То, что шевелится под осенними дубами

Уилум Хопфрог Пагмаир То, что шевелится под осенними дубами

Стоя в Бесплодном Месте, я наблюдал, как с лопат сыплется земля в могилу, куда опустили гроб Кэтрин. Внезапный порыв ветра растрепал мои волосы и заставил поднять взор к бледным сентябрьским небесам, вновь пленив очарованием туманного свечения долины Сесква, словно в вышине над нашим скромным приходом посвёркивали сами частицы дневного света. Данте Чамберс в облачении священника печально улыбнулся мне, затем приблизился и пожал руку.

— Благодарю за прочитанные молитвы, — произнёс я. — Она обожала звуки латыни, а вы великолепно на ней говорите.

— Мир вам, Чарльз.

Данте обернулся к человеку у меня за спиной и досадливо насупился.

— Доброго дня, мистер Уильямс, — протянул он, а потом двинулся прочь и степенно покинул пределы кладбища. Я повернулся и тоже нахмурился при виде создания подле меня, приметив, насколько источаемое землистой плотью амбре похоже на сладостный аромат долины. Ветер перебирал пряди тёмных волос, свисающие из-под чёрной фетровой шляпы, поля которой бросали тень на небывало серебристые глаза. По неведомой причине несуразные черты лица казались истинным поношением приличий и вызывали вопиющие подозрения, что Саймон Грегори Уильямс не вполне человек. Неожиданно искажённый рот скривился и задвигался.

— И что вы так уставились на меня, Стэнтон?

— Разве? Простите. Пытался вспомнить кое-что из детства — нечто насчёт этого кладбища и отчего оно, по какой-то странной причине, отвращает вас и ваше племя.

Он скосил глаза.

— Моё племя?

— Вас, сереброглазых порождений долины. Как там говорил о вас мой отец? «Сумрачные исчадия долины Сесква» — или вроде того. И что-то ещё о том, что земля Бесплодного Места запретна для вашего племени.

— Ха. Для меня нет никаких запретов. Вы отлучались так надолго, что могли и позабыть про отмеченные скверной места в долине, там, где земля отравлена и больна. Вот одно из них. Но вы всегда льнули к этому оплоту смерти и, насколько помню, даже в детстве выплясывали под лунным светом среди здешних плит.

Припомнив это, я усмехнулся.

— А матушка отыскивала меня, бранила и уводила прочь. Она всегда так нервничала.

Мой собеседник пожал плечами.

— У ваших родителей был противоречивый характер. Не стоит удивляться, что они покинули долину, едва ваша сестра достигла совершеннолетия. А как они удирали! А как их исчадия непокорно упирались, только бы остаться.

Его интонация переменилась, а на лицо наползло язвительное лукавство.

— Впрочем, быть может, в бегство их обратила вовсе не долина, а безумие вашей сестры. А как отчаянно она кричала на них и как по её горемычному личику текла кровь из царапин, оставленных её же ногтями. Как ваша сестра взывала во тьме к тому, что не сумела именовать. По мне, это было довольно занятно.

— Как занятно, — обратился я к нему, — слышать, что подобный урод рассказывает про горемычные лица.

На меня накатила волна жаркой ярости и от переживаний перед глазами словно бы заклубились тучи.

— Ах... Бесплодное Место взялось за ваши человеческие чувства. Видите ли, это одно из проявлений его скверны — когда оно раздувает какие-либо безумные эмоции, что алчут вырваться насилием. Не закипает ли кровь у вас в венах? Не бурлят ли в мыслях тучи склубившегося мрака?

Он усмехнулся, перекосив в ухмылке отвратительный рот, а потом направился прочь и скрылся в роще.

Мне с трудом удалось вытерпеть эту гнусную тварь, однако он оказался прав; ведь, когда я опустился на колени и вонзил пальцы в землю, то часть меня желала утонуть в почве, упиваясь всевозможными следами человечьего тлена и смахивая веками крупицы грязи с глаз, пока мой язык воздал бы должное мясу червей. Я сплюнул землю, поднялся и отправился из Бесплодного Места по дороге, ведущей к нашему фамильному особняку, где прошли счастливые года моего детства. Подумалось: а в радость ли мне будет поселиться тут снова. Единственное в долине, чего и вправду недоставало, когда она изредка всплывала в памяти, — это сказочная роща исполинских древних дубов неподалёку от нашего дома, в которой мы с Кэтрин ещё детьми частенько играли. Удивительно, но, когда я перебрался в другую часть страны, из всех воспоминаний о долине Сесква, у меня сохранилась лишь эта роща. Прочая память стёрлась, словно некая мысленная завеса скрыла от моего разума саму долину.

Добравшись до цели, я не стал заходить в дом, а пошагал дальше, к раскинувшим ветви дубам. Давным-давно кто-то окружил толстые стволы кольцом из больших камней с высеченными таинственными символами, хотя большинство их уже настолько выветрилось, что не поддавалось расшифровке. Я направился к маленькой святыне, которую родители помогли нам сложить из кирпичей и каменных блоков; конструкция эта походила на некоторые часовни римско-католической веры наших праотцов. Это место паломничества являло собой небольшой алтарь, где мы сжигали приношения лесным божествам; и, подойдя к алтарю, я с удивлением обнаружил, что на давно уже пустующем помосте покоится маленький белёсый предмет. С превеликой осторожностью приблизившись к этому предмету и отчётливо разглядев, что он собой представляет, я ощутил, как кровь застыла в жилах: ибо это оказалась любимая игрушка моей сестры — старинная французская кукла, наряженная в некогда прелестное платьице из белого шёлка и кружев. Ныне же и платье, и часть личика вычернило огнём.

Из глубины чащи до меня донеслись заунывные звуки волынки и я понял, что этот дьявольский музыкант — Саймон Грегори Уильямс. По высокой траве прошелестел леденящий ветерок и этот звук вызвал у меня в памяти, как мы с сестрой пробовали читать вслух вызывания, распевая их под воображаемую музыку. Я подхватил долетающую из чащи мелодию и, всматриваясь в далёкие кущи, заметил там две точки, что сияли белоснежным светом и, словно бы, следили за мною. Мне снова вспомнились «дети» долины: те, кого называли «сумрачными исчадиями», старшим из которых был Саймон. Воистину, с самого детства я знал Саймона лишь постольку, поскольку родственники наставляли меня не доверять и сторониться его. Ныне в долине осталась лишь горстка подобных существ — они то появлялись, то загадочным образом пропадали; кроме Саймона, который будто вечно тут оставался — отстранённый и неменяющийся. Мы отличали их племя по лицам — несуразной смеси лягушкоподобных и волчьих черт, и по чуть ли не магическому отсвету серебристых глаз, которые блестели, словно бледные и отшлифованные пятицентовые монетки. Эти создания прочно укоренились в долине, где влачили существование, так что, если кто-то и сумел бы дозваться духа долины, которого мы с сестрой пытались пригласить нашим детским ритуалом, то лишь подобное сумрачное исчадие.

Итак, я напряжённо вслушивался в мелодию саймоновой флейты, воображая, как ветерок, обдувающий лицо, вместе с далёкой музыкой приносит и нарастающий холод. Подо мною из глубин земли доносилась слабая пульсация, ощущаемая самими костями. Просачивающийся на меня сквозь древесные ветви испятнанный свет потускнел, будто наполнившись частичками пепла; и, взирая на эту закопчённую завесу, я чувствовал, как за нею клубится тень куда мрачнее. Вдруг что-то в моём разуме резко щёлкнуло, я кинулся прочь из этого места и поспешил прямиком домой, где отвлёк себя тем, что на кухне вскипятил воду и приготовил чай с тостами.

Как ни странно, этой ночью мне ничего не приснилось; а можно было представить, что мой разум так и будет перебирать предполагаемые ужасы и заполнит сновидения кошмарными образами, но я просто рухнул в пустоту, безо всяких измышлённых зрелищ и звуков. Забыв задёрнуть шторы в спальне, перед тем, как улечься в кровать, я пробудился от упавшего на мои веки солнечного света и обнаружил, что уснул, не переодевшись. Не потрудившись сменить наряд на свежий, я доковылял до кухни и сварил чашечку кофе, а потом отнёс её на крыльцо и осушил в старом матушкином кресле-качалке. Меня ничуть не удивило, когда Саймон Грегори Уильямс принялся разгуливать по дороге у моего дома, прикидываясь, будто читает книгу, которую таскал с собой.

— Ты что же, ходишь за мной по пятам? — поинтересовался я.

— Прошу прощения, сударь?

— Занятные были фокусы прошлой ночью. И что же, в точности, ты призвал? У этого есть имя?

Он сдвинул брови и насупился.

— Извините, не улавливаю вашу мысль. По-вашему, я не нашёл ничего лучшего, как удручать вас своим занятным талантом?

— О, но я же слышал твою треклятую игру на флейте, когда посетил в дубовую рощу. И чувствовал…

— Голубчик, если вы отправились предаваться грёзам у своего детского алтаря, мне до этого нет никакого дела. А вы представляли, будто можете вернуться в долину и не подпасть под влияние своего прошлого? Думали, что дети могут воззвать в ритуале ко Внешней Тьме и она не откликнется? Призванное в детстве не сгинет только потому, что вы сбежали из долины и долгие годы томились в каком-то далёком городе. То, что вызвано эзотерической речью, не угасает; оно связано с душой вызывателя и, в сколь дальнее путешествие эта душа ни отправилась бы, она всегда вернётся к месту церемонии. Как ныне вернулись вы.

— И что же я призвал, по-твоему мнению?

Раздались безжалостные звуки — это был смех, а мина моего собеседника выдавала, что, по его мнению, он разговаривает с тем, кто так и остался ребёнком.

— Вы узнали это в детстве, хотя оно так и не получило имени. Это оккультная суть долины Сесква, сердце которой можно ощутить в определённых осквернённых уголках, вроде Бесплодного Места. Собственно, несколько строк, написанных Уильямом Дэвисом Мэнли как раз воспевают такое великолепие, в этой вот книге его стихов. Попомните его слова, Стэнтон:

— Или эти строки не отзываются в глубине вашей души, Стэнтон? Станете отрицать, что в них описывается изведанное вами с сестрой в детстве, то, что до сих пор нашёптывает вам? И ваши губы жаждут назвать это имя, хотя при одной мысли об этом ваша душа в страхе съёживается.

В притворном смирении он склонил голову и ухмыльнулся; потом захлопнул книжечку и отправился по дороге дальше. Возвратившись в дом, я отыскал собственный томик стихов Мэнли и перечитал их, смакуя отсылки к присущим моей долине тайнам. Я откинулся в мягком кресле и сомкнул глаза, собираясь отдохнуть и поразмышлять; но вскоре меня одолела дремота и явились сновидения, ускользавшие минувшей ночью, хоть и без капли смысла. Пробуждённый бурей, сотрясающей оконные стёкла; я рывком поднялся из кресла, вышел из дома и предался созерцанию деревьев, качающихся в танце ночного ветра. Мой нос вдыхал осенние запахи, а в свете луны виднелся маленький смерч, вздымающий листья в воздух. Ветер дул с неистовым напором, я шагнул ему навстречу и воздел руки, будто бросая вызов урагану, старающемуся повалить меня наземь. Но тут сквозь порывы ветра до меня долетел слабый стон, почти всхлип, схожий с тем, что часто издавала моя сестра, спящая в комнате, которую мы делили в детстве.

Ветер хватал листья и кружил их передо мною, так что пришлось пробираться к дубовой роще сквозь этот движущийся калейдоскоп. Приближаясь к нашему алтарю, я не мог избавиться от подозрения, что всё ещё нахожусь дома, во власти видений; ибо как могли массивные ветви древних дубов колыхаться столь чувственно, будто завлекая меня в свои объятия? И что такое пламенело на вершине алтарного камня, тем больше увеличиваясь, чем ближе я подходил? Отчего старинная кукла приобрела осквернённые черты моей любимой сестры?

Она простёрла ко мне сверкающие руки и я очутился в инфернальных объятиях.

— Помнишь ли ты, брат мой, как мы желали призвать сущность этого места?..как пытались назвать неименуемое? Постараемся же вновь.

Почерневший рот прижался к моему собственному и наши уста соединились. Совсем рядом раздавалась музыка флейты и, оторвавшись от сестры, я представил, как вокруг нас кружат угольно-чёрные частицы пепла. Меня одолевала жажда выговорить неведомое имя; но его форма всё ещё ускользала и я произнёс то, что пылало в моём разуме.

— Кэтрин! — вскричал я. Она рассмеялась и вновь поцеловала меня. Адский поцелуй огнём опалил мне губы и язык. И в последний раз я произнёс имя сестры в этом нечестивом ритуале, пока наша пылающая сущность распадалась, сливаясь с клубящимся вокруг пеплом.

Перевод — Sebastian