.

— Выбил отпуск без содержания,—ответил он.

— И весь сказ?

Васька, ухмыляясь, вытащил из пиджака пачку денег и бросил ее на стол.

— Это твои, дядя Софрон. Здесь восемьсот рублей — чуток меньше половины. Ну так у меня расходы...

Пупырь уже давно подсчитал свою долю, и хотя одни лисы тянули на эту долю больше—противиться он не стал.

«А хрен с ней—с сотней, авось подавится ею, стервец»,—подумал он, не подозревая, что сидевший перед ним родственник объегорил его без малого на полторы тысячи.

— А тута у нас, Васек, плохо,—сказал он.

— Что стряслось?

— Да огольцы деревенские, в рот им дышло, гоняют на лыжах, ну и нашли приваду—огузок конский, и тут же лисовина. Мужики в гараже галдели, но так ничё и не поняли. Говорят, кто-нибудь стрелял в харю—он и подох. Вчерась я побег к тому месту, гляжу — кто-то уж наследил опосля мальцов. Как бы нам не загудеть за браконьерничество?

Васька помолчал, потом отмахнулся.

— Ничего нам, дядя, не будет. Не браконьеры мы. Закон он точность любит. С вертолетов бить зверя нельзя, из-под фар, само стрелы и яд запрещены, а про наши пилюли там ничего не сказано. Не додули еще законники до этого, думали мы вертолетами быстрее разживемся. Есть здесь, конечно, для нас закавыка, ну да мы ее разогнем—тылы прикроем... А вообще, подберем здесь остатки и двинем к тетке Дарье в Петровку. Пока я приваду добуду—ты поглядишь там вокруг.

Остатки, которые они собрали на полях Милой Девицы, стоили лисьему племени пятнадцати шкур. Пупырь хотел было выделать их, но племянник сказал, что этого делать не нужно и предложил сдать пушнину в госпромхоз. Тут уж старик заупрямился и Ваське пришлось уговаривать его.

— Тылы нам нужно прикрыть, чтобы было куда бежать,—раздражаясь, говорил он.—Нашли одного лисовина—найдут и другого, а через год-два застукают и спросят, сколько набарышничал. А ты им квитанцию — для государства старался, мол. Не жадничай, дядя Софрон!—уже тоном приказа сказал он, и на этот раз его привычное «дядя Софрон» прозвучало как «старый дурак!»

Пупырь скрепя сердце подчинился, он съездил в район и сдал шкуры. В госпромхозе так удивились и обрадовались удачливому старику с первосортными шкурами, что охотовед сфотографировал его для районной газеты. Слава пришла к Пупырю в день несчастья. Племяш как в воду глядел, вот только ошибся в сроках. Беда нагрянула откуда ее не ждали, и, может быть, еще не один год печатался бы портрет Пупыря в газете, не встреться на его пути Налим, судьбу которого так круто изменил Димка Моргунов. Он сдержал свое обещание и вскоре вся троица ханкайских корсаров встретилась с прокурором. Их судили за кражу государственных сетей, потому что внести в дело нюансы таких же проделок с сетками самодеятельных рыбаков не представлялось возможным — ни один браконьер не подал, конечно, искового заявления, хотя в зале суда этой публики было достаточно.

Бывший инспектор получил четыре года, его помощник—два. Налим же отделался тремя месяцами. Вернувшись после отсидки в Милую Девицу, он устроился в совхозную кочегарку. В то дымящееся поземкой воскресное утро, когда Пупырь с племянником собирались ехать на грабеж новых мест. Налим шел на смену. На улице было темно и зябко, на душе—паршиво. Напротив кочегарки, возле дома Пупыря он увидел зеленый газик с самодельной будкой кузова. Мотор машины работал, горели красные фонари,—она должна была вот-вот тронуться. Но в это время на крыльце дома появилась старуха и что-то повелительно и негодующе закричала. Из машины вылезли два человека и ушли в дом. Налим поравнялся с газиком и заглянул через стекло—внутри никого не было. Тогда, влекомый непреодолимым инстинктом, мгновенно вспыхнув решительностью и остервенением, он рванул дверцу машины и лихорадочно забегал рукой по груде вещей, наваленных на заднем сидении. Какие-то тяжелые мешки, тряпки... Но вот пальцы наткнулись на ручку чемодана, он дернул его вверх, перевалил на себя и, захлопнув дверцу, побежал к кочегарке. Налетел снежный вихрь и Налим исчез в его круговерти. Сунув добычу в бывшую собачью конуру, он принял у напарника смену и, дождавшись, пока тот уйдет, выглянул на дорогу. Машины там уже не было. От привалившей удачи он крутнул в воздухе кулаками, достал чемодан и унес его в кочегарку. Его пьянила и восхищала смелость и та умная, расчетливая предусмотрительность, которую он видел в том, что закрыл дверцу машины. В чемодане оказался настоящий гастрономический набор: бутылка коньяку, водка и вино, в коробке с надписью «Балык из лосося» лежало аккуратно нарезанное сало. Все это было тщательно перемотано ватой.

— Теперя уже не побьется,— злорадно пробормотал он, закрывая чемодан.

Выйдя из кочегарки, он обошел мастерские, гараж, заглянул в темные окна конторы. Везде было пусто— кто придет сюда в воскресенье? Вернувшись, он первым делом сунул в топку пустой чемодан. Минуту-другую поразмышлял над бутылками—и распечатал водку. Хлеб «на занюх» в кочегарке не выводился, он отломил кусок от общипанной буханки, положил рядом с салом и наклонил бутылку над грязной, со следами чайной заварки, кружкой. В душе его начинался тот особый подъем духа, который предшествует выпивке. Водка знакомо прокатилась внутрь. Налим крякнул, понюхал хлеб, потом со смаком вонзил прокуренные зубы в сало. В первое мгновение ему показалось, что какой-то чудовищный ветер рванулся ему в нутро и он надувается, как лягушка...

Когда на другой» день родственники вернулись в Милую Девицу, им не пришлось разыскивать пропавший чемодан—вся деревня говорила о происшествии в кочегарке. Налим остался жить. Ему повезло: в «закуске» оказался заряд на колонка. Первое время он молчал по понятной причине—какие уж там разговоры после взрыва пластической бомбы на языке, потом, когда хирург починил его — он боялся признаться в воровстве, Но когда Налим понял, что останется беззубым и косноязыким на всю жизнь,—он не выдержал и потребовал отмщения

И Пупырь и его племянник конечно же натерпелись страху, но, к удивлению всей деревни, им все сошло с рук. Возможно, этому обстоятельству способствовало то, что приманка со взрывчаткой затерялась и не попала следствию, хотя говорили, что племянник Пупыря прямо в милиции приготовил свою гремучку из легальных и всем доступных товаров. Как бы там ни было, но получилось так, что Пупыри стали героями, а Налим посмешищем. После выхода из больницы он еще недели две пропьянствовал и исчез неизвестно куда.

Рассказав мне эту диковинную историю, Дуся ушла на работу, я же остался завтракать и только спустя полчаса отправился к причалу, где стояли деревенские лодки. За год местный флот заметно пополнился. Теперь здесь появились скоростные моторки самых последних образцов. Мне повезло: на берегу я встретил Ивана Баева, приятеля Брагина.

— На Лисьем они,— сказал он и охотно одолжил свою лодку.

Я бросил в нее рюкзак и ружье и поплыл.

Как скоротечно время! Казалось, только вчера вернулся Димка и мы плыли по речке на открытие охоты. Но это было не вчера — прошел год, такое большое время в отмеренной нам жизни и такой короткий миг в жизни земли; и за этот миг разительно изменились берега Заманухи: всюду какие-то наспех сколоченные будки, вытоптанная трава, обрывки бумаги, ржавые консервные банки. С тугим ревом носились по реке моторные лодки, и сизый дым отработанных газов пузырями вскипал на воде, заполняя воздух удушливым смрадом.

Димку и Брагина я нашел на месте нашей прошлогодней стоянки. Над водой торчали поплавковые удочки, на гриве горел бесцветный костер, над которым висел закопченный котелок.

—А-а, Синдбад-мореход вернулся!—приветствовал меня Моргунов,— После пальм на коралловых островах к родным камышам?

— Смотрите, что я привез,— сказал я, доставая магнитофон, когда кончилась суета вопросов.

Моргунов повертел его в руках и равнодушно бросил на траву.

— Это же последнее достижение научно-технической революции!— оскорбленный таким пренебрежением, воскликнул я.

Димка уселся на землю, поднял на меня глаза и произнес:

— Послушай, старик, не тащи ты эту революцию хоть сюда. По-моему здесь она безнравственна. Нашим младшим братьям за глаза хватит твоего ружья. Это как раз тот случай, когда ничего хорошего не будет.

— Вот те на!—ядовито сказал я.—Донкихоты несчастные. Захотели остановить колесо... А это, наверно, ваш протест против прогресса?—показал я на гусиные перья, привязанные к лескам удочек.

— У нас просто куда-то задевались поплавки,—ответил он.

— После транзисторных маяков—гусиные перья?— не унимался я.—Чего ж вы сюда на бревне не приплыли?

— Потому что это было смешно, А маячки днем не нужны.

— Ладно вам,— вмешался Брагин.— Давайте харчись.

Мы уселись возле куска брезента, на середину которого Брагин поставил котелок.

— Чего это вы тут наварили?— недовольно сказал я, ворочая в посудине какой-то разопревший концентрат.

— Научно-техническую революцию,— ответил Димка, рассматривая привезенную мною квадратную бутылку виски.

— Поленились отеребить пару чирков!

— Видишь ли, старина, всех чирков твоя разлюбезная здесь уже разогнала, но чистая вода еще найдется, чтобы запить эту отраву,— сказал он.

Мы сидели на берегу Лисьего озера, и я молча вспоминал, как в юности мечтал о двуствольном ружьишке, о собственном деревянном челноке. Теперь рядом со мной лежали прекрасное скорострельное ружье, под стать ему—миниатюрное чудо электроники, у берега приткнулись лодки с моторами, под матовыми крышками которых таилась чудовищная сила послушного моей руке огня. Стоял передо мной и котелок с кашей из концентратов... Ну что это мы!—встрепенулся Димка и обвел нас взглядом. - А-а понятно, - щелкнул он пальцем по котелку и, грустно усмехнувшись, сказал.

- Видно, пришло, братцы, время собирать камни