Только о личном. Страницы из юношеского дневника. Лирика

[1928 год]

4 января. Накануне Нового года Мария Ивановна[6] поехала в Ленинград[7] за покупками и там заболела, и для встречи Нового года ничего не было приготовлено. Тогда Катя[8] и Сережа Муравьев[9] поехали в Ленинград, чтобы купить что-нибудь к встрече Нового года, и видели Марию Ивановну. Она с Михаилом Ефремовичем[10] осталась там у знакомых, а Катя должна была хозяйничать дома[11]. Я и Борис[12] ей помогали. Мы спекли сладкий пирог к чаю, накрыли празднично стол, мальчики принесли разных сладостей и вина. С нами были Миша[13], Павлуша[14], Сережа и Борис Соколов[15]. Из дому я получила поздравительную телеграмму, и мне захотелось встретить Новый год со своими близкими. В 12 часов мы выпили вина и поздравили друг друга с разными пожеланиями. Потом решили погадать. Мы написали на бумажках имена мужские и женские и, смешав их, начали вытягивать по очереди трубочки из фуражки. Мне два раза вышел «Павел», а Мише – «Екатерина». Чтобы скрыть тайное волнение, меня охватившее, я смеялась над ними, а они надо мной и Павлушей. Танцевали, играли в фанты, жгли, гадая, бумагу, и вечер прошел весело. Павлуша издевался, что он мой жених и что напишет об этом папе и маме[16]. Странно, – почему-то это меня и смущало, и сердило, и вместе с тем доставляло удовольствие.

6 января. Вчера был вечер в 4-й школе, куда нас с Катей пригласили, но мне там не понравилось. Концерт самодеятельности был малоинтересный, да и вообще были незнакомые ученики и ученицы. Мне хотелось домой. Когда я стояла во время танцев, ко мне подошел мальчишка и, глядя на меня, сказал: «Можно вас поцеловать?» Это меня возмутило, и я резко ответила: «Много видела дураков, но такого вижу первый раз», – и ушла от него. А когда узнали об этом наши мальчики, Боря и Миша, они жалели, что я им не рассказала на вечере. «Мы бы хорошо с ним посчитались», – сказал Миша.

Ил. 1. Михаил Николаевич Москвин. В альбоме подпись рукой Т. П. Знамеровской: «Миша Москвин, изображающий хулигана. Ленинград. 1931 г.»

По воскресеньям мы часто ходим гулять в парк, там катаемся на финках[17] с кем-нибудь из мальчиков нашего класса и на салазках[18] с гор. Парк в снежном уборе бывает очень красив. Один раз, идя с Катей, мы встретили компанию мальчишек, и один из них хотел нас толкнуть, а другой ему крикнул: «Не тронь их, не знаешь, что ли, Мишу Москвина?» – и они прошли мимо. Одно имя Миши спасает нас от неприятности, и на его силу можно положиться вполне. С компанией товарищей Бори Абрамова я в хороших, дружеских отношениях, и, когда они приходят, мы с ними весело проводим время. По субботам обычно приходят Сережа Муравьев, Миша, Леша Гоерц[19], Павлуша, Адичка Силевич[20] и Костя Барышев[21].

Миша Москвин – голубоглазый, сильный, прямой, и с ним всегда себя чувствуешь хорошо и свободно. Говорит он очень быстро, как трещотка, страшно любит свое черчение, и, если на столе увидит чистый лист бумаги, начинает чертить какие-нибудь насосы. Может также без конца выдумывать разные необыкновенные происшествия в трамвае и на улице. Мы с Катей без церемонии его останавливаем. Иногда, но это бывает редко и быстро проходит, он бывает мрачен, молчалив, и тогда из него не вытянешь слова: мы, конечно, в таких случаях подсмеиваемся над ним. Но над кем и над чем мы не смеемся! Миша (ил. 1) два года как неравнодушен к Кате (ил. 2), и об этом все знают. В своем чувстве к ней он очень постоянен, и на его верность, как и на его силу, можно положиться. Катя привыкла к его всегдашнему обожанию, это льстит ее самолюбию, и она по-своему, по-детски, привязана к нему. В доме Абрамовых он считается своим, и, если что-нибудь нужно купить или исправить, все поручается Мише и он исполняет. Миша похож на сильного, добродушного медведя.

Ил. 2. Екатерина Михайловна Абрамова. В альбоме подпись рукой Т. П. Знамеровской: «Катя Абрамова. Ленинград. 1931 г.»

Павлуша очень высокий (его называют «Длинный Поль»), интересный, с правильными чертами лица, темными, вьющимися волосами, тонкими музыкальными руками, с насмешкой на губах, умный и остроумный, всем интересуется, начиная с музыки, хорошо играет сам, и всегда, владея собой, прячет свои чувства под холодноватой насмешкой. Со всеми он себя держит ровно и никогда не показывает то, что хочет скрыть от других. Мне кажется, что он похож на Онегина[22]. Он интересует меня больше всех. Но из нас двоих он больше внимания оказывает Кате.

Боря Абрамов способный, но по характеру вялый, медлительный, молчаливый. Внешне он интересный, похож на Катю. Но слишком мягкий и, видимо, слабохарактерный. Раньше он не танцевал и даже подсмеивался над танцами, но теперь научился танцевать, и на всех вечерах танцует только со мной. Когда-то ему нравилась Жанна Муева[23]. Она училась в балетной школе, живет в Ленинграде. Но это увлечение его для всех было втайне. Теперь он, который никогда ни с одной девочкой не ходил под руку, всегда окружает меня своим вниманием и охотно исполняет все мои просьбы. Впрочем, это, может быть, надо приписать нашим дружеским отношениям.

Костя Барышев, серьезный, развитой, умный, хорошо воспитанный мальчик, но при всех качествах ему много не хватает. Он слишком педантичен, слишком большой формалист, помешан на приличиях, и мы с Катей подсмеиваемся над ним, называя его «цирлих-манирлих». Он не танцует, в играх неинтересен.

Сережа Муравьев умен, с ним можно о многом говорить, он начитан, проницателен и интересен по наружности. Взгляд его черных глаз, острый, слегка колючий, заставляет невольно опускать глаза, и многие наши школьные девочки втайне восхищаются и боятся взгляда его глаз. Но я не боюсь его проницательных глаз, ограждая себя завесою насмешливости: в смеющихся глазах труднее что-либо прочесть. Он хорошо декламирует, играет в драмкружке, очень увлекающийся, в своих увлечениях он непостоянен. Летом ему нравилась Катя, но теперь это прошло. Он все время старается узнать, кто нравится мне, и решил, что Саша Голубенков[24], но, когда я написала про всех стихи и воспела красоту глаз и лица Саши, он сказал, что он ошибся, потому что я никогда не написала бы ничего хорошего о том, кто мне нравится, и решил, что или Боря, или Павлуша.

Самый большой друг Сережи – Леша Гоерц. Он неглупый, хорошо декламирует, но еще лучше танцует. Он много занимается спортом и поэтому хорошо сложен, его движения пластичны. Леша заметно ухаживает за мной, над этим подсмеиваются, но я не думаю, что я ему нравлюсь.

Витя Чемыхала[25] – товарищ Бори, но мы с Катей знакомы с ним недавно. С ним связана трагическая история. Год тому назад, случайно, перед школьным вечером, он взял револьвер, который был нужен для спектакля, и, нацелясь в товарища, спустил курок и убил его. Говорят, что этот случай он очень тяжело пережил и долго был болен. По наружности он интересный блондин, живой по характеру, и с ним не бывает скучно; к тому же он неплохо поет.

Саша Голубенков самый красивый. Он сильный, крепкий, несколько грубоватый брюнет, прекрасно танцует.

Адичка Силевич легкомысленный, беспечный баловень своих родителей, сияющий улыбками. Он большой франт, всегда одет и причесан по моде, увлекающийся, легко скользящий по жизни. Учится в Политехникуме, но совсем не занимается и имеет много хвостов.

Я описала всех. Теперь скажу несколько слов о младшем брате Кати – Алеше[26]. Это живой по характеру, способный мальчик, на год моложе нашего Бори[27], но то, что он растет среди больших, его портит. Над ним нет хорошего руководства, и он предоставлен сам себе. И даже то, что он красивый, ему вредит. Ко мне он привязан, называет меня своей невестой и терпеть не может Лешу Гоерца. Он страшно любит целоваться, с Катей все время ссорится, больше всех боится старшего брата Борю и отца, от которых ему попадает. К тому же у него плохой характер, и много в нем плохого. С Катей мы живем хорошо, она привязчивая, ласковая, живая, веселая, хорошенькая девочка, любящая свой успех.

15 января. Вчера мне исполнилось 16 лет. Первый год я этот день встречала не дома. Этот день для меня был особенный, праздничный и радостный, первый день моей юности. От мамы, папы и Бори я получила телеграмму сегодня утром поздравительную, а раньше они мне прислали деньги на празднование этого дня. Мама в письме писала, что в этот день, радостный для меня, они будут со мной, а когда я приеду к ним, они еще раз отпразднуют мое рождение, приготовив дома мне подарки.

В этот день я с Катей в школу не пошла, и мы с ней купили к чаю вина и сладостей, а когда вернулись домой, то в нашей комнате на столе стояла большая корзина белых хризантем. Это был подарок от всех Абрамовых. Я даже от неожиданности растерялась. Ко мне подошла Мария Ивановна и, целуя меня, сказала: «Я хочу, Танюша, чтобы жизнь твоя была усыпана такими же белыми, чистыми и радостными цветами, как эти хризантемы».

Ил. 3. Михаил Иосифович Знамеровский. До 1912 г. Санкт-Петербург

В этот день Мария Ивановна напекла много вкусных вещей к обеду и чаю, а Боря помогал ей по хозяйству и исполнял все мои просьбы и желания. К вечеру приехали дядя Миша[28] (ил. 3, 4), Маруся[29] и Маня[30]. Маруся подарила мне билет в Мариинский[31] на балет «Спящая красавица»[32], дядя Миша – коробку шоколадных конфет и 25 руб. на театр. Вскоре пришли Миша, Павлуша, Костя, Саша, Сережа, Леша и Адичка. Они принесли торты, конфеты и вино. Было бы весело, если бы… Как странно и страшно мне признаться себе в этом… Если бы не то, что Павлуша не протанцевал со мной ни одного танца. Из-за этого вдруг все потеряло для меня краски, прелесть, радость. А потом мне снилось ночью, что я танцую с ним и испытываю от этого странное, головокружительное наслаждение.

Ил. 4. Михаил Иосифович, Петр Иосифович и Татьяна Петровна Знамеровские, Павел Сигизмундович Чахурский (слева направо). Под фотографией подпись рукой Т. П. Знамеровской: «Дядя Миша, папа, я, Павлуша. Ленинград. 1932»

Я проснулась в волнении, которое тоже было для меня незнакомым. Неужели я влюбилась и до́лжно сказать себе об этом? Но к чему же себя обманывать? Я никогда не испытывала ничего подобного – и сладкого, и мучительного, и пугающего.

18 января. На днях в нашей школе был вечер, на котором я танцевала «восточный» танец. Пока я сидела в учительской, ожидая выхода, пришел наш заведующий школой Алексей Михайлович[33] и, глядя на меня, начал шутить, что я в этом костюме похожа на красивую невесту и что мне недостает только хорошего жениха. Когда я бежала по коридору переодеваться, я встретила Борю, Павлушу, Сашу, они пришли смотреть, как я танцую, но опоздали. Начались танцы, я заметила, что у них у всех возбужденный вид, а у Бори очень странная походка. Оказалось, как мне сказал Павлуша, они получили деньги за уроки, купили бутылку коньяку и выпили. Саша и Павлуша были навеселе, а Боря, почувствовав себя плохо, ушел с вечера. На вечере я избегала быть с Павлушей и Сашей и больше танцевала с мальчиками нашего класса. Пирогов[34] в этот вечер не отходил от меня. Руперт[35] и Толя[36] подсмеивались над ним, что он неравнодушен ко мне, а он смущался и краснел.

Когда ко мне подошел Сережа, мы с ним после танца долго гуляли, говоря о стихах, об искусстве, поэзии, и, забыв про танцы, сидели на окне. К нам присоединился и Леша Гоерц. Катя тоже много танцевала с нашими мальчиками и больше всех с Толей Лапшиным, пока его место не занял Миша.

Когда мы вернулись домой, нам дверь открыла Мария Ивановна и сказала, что Боря домой пришел без пальто и шапки, на все вопросы отвечая бессвязно, и лег спать. Мария Ивановна очень взволнована была и с Сережей и Мишей, которые нас провожали, пошла в школу, чтобы узнать у уборщицы: не оставил ли он свое пальто на вешалке? Оказалось – нет. Домой она вернулась с Павлушей, и он начал будить Борю, расспрашивая его, куда он мог девать свои вещи, но на все вопросы тот отвечал, что пришел в пальто. Утром оказалось, что он зашел в соседнюю квартиру, снял там шапку и пальто и ушел. Домработница позднее все принесла. Несколько дней Боря ходил смущенный, сконфуженный, а мы подсмеивались над ним.

25 января. Сегодня день моих именин, но я решила их не праздновать и очень была удивлена и тронута, когда к обеду и чаю Мария Ивановна спекла вкусные пироги, и все меня поздравляли, пожелав самого лучшего в жизни. На столе лежали письма из дома, ласковые и заботливые. Хотя я никого не звала в этот день, но многие знали, что я именинница, и пришли меня поздравить. Были Миша, Павлуша, принесший мне большой торт, Костя, Сережа, Саша, Ваня Заурбрей[37] и подруга Кати – Нюра Маслова, хорошенькая, легкомысленно-глупая девочка. Мы играли в фанты и даже с поцелуями, но больше танцевали. Вечер прошел оживленно, весело. Павлуша играл разные фокстроты, вальсы и, как всегда подсмеиваясь, острил над всеми. Ложась спать, я думала о том, что я скоро поеду домой, даже заранее написала Леле[38] в Москву письмо, что в начале февраля собираюсь ехать домой на зимние каникулы, и просила ее встретить меня, помочь ехать дальше, так как Москву я совсем не знаю. О своем отъезде я извещу телеграммой.

30 января. Это время не писала по многим причинам. Собиралась ехать домой, и мои вещи были уложены, но неожиданно заболела, очевидно, простудилась, сидя в классе при открытой форточке. Наши мальчики нажгли серы в классе, и Ада Филипповна[39] открыла форточки. Пришлось домой и в Москву послать телеграммы, что выеду позднее. Мария Ивановна очень заботилась обо мне, вызывала врача, была со мной ласкова, и я дала ей слово, как и маме, что буду беречься. Во время моей болезни приходил Сережа и развлекал нас с Катей тем, что много нам читал, декламировал сцену у фонтана «Бориса Годунова»[40], читал «Русских женщин» Некрасова[41].

7 февраля. 6-го я была здорова и собиралась выехать, но ко мне приехал дядя Миша и привез телеграмму из Москвы от тети Таси[42], которой писал папа, чтобы в Москве меня задержали, так как в Днепропетровске[43] у них в квартире[44] заболел мальчик скарлатиной. Пришлось свою поездку снова отложить.

9 февраля. Каникулы прошли быстро и весело со школьными вечерами в кругу юношеской компании. Теперь в школе начались занятия, и много времени отнимают уроки дома и уроки с мисс Робертс[45]. Я даже не могу в своем дневнике написать все, что хочу, и мало пишу стихи, хотя в голове часто слагаются рифмы. Ко мне подошла Катя и позвала с ней пойти в кино, куда Миша принес билеты.

15 февраля. Снова берусь за дневник. Вчера заболел Алеша и, как выяснилось, скарлатиной; нас с Катей Мария Ивановна изолировала в отдельную комнату. Мне жаль Алешу, и я за него волнуюсь. В школу нам с Катей запретили ходить. Все это очень неприятно и, главное, нечем помочь. Сегодня я дала телеграмму папе, а вечером пришел ответ, чтобы я немедленно ехала домой.

24 февраля. Вот я и дома. Начну писать по порядку. Когда я уезжала из Детского в Ленинград, меня провожали Мария Ивановна, Катя, Павлуша, Боря и Миша. Катя, Боря и Миша поехали со мной в Ленинград, и там на Октябрьском вокзале меня встретил дядя Миша. Вечер был морозный, лунный, и я гуляла по платформе с провожающими. Усадив меня в вагон, дядя Миша распрощался со мной и ушел. Прощаясь с Катей, я крепко ее поцеловала, Мишу тоже, а Борю нет. Поезд тронулся, и в окне вагона замелькали бегущие за поездом Боря с Мишей. Молодая пассажирка, сидящая рядом, заметила: «Ваши провожающие, пожалуй, так добегут до Москвы».

Утром я была в Москве, и на вокзале меня встретила Леля. Мы с ней сели в автобус, и она меня повезла к себе. Дорогой я рассматривала Москву, которую мне давно хотелось посмотреть. Меня сразу охватила кипучая жизнь столичного города. Перед глазами мелькали улицы, быстро пробегающие автобусы, такси, и звенели проходящие трамваи. По дороге мы заехали с Лелей к ее маме – тете Лизе[46]. Она живет в небольшой комнате со своей бывшей прислугой Софьей, которая когда-то часто держала меня на руках, когда мы с мамой у них жили в этой квартире. Тетя Лиза маленькая ростом, полная, очень просто одета, с белой косынкой на голове. Теперь она не похожа на нарядную тетю со «страшными черными бровями», какую я видала в раннем детстве. Она, как и воронежская бабушка[47], ушла в религию. Я видела и дядю Сашу[48] (ил. 5) с тетей Юлей[49], они за это время постарели; квартиры у них нет, и они живут под Москвой на даче у родных тети Юли. Оба служат, но зарабатывают мало и живут неважно. Тетю Тасю я нашла сильно изменившейся. Она очень худа и все время стонет. Ее раковая болезнь развивается, и, видно, ничто ее не спасет. Мне вспомнилось, как еще недавно в Батурине[50], гуляя с нами, она много рассказывала о себе, вспоминая свое детство, юность, и говорила о своей работе. Познакомилась я с ее мужем Алексеем Ивановичем, который хорошо играет на скрипке; он кончил консерваторию в одно время с Собиновым[51]. В Москве я пробыла два дня. С тетей Юлей осмотрела Кремль, мавзолей Ленина, Красную площадь, храм Василия Блаженного, Москва-реку, была и на Театральной площади, обошла главные улицы города. Русской стариной веет от церквей с золотыми куполами и кремлевских стен, вспоминаются исторические события, связанные со старой Москвой. В настоящем заметно, как Москва меняет свой облик, обновляясь в своем быстром росте. Всюду вырастают большие дома, расширяются улицы, приобретая столичный вид. Вечером с Лелей и ее мужем Костей[52] была в кино и там слушала джаз.

Ил. 5. Александр Иосифович Знамеровский. До 1917 г. Москва

На другой день все были заняты, Леля была не совсем здорова, а мне очень хотелось посмотреть Третьяковскую галерею, и я начала уговаривать тетю Тасю отпустить меня одну. Тетя Тася нарисовала план и рассказала мне дорогу.

Когда я поднималась по лестнице музея, мне не верилось, что вот я сейчас увижу давно знакомые мне по открыткам и журналам полотна картин. Так долго я об этом мечтала!

Возможно ли передать свое впечатление от всего мною увиденного? Здесь слова бессильны – это можно понять только сердцем и почувствовать, насколько гениален человек в своем творчестве.

В Третьяковской галерее я оставалась, пока ее не закрыли, но разве я могла все осмотреть, как мне хотелось? Для этого было слишком мало времени.

Приехав к тете Тасе, я поделилась с ней своими впечатлениями. Вечером с Алексеем Ивановичем была в Большом театре, который восхитил меня своим великолепием, золотой отделкой и напомнил мне наш Мариинский, только не голубой, а красный. Мы смотрели балет «Красный мак» Глиэра[53]. Великолепная постановка, оригинальная, красочная, в китайском стиле.

На другой день я была у Лели и вечером поехала домой. На вокзал меня провожал дядя Саша. Папе дали телеграмму о моем приезде. В Синельниково[54] у меня была пересадка, но я не была уверена, что меня встретит папа. В вагоне попутчики были симпатичные, и один из них угощал меня по дороге яблоками и приносил чай. В Синельниково приехала я ночью и, выйдя из вагона, увидела папу. Я так обрадовалась, что сразу не могла говорить от радости. Мы 5 часов просидели на вокзале, ожидая поезда. Пили чай и разговаривали и только утром поехали в Днепропетровск.

28 февраля. После небольшого перерыва снова взялась за перо. Когда я ехала с папой с вокзала в трамвае, который бежал по широкому проспекту между улицей и бульваром, обсаженным деревьями, а с другой стороны перед моими глазами мелькали большие дома с витринами магазинов, я не ожидала, что это такой большой город. По сторонам бульвара, который тянется от вокзальной площади до главной улицы, далеко поднимаясь в гору, широкие тротуары, вдоль которых бегут трамваи. Выйдя из трамвая, мы остановились на углу перед большим красивым домом на главном проспекте и, войдя в подъезд, поднялись по лестнице на третий этаж. К нам навстречу бежал с громким лаем Пушок, а за ним Боря, радостно говоря своим ломающимся голосом, переходящим часто в баритон. Один поцеловал меня, а другой усиленно лизал мне руки, прыгал вокруг меня. Я радостно смотрела на Борю, но он теперь не был похож на прежнего Борю. За это время он вырос, стал выше меня, в длинных брюках, и не хорошенький мальчик, а подрастающий юноша, говорящий как молодой петушок. В комнате меня встретили мама и бабушка[55]. Мне было хорошо, и я сразу не заметила, что в столовой праздничный стол накрыт, на нем стоит корзина белых хризантем, убранная белыми бантами, и много вкусных, моих любимых, пирогов и печений. Кроме закуски на столе стояла бутылка вина, а перед моим прибором лежали для меня подарки: духи, книжка и на моей тарелке букетик фиалок. Когда я села за стол, папа налил всем вина и поздравил меня с моим 16-летием, пожелав мне в дальнейшей жизни сохранить хорошие качества сердца и развить свои способности. Мама, надевая мне на палец золотое колечко, сказала: «Пусть это колечко принесет тебе счастье и радость в твоей жизни. Это подарок тебе от меня и Бори». Давно, еще когда мне было 10 лет, Боря в Киеве нашел запонку. Она оказалась золотой и с выпуклым гранатом. Мама добавила к ней золота и сделала кольцо, которое берегла до моего шестнадцатилетия. Я одела его теперь с невольным ощущением, что это талисман. Ведь гранат надо носить на счастье родившимся в январе. А этот еще и находка!

Ложась спать, я передала маме письмо от Ады Филипповны. Она писала маме, что я по-прежнему остаюсь в рядах первых учеников, разделяя первенство с Чубом[56], Петровым[57], Залесским[58] и Пироговым. Что пожаловаться она ни на что не может, что был один неприятный случай с редколлегией, когда я стала на враждебную ей сторону, но что она это объясняет моей дружбой последнее время с Барышевым и другими, которые имеют на меня влияние не всегда хорошее. Я с этим абсолютно не согласна.

20 февраля. Квартира у нас приятная, две больших светлых комнаты с дверью на балкон, выходящий на бульвар, откуда открывается вид на главную улицу, на красивые дома. В квартире, уютно обставленной новой мебелью, которую здесь купили, есть только самое необходимое, а потому комнаты пустоваты, но мамины вышивки все украшают и всему придают уют. С Борей, когда он не в школе, я провожу целые дни в разговорах и знаю теперь его многих товарищей по школе. Когда я с книгой сажусь в кресло, Пушок, как и раньше, вскакивает ко мне на колени и, облизав мои руки, лежит смирно.

5 марта. День сегодня весенний, ослепительно светит солнце, снег всюду стаял, бегут ручьи. Я сняла шубу и одела весеннее пальто. После обеда мы с папой поехали в полк и осматривали всех лошадей, обойдя конюшню. Там стояла и папина лошадь, которую он купил, англо-араб. Пьеро – высокий вороной конь с красивой мордой и умными глазами, но еще не выезженный. Я им любовалась, мечтая летом на нем поездить. На обратном пути за городом все время вспыхивало яркое зарево от доменной печи Петровского завода[59]. Днепропетровск – еще молодой город, быстро растущий, у которого мало связано с прошлым, а в будущем он обещает стать промышленным центром Украины. В нем строятся новые дома, открываются институты и насаждаются парки. Через Днепр перекинут двухэтажный большой мост, и здесь Днепр много шире, чем в Киеве. По берегу Днепра раскинулся Потемкинский парк[60] с видом на Богомоловский остров[61] и Днепр. В свободное время Бори мы с ним гуляем подолгу, он мне показывает новые места, сады, бульвары, знакомит с городом.

15 марта. Какой прекрасный день! С утра я сижу, нежась, на балконе под горячими лучами солнца и чувствую, как теплота пронизывает все тело, и минутами бывает лень пошевелиться. Мысли в голове становятся неясными, спутанными, веки тяжелыми, и я закрываю глаза. Открытая страница лежащей в руках книги остается непрочитанной. Я смотрю в ясное голубое небо и ощущаю всем своим существом знакомую радость – начало весны. Я слежу, как с каждым днем пробуждается природа, даря все новые прелести. Во всем чувствуется весна, – в запахе распускающихся почек, первых подснежников, в зеленых лепестках в саду, на кустах. Я открываю глаза и читаю несколько строк, и снова погружаюсь в полуявь-полусон. Я думаю: еще так недавно я была в Детском, где всюду лежал снег, мороз хрустел под ногами, а здесь разлился Днепр во всю ширь, затопив Богомоловский остров, и по Днепру пошли двухэтажные пароходы. Так тепло, хорошо. Внизу под балконом тянется далеко бульвар, обсаженный тополями и белой акацией, теперь они зазеленели, и распускающиеся клейкие листочки тополя хорошо пахнут.

6 апреля. Вот я и в Детском и снова берусь за перо. Проезжая через Москву, я останавливалась там на один день у тети Таси, была в Музее революции[62], в Щукинском музее[63]. Картины футуристов и кубистов не произвели на меня впечатления, в них все надуманно и неестественно. Снова любовалась Кремлем и памятниками. В Москве много замечательных уголков, где можно встретить старинный особняк с колоннами и вспомнить «Войну и мир» Толстого[64]. Много старинных церквей, пришедших в ветхость, но с ними связана история давно прошедших времен. Я бродила по Москве одна, рассматривая здания, любуясь их архитектурой. С Лелей была в кино, видела картину «Ледяной дом» по роману Лажечникова[65]. С грустью в сердце я прощалась с тетей Тасей, видя, как болезнь уносит ее силы. Очень хороший она человек! На вокзал меня провожала Леля, а в Детском встречали Катя и Миша. Теперь надо много заниматься, потому что я много пропустила и приходится догонять пропущенное.

9 мая. Давно не заглядывала в свой дневник, было некогда. Вот пришел и май. Теплая, солнечная погода, начало северной весны. В такие дни все кажется ярким, радостным и прекрасным. 1-е мая я провела в Ленинграде. Невский[66] был празднично убран, гремели оркестры на площадях, и алые знамена колыхались над толпой. Мы смотрели на проходящие длинные процессии, идущие на парад с оркестрами музыки, и настроение было праздничным. Нева отражала красные флажки на мосту, и в каналы смотрелись разукрашенные красными складками полотен высокие дома. Я ходила по городу с Марусей и Жоржем[67], который приехал к Марусе. От него я узнала, что он развелся с женой и уехал от нее. Дойдя до Октябрьского вокзала[68], мы зашли в кафе и выпили там кофе с пирожками. Вечером была у дяди Миши.

11 мая. Вчера вечером ездила в Павловск[69] на концерт вместе с Катей, Костей Барышевым и Павлушей. Неожиданно погода изменилась, накрапывал теплый дождь, но это нас только веселило, и мы, идя по парку, смеясь, перебрасывались шутками. Мелкие капельки дождя падали на волосы, и хотелось тряхнуть головой, чтобы они рассыпались. Все окружающее, как и музыка, поднимало настроение. В саду в антракте звучали задорные звуки фокстрота, и свет фонарей, смешиваясь с бледным сиянием белой ночи, придавал всему фантастический характер, отчего учащенней билось сердце. Обратно мы ехали поездом, стоя на площадке вагона. Мимо мелькали силуэты деревьев и небольшие лужайки, поросшие травой. Павлуша нас смешил, изображая, как поет Лопухова[70], которую мы только что видели в оперетте, а потом, обращаясь ко мне, смеясь, говорил: «Таня, я вас очень прошу не смотреть на меня и Катю. Я ей должен сказать что-то очень важное, а вы мешаете, и я теряюсь и путаюсь в словах. Помните, что сказала Мария Ивановна, – во всем слушаться только меня». Смеясь, я поворачивала лицо к Косте, и мы с ним, разговаривая, начинали спорить. «Ну можно ли так смеяться? Как вы себя, Таня, ведете? Взгляните на Костю, почему он так смущен и взгляд растерян, ведь в этом виноваты только вы», – шутливо-серьезным тоном говорил Павлуша. В этот вечер нас охватывало хорошее чувство радостного веселья. Я была счастлива, что живу, что мне только 16 лет, что вся моя жизнь впереди, что Катя, Костя и Павлуша так же молоды, как и я. Мальчики нас проводили домой.

22 мая. На днях Боря Абрамов уехал в Охват[71] на две недели, а может быть, и надолго. Он там поступает на работу. Это случилось неожиданно. Я с Павлушей была в Ленинграде в Народном доме[72], слушала оперу «Богема»[73]. Когда меня провожал Павлуша, нам дверь открыла Мария Ивановна и сказала об отъезде Бори и о том, что она даже не успела с ним попрощаться, потому что была в Ленинграде. На его отъезде настоял Михаил Ефремович: сказал, что он должен ехать служить в Охват или дать ему слово, что он осенью поступит в ВУЗ. Мария Ивановна была недовольна: разве Боря мог дать слово, что выдержит экзамен, – ведь могут быть разные случайности. Конечно, Боря был сам виноват, что мало занимался и потому в прошлом году на экзамене провалился. Но Михаил Ефремович все же неправ, отправляя его в Охват, где он не может серьезно заниматься. Я думаю, что Мария Ивановна уговорит Борю вернуться, хотя пожить ему одному будет полезно, он будет более самостоятелен, не будет инертен, узнает жизнь.

Он мне пишет письма, что тоскует по дому, живется ему трудно, много работы. В Охвате страшная глушь, даже нет кино. Костя, как-то сидя у нас, посоветовал мое письмо к Боре кончить поцелуем. Я, шутя, ответила, что лучше я это сделаю не в письме, а на самом деле при встрече. Костя в своем письме к нему передал об этом и в конце одного письма Боря написал: «Целую вас всех, и Таню, если она позволит». Павлуша сделал большие глаза и строго посмотрел на меня. Все засмеялись. «Ну тогда, разрешите, я буду его заместителем и охотно исполню его желание». – «Если я разрешаю это сделать Боре, это еще не значит, что разрешаю вам; если бы я была при его отъезде, то, возможно, поцеловала бы его».

В эту зиму я хорошо узнала Борю. Он застенчив, скромен, и в нем есть глубокая мягкость; самый большой его недостаток – слабость характера, и это ему мешает энергично работать. Он ко всему относится вяло, не проявляет жизненного интереса. Мария Ивановна говорит, что я нравлюсь Боре. Может быть, это и правда, но во всяком случае мне втайне Павлуша нравится больше всех других. Только ли нравится? Он меня увлекает своим развитием, своим умом, своей недоступностью и ядовитой усмешкой. Он умеет владеть собой – это признак характера. По вечерам, в сумерках, сидя на диване, я люблю слушать, как Павлуша играет свои любимые вещи; тогда лицо у него становится серьезным, и тонкие длинные пальцы бегают по белым клавишам, а звуки музыки так много говорят. Теперь, когда нет Бори, он каждый вечер приходит к нам. Недавно он Кате в альбом написал стихи, чуть не объяснение в любви, а мне написал в альбом дерзкие. Жаль, что нет у него альбома, я бы ответила ему тоже стихами.

26 мая. Противный Павлуша, кто же ему в конце концов нравится, как это узнать? Знаю только одно, что он мне слишком нравится. Миша теперь у нас бывает редко. Недавно он объяснился Кате в любви, а Катя сказала об этом Марии Ивановне, которой это не понравилось. Она считает, что Кате еще рано увлекаться. Впрочем, увлечение Кати было мимолетно и не серьезно, и она дала Мише теперь это понять. Мишу жаль, он слишком сильно любит Катю.

29 мая. Просматривая свой дневник, я вспомнила, что забыла написать об одном нашем вечере в складчину у Надежды Павловны[74], – Павлушиной матери, – в ее квартире. Это был вечер-маскарад. Кроме нас с Катей, были Таня Руперт[75], Мария Орлова[76] и их подруга Леля; они старше нас. Одеты они были молодыми людьми, а Тася[77] – племянница нашего учителя Юрия Павловича[78] – была в костюме цыганки, который к ней шел. Сережа был одет рыбаком, Леша Гоерц – в костюме «Зеро»[79], а Витя Лифанов[80] – в костюме хулигана. Катя была хорошенькой в костюме цветочницы, а я была в своем восточном. Брат Павлуши, Юля[81], был одет паяцем. Боря и Павлуша были одеты как всегда. Было шумно, весело. Мы с Катей много танцевали и играли в разные игры; Таня Руперт была недовольная и скучная, потому что мальчики уделяли мало внимания ей и ее подругам, тогда как раньше они все время были с ними, считая нас маленькими. Я знаю, что Павлуша нравится Тане. Мы веселились до часу ночи, и Надежда Павловна угощала нас сладостями и бутербродами. Но в глубине души мне было все-таки невесело, – Павлуша слишком много уделял внимания Кате.

30 мая. Занятия в школе кончились, и я перешла в последний класс. Теперь я выпускная. Это звучит как-то радостно и гордо. Еще один год, и школа будет окончена, и надо будет подумать, где учиться дальше. Первые ученики в классе по-прежнему остались – Залесский, Чуб, я и Петров. У меня по всем предметам «хорошо», кроме естествознания. «Отлично» нам никому не ставят.

На днях в школе был вечер. Ставили «Царскую невесту»[82], и Грязного[83] играл очень хорошо Сережа Муравьев. Эта роль к нему очень подходила, и он был интересен в богатом боярском костюме.

Спектакль сошел прекрасно. Костюмы были привезены из Ленинграда. Я танцевала на пиру у Грязного русский танец в голубом атласном с золотой вышивкой сарафане, с длинной белокурой косой и в богатом боярском кокошнике из жемчуга. Меня много раз вызывали, и я повторяла свой танец. Боярский костюм ко мне шел, и говорили, что я была красивой, а Павлуша, увидев меня, заявил, с обычной насмешливостью, что только потому я и была хороша, что не была похожа на себя. После спектакля были танцы, и я, кажется, никогда так много не танцевала. Ада Филипповна, прощаясь со мной, сказала, что в этот вечер она любовалась мной, когда я танцевала русский.

5 июня. Четвертого июня в нашей школе был выпускной бал, на который мы с Катей получили по два пригласительных билета. Мы одели белые платья, светлые туфли и к поясу прикололи цветы розовой жимолости. Катя вместо обычной косы заложила свои волосы в прическу. За нами зашли Миша и Павлуша и на извозчиках довезли нас до школы. Школа была празднично убрана, и всюду встречались счастливые, радостные лица. Вечер был оживленный, я танцевала без перерыва со многими окончившими школу и со своими мальчиками. В перерывах гуляла с Витей Лифановым и Сережей. Витя в прошлом году окончил школу и готовится поступать в ВУЗ. Я была с ним знакома и раньше, но он у нас не бывал. Его никак нельзя назвать красивым, он даже бесцветен, но у него доброе лицо с мягким (слишком мягким!) выражением внимательных глаз.

«Драная Кошка»[84], пустое и глупое существо, с которым у меня были не очень хорошие отношения, на вечере вдруг стал проявлять ко мне внимание и даже надоедать. Костя и Павлуша подсмеивались, что я приобретаю слишком большой успех и новых поклонников. Около меня вертелся и Маторин[85], без конца приглашал на танцы и, узнав, что я скоро уеду на Украину, все вздыхал и жалел, что меня летом не будет. Когда раздались звуки фокстрота, ко мне подошел Костя, приглашая меня танцевать. Я была удивлена, зная, что он никогда не танцует и это даже к нему не идет. Правда, мы с Катей один раз в шутку приставали к нему, почему он не научится танцевать. И вот он теперь, верно, решил нас наказать и пригласил сначала одну, а потом другую, а для храбрости немного выпил. Танцевать с ним одно мученье, он так неловок и неуклюж, наступает на ноги, а многие, увидев его танцующим, начали ему аплодировать, что его смущало и он еще больше путался в танце. Подошел Миша и пригласил на вальс. Я заметила, что в этот раз он танцует хуже, чем всегда, но я не придала этому значение. Когда же он взял меня под руку и мы пошли по коридору, он начал говорить такие глупости, что я поняла, что он выпил. Раньше я его таким никогда не видела, очевидно на него так подействовала неудачная любовь к Кате. Ко мне подошли Витя Лифанов и Руперт, и я с ними постаралась скрыться от Миши, но он последовал за нами и, чтобы привлечь мое внимание, слегка дотронулся полупотухшей папиросой до моей руки и немного обжег. Меня это возмутило, и я резко сказала: «Это слишком! С пьяными я не разговариваю и прошу, чтобы вы оставили меня». Витя спокойно сказал: «Миша, твои дерзкие шутки могут кончиться плохо». – Миша вспыхнул и, резко обращаясь к Вите, вымолвил: «Скажи, что ты этим хочешь сказать?» – «То, что я говорю». – «Но я ведь с тобой могу поговорить серьезно». – «А я считаю, что здесь для нашего разговора не место, и прошу тебя нас оставить». – «Почему ты бледнеешь? Где мы будем разговаривать с тобой?» – «Хотя бы во дворе, а пока оставь меня», – холодно ответил Витя. – «Хорошо», – и Миша скрылся. Я была взволнована и боялась, что Вите будет большая неприятность, зная Мишину силу, да еще и в пьяном состоянии, когда он без труда может избить его. Я поторопилась найти Катю, чтобы все ей рассказать. Она подошла к Мише и предупредила, что если он тронет Витю, то она его больше не захочет знать. Это на него подействовало, и он ушел домой.

На этом вечере Павлуша был больше с Катей. Когда мы возвращались домой, белая ночь сменялась белым утром и на верхушках деревьев чуть дрожали первые лучи солнца. Нас провожали Витя, Павлуша, Костя, и мы решили зайти в парк. Мы шли по широкой аллее парка, наполненного предрассветным сиянием зарождающегося утра. Потом сели на скамейку среди белеющих в густой зелени статуй. Вокруг была полная тишина, и только где-то высоко в ветвях просыпались птицы, негромко чирикая. В воздухе чувствовалась бодрящая свежесть раннего утра. Бледные золотые лучи солнца скользили среди стволов деревьев и полосами ложились на траве. Я посмотрела на Катю. Ее прическа слегка растрепалась, и мягкий утренний набегающий ветерок играл прядями ее волос. Она была удивительно хороша в это раннее утро, и я любовалась ею. Павлуша сидел рядом с ней, что-то напевая, а Витя шутил и смеялся, называя его «кавказским соловьем». Потом, взглянув вокруг, Витя восторженно сказал: «Таня, побежим к озеру». Он взял меня за руку, и мы побежали вместе вниз по аллее, за нами побежал Костя. У самого берега мы сели. Озеро было неподвижное и прозрачное, как зеркало, слегка окутанное белым тонким туманом. В аллеях еще скрывался бледнеющий сумрак, а за озером, краснея, все больше зажигался тихим рассветом восток. Вокруг все было неясно, нереально, необычно. Загадочным казался парк, и в глубине души все чувства были спутаны, как в полусне. Хотелось сосредоточенно молчать, боясь нарушить покой, и сидеть у озера, пристально всматриваясь в его глубину.

«Таня, скажите, о чем вы сейчас думаете? Ваши глаза такие загадочные, как бывают только у русалок», – сказал Витя. – «А вы их видели когда-нибудь?» – засмеявшись, спросила я. Где-то далеко за озером зарождался трепетный луч и, робко скользнув по поверхности воды, неожиданно ярко блеснул. За ним хлынули целые потоки золотых лучей. Они озолотили верхушки деревьев, скользя по зеркальной поверхности озера, и вода в нем заискрилась, засверкала так, что было больно глазам. Громче запели птицы в зелени деревьев парка. Наступало утро, ласковое, пригретое солнцем. Мы вышли из парка и пошли домой. Павлуша шел по-прежнему с Катей.

7 июня. В последний раз сегодня была на уроке английского языка и рассталась с мисс Робертс до осени. Днем я играла в теннис, позднее гуляла с Костей, Сережей и Павлушей в парке. Катя и Павлуша вспомнили школьный вечер, рассказывая, как Маторин вдруг заявил им на вечере, что он влюблен в меня и не знает, что ему делать. Мы посмеялись над этим, а Костя рассказал, как к нему подошел Гриценко и таинственным тоном спросил: «Скажи, ты не знаешь, куда она ушла?» – «Кто же это она? Для меня непонятно». – «Ну, конечно, Катя, ведь все знают, что она единственная». Посмеялись и над этим. Только Миша после вечера не совсем себя хорошо чувствовал и был скучным. В этот день к нам в комнату робко вошел Маторин с большим букетом сирени, который подарил мне. Мы его оставили у себя пить чай. Позднее пришли Миша, Павлуша и Сережа.

11 июня. Через три дня я уезжаю домой, и не одна, а с Катей и Алешей. За это время я привыкла к Кате, и меня радует, что она едет со мной; да и Алеша, живя на Украине, поправится, а то после болезни он побледнел и похудел.

В один из вечеров, когда мы сидели на диване, разговаривая с Костей, он так разоткровенничался, что сознался нам, как он безнадежно был влюблен в Катюшу Бушен[86], которая теперь замужем и в которую до сих пор влюблен Саша Голубенков. Он много говорил в этот вечер о себе, о том, как до смешного любит Сережу Муравьева за его ум, сценическое дарование и относится к нему с каким-то благоговением. Он, оказывается, был убежден, что Леша Гоерц мне нравится больше всех; а когда я сказала, что это неверно и что Сережу я всегда ставила выше всех наших мальчиков, он заметил, что его мнение о моем вкусе повысилось, но что понять, кто мне нравится, довольно трудно. «Это потому, что я ни в кого не влюблена, хотя меня интересуют многие и даже нравятся», – сказала я, улыбнувшись. «Вот, несмотря на скрытность Павлуши, я хорошо знаю, что он интересуется очень Катей», – сказал Костя, приведя несколько доказательств. Стараясь скрыть мучительное волнение, я чувствовала, что он говорит правду.

Потом мы были в Павловске на концерте, возвращались поездом обратно и, как обычно, смеялись, много шутили. Павлуша запел, а Катя прикрыла ему рот рукой, и Павлуша поцеловал ее пальцы. Катя смутилась, покраснев, а мы, смеясь, им зааплодировали. Хотя в душе я почувствовала щемящую боль. Приехав в Детское, мы медленно шли домой, Павлуша с Катей впереди, Костя мне что-то говорил, но я его не в состоянии была слушать. Когда мы их нагнали около дома, я заметила, что у них был смущенный вид. Я догадалась о многом. Да Катя и сама не могла удержаться и рассказала мне об объяснении в любви и об ее отказе. Что говорить о том, как я это выслушала, боясь выдать охватившие меня чувства? Я должна подавить их в себе. Даже себе не надо говорить об этом! Страшно! Я сама не своя с того вечера.

17 июня. Несколько дней, как мы живем в Рудяках. 14-го Катя, Алеша и я выехали рано утром из Детского Села в Ленинград. В Детском на вокзале нас провожали Костя, Борис Соколов, Толя Лапшин и Маторин, который пришел неожиданно к нам с двумя большими букетами сирени и жасмина для меня. Он так смущался, передавая мне цветы, и был таким тихим, что я была тронута. Он завязывал мои вещи, а Костя сказал, что он долго не решался идти к нам и спрашивал Костю, можно ли. Когда он ушел, я подумала: «Прошла только одна зима, а как много изменилось за это время, и больше всех я сама».

В Ленинград нас поехали провожать Мария Ивановна, Корешок и Дидерикс[88]. Павлуша тоже хотел прийти, но, верно, проспал. На Московский вокзал пришла попрощаться и Наташа[89]. Они усадили нас в вагон, поезд тронулся. Я смотрела в окно, передо мной потянулись знакомые картины северной природы. Мимо Детского поезд пролетел быстро, без остановки. На платформе стояли Костя и Сережа, поджидая, когда мы проедем, и махали нам своими кепками. Вначале наши мысли были около оставшихся. Но вот в окне вагона замелькали белые украинские хатки, окруженные садами, и я поняла, насколько дорога для меня Украина. На севере есть свои прелести, белые ночи без теней, красивые парки, Нева, закованная в гранит, но для Украины в моем сердце есть особый уголок.

В Киев мы приехали к вечеру, и нас никто не встретил. Очевидно, наша телеграмма запоздала, и папа не успел выехать за нами. Сдав свои вещи на хранение, мы остались на вокзале ждать утра. Алеша заснул, а мы с Катей не спали всю ночь. Наутро папы не было, и мы решили дальше ехать одни. Нам надо было узнать, когда отходит пароход по Днепру и как добраться до лагеря. Увидев артиллериста, я подошла к нему, чтобы узнать, как нам ехать. «А вы к кому едете, к мужу?» – спросил он. – «Нет, к отцу», – ответила я. – «А кто ваш отец?» – спросил он. Я сказала. «Так, значит, вы Таня Знамеровская? Я вас помню маленькой в Конотопе[90], а теперь вы так выросли, что вас не узнать». Оказалось, что это был командир батареи папиного бывшего полка. Мы разговорились и вспомнили Батурин. К нам подошел еще один военный, тоже артиллерист из Конотопа, который сразу меня не узнал. Они подробно рассказали мне, как ехать пароходом и где вылезать.

19 июня. Мы собрались уже ехать на пароходную пристань, как вдруг я вижу, идет папа. Я обрадовалась и бросилась его целовать. Он сказал, что мы поедем не пароходом, а поездом, и вечером, а пока пойдем в город.

Вот я снова в Киеве, с которым у меня связано так много хороших воспоминаний раннего детства. Четыре года я не была в Киеве, и теперь, идя по Крещатику, я думала, какая я тогда была маленькая, когда ходила в балетную студию. Теперь многое изменилось, нет Маргариты Григорьевны[91] в Киеве, и дома, и улицы будто не те, тогда они казались много больше, а теперь, после Москвы и Ленинграда, все кажется меньше, но зато еще более уютным, своеобразно милым. В зелени цветущих больших каштанов и деревьев белой акации тонет Киев. Воздух напоен ароматами цветов. Стройными рядами высоко тянутся по бульвару тополя, а улицы то поднимаются в гору, то опускаются вниз, и кажется, будто дома висят в воздухе. Золотые купола старинных церквей ослепительно блестят на солнце.

Мы зашли в кафе, потом походили по магазинам, купив, что нужно, зашли в Купеческий сад[92]. По-прежнему в саду цвели цветы; те же дорожки, усыпанные желтым песком, по которым я часто бегала, когда здесь бывала с мамой в детстве. Только ресторан сгорел, и на этом месте стоит новый павильон. Когда зашли в бывший Царский сад[93], там все было запущено и похоже на старый парк. Все легли спать на траву, а я пошла к обрыву и, сев на крутом берегу Днепра, смотрела на далекие просторы украинских степей, и в голове моей проносились вереницы воспоминаний. Внизу раскинулся Подол, где жила наша няня Анюта[94]. Высоко была видна Владимирская горка, а кругом расстилался чудесный вид. И я не могла насмотреться на украинские просторы. Мне казалось, что я не уезжала отсюда, что все, что было, – только сон. День был жаркий, ослепительно играло солнце в бегущих струях Днепра и заливало светом парк, сверкало бликами в листве высоких деревьев. Но жара здесь не чувствовалась, от воды шла приятная прохлада, и было хорошо сидеть одной. Только в глубине была все та же боль и на глаза невольно готовы были выступить слезы.

21 июня. Под вечер мы выехали из Киева и ехали до Борисполя[95], где нас ждали лошади. Было около 7 часов вечера, солнце клонилось к западу, и в вечернем воздухе был разлит покой, когда мы вышли из вагона на станции. Сев в экипаж, мы поехали. Гулко стучали копыта лошадей по проселочной дороге. Перед нами раскинулась широкая степь, и дышалось легко. В догорающих лучах заката волновалась и золотилась рожь. Медленно угасало солнце, бросая красновато-розовые тени, скользящие по полю.

В 10 часов мы остановились на отдых в селе Старом[96]. В белой, чистой хатке мы выпили молока с вкусным черным хлебом и поехали дальше.

Была темная украинская ночь. Яркий серп месяца горел в небе, и крупные звезды, рассыпанные по небу, мелькая, искрились. По бокам дороги попадались трясины, где концерт лягушек звенел различными звуками. Где-то далеко и близко жалобно стонали болотные бычки[97], вдали что-то аукало, и болотные голоса наполняли насторожившуюся душу чувством чего-то таинственного, ожиданием чего-то необычного. Все ниже склонялся серп месяца, становясь багровым; он туманно отражался в темной воде болота. Низко склоняли свои пушистые черные ветви деревья, и набегающий ветерок чуть слышно о чем-то шептал в камышах. Весь воздух был пронизан сыростью и запахом болотных трав. Все громче раздавался неугомонный, полный своеобразной прелести и таинственности хор лягушек в ночной тишине, будто они кому-то жаловались в своей безысходной тоске, и водяные бычки громко стонали о своей доле. Как сказочно прекрасен был мир в этот поздний час! Кругом все было непохоже на действительность. Казалось все спутанным, неясным, недосказанным, как во сне, и напоминало сказку. В памяти невольно всплыли украинские поверья, «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя[98].

Но вот месяц спрятался за набежавшее облако, и только мутное пятно осталось от него; он все ниже склонялся к самому горизонту и незаметно угас совсем. В темном небе ярче разгорались звезды, вспыхивая золотыми хороводами и маня в неведомые, бесконечные миры. Мы несколько раз теряли дорогу во мраке ночи, и папа вставал с экипажа, чтобы ее найти. Постепенно утихали болотные голоса, и наконец мы въехали в спящее село. Ни шороха, ни звука не было слышно, и только, когда проезжали по пустынной улице, из ворот выскакивали собаки, оглашая громким лаем уснувшую улицу. Лишь в одной хате светился огонек, маня нас к себе. В этой хатке нас ждали мама и Боря. Громким радостным лаем нас встретил Пушок во дворе. На столе ждал горячий самовар, мамины пирожки, булочки, молоко, яйца, ягоды. Накушавшись, мы, усталые с дороги, пошли спать в клуню на свежее сено.

22 июня. Сегодня воскресенье. Хата, в которой мы живем, чисто выбелена и убрана украинскими вышитыми «рушниками». На окнах много цветов, на столе чистая тканая скатерть и стоит букет в расписанном глиняном «глечике»[99]. Земляной пол вымазан желтой глиной, и в углу образа увешаны венками и полотенцами. Мы занимаем одну большую комнату и вторую маленькую, а наши хозяева – кухню и кладовку, в которой спят. Они приветливые, хорошо к нам относятся. Кругом хаты сад, где растут вишни, яблони, сливы и перед окном большое развесистое дерево шелковицы. Перед хатой много посажено цветов, цветут бархатки, ноготки, настурция, мальва, посажены астры, пахнет мятой.

Мы живем очень близко от Днепра, куда бегаем каждый день купаться, кататься на лодке, называемой «дубом». Село красивое, много зелени, как в большинстве украинских сел. Земля здесь песчаная, малоплодородная, и крестьяне занимаются рыбной ловлей и плетением корзин, но зато они имеют хорошие луга. Наше село стоит не на главном Днепре, а на старом русле, называемом Старик, и отделяется от Днепра большим островом. Вдали хорошо виден высокий правый берег Днепра. Пьянящий запах реки, лугов наполняет воздух; дышится легко, хочется припасть к земле, ощущать ее влагу, запах трав, забыть о тоске. Смотришь на расстилающиеся просторы украинских лугов и не налюбуешься их далью. Я здесь живу привычной с детства жизнью, хожу босая по горячему песку, по-украински «балакаю» с девчатами и хлопцами, часами загораю на пляже.

25 июня. Стоят жаркие дни, и мы подолгу купаемся и загораем на солнце. По вечерам, когда спадает жара, мы вчетвером ходим далеко гулять и возвращаемся домой с большими букетами полевых цветов. Сегодня вечером из лагеря с папой приехал Лисицкий[100], командир дивизиона. Он молодой, подтянутый блондин. Я его встречала, когда была в Днепропетровске. Он женат, и его жена намного старше его. Теперь я узнала, что он раньше был женихом ее дочери, что на этой почве произошла семейная драма. Татьяна Ивановна бросила мужа, семью и уехала с Лисицким. Теперь с ними живет самый младший сын ее Шура, который учится в школе, одних лет с нами. Возможно, что когда-то она была интересной, но теперь, когда они вместе, то можно думать, что это мать с сыном. На днях они должны приехать. Мама оставила Лисицкого пить чай. Он был разговорчивым, веселым, и мама говорит, что таким она видела его первый раз: обычно он бывает серьезен и молчалив.

Познакомились мы и с папиным помощником и его женой. Он высокий стройный брюнет, с тонкими чертами лица, красивыми голубыми глазами и губами. Он красив. Его жена наружностью не блещет, но знает языки и много о себе думает, малосимпатична и ревнива, что плохо скрывает. У них маленький сынишка, как картинка хорошенький, похожий на отца. Мухин[101], несомненно, самый интересный в полку, большой рыболов и все свободное время проводит с удочкой. Напротив нас в хате живет наш комиссар Фомин[102] с женой и двумя мальчиками. Жена Фомина Гликерия Ивановна, славная простая женщина, бывает у нас каждый день и находит, что с нашим приездом стало много веселее; а ее муж Григорий Михайлович, типичный украинец с большими черными глазами, сильный, высокий, ленивый в движениях, тоже заявил, что с нами много веселее, чем с женами командиров, и что поэтому он присоединяется к нам. На берегу Днепра стоят привязанные большие «дубы», раскачиваясь на воде, и мы, подостлав коврик, лежим в лодке, читаем или разговариваем о чем-нибудь, прислушиваясь, как шумит вода, ударяясь о дно лодки. Обычно Днепр бывает спокоен, тих, и в его глади, как в зеркале, отражаются зеленые берега. По вечерам, когда гаснет вечерняя заря, по Днепру тихо скользят лодки и волны отливают серебром. Но бывают дни, когда Днепр меняется. Он становится свинцовым, а быстрые волны, набегая одна на другую, с шумом бьются о берег. С криком над водой носятся чайки, и к воде все ниже гнутся ветви зеленых верб.

26 июня. В ночь под Ивана Купала[103] мы решили на острове жечь костры и плести венки. Фомины и Сергеевы (папин завхоз) присоединились к нам. Когда настал вечер, Фомины взяли большую лодку, Сергеевы тоже, и мы, немного покатавшись по Днепру, переехали на остров. С нами были Боря и Алеша. Ночь была темная, но звездная, все небо было украшено яркими мигающими звездами, которые горели в темном небе разноцветными огнями. Катя, я и мальчики, углубясь в кустарник, искали сухие ветки для костра, а когда ярко разгорелся костер, мы с Катей рвали цветы и плели себе венки на голову. В эту темную ночь густые ветки деревьев и кустов были причудливо странными. На большой поляне цвели ярко-желтые цветы, похожие на золотые звезды. Мы таких раньше не встречали, и они нам казались таинственными цветами, цветущими только ночью. На берегу, разгораясь, пылал большой костер, и алые отсветы пламени дрожали на бледной листве низко склонившихся к воде ив. Красным светом костер озарял вокруг темноту, но там, куда этот свет не проникал, было еще темнее.

В эту ночь, полную старых легенд, невольно думалось, что там, далеко, в сумраке таилось что-то настороженно непонятное, неясное, пугливо смотрящее из темноты большими загадочными глазами, а заколдованные цветы медленно раскрывали свои венчики и пряно пахли. Из воды по временам будто светились зеленые манящие глаза русалок. Они молчаливо всплывали, едва плеснув, из темного спокойного Днепра, качаясь на ветках прибрежных ив, таких же бледных, как длинные зеленые русалочьи косы. Но когда я приближалась к горящему костру, к людям, сидящим у костра, все призрачное, сказочное исчезало. Катя и я в венках из цветов были сами похожи на русалок, прячась в ветвях или бегая по лугу с мальчиками, которые нас догоняли и искали. Нам было весело прятаться в зелени, перекликаясь, и тихо, неслышно скользить между стволами деревьев, растворяясь в темноте. Когда костер догорал, мы прыгали через потухающий огонь. Фомин был очень весел, все время шутил, смеялся, бегал с нами, и больше всех оказывал внимание Кате. Прыгая через костер, он предлагал целоваться, как это принято в украинских деревнях, но мы это отклонили. Сидя на берегу Днепра и глядя на блестящую, бегущую по воде дорожку, мы, сняв венки, бросали их в воду, следя, как темная вода их далеко уносила. Сергеев[104] ухаживал за мной, называл меня «ясной звездочкой», а Катя совсем очаровала Фомина в эту сказочную ночь, и он не спускал с нее глаз.

29 июня. Сегодня папа приехал к обеду, и не один, а с Лисицким. Снова Лисицкий был весел, с нами шутил и, выпив за обедом крепкого сладкого меда, беспричинно много смеялся. После обеда, когда жара начала спадать, Лисицкий предложил мне покататься верхом. Когда привели лошадей, он подсадил меня на лошадь, и мы поехали. Вначале Лисицкий отнесся недоверчиво к моему умению и слегка подсмеивался надо мной, но, когда мы с ним проехали 8 км, он был удивлен и восхищен моим умением сидеть в седле. Мы крупной рысью и галопом неслись по дороге среди полей по направлению к лагерю. Ветер развевал волосы и приятно освежал. Въехав в небольшой лесок, мы пустили лошадей шагом среди лесной дороги. В лесу было тихо, пахло сосной, попадались небольшие рощицы белых берез. Где-то высоко в ветвях куковала кукушка. Наши лошади шли рядом, и мы разговаривали. Он мне рассказывал об охоте и предложил как-нибудь пойти с ним на перепелов. Я сказала, что люблю лес и хотела бы попасть на настоящую серьезную охоту. Как все охотники, он любит природу и чувствует ее красоту.

Но вот лес сменился полями, во ржи кричали перепела, а солнце все ниже клонилось к закату, и чувствовалась наступающая вечерняя свежесть. Мы поехали опять рысью. Потом, спустившись к Днепру, перешли на шаг и медленно ехали по песчаному склону вдоль берега. То выше, то ниже брели наши лошади среди песчаных холмов, а внизу искрился Днепр, и заходящее солнце розоватыми отблесками играло в воде. Домой вернулись, когда совсем стемнело, и застали там гостей. «Большое спасибо за удовольствие, которое я получил от поездки с вами, – сказал Лисицкий. – Я не предполагал, что вы так хорошо ездите и такая интересная собеседница, а главное, так любите природу». Мы присоединились к гостям и, напившись чаю, решили покататься на лодке при луне. На Днепре было тихо, от луны бежала по воде серебряная дорожка. Мы разместились на двух лодках, которые плавно скользили по реке. Жена командира дивизиона Гордейко пробовала петь. Мы смеялись над остротами Гордейко. Он неинтересный по наружности, но достаточно остроумный, и язык у него ядовитый. Вечером я втайне грустила опять и опять думала о Павлуше. Мне кажется, что его увлечение Катей не серьезно. Но, может быть, это только пустая надежда?

6 июля. Дни стоят солнечные, но очень ветреные. По целым дням я, Катя и мальчики гуляем, выискивая каждый раз новые места. Купаемся в Днепре, загораем, спим и ничего не делаем, только много читаем. За это время мы стали бронзовыми от загара и с нас несколько раз сходила кожа, сожженная солнцем. Часто вчетвером переезжаем на песчаный остров, в глубине которого растет много красных гвоздик и крупные ромашки. Мальчики ловят удочками рыбу, которой здесь порядочно, а мы с Катей лежим в густой траве или собираем большие букеты цветов, плетя себе на голову венки. Надышавшись чистым воздухом, опьяненные степными ароматами, мы, лежа в траве, в тени густых деревьев, засыпаем. Все заметно поправились, особенно Алеша. Он приехал худой, бледный, а теперь его не узнать. Разленились мы здесь очень.

Сегодня к вечеру погода начала портиться, подул порывистый ветер, довольно прохладный, и мы не купались. На Днепре были волны, они сильно раскачивали на берегу привязанные лодки.

За эти дни мы осмотрели, гуляя с Борей и Алешей, почти все окрестности в этих местах, которые красивы, особенно по берегу Днепра. Вчера с утра мы решили пойти берегом к песчаным большим горам. Мы шли долго, дюны сменялись зарослями лозы, и снова начинались чистые пушистые пески на берегу. На некоторых песчаных холмах растут темно-зеленые сосны с ярко-красными стволами. Иногда они так занесены песком, что торчат только верхушки. Мы шли у самого берега реки, и волны с шумом обдавали нас белой пеной, смачивая наши босые ноги. Чем дальше мы шли, тем ближе к нам придвигался высокий правый берег Днепра, и вскоре мы вышли на главное русло реки. Здесь Днепр очень широк. Сильный ветер гнал высокие волны, и они с силой ударялись о берег, а их верхушки сверкали на солнце, и между ними пропасти были темно-синие, временами даже свинцовые. Над водой кружились белые чайки, вдалеке в волнах ныряла парусная лодка. А Днепр шумел, искрясь на солнце. Мы вошли в воду и шли по воде. Было приятно следить за набегающей волной, перепрыгивая ее, ощущая ее ласку. Обратно мы возвращались не берегом реки, а поверху, идя по высоким песчаным дюнам. Идти было труднее, и все решили спуститься к берегу, а я одна пошла по горам. Мне хотелось посмотреть новую дорогу. Я шла белыми песками, где не было следов человеческих ног, иногда среди высоких сосен. Слева все время открывался прекрасный вид на волнующийся Днепр. Песчаные горы то поднимались, то опускались; внизу, справа, виднелся лесок. Горячий песок временами обжигал мне ноги, и, наконец, я взобралась на самую высокую гору и там остановилась. Гора была вся из чистого белого песка, и на ней ничего не росло, а внизу расстилался чудесный вид: с одной стороны вдали был виден зеленый лес, а с другой – в глубине лугов – сверкало серебристой рябью озеро, поросшее камышами, и в нем плавали белые лилии и желтые кувшинки. На зеленом луговом ковре паслись стада коров, и пастух играл в рожок. Я села на краю обрыва и смотрела, любуясь видом внизу. По склонам горы приютились белые хатки украинской деревни, утопая в зелени садов и цветов. Я посмотрела на другую сторону горы, и предо мною появились Днепр и зеленый остров. Я спустилась с горы и долго шла сосновым лесом, потом лиственным, никого не встречая по дороге, и только большие пестрые птицы перелетали с ветки на ветку, да где-то стучал дятел. В одном месте заяц перебежал мне дорогу. Идя, я вслушивалась в разнообразные птичьи голоса, медленно двигаясь вперед. Домой я пришла позднее остальных, усталая, но довольная своими впечатлениями. Когда я рассказала обо всем, что видела, Боре, Кате и Алеше, они пожалели, что не пошли со мной.

8 июля. Жаркий день. Мы с утра побежали к Днепру купаться, а после завтрака, выпив чаю, пошли по дороге к лагерю. В поле, среди высокой желтеющей ржи, мы с Катей рвали васильки, и Боря с Алешей нам помогали их рвать; потом, сев на траву, мы плели венки. Отдохнув, пошли дальше и дошли до болот, где росли голубые незабудки. На лугах, встречных лужайках пестрел ковер полевых цветов: мы их собирали в большие букеты. Завтракали в лесочке под большой развесистой сосной и к вечеру вернулись домой, немного усталые, но довольные своей прогулкой. Кате и Алеше у нас очень нравится, они говорят, что никогда так хорошо не проводили лето в Детском.

10 июля. Сегодня был особенно жаркий день. Все движения сковывала жара, и ни о чем не хотелось думать, даже книга валилась из рук. Мы несколько раз бегали к Днепру купаться, погружая разгоряченные тела в струи воды, но вода была теплая и освежала нас ненадолго. Всюду было томительно душно, и мы не находили себе места, ища прохладу, и ждали наступления вечера. Когда, наконец, пришел желанный вечер, из-за Днепра поползли свинцовые тучи и покрыли все небо. Вдали гремел гром, и в небе сверкали частые молнии. Гроза приближалась. Мы побежали на берег Днепра. Одна половина реки, там, где туча закрыла солнце, была бледно-розового цвета, и в этом месте и небо было розовое; временами сквозь темную тучу пробивался солнечный луч и окрашивал природу самыми причудливыми тонами. Другая половина Днепра была темно-голубого цвета, вода и небо вдали сливались в серо-голубой дымке. Вода отражала, как в зеркале, все оттенки неба, по временам меняя цвета и тона, и это было необычно. Я не знала, теряясь, где сочетание оттенков было красивее. Постепенно все больше темнело, а в небе ослепительней вспыхивали зигзаги молний, прорезая тучи от середины небосвода до самой земли. Свет молний был так ярок, что невольно дрожали ресницы, а страшные удары грома потрясали небо и землю. Когда застучали частые, крупные капли дождя, мы побежали домой мокрые, шлепая босыми ногами по большим лужам. А беспрерывные молнии озаряли небо, и сердито гремел гром. Мое сердце билось сильнее, казалось, что золотые стрелы молнии обжигают меня своим огнем, и я всем сердцем рвалась навстречу бушующей грозе. К ночи гроза утихла, и только капли дождя продолжали стучать по зеленым листьям.

11 июля. Мы решили сегодня устроить маскарад. Катя одела мамино длинное платье, сделала прическу, а я одела Борин костюм и в длинных брюках была похожа на молодого человека. Боря и Алеша одели наши платья, шляпы и стали хорошенькими девочками, на которых без смеха невозможно было смотреть, особенно на их походку и движения. В таком виде мы решили погулять по селу и навестить наших знакомых. Впереди шли за руку две девочки, а я вела под руку Катю, с папироской во рту, занимая ее разговорами. Моя дама была не только мила, но очень хороша в мамином платье, которое к ней шло, и я любовалась ею. Девочки же, идущие впереди, были бесподобны: все время ссорясь между собой и о чем-то споря, они махали руками, толкая друг друга. И, глядя на них, не смеяться было невозможно. Деревенские женщины, встречаясь с нами, изумленно смотрели нам вслед, о чем-то перешептываясь, а девчата выскакивали из ворот и провожали нас долгим любопытным взглядом. Чем дальше мы шли, тем больше нас окружала толпа ребятишек, которые следовали за нами. Когда мы приходили к знакомым, они сразу нас не узнавали и встречали с недоумением, а когда узнавали, то поднимался страшный смех.

После обеда пришла Фомина и позвала нас с мамой пойти в лагерь. С нами пошли супруги Гордейко. Мы с Катей одели свои лучшие платья, а светлые туфли несли в руках. Шли мы самой кратчайшей дорогой. Чета Гордейко – забавная пара, к тому же они всегда ссорятся друг с другом, говоря колкости и не оставаясь в долгу друг у друга. Сам бы Гордейко был не прочь поухаживать слегка за нами и весело с нами посмеяться, но жена достаточно ревнива, и за это ему бы хорошо влетело; на всякий случай он осторожен. Всю дорогу они без конца ссорились из-за всякого пустяка, перебрасываясь соответствующими комплиментами, и мы, смотря на них, не могли не посмеяться. Елена Михайловна заставляла мужа нести на руках маленького сына, и они об этом долго спорили. Около одного небольшого болота мы застряли. Через ручей было переброшено два тонких деревца, по которым все благополучно перешли на другую сторону. Но Елена Михайловна запротестовала, боясь дальше идти, и они снова начали спорить, а мы, слушая, как Гордейко изощряется в своем остроумии, высмеивая собственную жену, хохотали. Наконец он нашел два дерева, с трудом свалил их в воду, и Елена Михайловна перебралась на нашу сторону. Дальше мы пошли по сокращенной дороге, ведущей к лагерю, но никто точно не знал ее, кроме Фоминой. Однако, пока мы возились с переправой, Фомина далеко ушла от нас, и мы пошли наугад. Гордейко продолжал нести на плечах своего сына, который всю дорогу кричал «хочу к маме», а папа его утешал: «Не плачь, твоя мама никуда не денется, она не пропадет, а если бы и пропала, то плакать не будем, другую найдем получше». Подошли снова к болоту, в котором много гадюк, и долго спорили, пока уговорили Елену Михайловну, не боясь, перейти по бревнам, брошенным через топкие места. Перед самым лагерем мы в ручье вымыли ноги, одели чулки и туфли. В лагере нас встретил Фомин и повел в столовую, по дороге показав папину палатку. Лагерь мне понравился. Он в лесу, всюду чистота, среди густой зелени деревьев белыми пятнами мелькают палатки. Ровные, усыпанные желтым песком дорожки, клумбы с цветами, красивый ленинский уголок в сквозной беседке с резьбой и вокруг посаженными цветами. К нам подошел папа, и мы пошли на коновязь посмотреть папину лошадь Пьеро. На ней ездил наш наездник всеми аллюрами и даже скакал через барьер. Папа осенью обещал мне дать на Пьеро покататься. В столовой мы с папой и Фоминым обедали, а потом сидели у папы в его палатке и поиграли в крокет. Домой возвращались вечером в повозке вместе с Лисицким и командиром Жаровым. По дороге к дому встретили жену Жарова, она шла его встречать. Мы ее посадили в повозку и познакомились с ней. Ее зовут Шурой, ей 18 лет, она приехала из Ленинграда, славная, и совсем девочка. Жаров женат на ней в третий раз. Мама с Фоминым приехали домой раньше нас в экипаже.

Вечером, когда было совсем темно, к нам пришла Сергеева[105] в украинском костюме, и мы ее вначале не узнали. Катя тоже достала украинский костюм у дочери нашей хозяйки, одела его, и он очень к ней шел. Я одела Борин костюм, и мы пошли по дороге встречать папу, который должен был ехать из лагеря. Ночь была светлая, лунная. Вскоре появился экипаж, и, когда он поравнялся с нами, Сергеева крикнула: «Товарищи, пидвезить нас трохи до хаты, бо мы дуже заморились». Папа сказал: «Наверно, это пьяные бабы, оттого они такие смелые», – а ехавший с ним Фомин крикнул: «Сидайте, дивчата, мы добре подвезем». Катя засмеялась. «А вот почему Боря с ними здесь?» – сказал папа, приняв меня за Борю. Мы пошли, смеясь, дальше, а они, ничего не поняв, поехали домой. Приехав, папа спросил маму: «А где твои дети?» – «Как где? Гуляют, конечно», – ответила мама. – «Хорошо гуляют, шляются по селу с пьяными бабами, я их сейчас видел. Они приставали к нам, чтоб мы их подвезли». Мама засмеялась и объяснила, что никаких там пьяных не было, что там все свои. Когда мы вернулись домой, у нас сидел Фомин и хохотал, смотря на нас. Весь вечер он любовался Катей, которая была хорошенькой украинкой в этот вечер. Под конец он заявил: «Эх, жаль, что у меня нет украинского костюма, я бы его сейчас одел и пошел с Катюшей добре гулять».

13 июля. 12 июля праздновали именины папы. Погода в этот день была чудная, день был жаркий, и мы с утра, взяв большую лодку, поехали на остров купаться. К обеду к нам с папой из лагеря приехал Виктор Захарьевич Малыхин[106], начальник штаба папиного полка, а позднее Жуков, командир батареи, молодой, веселый, симпатичный. Жена его с детьми была на курорте. Во время Гражданской войны она командовала эскадроном, была контужена в голову, получила орден Красного Знамени и пожизненную пенсию. Это женщина хрупкая и женственная; не верилось, что она такая смелая, мужественная, с большим волевым характером. Я ее видела, когда была в Днепропетровске, и она мне понравилась. За обедом, как всегда, пили мед, было оживленно и весело, был хороший обед с вкусным маминым пирогом и подарками от нас. К вечернему чаю пришли Сергеевы, Фомины, Гордейко, Мухины. Чай пили и ели мороженое, которое мы сами по очереди крутили. После чая Сергеев предложил покататься на лодке и с Борей пошел за веслами. Жуков взял меня под руку, и мы пошли к берегу. Катя шла с Фоминым и Гордейко, весело смеясь. Вечер был тихий, ясный. К берегу подъехали две лодки, в которых мы разместились. Я ехала в лодке с Борей, Алешей и Жуковым, а Катя – с Сергеевыми. Фомин и Гордейко с нами не поехали. Гордейко заявил, что обязанности отца и мужа ему не разрешают ехать, и вернулся к жене. Наши лодки медленно скользили по спокойной серебристой глади реки. На западе угасала красная полоса заката, на фоне которой чернели силуэты темных деревьев и на горе крылатая мельница. Когда угасла розовая полоска и мрак окутал небо и землю темным покровом, в небе заблестел серебряный месяц и вспыхнули огоньками звезды. По воде пробежала блестящая дорожка. Два весла медленно опускались и поднимались, и маленькие капельки воды, искрясь, стекали с весел. Все дальше от нас уплывал зеленый берег. Было приятно скользить по Днепру, смотря в звездное небо, отыскивая любимые созвездия, наслаждаясь полной тишиной и покоем угасавшего дня. Я расспрашивала Жукова о его жене, о Гражданской войне, и он много мне рассказал интересного. Когда мы вернулись домой, гостей уже не было. Жукову подали верховую лошадь, и он уехал в лагерь. Прощаясь, он приглашал нас чаще приходить в лагерь и шутил, обещая нас познакомить с молодыми, интересными, холостыми командирами, чтобы нам веселее было гулять по лугам и полям. В этот вечер Жуков снимал несколько раз меня и Катю и обещал привезти нам карточки. Мухин был красив в белом штатском костюме. Белая рубашка красиво оттеняла его загорелое лицо и голову с блестящими, черными, гладко зачесанными волосами; я втихомолку любовалась им, но я не раз замечала, что он и сам знает, что он достаточно красив, чтобы им можно было любоваться. Это чувствовалось в его движениях, проскальзывало во взгляде красивых голубых глаз.

15 июля. Мама и Фомина лечат зубы и ездят к зубному врачу в Старое. Мы с Катей уговорили маму взять нас с собой. Так как в экипаже места было мало, то Катя ехала на козлах, и временами по хорошей дороге красноармеец Кравчук давал ей вожжи и она правила парой лошадей, а обратно на козлах ехала я. Кравчук – украинец, и мы с ним всю дорогу балакали по-украински. Мы проезжали Святое озеро, в густом лиственном лесу. Оно большое, красиво расположенное среди развесистых старых деревьев, которые купают в нем мохнатые зеленые ветви, отражаясь как в зеркале, а на его поверхности растут нежные белые лилии, и чашечки их цветов тихо покоятся на широких зеленых листьях. В этом озере много водится раков и змей. Дальше начинается сосновый лес, в котором приятно пахнет хвоей, и весь он чистенький, усыпанный зеленовато-желтой хвоей. Мы видели совсем близко убегающего зайца, и пушистая белочка с пушистым хвостом перебегала по ветвям. В таком лесу в жаркий день дышится особенно хорошо. Наши лошади бежали мелкой рысцой, и жара почти не чувствовалась. По дороге мы заехали на хутор, где росло много вишен, и мы купили их на варенье, а дорогой утоляли жажду сочной ягодой. Домой вернулись к обеду, довольные своей поездкой. Боря на нас ворчал, что мы долго ездили, что без нас ему с Алешей было скучно. Это время я довольно часто каталась верхом на лошади Мухина «Лебеда»[107] с его ординарцем Пикусом.

20 июля. В лагерь сегодня прибыл командующий войсками Украины. Об этом мы узнали случайно, когда, придя на берег Днепра, увидели моторную лодку, в которой он приехал. Мы сели в лодку на берегу и решили наблюдать, что будет дальше. Спустя некоторое время мы увидели на Днепре вдали плывущий пароход, который быстро приближался к нам. Когда он был совсем близко от берега, матрос с помощью шеста выпрыгнул на берег и перебросил мостик, по которому сошел на берег капитан парохода. Оказалось, что по дороге моторная лодка села на мель и этот пароход вышел ей на помощь, но лодка справилась сама благополучно без помощи. Матросов на пароходе было мало, но они все были рослые, загорелые, чернобровые украинцы. Мне особенно понравился кочегар, выпачканный сажей, веселый, белозубый, смеющийся. После обеда, чтобы чувствовать себя свободней, мы с Катей одели украинские костюмы и, превратившись в «девчат», пришли на берег. Красноармейцы моторной лодки нас не узнали и, приняв за настоящих «девчат», усиленно нас звали покататься на лодке, перебрасываясь с нами украинскими словами. Когда они, наконец, догадались о нашем маскараде, то посмеялись и говорили, что мы «таки дуже гарны девчата». Вскоре пароход отплыл, а мы покачались на волнах от плывущего парохода на моторной лодке. Боря с Алешей побывали на пароходе.

Когда начало темнеть, на берегу показалось много экипажей и военных. Многие из них подошли к моторной лодке, а многие начали садиться в нее. В каюте зажглось электричество и все и всех осветило внутри. Мы с Катей, воспользовавшись тем, что были одеты украинками, не стесняясь, заглядывали в освещенные окна лодки. Я видела много знакомых из начальствующего комсостава, которые, приезжая в наш полк, не раз останавливались у нас. Наконец, лодка дала свисток, мотор зашумел и катер плавно понесся, рассекая воду и поднимая белую клубящуюся пену. Мы пошли домой. По дороге нас нагнал экипаж и красноармеец, задерживая лошадей, крикнул нам: «Яки гарны дивчата! Сидайте, я пидвизу до хаты». – «Та ни, вже темно, треба до дому, дякую», – ответила я. Он возражал, но когда я увидела ехавший экипаж папы и услышала новое предложение «пидвезти до хаты», я сказала: «Добре, пидвизить трохи, дуже заморились. Катря, сидай!» Экипаж остановился, мы сели и поехали домой. Всю дорогу мы смеялись с Посмитным[108], который вначале нас не узнал.

22 июля. Вчера мы все ездили в Гусеницы[109] на призовую стрельбу. Выехали мы из дома рано утром, слегка моросил мелкий дождик, но было тепло. Папа из-за погоды не хотел было нас брать, но мы запротестовали. Все мы ехали на парной повозке, в которой было много сена, а сверху мама постлала рядно. Мухин и папа ехали с нами верхом. Я ехала в мужском костюме, спрятав платье в чемодан. Когда мы проехали деревню Кальное[110], выехали за село, миновав болота, и въехали в сосновый лес, папа слез с лошади и пересел в повозку, а я поехала верхом на его лошади Нероне. Ко мне подъехал Мухин, и мы помчались крупной рысью вперед. Позади нас ехали ординарцы. Мы быстро обгоняли встречные повозки и долгое время ехали по смешанному лесу. Дождик давно прекратился, и утреннее солнце, выглянув, озолотило верхушки деревьев, но его лучи еще не проникали сквозь густые ветки, и в лесу было много тенистых уголков, в листве которых, не смолкая, пели птицы. Утренний холодок был приятен, и воздух особенно чист. С каждой минутой все выше поднималось солнце, разгораясь все ярче, и заливало светом радостно проснувшуюся природу, лаская ее теплотой. Но вот утренняя прохлада сменилась настоящим приятным теплом летнего дня, и день обещал быть жарким. Дорога была красива. На поверхности тихих, неподвижных болот, мимо которых мы проезжали, росли нежные, крупные цветы белых лилий, задумчивых и бледных. Болота были окружены лесом, иногда лес рос в самом болоте, и деревья отражались в воде. Появились болота, поросшие кустарником, который постепенно переходил в густой зеленый лес, где стояли тонкие белоствольные березы с узорчатой листвой и росли молодые крепкие дубки. Дальше мы проезжали сказочный лес, в котором деревья росли в зеркальной воде, отражавшей все сплетения веток, а в просветах в воду смотрелось голубое небо. Так четко и ясно было отражение, что, казалось, лес растет без корней своими верхушками, опрокинутыми в воду. В этом лесу было много необыкновенного, и меня влекло вглубь неподвижных вод, где, казалось, таятся призрачные тени, полные чудес. Я думала, как было бы интересно очутиться здесь ночью, когда луна освещает все серебристым светом, и холодные лучи скользят среди темных деревьев, дрожа в воде, и небо усеяно звездами, и каждое упавшее дерево или могучие корни пней приобретают причудливые формы.

Наша дорога постепенно поднималась в гору, по бокам которой теперь рос смешанный лес, и в его тени, не смолкая, пели птицы. Мы ехали шагом, делясь своими впечатлениями от этого чудного утра. Дальше попадались красивые полянки, на которых росли радостные, яркие цветы, прыгали зеленые кузнечики, сверкая на солнце крыльями, летали стрекозы. В низких местах в тени росли большие папоротники, и, глядя на них, вспоминалась красивая легенда, как в ночь под Ивана Купала среди тьмы, ярко вспыхивая, распускается алым огнем цветок папоротника. Но вот мое внимание остановилось на раскрывшемся перед нами ковре крупных голубых незабудок, и я не могла сдержать своего восторга. Кончился лес, дорога пошла ровнее, начались поля, где золотые колосья ржи, как волны, качались под дуновением ветра. Я вдыхала пьянящий аромат полей и лесов, мне дышалось легко, и я сливалась всем своим существом с природой. Вскоре поля сменились песками, и лошади медленно вытаскивали из песка ноги, поднимаясь в гору. Мы остановили лошадей и решили подождать отставших. Нет слов, которыми я могла бы передать, какое большое удовольствие я получила от этой поездки верхом. Когда к нам подъехала повозка, папа пересел на Нерона, и они с Мухиным поехали вперед.

Вот мы и в Гусеницах. Длинной лентой тянется украинское село, утопающее в зелени садов. Мы заехали к Кормиловым, где нас ждали. Теперь Корми-лов в должности помощника начальника полигона и живет в хорошем домике с садом, где много цветов. Они были нам рады и по окончании стрельбы пригласили нас к себе на обед. Мы быстро переоделись, и я заменила свои брюки и сапоги легким розовым платьем, одев светлые туфли. Полигон начинался в конце села, и, когда мы подъехали, нас встретил Мухин и повел на место, откуда можно было смотреть стрельбу. Сначала стреляли из легких орудий. То из одного, то из другого вылетало яркое пламя, с звенящим шумом снаряд рассекал воздух и гулко разрывался вдали, поднимая клубы дыма. Гул выстрелов становился с каждым разом оглушительней, все чаще вспыхивал огонь, пробегая по цепи орудий. Когда стреляли гаубицы, к нам подошли Мухин и Фомин, и мы в полевые бинокли следили, как черной точкой проносился снаряд, появляясь в блеске огня, и разрывался там, где стояли мишени. Испуганные лошади дрожали и подымались на дыбы. Особенно когда стреляло несколько гаубиц. Это была захватывающая картина; казалось, земля дрожала, и сердце невольно сжималось.

Война – самое большое бедствие, какое может быть в жизни, полное ужаса и смерти. Но есть своя красота в бою, где побеждает сильный, смелый, когда все силы человеческой души напряжены до предела в жажде победить или умереть, когда сильнее бьется сердце в груди и жарко пылает кровь. Только теперь в войне не будет ни такого боя, ни такой героики. Ужасно погибать в войне, в которой побеждает техника, а не личная сила и смелость. Но, может быть, война окажется немыслима уже потому, что жертвами станут беззащитные тылы, будут разрушены все вековые достижения человечества?

После окончания стрельбы начался ее разбор, и мы поехали к Кормиловым, где нас ждали обедать. На стрельбе я мельком видела нашего Пьеро, его наездник Рудков[111] проезжал, чтобы он не боялся выстрелов. Вскоре приехал папа, и Ольга Николаевна[112] буквально не знала, чем нас угостить, закармливая своими пирогами. Тину[113] теперь было не узнать, так она выросла и похорошела. Теперь, встретясь с Борей, она все время смущалась, разговаривая. Это была уже не прежняя девочка, которая всюду бегала за Борей и, смотря в окно, приходила в восторг от проезжающих «тутуликов».

Вечером после чая папа на моторной лодке уехал в Стайки[114], чтобы оттуда ехать пароходом в Киев, а мы на двуколке возвращались домой той же дорогой. На лугу мы останавливали повозку и, соскочив, рвали большие букеты цветов. На болоте, где росли крупные незабудки, Боря и Алеша собрали их целые охапки. Всю дорогу мы болтали, часто споря с Алешей, который шалил и не слушался Кати. Наш ездовой Посмитный, красивый чернобровый украинец с серыми большими глазами, прикрытыми длинными темными ресницами, много нам рассказывал о встречных высоких курганах в степи. Я люблю украинскую старину, озаренную романтикой. Много битв видели широкие степи, поросшие высокой травой. И все это осталось в прошлом, и нам об этом говорят лишь «высоки могилы, з витром размовляючи», да поют звонкие украинские песни. Глядя на Посмитного, я подумала, как было бы хорошо одеть его в казацкий запорожский костюм.

3 августа. Бедная Катюша, объелась всякой зелени и фруктов и лежит в постели. Алеша целый день пристает ко мне с поцелуями, а с Борей они не всегда ладят, уж очень они разные. Мы стараемся чем-нибудь помочь маме, накрываем на стол, моем посуду, чистим картофель и исполняем разные поручения; Алеша всегда старается многое сделать за меня, но не даром, а с уговором за 10–12 поцелуев, смотря по работе. Теперь их набралось слишком много, целая тысяча, вот я и расплачиваюсь целый день. Противный мальчишка, он сегодня надоел мне, а Боря его высмеивает. По вечерам, когда мы ложимся спать в клуне, я сквозь сон слышу пение девчат и хлопцев и засыпаю убаюканная их звонкими молодыми голосами.

Из лагеря приехал папа и привез наши карточки, которые ему передал для нас Жуков. Вышли все хорошо. В воскресенье в Рудяках вечером на площади будет кино, сказал папа. Из лагеря привезут аппарат и будет играть оркестр музыки. Мы собираемся пойти посмотреть. Катя все время подсмеивается надо мной, что я слишком нравлюсь Сергееву. Ну и некрасивый же он! Лицо круглое, как луна, толстенный нос, а сам большой, неуклюжий, толстый, настоящий «бегемот». Мы с Катей его называем за глаза «Жорой», как называет его жена. Он часто приходит к нам, зовет кататься на лодке и старается нам помочь сесть в лодку, беря за руку выше локтя, что нам с Катей не нравится. При этом он делает уморительные гримасы, через каждые пять минут отсыпая мне комплименты, называя меня «путеводной звездочкой» и самыми ласковыми именами. Мы решили, что ездить с ним на лодке лучше в компании его жены.

4 августа. Был очень жаркий солнечный день, и мы несколько раз бегали к Днепру, чтобы в его струях охладить разгоряченное тело, а когда наступил вечер, к нам пришла Сергеева и позднее ее муж. После чая мы с ними поехали кататься на лодке. Над нами было усыпанное крупными звездами небо, и Днепр отражал это небо в своих водах. Кругом были покой и тишина. Вся природа отдыхала от знойного дня. Мы ехали против течения и гребли по очереди, кроме Сергеева, который греб все время. Лодка была большая, тяжелая, и грести было нелегко, а потому Алеша быстро отказался, говоря, что он устал, и его заменил Боря. Сергеева пела украинские песни, слова которых так подходили к Днепру, к этому тихому вечеру, к золотым звездам наступающей ночи. Мягкие украинские знакомые напевы звенели, замирая, говоря о чем-то близком.

И представлялась тоска в далекой чужой стороне по родному краю, где степи и луг покрыты цветущим ковром трав, где солнце светит ярко и в темном небе горят яркие звезды, маня к себе. Когда в небе показался месяц и по воде побежала блестящая ломаная дорожка, я почувствовала особенно сильно всю прелесть украинской ночи. Мои глаза устремлялись в небо, на котором бесчисленные звезды ласково мне мигали, протягивая ко мне свои блестящие лучи. Я вдыхала ночные ароматы реки, ощущая ее прохладу, и часто отвечала невпопад на вопросы Сергеева. Я думала и мечтала совсем о другом… Все о том же!

5 августа. Было еще довольно рано, когда к нам пришла Лисицкая. Я влезла на шелковицу и, сидя в ее густых ветках, наблюдала за лавочкой, на которой сидели мама и Татьяна Ивановна, разговаривая. Она много интересовалась Катей и мной: как мы проводим лето и сколько нам лет? Определенно она нас недолюбливает, и на днях расспрашивала маму, правда ли, что я каталась верхом с ее «Володичкой». Часто она бывает просто смешна, даже жалка. Она пришла попрощаться, так как они в этот день уезжали в Крым. Прибежала Катя с письмами в руках. Письма были из Детского, от Павлуши, Сережи, Леши и Бори Абрамова. Сережа писал, что с нашим отъездом Детское Село опустело и без нас стало скучно. Павлуша, как всегда, в своем письме ядовито подсмеивается над нами, высказывая свое сочувствие маме, которая получила два «таких хорошеньких экземплярчика», как я и Катя, да еще на такой долгий срок. Противный Павлуша, вечные насмешки! Но как замирало мое сердце, когда я читала это письмо, боясь выдать перед другими волнение. Я не могу не думать о нем. И как часто я грущу от этого во время веселья, в самые беспечные минуты, сама себе стараясь в этом не признаваться.

Написав ответные письма, мы после обеда достали лодку и переехали на остров. Боря и Алеша пошли искать червей для удочки, а я легла на дно лодки и следила за блеском воды сквозь полуопущенные ресницы, отдаваясь горячей ласке солнца. Над лодкой тихо склоняла свои развесистые ветви плакучая ива, а Днепр неумолчно шептал что-то ласковое. В голове всплывали неясные образы, которые быстро исчезали, и в сознании мысли были спутанными. Я не совсем была здорова, мама мне купаться запретила, и Катя купалась одна.

8 августа. Вчерашнее недомогание прошло, и я здорова. День очень жаркий, и мы с Катей все время сидим на берегу в купальных костюмах. Я влезла с книгой на шелковицу, спрятавшись от жары в ее густых ветках, и ем ее спелые темные ягоды. Зелень листвы, пронизанная солнцем, трепещет яркими бликами, которые скользят по моей загорелой обнаженной коже. К маме пришла Мухина[116], и они о чем-то разговаривают, сидя на лавочке. Вскоре мама позвала меня, Катю и мальчиков, предложив пойти покупать сливы и самим их снимать с дерева. Мухина показала нам дорогу в сад, где было много фруктов. В этом саду ветки яблонь и груш гнулись под тяжестью плодов к земле. Мы со старухой-хозяйкой рвали спелые сливы, яблоки, груши, наполняя корзины, и тут же не забывали класть самое вкусное себе в рот. Потом сидели на бревне с хозяйкой, и она жаловалась на свою старость, на тяжелую жизнь с невесткой. Она еще помнит крепостное право, когда ее мать ходила на барщину. Какая же она древняя! Сколько ей лет, она уже не помнит, но глаза ее горят ярко на морщинистом, когда-то красивом лице.

9 августа. Кино перенесено на сегодня, и вечером мы все пойдем на площадь смотреть картину. После обеда Пикус привел папе лошадь, чтобы ехать в лагерь, но было еще рано и оставалось время, чтобы я успела покататься верхом. Я переоделась и, сев на Нерона, поехала с Пикусом по берегу Днепра, а потом мы въехали в лес. Солнце заливало все окружающее своим блеском. Днепр ярко сверкал. Над водой летали белые чайки, и их крылья ослепительно белели в лучах солнца. Въехав в лес, наши лошади перешли на шаг. В густом лесу жара не чувствовалась так сильно, и было приятно наслаждаться запахом прогретой солнцем хвои, вслушиваясь в несмолкаемые голоса леса. Доехав до болота, мы повернули обратно.

Проводив папу, мы взяли лодку и поехали купаться на остров. Вода была теплая, и не хотелось из нее вылезать. День клонился к вечеру, когда к нам пришел Сергеев и сказал, что кино сегодня не будет, так как картину не привезли. Вместо этого он позвал нас покататься на лодке. С нами поехала и его жена. Мы с Катей не могли без смеха смотреть на милое супружество Сергеевых, на его умиленное лицо и расплывшуюся улыбочку, когда он в разговоре называл меня «русалочка с прищуренными глазами». Жена его пела свои любимые украинские песни. Проезжая остров, мы видели на болоте важно гуляющих голубых цапель, которые, взлетев, распускали большие красивые крылья. По дороге нас обогнала большая лодка с красноармейцами из Ржищева[117], на ней играл оркестр, и мы плыли под звуки бравурного марша по зеркальной глади реки. Все ниже спускалось к западу угасающее солнце, становясь малиновым мячиком, на который можно было смотреть, не щуря глаза. По воде бежала золотая дорожка и быстро исчезла, угаснув вместе с солнцем. Снова мне хотелось стать художником и запечатлеть на память все краски угасающего вечера. В сумерки, еще светлые и прозрачные, мы вернулись домой. Когда мы ложились спать в клуне, папа сказал, что Пикус, когда ехал с ним в лагерь, спросил его: «И откуда, товарищ командир, ваша дочка научилась так хорошо ездить верхом? Ведь не только среди молодых красноармейцев, а и среди старых не все так хорошо ездят». Эта похвала Пикуса мне польстила. Ездить верхом я очень люблю, это моя страсть.

11 августа. Наконец вчера на площади было долгожданное кино, играл оркестр музыки, и вся площадь была заполнена народом, начиная с детей и кончая стариками. Мы тоже пришли. Мне было интересно посмотреть, какое впечатление картина произведет на окружающих. Мальчишки решили устроиться на плетне, чтобы лучше видеть, а мы, постояв в толпе, решили последовать их примеру и тоже влезли на плетень, но долго сидеть было неудобно, и мы слезли. Вечер был теплый, на темном небе сверкал медно-золотой серп месяца, и небо было усыпано блестящими звездами. К нам подошел молодой незнакомый военный и, улыбаясь, поставил перед нами скамейку, предложив сесть. Мы поблагодарили его за внимание к нам и сели; он тоже сел рядом с Катей. В темноте, при свете звезд, мы не могли хорошо рассмотреть лицо нашего незнакомца, но я заметила по его голосу и смеху, что он молод, с темными вьющимися волосами и белыми зубами. Он, не переставая, весело разговаривал, заразительно смеясь, и все свое внимание сосредоточил на Кате. К нам подошел Сергеев и сел рядом со мной. Он старался занять меня разговором, спрашивал, не кусают ли меня комары, отгонял их веткой, а я делала вид, что поглощена картиной, которую видела раньше, и старалась сохранить серьезность лица. По временам я вслушивалась в веселую болтовню Кати с незнакомцем. Оказалось, что ему 23 года, да это и было видно по тому, как они с Катей заливались беспечным, радостным смехом. Я, как ни старалась сохранить серьезность, вслушиваясь в их разговор и смех, начинала сама смеяться. Вскоре я заметила, что наш незнакомец совсем не смотрит на экран и картиной не интересуется, а взгляды его обращены исключительно на Катю. Смотря на Катю, я думала, что ее можно поздравить с новым поклонником. В самых интересных местах картины Катя прерывала болтовню и обращала его внимание на картину, но он не знал, что там делается, теряя нить событий на экране, и Кате приходилось объяснять ему, а он все путал, и начинался опять веселый заразительный смех. Без слов было ясно, что его больше интересуют глаза Кати, а не глаза «Андозии»[118]. Когда кончилась картина, незнакомец попросил разрешения нас проводить домой. Со мной пошел Сергеев. Катя с незнакомцем шла впереди нас, и они так увлеклись разговором, что прошли мимо дома. Из слов Кати я узнала, что ее новый обожатель нас знает давно, встречал нас в поле, в лесу и на Днепре и давно хотел познакомиться с нами, но не было подходящего случая и он не знал, как это сделать. Поговорив еще немного, мы крепко заснули.

13 августа. Сегодня воскресенье. Утром Фомину его ординарец подал лошадь, чтобы ехать в Стайки, но было еще рано, и папа разрешил мне покататься с Андрющенко. Я быстро вскочила на лошадь, мы выехали за село и поехали крупной рысью по ровной дороге полем, переходя в галоп. Доскакав до леса, мы поехали шагом. Солнце все сильнее разгоралось, и день обещал быть жарким. По дороге мы разговорились; Андрющенко – веселый, разговорчивый красноармеец. Он мне много рассказывал о своей деревне, о своей жизни, о том, что страшно любит лошадей и всегда рад покататься со мной. Утренний воздух, не утративший еще свою свежесть, приятно ласкал мне лицо, шевелил волосы на голове, было хорошо покачиваться в седле и не хотелось возвращаться домой. На лугах пахло душистым скошенным сеном, и в глубоком безоблачном небе, трепеща крылышками, пели жаворонки.

Подъехав к дому, я соскочила с лошади, а из соседней хаты ко мне подбежала девочка и передала мне письмо. Оно было без марки, и на конверте небрежно, незнакомым почерком было написано просто: «Чумаковщина. Для Кати». Даже не было фамилии. Мне показалось это странным. «От кого же это?» – подумала я и побежала в клуню к папе, сказать ему, что из Ржищева приехала моторная лодка. По дороге, увидев в окно Катю, я передала ей письмо. Когда я вошла в комнату, Катя его читала. «Катюша, скажи, от кого ты получила письмо?» – спросила я. – «Да от нашего незнакомца. Слушай, что он мне пишет: „Почему я, уезжая с таким подъемом и радостным чувством, вдруг почувствовал, что после моего ухода от Вас – все это, как слишком натянутая струна, оборвалось? Для Вас это, быть может, является странным и непонятным, как и мое письмо. Но я с очевидной ясностью определил, что это есть не что иное, как отражение навеянных Вами на меня чувств в результате нашей случайной, мимолетной встречи. Я совершенно бескорыстно пишу Вам это письмо, независимо от перспектив наших будущих отношений, а поэтому полагаю, что Вы не будете сомневаться в искренности моих чувств и слов. Слово остается за Вами. Я больше не имею права писать Вам и только пользуюсь временем переезда по Днепру в Стайки, так как рискую потерять нити хотя бы письменной связи с Вами по отъезде моего перевозчика Кирилла Черкаса. Очень сожалею, что уезжаю сегодня; хотя на это нет никаких экстренных причин, но считаю, что было бы малодушием и слабостью моего характера отменить по каким бы то ни было причинам раз решенный вопрос времени моего отъезда. Итак, если Вы находите нужным мне ответить и поддержать письменную связь не без надежды когда-либо встретиться, то пишите, я всегда буду отвечать Вам взаимностью. Напишите свой адрес здешний, а также, если будете уезжать, то и ленинградский. Извините за мою нескромность. Быть может, мое письмо является Вам неприятным сюрпризом. Поднялся ветер и изрядно качает лодку, в результате чего получается искаженный почерк. До свидания, милое дитя! Выгружаюсь и передаю письмо Черкасу. Горю нетерпением побывать в родном городе. Мой привет Тане“». – «Вот так история! Юный незнакомец, оказывается, серьезно влюбился в тебя», – сказала я. Катя, смеясь, показала письмо маме, папе и мальчикам. Она абсолютно не умеет хранить ни свои, ни чужие секреты. Какой она еще ребенок! Вероятно, и я тоже, но все-таки, насколько я, видимо, внутренне старше, чем она. Мальчики подсмеиваются над ней, что, если она захочет, то может стать Шевченко[119]. Вечером пришел Фомин, мы с ним катались на лодке, и он все время читал нотацию Кате за то, что она много кокетничает и всем кружит головы, особенно молодым командирам, которые не занимаются нужным делом, а пишут любовные письма и всюду за ней бегают, поэтому она и получает такие письма. А я думала, что он и сам не хуже молодых командиров увлекается Катей, ее живостью, ее смехом, как и ее хорошеньким личиком.

14 августа. Чудный, ослепительный, жаркий день. С утра купались, потом, сидя в лодке, читали. Я перечитывала Шевченко[120] и несколько его стихов перевела на русский язык. Под вечер мы уговорили маму пойти с нами по Днепру к песчаным горам. Мы шли лесом, где растут мохнатые красноствольные сосны на крутых дюнах, и оттуда открывается вид далеко на леса, луга, деревни и широкий Днепр с его правым высоким берегом. Когда видишь внизу это море зелени и блеск воды, сердце замирает и губы шепчут слова Шевченко:

Пока шли лесом, несколько раз встречали зайцев. Наконец мы поднялись на самую высокую дюну. Белый песок слепил нам глаза, он был такой пушистый, мягкий, на нем не было отпечатков человеческих ног, и это было приятно. Вид был чудесный в обе стороны. Мы долго лежали на горячем песке, смотря на Днепр, по которому проплывали большие лодки и порой мелькал, как крыло чайки, белый парус. На высоком правом берегу Днепра, в зелени садов, раскинулось село. Мы перешли на другую сторону горы, и перед нашими глазами раскинулся вид на луга, болота, леса. По небольшому озеру внизу обрыва бродили серые цапли. Кругом было тихо, и только куковала кукушка в лесу, дятел стучал да пролетали сизоворонки. Кругом было безлюдно. Лежа на песке, мы сбрасывали вниз желуди, которые набрали в лесу, следили, как они, приобретая скорость, быстро скатывались вниз, оставляя в песке свой след, и гадали, чей желудь добежит до конца скорее. Потом решили скатываться сами с этой большой горы. Было весело лететь по песку вниз с нарастающей быстротой, с закрытыми глазами, потом стоять и смотреть, как перед тобой кружатся земля и небо, и со смехом взбираться вверх, таща друг друга за руки, падая и съезжая вниз. Мы даже уговорили маму разок получить это удовольствие, и потом все вместе помогали ей взобраться наверх, много смеясь. Мама решила, что в выходной день, когда будет свободен папа, мы сюда приедем лодкой на целый день и устроим пикник с полевой кашей. В этот день мы много купались и домой вернулись поздно, идя берегом реки.

15 августа. Дует сильный раздражающий ветер. Погода сегодня плохая, и мы сидим в хате, играем в слова, часто спорим между собой и больше всего с Алешей. Папа приехал из лагеря в первый раз на Пьеро. Он говорит, что на нем еще ездить трудно, все время надо быть настороже, что Пьеро ко всему прислушивается и по лесу идти боится. Недавно папа получил новое, очень хорошее кавалерийское седло, на нем лучше и удобней ездить. Когда мы приедем в Днепропетровск, папа обещал мне дать поездить на Пьеро.

После обеда читали, потом играли вчетвером в карты, и только к вечеру, когда ветер утих, мы с Катей пошли к Днепру. Там мы увидели на острове Борю и Алешу, которые махали нам рукой и звали к себе. «Кто бы нас перевез», – подумала я. Мимо нас проплывала лодка с девчатами, и мы попросили перевезти нас на остров. Там мы гуляли, бегали, читали. Туда же приехали Сергеевы и позднее Мухины. Когда Сергеевы уехали, Мухина подошла ко мне и резко заявила: «Вы, пожалуйста, не рассчитывайте на нашу лодку. Мы вас на ту сторону не перевезем». – «А мы и не собираемся вас просить об этом, у нас есть своя лодка, на которой мы уедем», – резко ответила я. Опять это глупое проявление ревности военных дам к нам, девчонкам! Мухина показала только, что она не умна и что она не хотела бы, чтобы мы ехали в обществе ее мужа. Очевидно, она уж не так хорошо воспитана, несмотря на аристократическое происхождение, которое часто любит подчеркивать. Когда вернулись домой, у нас была Ипатова, жена нашего ветеринарного врача, и в разговоре за чаем она заметила, что Мухина возмущается: как это я могу ездить на казенных лошадях? «Какое ей дело», – возмущенно подумала я, понимая, что дело не в казенных лошадях, а в том, что ее муж неоднократно ездил на них со мной.

16 августа. Рано утром, когда еще солнце было высоко, мы с мальчиками ходили с нашей хозяйкой и ее дочкой Аленой на луг собирать сено и его переворачивать. Мальчики теперь каждый день на рассвете уезжают с хозяином возить и складывать в копны сено. Наша хозяйка немолодая, но по ее лицу видно, что она была красивая. Работать на лугу приятно, там так хорошо пахнет свежим скошенным сеном, а пробегающий ветерок ласково охлаждает разгоряченное лицо. Кругом простор и ширь лугов. Высоко прыгают резвые кузнечики, треща в скошенной траве. Пролетают легкие, красивые стрекозы, блестя изумрудными крылышками, с цветка на цветок порхают пестрые бабочки. В голубом небе заливаются жаворонки.

Окончив работу, мы завтракали с хозяйкой под большим стогом сена, и все нам казалось очень вкусным – и молоко, и черный хлеб, посыпанный солью, и свежее сало с огурцом. Некоторое время мы отдыхали, сладкая истома сковывала все члены, руки опускались сами собой, а глаза закрывались ресницами, и хотелось, зарывшись в душистые травы, крепко заснуть. Через час мы снова работали и, когда все кончили, поехали домой, лежа на возу с сеном.

20 августа. Вчера вечером был пикник с полевой кашей. Фомин и два наших молодых командира поехали на лодке на охоту за утками, взяв с собой Борю и Алешу с тем, что мальчики им помогут доставать битых уток из воды. Когда солнце клонилось к западу, окрасив все небо и воду в красный цвет, мы на большой лодке подъехали к острову, где нас ждала Фомина и еще один знакомый военный с женой. Папа выбрал поудобней место, разостлал рядно, и мама с Гликерией Ивановной начали приготовлять закуску, а я с Катей побежали в кустарник искать сухих веток для костра. На берегу реки скоро запылал большой костер. К берегу подъехала лодка, из которой выпрыгнули Фомин и с ним два командира, а мальчики несли двух убитых уток. Все сели у костра, и охотники начали свой рассказ о том, как им было плохо без собаки: несколько убитых уток они не могли достать из болота. Боря был в восторге, что он лазал за утками по болоту. Папа стоял у костра, помешивал ложкой варившийся кулеш и подсмеивался над охотниками. На ковре появились закуска и выпивка. Ночь постепенно окутывала нас своим черным покровом, в небе все гуще и чаще вспыхивали звезды. Вода в реке потемнела, и только наш костер ярко разгорался, освещая пятна земли, вырванные у ночной тьмы. Вскоре показалась луна, медленно проплывая и по временам прячась в облаках. Она своим холодным светом придавала всему таинственность; по воде пробегала серебряная дорога, которой хотелось довериться и убежать в сказочную страну. Когда полевая каша была готова, все расположились на ужин. Здесь все казалось вкусным, особенно полевая каша, за которую не раз пили чарку. Нам тоже налили в чашки немного вина, но мы свою порцию не допили, и за нас все выпил Алеша. Я заметила в темноте, что он не только выпил наши порции, но также и Борино вино, а потом еще пил пиво и постепенно пьянел, без конца болтая всякую ерунду. Вначале мы с Катей думали, что он нас хотел обмануть, наливая из пустых бутылок и притворяясь опьяневшим, поэтому мы не придавали значения, смеясь над ним. Но когда он ушел и лег на песок, а Боря пошел за ним и позвал нас, мы убедились, что он по-настоящему пьян. Он катался по песку и бессвязно говорил, что я на него напустила страшных крокодилов и они к нему лезут, а он не может от них отделаться. Я побежала и позвала маму, которая была занята по хозяйству и только теперь обратила внимание, что нет Алеши. Она пошла с нами и, вернувшись, позвала папу и Фомина, сказав ему, что Алешу немедленно надо в лодке отвезти домой и уложить спать. Фомин на руках перенес его в лодку. Катя и Боря сели рядом с ним, держа его, а Фомин греб. Было темно, Алеша вырывался из рук, и Боре пришлось пересесть на весла, а Фомину крепко держать Алешу. Вырываясь, Алеша сильно толкнул Катю, ушиб ей колено, и она плакала, как всегда совсем по-детски. Наконец, приехав, Алешу перенесли в клуню и уложили спать, но он еще долго не мог успокоиться и говорил всякий вздор. Маме пришлось повозиться и с ним, и с Катей, которая долго плакала и не могла заснуть. Катя любит Алешу, и ей было жалко и стыдно за него. А он всегда ей грубит, плохо с ней обращается, и они вечно ссорятся. Из-за Алеши наш пикник вышел неудачным.

22 августа. Сегодня Фомины уезжают в отпуск, и мы были на прощальном обеде. Они хорошие люди, и было жалко, что они уезжают. За обедом было шумно и весело; Фомин все смотрел на Катю, любуясь ею. Да, она очень большая кокетка, умеет красиво опустить серые глаза, красиво надуть губки. И это у нее прирожденное, естественное кокетство. Гликерия Ивановна, прощаясь с мамой, всплакнула. За лето она к нам привыкла и привязалась к маме. Мы ее тоже полюбили, и было жаль расставаться. Вот экипаж тронулся и, выехав из ворот, покатился по дороге. Фомин махал нам фуражкой, экипаж за поворотом скрылся, и мы пошли домой. Накануне в отпуск уехали Сергеевы, и наша улица опустела. Придя домой, Боря взял лодку, и мы поехали кататься по Днепру.

23 августа. Каждый день рано утром Боря с нашим хозяином уезжает в поле или на луг и там помогает ему работать; он его охотно берет с собой, а Алешу нет, он там им мешает, а работать ленится. Домой возвращается Боря чаще всего к вечеру, и, когда мама кормит его обедом, хозяйка приносит еще свой обед и ставит чарку меду, говоря, что он заработал второй обед. День сегодня очень жаркий, и мы решили на лодке поехать к песчаным горам. На вершине одной из гор, в дубовых кустах, мальчики из веток устроили зеленый шатер, а мы насобирали сухих веток и развели костер, спекли картофель, вскипятили чай, из дома взяли масло, помидоры, огурцы, хлеб и приготовили теперь хороший завтрак. Несколько раз мы купались, скатывались с гор, смотрели, как на озеро прилетают голубые цапли, смотрели на пасущихся внизу коров, лежа на горячем белом песке, который в некоторых местах был так раскален, что обжигал босые ноги. К обеду вернулись домой.

24 августа. Погода испортилась, с утра стало хмуро, прохладно и идет дождь. Из клуни мы перебрались спать в хату. Целый день сидим дома. Мама читает нам Писемского[122] и учит Катю вышивать английской гладью. Последнее время к нам часто заходит Ипатова. Она веселая, говорливая и острая на язык. После обеда, когда перестал дождь и выглянуло солнце, стало теплее, и мы на повозке поехали в лагерь смотреть конские состязания. Ездили только командиры. Лучшие лошади оказались в нашем полку, чему я была очень рада, а Пьеро был красивей всех других лошадей. На нем выезжал наш наездник Рудков. Он прыгал вне конкурса и все препятствия взял чисто. Первый приз получил командир Кириллов. Мне было обидно за Рудкова, ведь это он выездил Пьеро и он так хорошо прыгал, а за это ему ничего не дали. Это несправедливо. Но папа устроил так, что наш полк от себя преподнес ему первый приз – часы. Когда кончились скачки, под музыку раздавали призы, а я не могла насмотреться на лошадей, которых проводили красноармейцы. Вечером, когда начало темнеть, мы вернулись домой.

25 августа. Утром получили много писем из Ленинграда, Воронежа и из Днепропетровска от бабушки, где она пишет, что соскучилась без нас и ждет нашего приезда. Утром пришел к нам Ипатов[123] с женой и снимал меня, Катю, Борю и Алешу на Днепре. Мы с Катей снимались в купальных костюмах в воде, а потом он снял нас всех в обыкновенных платьях, и меня и Катю еще в украинских костюмах. Деревенский портной сшил мне из шерсти синюю корсетку с зеленой шелковой отделкой. Дочка хозяйки Алена вышила рубашку, и теперь у меня свой настоящий украинский костюм. Погода сегодня по-прежнему плохая, хотя дождя и нет, но все время дует прохладный ветер и по временам набегают тучи, закрывая солнце. Мы сидим в комнате, играем в домино или в слова. К обеду из лагеря приехал папа и привез письмо Кате от Марии Ивановны, в которое мне было вложено письмо от Бори Абрамова. Из Конотопа мне было письмо от Паши[124], где она пишет, что перешла на второй курс медпрофшколы, работает сейчас в детских яслях и живет неплохо. Второе письмо было от Оли[125], где она вспоминает Батурин и нашу совместную жизнь там[126]. Аня[127] и она перешли на второй курс профшколы, а Дода[128] остался на второй год, но зимой собирается ехать в Ленинград и там поступать на чертежные курсы. Аня и Дода шлют мне привет. Все же, какой Дода лентяй!

26 августа. Наконец снова жаркий день, и мы решили на прощанье съездить на остров. На днях Катя с Алешей уезжают в Детское, а мы так за лето к ним привыкли, что без них нам будет пусто. С нами в этот раз поехали мама и папа. Мы варили на костре полевую кашу из курицы, ели печеную картошку, пили чай с мамиными пирожками. Сейчас много всюду фруктов, и мы их едим, сколько влезет. Спустившись к берегу, мы купались и загорали, лежа на песке, а потом я с Борей побежали дальше от берега вглубь острова. Там было небольшое озеро, берега которого заросли камышом, а на воде цвели прекрасные белые лилии, их были целые заросли. В камышах стояли две стройные тонконогие цапли, но при нашем появлении они мягко взмахнули большими крыльями и бесшумно улетели, четко вырисовываясь на ясном безоблачном небе. Боря лазал в камышах и нарвал мне камышовых палочек с коричневой бархатной верхушкой, а в озере достал белых лилий. На острове мы пробыли до вечера. Когда возвращались домой, нас нагнала большая туча и пошел дождь. Его крупные капли падали в серую воду, растворяясь в струях, а вокруг шли по поверхности воды маленькие круги. Мы усиленно по очереди гребли, торопясь домой, но против течения лодка шла медленно, дождь все усиливался, и когда мы вышли на берег, то вода с нас стекала ручейками. Глядя друг на друга, мы не могли не смеяться. Наш вид был очень жалким и комичным, и мы всю дорогу, идя к дому, хохотали. Дождь все усиливался, гремел гром и вспыхивали молнии; все ближе надвигалась гроза.

28 августа. После вчерашнего дождя погода изменилась к худшему, сегодня пасмурный день, по небу бегут низкие облака, стало по-осеннему холодно. Жуков должен ехать в Киев и по просьбе папы возьмет с собой Катю и Алешу, а там посадит их в ленинградский поезд. Поэтому вещи их уже уложены и мы ждем Жукова. К вечеру приехал Жуков и сказал, что надо торопиться ехать, чтобы не опоздать к поезду. Катя и Алеша быстро оделись и, попрощавшись, сели в экипаж. Мы долго смотрели вслед отъезжающим с грустью и, когда вернулись домой, сразу почувствовали пустоту. Всегда бывает грустно провожать и особенно возвращаться в опустевший дом. На прощание Катя подарила Алене свое платье и брошку. После их отъезда папа привез письмо и посылку из Детского от Марии Ивановны, где она посылала конфеты и печенье. Как жаль, что посылка опоздала. Теперь сладости придется кушать нам, без них. С посылкой пришло и письмо мне из Конотопа от Елизаветы Иосифовны[129], и приписка от Оли.

Скоро мы уезжаем в Днепропетровск, нам осталось прожить здесь несколько дней. Я тоже подарила Алене свою юбку и платочек на голову, а наш хозяин подарил мне сумочку, которую плел в плену у немцев во время войны. Наши хозяева славные, они к нам хорошо относятся, жалеют, что мы скоро уедем, и говорят, что без нас будут скучать.

29 августа. Прекрасная солнечная погода, и мы с Борей с утра купались и катались на лодке. А Мария Ивановна говорит в письме, что в Детском настоящая осень. Боря Абрамов пишет мне, что все ждут нашего скорого приезда, что без нас в Детском скучно, что он вернулся совсем, потому что его со службы в Охвате сократили, и что у него год пропал даром. Вообще письмо его невеселое, и мне его жаль. Но почему же другие, чего хотят, добиваются, а у него не хватает настойчивости? Теперь к нам каждый день приходит Ипатова, и я люблю слушать, когда она живо и увлекательно рассказывает о себе, о своем детстве и юности. В ее рассказах много веселого и смешного, к тому же она умеет передать все в лицах. Вчера ее муж привез ей с поля раненого аиста и будет его лечить; она позвала меня и Борю его посмотреть. Аист очень красивый, стройный, стоит на одной ноге с подбитым крылом, с грустью в глазах. Мне жаль, что он лишен возможности полета.

После обеда мы с мамой ходили покупать мед и, зайдя в одну из хат, были удивлены вкусом и красотой ее убранства. Украинские вышивки украшали светлую, чисто выбеленную комнату. На окнах было много в плошках цветущих цветов, и на столе с красивой тканой скатертью стоял большой букет. В окна светило заходящее солнце, играя золотыми бликами на белых стенах комнаты. У окна сидела девушка лет 18-ти, дочь хозяйки, худенькая, бледная до прозрачности, хрупкая и нежная, очевидно, больная. Мама спросила: что с ней? И хозяйка ответила, что она больна чахоткой. Но как трогательно хороша эта девочка, несмотря на свою ужасную болезнь и худобу! Большие темные глаза, опушенные длинными ресницами, таят печаль, тонкие правильные черты лица нежны. Красивые черные брови на бледном лице еще больше оттеняют грустные глаза. Вся ее тонкая фигурка удивительно хороша; я любовалась ею, а сердце сжималось при мысли, что безжалостная болезнь скоро унесет это прекрасное существо, обреченное в лучшие годы жизни. В украинских селах часто можно встретить красивые лица. Очевидно, прекрасная радостная природа создает такой народ. В нашем селе в кооперативе продает товар молодой украинец с удивительно красивым лицом, с большими серыми глазами, с большими темными ресницами, и когда я прихожу туда, то любуюсь им. А наш Посмитный красноармеец, а девушка, которую мы видели в саду, когда покупали яблоки! Она была так нежна, красива и женственна, скромно опуская длинные ресницы и скрывая ими блеск больших карих глаз. Я люблю красоту украинских лиц.

3 сентября. Вот мы и в Днепропетровске. Бабушка нас встретила радостно, со слезами на глазах, и мы ее расспрашивали о том, как ей жилось без нас летом. Конечно, было бы лучше, если бы она провела лето с нами, но перевезти ее лодкой по Днепру было трудно в ее годы. После деревенской тишины было странно слышать городской шум. Весь город в зелени, в цветах, на бульварах красуются ярко-красные канны и махровые астры всех оттенков. Теперь в летнем уборе Днепропетровск красив, хотя, конечно, с Киевом я его не сравню. Приехали мы сюда на большом пароходе «Петровский». Садились на него в Стайках, куда приплыли на лодке. В этот день был сильный ветер, на Днепре поднимались большие волны, и плыть в маленькой лодке было небезопасно. К вечеру, когда мы ожидали парохода в Стайках, ветер утих и стало совсем тихо. Стайки – это большое красивое село на высоком берегу Днепра. Я и Боря поднялись на вершину горы, и перед нами открылся вид на далекое расстояние. Мы увидели и наше село, а вдалеке знакомые нам леса, луга и наш остров. Внизу сверкал золотой полосой Днепр. Когда полоса света на воде погасла, наступил темный вечер. Мы сидели на берегу в ожидании парохода. На воде качалось много лодок, и по берегу выстроились рядами готовые к отправке корзины с фруктами. Толпилось много народу, отъезжающих и провожающих. Лодочники, привезшие пассажиров, разговаривали на своем звучном языке с крестьянами, и их голоса нарушали тишину наступающего вечера.

Около одной из лодок стояла девушка в украинском костюме, освещенная вечерним светом, и я невольно остановила на ней свой взгляд, любуясь ее стройностью, ее красивым личиком. Все ее движения были пластичны, и во всей фигурке было что-то привлекательное. Она заметила, что я слишком пристально ее рассматриваю, и улыбнулась мне, сверкнув белыми зубами и застенчиво опустив карие глаза, опушенные темными ресницами. «Вот плутовка, – подумала я, – она ведь знает, что она хороша». Вечер быстро угасал, а я стояла на берегу, и легкий ветерок, набегая с реки, слегка шевелил мои волосы. Внизу, подернутый рябью, извивался темнеющий Днепр. Звездная украинская ночь постепенно все кругом окутывала бархатным мраком. Я подошла ближе к лодкам. Луна еще не взошла, и только крупные звезды ярко горели, и их отражения трепетали в темной уснувшей воде. Ко мне подошла мама, и мы с ней, позвав Борю, сели на лавочку. Рядом с мамой сел наш полковой врач, провожавший свою жену, ехавшую с нами. «Скажите, видели ли вы красивую девушку на берегу, приехавшую сюда перед нами? – спросил он маму. – Я хочу сказать вам, что ее судьба очень интересна. Вы знаете, что в годы Гражданской войны детей из детских домов на воспитание раздавали в крестьянские семьи. Когда жизнь наладилась, многие матери захотели отыскать своих детей, но это было не так легко. Эта девушка, Раиса, тоже выросла в крестьянской семье. Ее взяли на воспитание бездетные крестьяне. Она много внесла радости в их одинокую жизнь. Старики любили ее как дочь, и ей жилось хорошо, не так, как многим, попавшим в большие семьи. Она, как все, работала в поле и в огороде летом, а в зимние долгие вечера шила, вышивала, помогала по хозяйству. Когда она выросла, ходила с девчатами на вечеринки и в скрыню складывала свое приданое. Родители ее уже думали о том, что надо подыскать ей хорошего жениха, чтобы было кому хозяйничать и пригреть их в старости. И вдруг Раису нашла мать, и получилась большая драма. Ее мать оказалась учительницей, она много хлопотала и потратила денег, чтобы найти дочь. Для стариков, вырастивших и полюбивших Раису, большое горе расстаться с нею – так же, как и для девушки тяжела разлука со всем, что стало для нее дорогим. И вот сегодня Раиса едет с матерью в город на новую жизнь и ждет парохода. Все девчата в селе провожали ее и пели на берегу песни, а она горько плакала, расставаясь с подругами».

Я слушала со вниманием эту страничку из чужой жизни, и мне захотелось еще раз взглянуть на Раису. Я пошла к берегу. Узкий серп молодой луны блестел в темном небе. В одной из лодок темнели две женские фигуры, и я догадалась, что одна из них была Раиса. Они говорили, и их слова ясно долетали до меня. «Настю, зоринька люба, що буде? Як я покину село? Мене зараз дуже важно, а я ще тильки в Стайках, все равно що дома. Я зовсим буду одна, и не будет ни Днепра, ни любых стариков, ни Петруся». Девушки, обнявшись, плакали. Что-то ласковое тихо шептала вода, ударяясь о лодку. По небу покатилась звезда и исчезла во мраке. Сквозь слезы Раисы я слышала ее голос и слова, полные тоски, мягко звучащие: «Да видкиля эта мать взялась? Да яка вона ще буде? А Петрусь! Не вже ж я бильш його не побачу? Слухай, Настю, будь ласкова, як побачишь Петро, кажи йому…» – и она быстро зашептала что-то тихо. Послышались рыдания. Из мрака показалась высокая фигура мужчины, и, при-близясь к лодке, он сказал: «Тоби, Раиса, гукае мать. Та ты, мабуть, плачешь? Не плачь, тоби буде гарно, як будешь у городи. Гарно то, що ты вмеешь працювати, як треба у сели, а як будешь учена ни по-нашему, тож дуже гарно». Раиса встала и, прижавшись к Насте, пошла с ней. Их фигуры скоро скрылись в темноте.

Я села на край лодки и задумалась. Хорошо ли, что Раису отрывают от привычной жизни? Окажутся ли у нее способности и желание учиться? И как сложится ее жизнь? Как угадать? Ведь если бы мать нашла ее двумя годами позднее, она была бы уже замужем за любимым Петрусем, и жизнь ее потекла бы тихо и в привычной сельской обстановке. Старики бы были счастливы, нянча своих внуков… Но, может быть, мать ласково и настойчиво перевоспитает дикарку по-городскому, дав ей хорошее образование, и она полюбит новую семью, найдет счастье на новой дороге, а прошлое станет сном, который будет не раз вспоминаться при свете северных, холодных ночей? Ведь в этом сне у нее были свои незабываемые радости.

Я встала и пошла искать своих. На берегу где-то пели девчата и парубки. На траве сидела Раиса рядом с матерью, окруженная приехавшими проводить ее подругами. Мать была с ней ласкова и не сводила радостных глаз с ее красивого лица. Ей было, наверно, странно видеть свою дочь взрослой. Она рассказывала ей о жизни, которая ее ждет, о том, как она узнает много нового, станет образованной девушкой, а на лето будет приезжать к своим старикам. Молча сидела Раиса, опустив голову. На горе в белых хатках зажигались огоньки, теряясь во мраке садов, и постепенно потом угасали один за другим. Село засыпало. В небе звезды становились ярче, спускаясь ниже к земле.

Пароход пришел поздно ночью, осветив своими яркими огнями весь берег. На рассвете мы проезжали Канев[130] и издали видели на высокой горе могилу Тараса Шевченко. Это место очень красивое, здесь Днепр широкий и многоводный. Утро было чудесно, всходило солнце, и его лучи заливали светом проснувшуюся природу, небо было безоблачное, голубое. Свежий утренний ветерок приносил бодрость и радость. Было приятно плыть на большом пароходе и, стоя на палубе у перил, всматриваться вдаль, любуясь высокими берегами и встречая день.

12 сентября. Стоят жаркие дни, и эта жара особенно чувствуется в городе, где накаляются крыши домов и асфальт становится мягким, не успевая остыть за ночь. Вчера вечером были у Фоминых, вспоминали Катю и проведенное в Рудяках лето.

Через два дня я уезжаю в Детское. Что ждет меня? Все затаенное, все от себя самой скрываемое летом, опять неминуемо обострится. Но хочу ли я уйти от этого, даже если это принесет только страданье? Боюсь, что нет.

Я получила письмо от Кати, где она пишет, что очень довольна проведенным летом, что ждет меня в Детское. Пишет о том, что Павлуша выдержал экзамены отлично в институт и его снова (уже который раз!) не приняли по социальному признаку[131]. Сережу Муравьева не приняли в Сельскохозяйственный институт по той же причине. Что они теперь будут делать? Оба даровитые и способные, и снова перед ними закрыта дорога не по их вине. Леша Гоерц поступил в Сельскохозяйственный институт, и Барановская[132] тоже. Костя Барышев провалился по математике в Технологический институт. Боря Абрамов еще не приехал из Охвата. Лучше бы он туда не ездил, а готовился зимой к экзамену и, возможно бы, выдержал, как хотел, в Технологический, а то потерял год. Катя пишет, что в нашей школе, вероятно, прибавят еще год учебы.

Эти дни мы часто с Борей гуляем в Потемкинском парке и ходим с ним в кино. К нему приходят его товарищи по школе. Мусик[133] снабжает меня книгами, и я сейчас увлекаюсь Мольером[134] и Гамсуном[135]. «Пан»[136] меня привел в восторг. Здесь живет каждое дерево, каждый цветок и человек в бесконечной любви сливается с природой.

20 сентября. Снова я в Детском, время каникул пролетело быстро, как сон. Из Днепропетровска я выехала в жаркий летний день, и мне было жаль расставаться как с привычной домашней обстановкой, так и с моими близкими, и с югом. Доехала хорошо. В Ленинграде меня встретил на вокзале дядя Миша; Катя и Алеша встречали меня с московским поездом, а я приехала позднее. Здесь погода осенняя, сырая, и после солнца и тепла меня неприятно охватили сырость и дождь.

У Абрамовых все по-старому, без перемен, только у них теперь живет знакомая старушка. В школе начались занятия, но как-то стало пусто без окончивших. Заниматься приходится много, а все свободное время я читаю. По-прежнему хожу на уроки английского языка к мисс Робертс. Я хотела начать брать уроки рисования, но в Детском не нашлось учителя. А как бы хотелось научиться рисовать по-настоящему. Ведь об этом я мечтала давно.

Как и раньше, к нам приходят мальчики, только они стали какими-то раздражительными в словах и еще больше в них насмешки и иронии. Очевидно, на их настроении сказывается то, что многие из них не поступили в ВУЗ. Что они будут делать зимой? Впереди у них мало надежд на хорошее. Как-то невесело.

На днях Алеша подсмотрел, что я пишу стихи, посвященные Павлуше, и сказал ему об этом. Это с его стороны было нечестно. Впрочем, я давно убедилась, что у Алеши нет принципов. Павлуша, смеясь, просил меня показать стихи, и я, конечно, отказалась ему их дать.

Недавно была в Ленинграде у Маруси с Маней, смотрела в кино «Капитанскую дочку»[137], которую год назад я видела во время съемки в Детском. Тогда кусочки этой картины были во много раз лучше, чем сама картина на экране. Постановка и игра хорошие, но все как-то сжато и, главное, не верно. Гринев[138] показан каким-то трусом и пьяницей, а у Пушкина он написан по-другому. Ночевала я у дяди Миши и на другой день поехала к Ивану Ивановичу Меньшикову[139]. Он теперь служит в Ленинграде инженером-экономистом, и мне было странно его видеть в штатском. Он был рад меня видеть, про всех расспрашивал, и мы с ним вспомнили Васильков[140] и индейцев.

Уйдя от него, я шла по Сенатской площади[141], любуясь памятником Петру[142], и невольно вспоминалось 14 декабря 1825 года, когда так же на этой площади державный всадник вздымал на дыбы своей властной рукою коня, и так же был устремлен вдаль взгляд его глаз, а вокруг толпились те, кто пришел на эту площадь, чтобы умереть за свои лучшие идеи. Здесь началось восстание и к вечеру окончилось это кровавое и героическое событие. На этой площади, на белом снегу были отпечатки их ног, и снег был обагрен их кровью, а Медный всадник, как и теперь, смотрел безучастно вдаль.

Пообедав у дяди Миши, вечером я вернулась домой в Детское. От мамы я часто получаю письма, в которых она пишет, что с моим отъездом стало пусто и скучно, что Боря много занимается, и к нему часто приходят его товарищи по школе, что в свободное время они играют в пинг-понг[143] на столе в столовой, что ракетки он сделал сам. С Ниной Кржановской[144] мама послала мне посылку и длинное письмо. Кончаю писать, становится темно, а на дворе льет дождь. Это пришла настоящая осень.

25 сентября. Идя от англичанки, я зашла в парк и долго шла по аллее. Пахло осенью, обнаженной, мокрой землей, увядшей травой. Под ногами печально лежали опавшие осенние листья, и было грустно. Эти запахи увядания сгущались в предвечернем воздухе, и невольно в раздумье припоминалось прошлое, пробегали минувшие дни, богатые радостью, когда все было полно особенного значения и особой прелести в сиянии яркой красоты. Весь мир был полон наивных детских грез, и все радости жизни воспринимались так непосредственно-живо. Это все ушло, этому теперь нет возврата, этому возродиться больше не дано, как и опавшим осенним листьям. Как будто я та же, но в действительности во мне много переменилось. Я даже сама боюсь задумываться о своем отношении к Павлуше с того вечера, когда он объяснился в любви Кате. Для него, кажется, все это было ошибкой, уже забытым эпизодом. А для меня ничто не прошло.

Я села на лавочку и, достав тетрадь, писала стихи. Кругом было тихо в осенних сумерках, и я остро чувствовала свое одиночество и тоску. Идя домой, я встретила Толю Лапшина, и он пошел со мной. По дороге мы говорили о школе, о прочитанных книгах.

10 октября. Сегодня шел первый снег и таял. Я одела шубу, но все равно по утрам мерзну, а мама пишет, что у них на солнце тепло.

Сейчас я увлекаюсь Оскаром Уайльдом[145], но, к сожалению, у меня мало остается времени для чтения, приходится углубляться в учебники. Меня ни один предмет так не пугает, как математика; главное, я не столько боюсь предмета, как Юрия Павловича. Он очень требователен и строг, а у меня не всегда укладываются в голове логично математические выводы и что-нибудь да путается. В школе на переменах часто разговариваю с Толей Лапшиным и Пироговым, а с Володей Петровым как-то разошлись, он очень дружит с Женей Нефедовой.

Дома у нас чаще всех бывают Сережа Муравьев и Павлуша. Получив летом наше письмо, в котором мы в шутку писали, что окружены вниманием взрослых командиров и они нас не считают за девочек, Павлуша теперь нам хочет показать, что мы все же девочки, и делает вид, что приходит играть в преферанс с Марией Ивановной и Михаилом Ефремовичем. А когда приезжает Наташа, то целые вечера сидит с нею. Я внешне не обращаю внимания на его частые насмешки. По временам он бывает мрачен и его шутки язвительны. Костя в присутствии Павлуши впадает в его тон, но обычно он, как и раньше, ровен и вежлив. Миша бывает реже, но я уверена, что он по-прежнему любит Катю. Больше всех и чаще я разговариваю с Сережей на любую тему, когда он приходит к нам. Он всегда одинаков, умеет быть серьезным, вдумчивым, и с ним не бывает скучно. В трудную минуту он может помочь, и, если бы мне захотелось о чем-нибудь его попросить или чем-нибудь с ним поделиться, я бы, возможно, обратилась к нему. Он часто говорит, что не верит в дружбу между мальчиком и девочкой, и однажды заметил, что всегда догадывался, что больше всех из мальчиков мне нравится Павлуша. Я с ним не спорила, сказав, что все это так несерьезно, что об этом не стоит говорить, что я еще ни разу ни в кого не была влюблена по-настоящему. «Но если ты когда-нибудь влюбишься, то очень сильно, в этом я уверен, и я тебе не позавидую», – сказал он, глядя на меня. Когда мы сидели на диване, к нам подошел Костя и сообщил мне, что в меня влюблен Коля Пирогов и что об этом знают многие. Не думаю, что это так. Да и что мне в этом? А Костя, – сам так мало подходящий для романтических историй, – очень любит о таких историях сплетничать.

Из Охвата приехал Боря на три дня, на днях он вернется совсем и будет готовиться для поступления в ВУЗ. В школу приходится ходить рано, и так трудно вставать, когда темно и холодно и еще хочется спать. Я очень люблю уроки по обществоведению Веры Ананьевны[146], она хорошо и интересно их прорабатывает, как и уроки русского языка, которые преподает Алексей Михайлович. Все было бы хорошо в школе, если бы не уроки Юрия Павловича, – а его уроки бывают девять раз в неделю.

12 октября. За последнее время наши отношения с мальчиками стали такими же, как были раньше. Миша и Павлуша бывают почти каждый день, и Павлуша нам часто объясняет математику и решает с нами задачи. Он много вносит оживления и интереса своим всесторонним развитием. Миша последнее время приходит чаще и больше уделяет мне свое внимание, чем раньше, но я знаю, что он по-прежнему любит только Катю. Костя бывает непонятно странным, и я думаю, что ему нравится Катя, но он старается скрыть это, что не всегда удается и поэтому он бывает неестественен.

В школе занятия идут нормально, и я, как и раньше, много занимаюсь дома и в школе. По некоторым предметам мы уже получили отметки. По политэкономии и химии у меня «хорошо», а по русскому, наконец, «отлично».

Недавно мы с Катей были в Мариинском театре на «Псковитянке»[147] с участием Ершова[148]. Он пел Михаила, а Рейзен[149] был очень хорош в роли Ивана Грозного. Сама музыка и картины далекой русской старины захватывали меня, унося мои мысли и чувства во времена величия Пскова, особенно когда с необычайной удалью и чувством звучал голос Ершова на вече. Ночевали мы с Катей у Залькиндсон[150]. Старший сын их, Борис[151], в этом году окончил мединститут и теперь молодой врач, как и его отец; наружностью он не интересный, но очень симпатичный, мягкий и хороший. Его брат Женя[152], студент Технологического института, большой болтун, хвастун, но умный и веселый мальчик.

На другой день погода была плохая, и мы с Катей, купив что надо, поторопились уехать домой. Все Абрамовы ко мне хорошо относятся, особенно Мария Ивановна. По свободным дням мальчики приходят и не дают скучать и задумываться, что-нибудь выдумывая, чтобы посмеяться. Нет, я не могу жаловаться, мне везде хорошо. Мимолетные порывы тоски, хотя и налетают без причины, но их надо прогонять. Для того и молодость дана, чтобы веселым смехом разгонять печаль. Правда, я привязана к дому, и хотя мне хорошо живется у Абрамовых, но бывают дни, когда неудержимо меня тянет домой. Вечером, взяв альбом Кати, я по ее просьбе написала ей стихи.

15 октября. Вчера в школе был вечер самодеятельности. Он прошел хорошо, было много интересных номеров, и в конце я танцевала «Матлот»; меня вызывали много раз и долго аплодировали, прося снова повторить танец. На вечере Пирогов и Корешок сказали мне, что я им больше всего понравилась в костюме моряка, и просили, чтобы я в матроске осталась на вечере. Сережа, подойдя ко мне, улыбаясь, заявил: «Ты, Таня, сегодня настоящий мальчишка, и даже взгляд стал у тебя другой, и, знаешь, это к тебе идет».

В этот вечер я и Катя без перерыва танцевали со всеми нашими мальчишками, а когда, танцуя с Шуриком, я сказала, что люблю брюнетов, он заявил, что готов перекраситься в любой цвет, только бы мне понравиться. Я, взглянув на его белый хохолок и голубые глаза, засмеялась. Вертелся около меня и Маторин, приглашая на танцы и немного надоедая чрезмерным вниманием. Последний вальс я танцевала с Витей Лифановым. Он танцует редко, но очень хорошо. В нем есть что-то располагающее к нему, но слишком мягкое и расплывчатое. Домой нас провожали Павлуша, Витя и Боря, который приехал ненадолго из Охвата. На вечере Боря был интересен в своем новом черном костюме, который к нему шел. Он танцевал только со мной. Возвращаясь домой, Катя шла под руку с Павлушей, а я с Витей; Боря нес сверток моих костюмов. Было темно, под ногами сверкали в свете фонаря большие лужи, в которые мы, заговорившись, попадали, а потом над этим смеялись. Витя вырос на Кавказе и любит его природу, особенно горы. Я его слушаю с удовольствием и понимаю, как ему, живя на севере, дороги эти воспоминанья детства. Когда я смотрела на него, то передо мной промелькнуло то раннее утро, когда мы с ним виделись в последний раз, и я вспомнила, как мы, взявшись за руки, бежали к озеру, и в глубине его голубых глаз было то же ласковое выражение нежности, что и теперь. Что это значит? Прощаясь со мной, он сказал: «Теперь я, наверное, не скоро увижу вас, Танюша». – «Но почему? Приходите к нам». – В его глазах промелькнула радость, и, улыбаясь, он сказал: «Но это ведь возможно не раньше воскресенья?» – «Да, но ведь воскресенье завтра», – возразила я.

20 октября. Вчера за нами зашла Тася, племянница Юрия Павловича, и позвала нас к себе. Тасе исполнилось 18 лет, она хорошенькая, с большими синими глазами, густыми темными волосами, но некрасивый рот и зубы ее портят. Она очень хорошо поет, в этом году окончила школу и собирается поступить в техникум. Юрий Павлович в домашней обстановке не такой строгий, как в школе, он со всеми приветлив, прост и часто подсмеивался над нами. Тася нам много пела грудным приятным голосом. Мы у нее пробыли недолго, и когда вернулись домой, то застали дома гостей. У нас были Павлуша, Костя и Витя Лифанов. Вечер мы провели весело, играя в почту, потом танцевали и, как всегда, много смеялись. Катя Витю позвала на свое рождение.

9 ноября. Вчера была в Ленинграде у дяди Миши и у него обедала. Видела Марину[153], она была со мной приветлива, но между нами мало общего, а потому с ней бывает натянуто. Она уже взрослая вполне и ни с кем не хочет считаться, так говорит про нее дядя Миша. Ненадолго успела зайти к Марусе, но ее дома не застала, и, посидев с Маней, мы решили погулять по празднично убранному городу. Погода была хорошая, на улицах всюду было оживление. Проходя по Дворцовой площади[154], я представляла себе октябрьские дни, когда порыв народной бури зашатал подгнившие ступени трона и так легко со слабой царской головы навсегда скатилась корона.

24 ноября. Кате исполнилось 16 лет. В этот день мы в школу не пошли. Я помогала Марии Ивановне по хозяйству. Катюша получила много подарков: цветы, духи, книжки. Она была в восторге, что она совершеннолетняя. Вечером мы обе были в белых платьях. Гостей было много. Из Ленинграда приехали Наташа с мужем, и были все наши мальчики и Тася. Катя получила поздравительную телеграмму от мамы, папы, Бори и Фомина. Вечер прошел весело и оживленно. Мы много танцевали, играли в разные игры, и только Костя был чем-то недоволен и был скучным. Я много со всеми танцевала, а Витя Лифанов только танцевал со мной. Когда я сидела на диване, он окружал меня своим вниманием, подкладывая к спинке дивана подушку, чтобы мне было удобнее сидеть, или стоял за моим стулом. Я была окружена его лаской, и каждая мелочь его осторожного внимания, не скрою, была мне приятна. Это льстило моему самолюбию, как и то, что он выделял меня среди других. Павлуша в этот вечер был интересен, весел и своими шутками зажигал всех. Он со мной танцевал больше, чем всегда, и я должна сознаться, что опять и опять он мне нравился больше других.

Жаль, что на этом вечере не было Бори. Катя от него получила письмо, в котором он отдельно писал и мне, и одна его фраза меня удивила: «Пишите, или пиши, мне чаще». Это был вопрос, можно ли со мной перейти на «ты». Я ничего не имею против того, чтобы перейти на «ты», за это время я к нему привыкла и его люблю. Неужели это правда, что я ему больше чем нравлюсь, о чем говорят многие и даже Мария Ивановна? Но я в него совсем не влюблена. Он достаточно красив, способный и порядочный мальчик, но ему многого не хватает, он слишком вялый. В этот вечер хорошо пели Тася и Леша Гоерц, они пели красивые вещи, которые я люблю. За ужином пили вино за Катюшино совершеннолетие и было много тостов и пожеланий. Разошлись по домам в 2 часа ночи. Как прекрасна юность и как радостна жизнь в эти годы, когда жизнь еще не успела погасить беззаботность улыбки, и даже такое горькое разочарование, как закрытие для некоторых поступления в ВУЗ, не может заставить умолкнуть смех, угасить жизненный огонь и согнать с губ улыбку. Великая волшебница юность – одно из высших благ жизни, зажигающее радостным огнем сердца и наполняющее душу жаждой счастья.

25 ноября. Получила письмо от Бори Абрамова. Он пишет, что 8 декабря вернется домой и больше не поедет, и рад, что будет видеть меня каждый день. Пишет о том, как ему было нелегко жить оторванному от товарищей и привычной домашней обстановки, и в конце письма приписка: «Разрешаю себе мысленно Вас поцеловать». Над его последней фразой все посмеялись.

Последние дни стоит ясная морозная погода, мы часто гуляем в парке с мальчиками, и они нас катают на финках. Парк в зимнем уборе чудесен. Недавно я узнала, что Боря Абрамов писал дневник и пробовал писать мелкие рассказы, но это он скрывает. Мария Ивановна часто разговаривает со мной об Алеше, она догадывается о его испорченности и плохом характере и старается его исправить, но это ей не удается. Недавно она сказала: «Почему Боря читал все, что хотел, и, вращаясь среди мальчиков, воспринимал все хорошее, а Алеша и товарищей выбирает себе самых плохих, и интересуется дурной стороной всего? Ведь он уже не ребенок». Потом она высказывала свое сомнение, действительно ли он так испорчен. Возможно, это просто мальчишество и ребячество в его дурных поступках, как и в его грубости. Конечно, Марии Ивановне тяжело с Алешей, а в будущем, мне кажется, ей будет еще тяжелее. У него нет никаких моральных устоев, которые воспитываются с детства. Павлуша собирается на зиму уехать к отцу в Томск, это будет жалко, без него будет скучно, и странно не видеть его каждый день.

28 ноября. Темный, морозный зимний вечер. Все деревья в парке покрыты серебристым белым инеем. Старые косматые ели не шелохнутся, занесенные снегом, а их белые пушистые ветви сплелись в белый шатер, и через них пробивается серебряный свет луны. Вся земля покрыта белым пушистым снежным ковром, и он своей белизной слепит глаза, а белые снежинки летят и мелькают, кружась как белые бабочки, перегоняя друг друга. Они падают хлопьями на волоса и лицо, покрывая белым мехом шубу. По аллее парка быстро скользят финки. У Леши дух захватывает от холодного, пронизанного снежинками воздуха и от быстрого разгона санок. Он наклоняется к сидящей впереди Тане, и она слышит его голос. Он декламирует ее любимое стихотворение. Она вслушивается в знакомые слова, которые так много говорят. Все быстрее по аллее парка несутся санки, в лунном свете горят снежинки, как разноцветные рассыпанные камни. О, как хорошо! Как прекрасна жизнь! Она сама не может понять, почему ей так радостно и хорошо в этот зимний вечер. Может быть, быстрая езда, или сказочный вечер, или только что слышанные слова стихов делают все особенным, прекрасным и сердце наполняют небывалым счастьем. Но вот и приехали. Таня выскакивает из санок, с веселым смехом вбегает на крыльцо, запушенное снегом, и, протягивая ему руку, говорит что-то радостное и ласковое. Он ждет, пока ей откроют дверь, долго еще смотрит, пока она скрывается за дверью, и медленно уходит.

30 ноября. За это время я много прочла Оскара Уайльда, восторгаясь особенной, изысканно-тонкой, благоухающей красотой его творчества. Он, действительно, вполне заслуживает названия «великого эстета». Как все у него чутко, сдержанно и художественно написано. На столе у меня сейчас лежит книга Гюго «Отверженные»[155], и я, читая, все время нахожусь под впечатлением этой книги. Сколько скрытой красоты может быть в человеке, и какая глубина мыслей и цельность характера выведена в лицах этого романа. Мне хотелось бы кончить начатые стихи и о многом еще написать, но наступают зимние сумерки, и я смотрю на замерзшее окно, покрытое морозным узором, и прислушиваюсь к знакомым звукам романса «О, позабудь былое увлеченье»[156], это играет Катя. Я откладываю в сторону тетрадь и иду к ней.

2 декабря. Последнее время у меня мало остается времени для дневника, я едва успеваю бегло записывать события некоторых дней и очень мало пишу о своей внутренней жизни. У меня бывают минуты, когда я сама теряюсь и ясно не могу определить ни своих чувств, ни своих настроений, ни мыслей, так они изменчивы, и мне бывает трудно в них разобраться до конца. Я много занимаюсь и по-прежнему оспариваю первенство с Петровым и Залесским, а Чуб остается не в счет. По вечерам хожу к англичанке и, как раньше, люблю ее уроки, но мисс Робертс собирается летом уехать на родину в Англию, о чем усиленно хлопочет. Когда вечером Катя гладила, а я вытирала посуду, пришел Миша и с ним Павлуша, который сказал, что он теперь устроился на службу секретарем к профессору Юрганову[157], что эта работа интересная и что он может получить полезные знания, которые ему могут пригодиться в будущем. К отцу в Томск он не поедет. В этот вечер все были в хорошем настроении, и каждый пустяк вызывал веселый смех.

3 декабря. Как и всегда, вечером пришли к нам Костя, Сережа, Павлуша и Миша. Павлуша с Катей играли в пинг-понг, и к ним присоединился Миша, а я с Сережей сидела на диване, и мы разговаривали. Сережа попросил тетрадь моих стихов и читал их, иногда указывая на мои недостатки в стихах, на те выражения, которые ему не нравились. Мы с ним спорили, а в некоторых местах я соглашалась с ним, находя, что он прав. На его мнение положиться можно, он достаточно умен и в стихах разбирается. Потом он упомянул о стихах, посвященных Павлуше, и я сказала, что все это несерьезно и что я еще ни разу не была влюблена. «Ведь любить не каждый может по-настоящему в жизни. Любовь – это большой дар и надо уметь любить». – «Но ты непременно влюбишься, и это чувство тебя захватит всю: будешь любить настолько сильно, что я тебе не позавидую. В этом я убежден». – «Мне непонятно, что ты можешь так говорить, ведь все же ты недостаточно хорошо меня знаешь; наверное, этого не случится», – возразила я. – «Меня удивляет, Таня, что тебе как будто могли нравиться сразу Павлуша и Боря, ведь они так различны и совсем не похожи друг на друга». К нам подошел Павлуша, и разговор прекратился. Он начал подсмеиваться над нами, и слова всех приняли шутливо-насмешливый оттенок. Позднее пришли Витя и Ваня Заурбрей – товарищи Бориса Соколова, – и стало еще оживленнее. Павлуша играл свои любимые вещи, а потом, перейдя на вальсы, мы начали танцевать. В этот вечер Павлуша был заразительно весел и с самым серьезным лицом говорил всем такие остроты, особенно мне и Кате, что было невозможно не смеяться и на его шутки обижаться; оставалось самим только отвечать ему тем же. Он особенно изощрялся в названиях, которые нам давал при всяком удобном случае, и казалось, что его изобретательности нет границ. Нам было весело, и Мария Ивановна сказала: «Я сама не могу не хохотать с вами и в вашем обществе чувствую себя моложе». Когда я за чаем отказалась от второй чашки и пирожного и сидела, задумавшись, Павлуша стал глубокомысленно отыскивать этому причину и с лукавой улыбкой начал намекать, что не в Вите ли таится причина, уничтожающая вкус к сладкому. Потом его остроты перешли на Катю с Мишей, и снова все хохотали. Разошлись поздно, и Мария Ивановна говорила, что ее соседка по дому как-то ей сказала: «Я так завидую вам. У вас всегда бывает много молодежи, всегда пение и музыка, смех и танцы, и всегда весело».

16 декабря. Вчера в школе был вечер. Я больше всего танцевала с Леней Рупертом. Маторин, как и раньше, усиленно за мной ухаживал, вертясь около меня. Иногда я, не задумываясь, могу приносить огорчение, но ведь молодость бывает эгоистична, беря от жизни то, что ей нравится, не считаясь со многим. Павлуша был на вечере скучным, мало танцевал, в его разговоре со мной проскальзывали холодность, сухость, и в потухшем взгляде не было знакомой ласки. Я поняла, как я для него мало значу, в моей душе стало пусто и больно, но я старалась не показать свою печаль.

29 декабря. Вот я и в Днепропетровске. Сижу дома за письменным столом и пишу свой дневник. Вчера я приехала сюда на зимние каникулы, раньше, чем полагается. В школе я одна из первых учениц, о чем пишет в своем письме к маме Ада Филипповна. В Детском на вокзале меня провожали Боря и Катя. Боря, как всегда, был милым, заботливым, связывал мои вещи, помогал уложиться, но в Ленинград не поехал. Там на Октябрьском вокзале меня ждал Павлуша. До Ленинграда я ехала с Юрой Зегжда[158], который проводил меня на вокзал. Когда мы с ним ехали в автобусе, то я от толчка села на свой чемодан и он открылся, и мы засмеялись, а Юра сказал: «Сразу видно, что едет Таня». На вокзал пришла меня проводить Маруся. Когда поезд тронулся, я, стоя на площадке, махала рукой провожающим. Спать легла рано и проснулась, когда поезд подходил к Москве. Времени у меня было немного, и я успела побывать только у тети Таси и вечером ехала дальше. В дороге разговорилась с молодыми попутчиками, техником из Свирьстроя и рыболовом из Севастополя[159].

Они всю дорогу развлекали меня, рассказывая много интересного, особенно о море, которое я очень люблю. Я смотрела на загорелое лицо рыбака, на его высокий рост, широкие плечи и думала: это настоящий сын моря. В Синельникове они меня высадили и вынесли мои вещи, поехав дальше. Меня встречал папа. Вечером мы с ним были дома. Мама и Боря нас встретили на вокзале. Пушок, увидев меня, сдурел от радости, визжал, лаял, прыгал на меня, лизал мне руки. Навстречу мне шла бабушка, улыбаясь и крепко меня целуя. На столе в столовой меня ждали пирожки, торт и все, что я люблю. В плошке стояла бледно-розовая нарядная гортензия. Все было празднично и уютно. В этот вечер я много рассказывала о своей жизни в Детском, о Ленинграде, о театре. Боря окружал меня своим вниманием, своей лаской, рассказывая о себе, и мне было хорошо дома.

1929 год

12 января. Я снова в Детском, и поездка домой кажется сном. На вокзал меня провожали папа и Боря. Бабушка, прощаясь, всплакнула, мама просила меня не скучать, беречь свое здоровье и пожелала хорошо окончить школу. «Последний раз тебя я провожаю в Детское, – сказал, целуя меня, Боря, – больше туда тебя не пущу, запомни это», – добавил он. – «Твердо иди к финалу, помни, что жизнь надо брать с бою», – напутствовал меня папа.

До Москвы я доехала хорошо. Выйдя на платформу, осмотрелась, кругом незнакомые лица. Я немного подождала и пошла к выходу. Меня никто не пришел встретить, и надо было самой с вещами переехать на Октябрьский вокзал. Я взяла извозчика и поехала. Был ясный морозный день, меня сразу захватила жизнь большого шумного города. Всюду спешили люди, мелькали автобусы, и этот поток и движение понес меня вперед. На вокзале взяла носильщика, сдала вещи на хранение и, сев в трамвай, поехала к тете Тасе. Там застала тетю Юлю, которая меня встречала на вокзале, но мы с ней разошлись. Дядя Саша был на службе, а тетя Лиза была в церкви, и я их не видела. Тетя Тася очень похудела, плохо выглядит, и на нее, болезненно страдающую, было тяжело смотреть. Она все время стонет, и дни ее жизни, по-видимому, сочтены. Мне было невыразимо грустно смотреть на нее, и я подумала, что, верно, вижу ее в последний раз. Вечером я уехала одна, и меня никто не провожал.

Сев в вагон, я устроилась на верхней полке, а внизу ехал китаец с женой и дочкой, впервые приехавшие в Россию. Я с любопытством рассматривала их и скоро легла спать, проснувшись только в Твери. В наш вагон село несколько человек военных. Два из них поместились в одном отделении со мной. Когда все стихло, я снова заснула, а когда проснулась, то почувствовала, что кто-то пристально смотрит на меня. Я приподнялась и увидела, что напротив сидит военный, курит и по временам останавливает свой взгляд на мне. Он был молод, с открытым привлекательным лицом. Некоторое время продолжалось молчание, а потом он заговорил, и незаметно мы разговорились. Узнав, что я дочь военного, он расспрашивал, где я живу, учусь, и наш разговор постепенно принимал то шутливый, то серьезный характер. Говорили мы о многом, о книгах прочитанных, о театрах. Он и его товарищ были на курсах, готовясь в академию, а теперь ехали в экскурсию в Мурманск. Оказалось, что во время Гражданской войны они были на Украине и проходили через те места, где я еще восьмилетней девочкой отступала и наступала с той частью, в которой служил папа, только, конечно, в тылу.

Наш поезд остановился, и проводник, войдя, сказал, что произошла небольшая поломка в паровозе и поезд простоит часа 2–3. Свечи догорели, и стало темно. Мой спутник взял мою руку и слегка ее пожал. Это изменило мое настроение. Я отдернула руку и замолчала. Очевидно, он и сам понял, что его смелость была неуместна, и сказал: «Вы сердитесь?» – «Да, сержусь», – ответила я резко. – «Простите, я вовсе не хотел вас обидеть». Я молчала. «Я не ожидал, что это может вас так рассердить. Я должен сознаться, что не встречал еще таких, как вы. Наверное, вы и сами замечали в школе, что вы отличаетесь от своих подруг. Не сердитесь! Скажите, что я должен сделать, чтобы вы больше не сердились?» – «Мне кажется, что я вам не подавала повода хватать меня за руку, – ответила я. – Не знаю, может быть, я больше и не буду на вас сердиться, если вы себя будете вести прилично. Только давайте говорить о чем-нибудь другом, более интересном». – Он задумался, а потом спросил: «Чем вы больше всего интересуетесь в жизни?» – Я улыбнулась такому обширному вопросу и начала перечислять: «Интересуюсь я очень многим, например людьми, которых я люблю и которые интересны своим умом, развитием, талантами, своими внутренними качествами. Интересуюсь науками, которые для меня составляют интерес, да и вообще перечислять все было бы трудно. Ведь сама жизнь так разнообразна, многогранна и обширна». – «Людьми умными, которых любите», – тихо повторил он про себя. Я взглянула на него, и мне стало смешно. «А что вас интересует из наук?» – спросил он. – «Больше всего меня интересует литература». – «Может быть, вы пишете?» – «Да, для себя пишу стихи», – ответила я. – «Я тоже пишу стихи; некоторые есть в печати; мы с вами еще встретимся», – говорил он. Он предложил мне послать мои стихи в один из журналов, и если есть что подходящее, то в «Красную звезду»[160]. По его просьбе я прочла одно стихотворение, которое помнила. «Вы, верно, любите стихи и в будущем будете много писать, это чувствуется по вашим стихам». Мы разговорились о книгах, о поэтах, и наш разговор снова стал интересным. «Вы знаете, когда вы спали, я долго смотрел на вас, ваша голова свесилась с подушки, и вам лежать было неудобно; мне хотелось поправить вам подушку, но я боялся вас разбудить, и вы, наверное, рассердились бы на меня?» – говорил он, улыбаясь. – «Конечно, даже очень. Я вообще не люблю людей плохо воспитанных, которые не понимают, что можно и чего нельзя, и к тому же я очень сердитая».

Наступило утро, и вагон наполнился бледным светом. Понемногу просыпались пассажиры. «Скажите же мне ваше имя и фамилию», – попросил он с лаской в голосе. – «А зачем это вам?» – спросила я. – «Я хотел бы встретиться с вами когда-нибудь и, если это возможно, то найти вас. Ведь если мы встретимся спустя некоторое время, вы, наверное, очень изменитесь, больше узнаете жизнь, на некоторые вещи будете смотреть проще, и не будете обижаться». – «Конечно, я жизнь узнаю лучше, но в основном, наверное, изменюсь мало. Мои взгляды и вкусы на многое, что для меня бывает неприятно, останутся навсегда те же».

В это время проснулся его товарищ и, слезая с полки, сказал: «Я очень рад, что мой друг не дал вам скучать». – «И теперь вы, очевидно, собираетесь его заменить?» – улыбнувшись, сказала я.

Он оказался очень разговорчивым, слегка насмешливым. «Если будете в Днепропетровске, постараюсь вас разыскать и встретиться с вами. Вот только мне непонятно, почему вы хотите после окончания школы поступать в Горный институт? Вам лучше быть профессором, чем инженером», – говорил он. – «Ну, до профессора слишком далеко, и не каждый может быть им». – «В таком случае вы можете быть профессоршей», – смеясь, заметил он. – «Это, конечно, проще и легче; однако, хотя это шутка, но далеко не остроумная», – проговорила я. Он замолчал. Мы подъехали к Ленинграду с опозданием на два часа. Мои спутники вынесли мои вещи, распрощавшись со мной. Выйдя на платформу, я увидела Борю Абрамова, который приехал меня встречать. Мы сели в автобус, доехали до детскосельского вокзала и поехали дальше в Детское. Вначале мы разговаривали, но я так устала за дорогу, мне хотелось спать, и я едва отвечала на вопросы. Моя отяжелевшая голова все время клонилась к дремоте. Подъехав к дому в Детском, я увидела длинную фигуру Павлуши. Он пошел с нами проводить меня, сказав, что вечером придет. Ну вот я и у Абрамовых. Катя и Алеша были в школе, и я, умывшись и напившись чаю, легла и крепко заснула. Придя из школы, Катя разбудила меня, и мы начали разговаривать, передавая друг другу новости. В Детском все по-старому, занятия в школе начались. У Кати появилось довольно странное желание поступить в морской техникум и быть моряком. Ну какой из нее выйдет моряк? Павлуша и Боря весь вечер посмеивались над нею и даже довели ее до слез. Получился скандал, все перессорились друг с другом и не разговаривали.

16 января. Вчера я праздновала свое рождение. Мне исполнилось 17 лет. Из дому я получила ото всех поздравительную телеграмму и посылку, в которой мама мне прислала бледно-голубой крепдешин на платье, светлые туфли на высоком каблуке и немного денег на празднование этого дня. В письме она писала, что это ее подарок к 17-летию и к моему выпуску, и чтобы я заранее отвезла материю Елене Александровне и передала ей картинку, по которой она сошьет мне платье. В этой посылке я нашла и светлые шелковые чулки к туфлям. Я всегда чувствую даже на расстоянии заботу и ласку ко мне мамы и папы. В первый раз я на выпускном вечере буду нарядная, в шелковом платье, одену туфли на высоком каблуке и почувствую себя не девочкой-подростком.

Марии Ивановне я дала денег, просила ее купить все, что нужно ко дню моего рождения, и позаботилась, чтобы все было хорошо, помогая Марии Ивановне. Вечером из Ленинграда приехал дядя Миша, позднее – Маруся с женихом и Маней. Пришли все наши мальчики и Тася. Принесли много разных подарков. Мальчики – конфеты, вино, Павлуша – большой торт; только не было Саши Голубенкова, его призвали в Красную Армию.

Вечер прошел весело, оживленно, играли в разные игры, фанты, я много танцевала, Тася пела, и Боря усиленно за ней ухаживал. Марусин жених – Герман Георгиевич – очень веселый и мне понравился своей находчивостью. Они пригласили меня на свою свадьбу в январе. Он инженер.

Катя в этот вечер была не такая, как всегда, как будто чем-то недовольна, но ее плохое настроение было по ее же вине. Она часто своими капризами много портила сама себе, так было и в этот раз. Когда начали танцевать, ее сразу не пригласили мальчики, и она стала танцевать с Тасей. Боря и Миша подбежали к ним, чтобы их разнять, но Катя продолжала танцевать, уверяя, что с Тасей ей приятней и что она ее никому не хочет уступить. Мальчики отошли, им это не понравилось, и им было не с кем танцевать. Катя и дальше продолжала делать вид, что ей очень весело с Тасей, и не отходила от нее, поминутно исчезая в нашу комнату и делая вид, что мальчики ее не интересуют и она не обращает на них внимания. Когда начинали танцевать, она отказывала всем, кто ее приглашал, заявляя, что ей весело. За ужином она сказала, что за Тасей и Маней ухаживает она, а чтобы я угощала и развлекала мальчиков, напомнив мне, что сегодня я хозяйка вечера и должна позаботиться, чтобы всем было весело, а себя она тоже считает гостьей. Я старалась не обращать внимание на ее капризы и только раз заметила ей, что мальчики обижены тем, что она с ними не танцует, на что она ответила, что они ее не приглашают. «Но к тебе ведь подходил Миша», – возразила я. – «Да, но это было слишком поздно», – ответила она недовольным голосом. Я старалась танцевать со всеми по очереди, с каждым до усталости, так как меня приглашали сразу по несколько человек. Мальчики совершенно перестали приглашать Катю на танцы, очевидно, этим они хотели ее наказать. Мне все это было неприятно.

В час уехали дядя Миша, Маруся, Герман, Маня. В конце вечера, когда Кате надоело капризничать, вышло немного неудобно. Сережа подошел к ней попрощаться, а она приняла это за приглашение с ним танцевать и встала, но не сумела скрыть свое разочарование, и получилось неловко. Мальчики это заметили, и, обращаясь к Мише, Павлуша сказал: «В конце концов, надо Катю проучить хорошо, она слишком капризный ребенок, и то, что она имеет успех, приучило ее к излишнему кокетству и пустым прихотям, которые должны быть исполнены, а то она самонадеянно надует свои губки». – «Да, она очень избалована и любит, чтобы ее забавляли, приводя в хорошее настроение», – заметил Миша.

К концу вечера она вдруг стала ко мне ласкаться и говорить, что очень меня любит, но что я ей изменила и на этом вечере мало ей уделяю внимания, занятая исключительно мальчиками. «Но ведь ты же не гостья, и было бы смешно, если бы я себя вела, как Тася», – ответила я. В этот вечер я больше всего танцевала с Павлушей и была окружена его вниманием. Кроме меня он танцевал с Маней, которая была интересной. Витя был задумчивый, и я старалась быть к нему внимательной и ласковой. Все же, несмотря ни на что, мне было весело в этот вечер. В 4 часа утра гости разошлись по домам.

17 января. Теперь Павлуша стал чаще бывать у нас и обращать внимание больше на меня, чем на Катю. Он подолгу разговаривает со мной, его насмешливый тон сменяется серьезным, и наш разговор становится более содержательным. Витя Лифанов, когда бывает у нас, мало танцует, садится к пианино и подолгу играет. И тогда мне вспоминается один сентябрьский день, когда мы долго гуляли вдвоем в парке. Парк был прекрасен в осеннем уборе, медленно кружась, осыпались с берез золотые листья, и в умирающей природе была разлита грусть. Витя говорил о себе, о жизни, поэзии, вспоминал свое детство, и я поняла тогда, что он чувствителен и каждая жизненная неудача царапает его сердце. Поэтому ему так близка поэзия Надсона[161] и он проникнут его настроениями. Он говорил долго о себе, ему хотелось поверить в свой успех, а в сердце жила скрытая тревога. Было тихо в аллеях парка, шелестя, опадали листья у наших ног, и в их окраске таилась скрытая печаль. В просветах аллей задумчиво грустили белые статуи богов. Я думала: «Витя особенный, он не от мира сего, вроде Тонички[162], а такие редко бывают счастливы в жизни. Я таким увлечься не могу. Возможно, Павлуша эгоистичней, хуже, а я все время думаю о нем». Домой мы вернулись, когда было темно.

18 января. Я собиралась идти к англичанке на урок, и Павлуша пошел меня провожать, когда я сказала, что мне одной скучно идти. Это меня удивило. Последнее время он заметно уделяет мне свое внимание, но я этому боюсь придавать значение.

«Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»[163]. Теперь он стал гораздо больше нравиться Кате, и, по-видимому, она теперь жалеет, что весной не ответила взаимностью. Как-то вечером, сидя втроем на диване, мы разговорились откровенно о том, что было весной, и Катя рассказала Павлуше, как Костя был уверен в том, что Павлушу постигнет неудача, и заранее этому радовался. «Но теперь, – сказала Катя загадочным тоном, – я поступила бы иначе, и Косте не пришлось бы радоваться и все были бы довольны». Павлуша промолчал. «Что будет дальше?» – тревожно думала я. А дальше Павлуша продолжал окружать меня своим вниманием, на вечерах танцевал со мной и гулял по длинному школьному коридору, разговаривая в обычном шутливом тоне, а я убеждалась, как это внимание мне дорого, как я люблю слушать его голос и смех. Но кто же из всех мальчиков мог мне понравиться больше? Он умен, даровит, очень многим интересуется, глубоко понимает и любит музыку. Я знаю, что от него часто веет холодком, что его настроение часто меняется и что понравиться ему нелегко, но что, если он к кому расположен, с тем он бывает доверчив и искренен. Это сложная натура. А потом, разве можно понять и отгадать, почему именно для него учащенней бьется сердце?

Боря последнее время подтрунивает надо мной, что я увлекаюсь Павлушей, но это не портит наших отношений. Мария Ивановна говорит часто со мной откровенно и серьезно. Как-то она сказала: «Хотя мне было очень жаль Борю, когда он жил в Охвате, но я бы его послала еще дальше, чтобы он образумился; да боюсь, что попадет в плохую компанию и начнет пить. Я думала, что, вернувшись домой, он будет усиленно заниматься, а теперь вижу, что ему все безразлично». Я с этим согласна. Но как можно пробудить его к жизни? Последнее время он усиленно ухаживает за Тасей Власьевой. По вечерам уходит к ней играть в пинг-понг и всегда ее провожает. Наташа говорит, что он окружает Тасю вниманием, чтобы заинтересовать меня внезапной переменой своих отношений, а что я ему нравлюсь по-прежнему. Но я убеждена, что Тася ему нравится серьезно, если даже еще не совсем прошло увлечение мной. Должна сознаться, что я хотела бы потерять всех поклонников, только бы нравиться Павлуше.

Многие меня считают уравновешенной, но это неверно. В глубине души я всегда полна вспышек различных чувств, хотя наружно могу быть сдержанной. Ведь когда Костя уверял, что Павлуше нравится Катя, я до боли ясно поняла, насколько он нужен мне, но, стараясь это скрыть, улыбаясь на слова Кости, я равнодушно сказала, что в этом я давно была уверена. Да, быть веселой и улыбаться, когда грустно на душе, к этому я стремлюсь. Но мое умение владеть собой далеко не совершенно, и часто проскальзывает то, что я хотела бы скрыть. Костя считает, что у меня есть сила воли, и как-то мне сказал: «Я уверен, что, если бы вы решили, что не должны любить человека, которого полюбили, то вы сумели бы побороть в себе это чувство, а если бы не уничтожили его совсем, то спрятали бы так глубоко, что об этом знали бы только вы одни». В другой раз он как-то заметил, что я могу быть жестокой, а вот Катя совсем не похожа на меня.

Костя умный, он сознает, что неинтересен и не будет иметь успеха, а потому замыкается в самом себе, стараясь быть чрезмерно вежливым. Мне кажется, он не поймет настоящего глубокого чувства и на него не ответит тем же. В его присутствии невольно замыкаешься и не поймешь, по дружбе он что-нибудь делает, о чем попросишь, или ради простого приличия. Теперь Костя служит на Путиловском заводе[164] и готовится к экзамену в ВУЗ, поэтому занят и к нам приходит реже. Когда он выпьет, делается неприятным, придирчивым, просто отталкивающим, а пить он любит втихомолку, как говорят мальчики. Возможно, я не совсем справедлива к нему и сгущаю краски, но таких, как он, я просто не люблю, хотя он не так уж плох. У Миши Москвина есть свои странности и чудачества, но я его с Костей не сравню. В конце концов, у Миши это все напускное желание пооригинальничать. Его случай с трамваем, который он часто рассказывает, стал просто анекдотом[165], и когда он начинает свой приключенческий рассказ, его со смехом останавливают, просят не врать, на что он не обижается и начинает сочинять что-нибудь новое, но ему, конечно, никто не верит. Он очень простой, открытый, добродушный, и я его люблю и привыкла к нему. У него есть изобретательские способности, он увлекается чертежами, и в будущем из него получится хороший инженер. Я уверена, что он продолжает любить Катю, но старается это скрыть.

19 января. Должна сознаться, что Сережа меня хорошо знает. Как-то я с ним гуляла в парке, и он, разговаривая со мной, сказал: «Хорошо ли ты уверена, что твое увлечение прошло? Так ли это? Может быть, ты еще сама не отдаешь себе отчета в своем чувстве и хочешь себя убедить, что все это пустой обман?» Как он был прав тогда! Когда я узнала, что Павлуше нравится Катя, я заставила уверить себя, что он для меня безразличен, и думала о нем как о хорошем, умном мальчике, стараясь занять себя другими. Возможно, это продолжалось бы долго, но постепенно за это время много изменилось.

Когда приехал Боря Абрамов, мы при встрече были рады, расцеловались, но, как и надо было ожидать, мы с ним на «ты» не перешли. Он по-прежнему внимателен ко мне и со мною ласков. Когда был в школе вечер, Павлуша уговаривал меня и Катю на этот вечер не ходить и остаться дома, но за нами зашли Витя, Толя и уговорили с ними пойти. Мы потанцевали несколько танцев, когда к нам подошли Миша, Павлуша и Боря. Они сказали, что пришли за нами, чтобы нас увести домой, что Мария Ивановна просила нас вернуться. Катя, надув губки, сказала, что ей здесь очень весело и что домой она не собирается, что это они выдумали нарочно, чтобы испортить ей настроение, и продолжала танцевать с Толей и другими мальчиками, а Павлуша, Миша и Боря были со мной, уговаривая меня вернуться домой. Я им обещала после нескольких танцев, которые должна была танцевать с Витей и Рупертом. Они остались меня ждать. Ко мне подбежала Катя, недовольная тем, что я собираюсь уходить с вечера. «Правда ли это? Я знаю, что тебе весело только с ними, но я хочу танцевать и домой не собираюсь, а если ты уйдешь, то должна уйти и я». – «Если тебе так весело, то я могу остаться», – сказала я и пошла танцевать с Борей. Когда Миша и Павлуша узнали, что я остаюсь, Миша настаивал, чтобы я свое обещание сдержала. Я видела, что Кате не так уж было весело, она была недовольна, что Миша и Павлуша к ней не подходили и с ней не танцевали. Когда вечер кончился, нас провожали Витя, Толя, Шишмарев[166], а придя домой, мы застали гостей – Жанну[167] и Женю Залькиндсона. Мария Ивановна устроила чай, Боря с Павлушей принесли пирожных. Катя старалась подчеркнуть, что ей было очень весело, но Мария Ивановна была ею недовольна, сказав ей, что она через Борю просила вернуться с вечера. Когда мы ложились спать, Катя сказала мне: «Я давно замечаю, что ты все больше сближаешься с мальчиками, а я от них отдаляюсь». – «Это тебе только кажется, – заметила я. – А если это так, то в этом виновата ты сама. Почему ты все время показываешь им, что ты ими недовольна?» Она ничего мне не ответила и начала говорить о другом.

21 января. Катя и Алеша ушли в школу, а я снова сижу дома. Утром занималась, а остальное время читала. Когда прочла свою книгу и читать больше было нечего, я достала любимого «Дон Кихота» Сервантеса[168] и с большим удовольствием его перечитывала, а потом писала стихи. Вечером пришли Сережа, Павлуша и Миша, и мы хорошо провели вечер. Сережа декламировал стихи. Павлуша играл шопеновские вещи[169]. Мы много говорили о прочитанных книгах, о школе, ведь они сами недавно ее кончили и наши учителя были им хорошо знакомы.

22 января. Я часто задумываюсь, что выйдет из меня в будущем, а также из моей поэзии. Я чувствую, что надо глубже всматриваться в жизнь и больше думать над сложными жизненными вопросами, и мне вспоминаются слова Кудрявцева[170], написанные в моей тетради со стихами: «Надо критически осматривать свой багаж, безжалостно выбрасывая все поношенное и ненужное. Надо уметь дерзать, быть жестоким и в то же время пылать огнем, только не быть теплым. Ваша индивидуальность принесет вам тысячи терзаний, но помните, что благородный металл только закаляется, пройдя через нестерпимый огонь. Гений есть гений, плюс труд и терпение. Искренне желаю вам успеха. Н. Кудрявцев». Чем больше я вдумываюсь в его слова, тем больше нахожу в них смысла. Прошли года с тех пор, и я уже не девочка. Я чувствую, как я изменилась, ощущаю, насколько я выросла в своем развитии, пересматриваю свой багаж умственный и внутренний. Многие мои взгляды стали не такими наивными и детскими, как были раньше, и все же я далеко не взрослая и настоящей жизни не знаю. Ведь я только стою на ее пороге. Но у меня много желаний, веры в будущее, и надо только зря не растратить свои силы и способности. В жизни, конечно, будут ошибки, без ошибок, даже очень мучительных, не обойтись, но ведь каждая жизненная ошибка приносит опыт, а потому их не надо бояться. Однако я чересчур расфилософствовалась. Перед другими я не люблю открывать свой внутренний мир, я все же достаточно скрытная; но иногда мне хочется быть откровенной до самой глубины своих мыслей, и быть понятой до конца. Я не успеваю записать мои мысли и сама в них не всегда достаточно разбираюсь. Иногда даже трудно сказать, о чем я думаю. Слишком много в голове мыслей, бурно несущихся, я не успеваю следить за их полетом и тогда забываю про беспечный смех.

26 января. Я не писала, что 24 января [дядя] Миша праздновал день своего рождения и пригласил меня и Катю с двумя мальчиками по нашему выбору. С нами поехали Миша и Витя. Я, конечно, больше хотела, чтобы поехал Павлуша, но он отказался. У дяди Миши было много гостей, но почти все незнакомые. Была Лена Александровна, Зина, Маруся с женихом и брат Маруси, Жора. Марусина свадьба отложена, они не нашли себе комнату. Мы танцевали с нашими мальчиками и другими молодыми людьми, знакомыми Марины. Мне понравился один студент, – он очень симпатичный, веселый и хорошо играет на рояле. Я с ним много танцевала, и даже мазурку, которую редко кто теперь танцует. Марина была хорошо одета, в шелковом платье, с парикмахерской прической и была интересной. Ужин был очень хороший, богатая сервировка и много вкусных закусок, вин, наливок, ликеров. После ужина был чай с вкусными тортами. За ужином Марина так напилась, что с ней было плохо, и Людмила Владимировна[171], уведя ее в спальню, уложила спать. Мы оставались до первых трамваев, и я долго в этот вечер разговаривала с Витей.

Он мне сказал: «Я только один раз был сильно увлечен, но я не мог ни на что надеяться и много работал над собой, чтобы это чувство не перешло в настоящую любовь. Последнее время я наблюдал за вами и понял, что вы увлечены, но я еще не вполне уверен, что знаю, кто он. И возможно, ошибаюсь. Скажите мне, что я не ошибся, и за ваше доверие я отвечу тем же и назову имя той, кем я был увлечен; может быть, это чувство и теперь горит в моем сердце. Скажите же, что я не ошибся, и я даю вам слово сохранить вашу тайну». Я колебалась и молчала. Он был серьезен, и в его глазах была печаль. «Вы, Таня, увлечены Павлушей, и, возможно, это сильнее, чем я предполагал». – «Хорошо, я вам верю и скажу правду. Вы не ошиблись, он мне больше чем нравится, и чувство растет в моем сердце с каждой новой встречей». – «За ваше доверие ко мне я вам отвечу искренностью. Мое безнадежное чувство, заставляющее меня страдать, – это моя любовь к вам. Вот почему мне и хочется уехать на юг из Детского». Что я могла сказать ему? Я снова видела мягкий, ласкающий взгляд голубых глаз и подумала: такие люди, как он, обычно не бывают счастливы, они слишком мягкие и печальные. В этот вечер он много говорил о себе, о своем настроении и дальнейших планах в жизни. Я слушала его, и мне было грустно.

Приехав в Детское, мы легли спать, но я сразу заснуть не могла.

27 января. На другой день после рождения дяди Миши был Татьянин день[172] – день моих именин, и я получила поздравительную телеграмму от мамы, папы и Бори и денежный перевод. Этот день прошел хорошо. Мария Ивановна и Катя подарили мне коробку конфет, а я купила к чаю сладости и бутылку вина. Вечером Мария Ивановна и Михаил Ефремович уехали в гости в Ленинград. Я никого не звала, но ко мне пришли Тася, Павлуша, Миша, Костя и Сережа. Мальчики принесли конфет, торт и бутылку портвейна. Боря Абрамов и Боря Соколов помогали мне по хозяйству. Тася пела, Павлуша играл вальсы и фокстроты, и мы много танцевали. Играли в фанты и другие игры, и я даже устала, особенно после вечера дяди Миши, и не была весела, как обычно. Разошлись во втором часу ночи. За чаем говорили тосты и пили за меня с разными пожеланиями.

28 января. Между Катей и Мишей восстановились прежние хорошие отношения. Миша, как и раньше, проявляет к Кате свою любовь; Катя тоже стала больше уделять ему внимания. Теперь он стал больше ей нравиться, и недавно она меня уверяла, что он самый умный из мальчиков. Ей доставляет удовольствие его влюбленность, и она, кокетничая с ним и не отдавая себе отчета, играет его чувством. Чем все это кончится? Мне думается, что она даже не сознает, насколько эта игра опасна, как игра ребенка с огнем. Если она действительно любит Мишу, то я радуюсь за него, так как понимаю, что его чувство не мальчишеское увлечение, а настоящая большая любовь.

Мое увлечение Павлушей растет, я чувствую, как я меняюсь при его приходе, я становлюсь оживленнее, мои глаза загораются ярче, и я задаю себе вопрос: «Любит, не любит?» Вопрос древний, как мир. Самые разнообразные люди, в различные далекие эпохи с трепетом ждали ответа на этот вопрос, задумываясь над ним. Удачно ли мое чувство, и что оно принесет? Если окажется, что я для Павлуши безразлична и он меня не любит, я должна свое чувство погасить. Но какое это принесет мне страдание! Если же я встречу искреннюю и настоящую любовь, тогда передо мной встанет много неразрешенных вопросов. Прежде всего я должна учиться дальше. А насколько сильно он может меня любить? Ведь меня надо еще и понять. Я не так гармонична и имею свои недостатки, но сейчас все эти вопросы не имеют значения, и мне хочется видеть его чаще, быть к нему ближе. Если наше чувство сольется, как оно озарит рассвет нашей жизни! Пускай даже эти радости будут не вечны, как могут они быть прекрасны! От уверенности в победе я часто перехожу к сомнениям и порывам сердечной тоски, но и в этом для меня новом чувстве есть радость.

30 января. В одно из воскресений к нам приехала Тася Ксуареб, – племянница знакомой Марии Ивановны, – и Таня Залькиндсон[173] с Жоржем. Тася некрасивая, толстая, неразговорчивая, и занять ее трудно. Кате, как хозяйке, пришлось больше всех уделять ей внимания, а я была с Таней и Жоржем. Вечером пришли Миша и Павлуша. Оставшись с Тасей вдвоем, я только начала подыскивать подходящую тему для разговора, как в дверях увидела Павлушу, который знаками звал меня подойти к нему. Я подошла, и он мне сказал: «Идемте провожать на вокзал Таню и Жоржа!» – «А как же Катя? – спросила я. – Ведь она не может оставить Тасю и пойти с нами». – «Но ведь мы можем пойти и без нее». Я согласилась, и мы пошли; с нами пошел и Боря. Дорогой мальчики подсмеивались над Тасей, говоря, что подобного экземпляра им встречать не приходилось: мало того, что урод, но еще и «глупая мямля». «Вот вы тоже урод, – обратился ко мне Павлуша, – но все же на вас хоть смотреть приятно». – «Это уж слишком! Хотя это комплимент в вашем духе, но все же будьте осторожней», – заметила я. Когда мы вернулись домой, Катя, встретив нас, выразила свое неудовольствие и обиду, что мы ушли без нее. Вечером, взяв книгу, я долго читала, а потом Миша и Боря пришли и позвали меня играть в почту. Тася уехала с последним поездом.

1 февраля. Сегодня Катя и Боря уехали в Ленинград смотреть «Лебединое озеро»[174] вместе с Толей Лапшиным и Тасей. В этот вечер в нашей школе был концерт, и Павлуша зашел за мной. До школы он меня довез на извозчике. Там все время со мной были Пирогов и Руперт. Концерт был интересный, но мы с Павлушей до конца не остались и ушли немного раньше. Мы шли под руку по освещенной улице. Вечер был морозный, под ногами скрипел снег, и падали белые хлопья. Домой идти не хотелось, и мы сделали это лишь после прогулки до вокзала.

В столовой сидели Михаил Ефремович и бабушка, больше никого не было. Мы вошли в гостиную, Павлуша сел к пианино и начал играть, а потом пересел ко мне на диван, и мы, не замечая времени, говорили о многом. Павлуша был откровенней, чем обычно, мы разговаривали об искусстве, музыке и жизни. Он сказал: «Я до сих пор не могу вспоминать о своей глупости – об увлечении Катей. Ведь это было все несерьезно, а просто какое-то мальчишество. И как я сам себе смешон! Нужно ж было мне объясниться ей в любви, вовсе ее не любя». – «Но ведь вы тогда были увлечены ею, и это было искренне; и не удивительно, она ведь очень хорошенькая». – «Это все не то. Ведь я не знаю, способен ли я вообще любить по-настоящему». – «Тогда я вас не понимаю. Как вы могли говорить ей о своей любви, не проверив себя. А если бы она ответила вам взаимностью, что тогда?» – «Пришлось бы объяснить, что это ошибка», – сказал он. – «Конечно, ошибаться можно, – заметила я. – Но вы понимаете, что чувством играть опасно, можно навсегда убить настоящую любовь, которая в жизни бывает так редко». – «Да, но я думаю, что сердце Кати ранить трудно, я слишком хорошо ее знаю, – добавил он. – Вообще я больше склонен к жизни холостяцкой».

Мы замолчали. «Я совсем не понимаю желания Кати поступить в морской техникум. Что это за фантазия?» – сказала я. – «Я уверен также, что из ее дальнейшего учения ничего не выйдет, это все одни слова. Очень многие, кто даже не так хорошо ее знает, говорят, что она рано выйдет замуж, и я с этим согласен», – улыбаясь, сказал он. – «А вот я не выйду замуж совсем». – «Нет, вы выйдете тоже, но только не так скоро, ко времени окончания ВУЗа», – улыбнулся Павлуша. – «Но почему вы так думаете?» – спросила я, смеясь. – «Это так я думаю по моим соображениям. Вот если Катя рано не выйдет замуж, то совсем не выйдет, или выйдет неудачно». – «Но почему вы так говорите? У нее есть все данные быть счастливой». – «Это потому, что с годами ее успех уменьшится. Ведь сейчас вся ее прелесть в том, что ей 16 лет, а когда эти годы пройдут, многое, что теперь так привлекает в ней, не будет интересным». – «Я непременно приеду на Катину свадьбу», – сказала я. Он засмеялся: «А вдруг приедете с мужем». – «О нет, этого не случится; во-первых, я должна учиться дальше, а во-вторых, для этого надо, чтобы человек, которого я полюбила, отвечал моим запросам и любил меня с не меньшей силой, а это почти невозможно». Павлуша со мной не спорил, очевидно, он верил в то, что я ему говорила. Незаметно мы досидели до приезда Кати и Бори. После этого вечера я Павлушу не видела несколько дней.

2 февраля. Я чувствую, как я порою не могу сдержать краску на своем лице, когда вижу Павлушу, хотя и хочу скрыть свое чувство. Я ясно вижу все недостатки сложного характера Павлуши, и все же как он мне нравится! Я сознаю, что он мне дорог такой, как есть. Мне бывает хорошо и радостно только с ним. Временами мне кажется, что он меня любит, и тогда мое сердце наполняется небывалым счастьем, а жизнь озаряется светлой радостью. Но часто в сердце растет тревога и появляется уверенность, что это только ошибка и пустой обман, и сердце наполняется сомнениями. В такие минуты пропадает смех, а смеяться надо, чтобы никто не заметил мимолетной тоски в потухающих глазах. Ведь я до боли самолюбива, и боюсь, что не сумею скрыть то, что хочу. Я не научилась еще владеть собой и неопытна; мне бывает страшно, что я не вовремя вспыхну, покраснею или побледнею, и улыбка сбежит с моих губ, и тогда я напрягаю все силы своей души, чтобы овладеть собой, следя за переменой своего лица и настроения. Возможно, что Павлуша не уверен в моем чувстве к нему, а только догадывается, но окружающие, вероятно, не сомневаются. Временами мне хочется прямым вопросом прервать мои сомнения, но я чувствую, что это невозможно, и снова дружески смеюсь. А когда посмотрю на себя со стороны, мне все кажется смешным и я нахожу – какая я еще глупая девчонка! Последнее время внешне Павлуша мне оказывает внимание и наши отношения имеют дружески-насмешливый оттенок. Мы часто подсмеиваемся друг над другом. Если же говорим о чем-нибудь серьезном, он шутя при всех заявляет, что, когда я буду инженером, он постарается выйти за меня замуж. А когда я говорю, что мне очень нравится муж Тани Залькиндсон – Жорж, Павлуша шутливо трагическим тоном замечает, что он страдает, и, обращаясь ко всем, говорит: «Можете ухаживать за кем угодно, но моей Тани прошу не трогать».

На всех вечерах он больше всего со мной, и, когда мы остаемся вдвоем, что бывает ненадолго, он разговаривает со мной дружески, серьезно, стараясь меня понять. Я больше чем уверена, что он хорошо ко мне относится, что я его интересую и ему доставляет удовольствие говорить со мной о многом, но любит ли он меня, этого я не знаю, и это узнать трудно. Как-то, когда мы сидели на диване, он, глядя на меня, сказал: «Я никогда в любви не лукавлю, и это вы запомните. Я смотрю на такие вещи более серьезно, чем вы думаете». – «Да, но ведь вы недавно говорили, что вы еще никого не любили, и один раз слукавили». – «Но с тех пор многое изменилось», – сказал он задумчиво.

Потом он говорил о Детском, что ему здесь надоело и что у него нет никаких перспектив в будущем. «С радостью бы уехал в Сибирь к отцу, – добавил он. – Вот только вас бы захватил с собой, и больше мне никого не надо». Я обратила его слова в шутку. Что все это значит? Мимолетные его фразы иногда бывают полны значения, но все же это остается только шуткой.

3 февраля. Вечером вчера были в гостях у Таси. Боря ею увлечен. Как всегда, мы в этот вечер много танцевали и играли в разные игры. Павлуша был не совсем здоров и у него была повышенная температура, но он все-таки пришел. Он танцевал и играл в карты, а глаза у него были больные, и, когда он приложил мою руку к своему лбу, я почувствовала, что у него жар. Я уговаривала его пойти домой и лечь в постель, но он не уходил и продолжал танцевать со мной, а я невольно волновалась за него. Ну не смешно ли это? Как это мне казалось непохожим на меня! Не сама ли я много раз смеялась над любовью, но теперь я поняла, что мое чувство сильнее меня.

6 февраля. В школе был вечер самодеятельности, на котором Павлуша не был. Днем он ненадолго заходил к нам, совсем больной, сильно кашлял, у него был жар. После концерта начались танцы, и меня без конца приглашали мальчики, пока не пришел Сережа и не увел меня в коридор. Посмотрев на меня, он сказал: «Сегодня я нахожу в тебе большую перемену». – «Какую же, скажи?» – улыбаясь, спросила я. – «По моему, ты влюблена, – заявил он решительно. – Я давно за тобой слежу, особенно за твоими глазами, и ты меня не убеждай в противном». – «Но почему ты так думаешь? Ты ошибаешься. Ведь ты у нас давно не был», – сказала я. – «О, для этого достаточно посмотреть в твои глаза, они слишком выразительны, и к тому же в них что-то новое, что без слов выдает все. Ведь если бы у меня так ярко блестели глаза, мне было бы неловко и я закрыл бы их повязкой». Он вел меня под руку и быстро продолжал говорить: «Я был уверен, Таня, что ты будешь увлечена именно Павлушей. Но что с его стороны?» – «По-моему, ничего», – ответила я, смеясь. – «Я бы этого не сказал. Еще летом он как-то говорил мне, что в Детском нет интересных девочек и не за кем поухаживать, а потом добавил: вот скоро приедет Таня, она интересная, славная девочка. Я передаю тебе его слова, ничего не значащие; это просто небольшой штрих, но я знаю, что то, что захочет скрыть Павлуша, он скроет».

Я знаю, что Сережа с Павлушей друг друга недолюбливают и не в близких отношениях. Сережа продолжал говорить: «Я также убежден, что твое увлечение на этот раз не будет продолжительным, и оно пройдет благодаря тебе самой. А знаешь, я даже доволен, что, наконец, ты увлеклась. Первое чувство имеет особенную прелесть». – «Но чему же ты радуешься, это мне непонятно, – спросила я. – Неужели тому, что я могла поглупеть, потеряв способность быть рассудительной?» – «Но ведь через эту глупость проходят все, и на этой глупости учатся быть умными», – смеясь, добавил он. – «Я все же не думала, что у меня такая увлекающаяся голова, как ты думаешь», – вздохнув, заметила я. – «А я был в этом уверен и всегда знал, что у тебя она должна быть такой. Только меня удивило, почему ты раньше никем не увлекалась, но теперь я нахожу, что это даже лучше. Ты сохранила особенную чистоту, свежесть и цельность своего чувства. Ведь ты теперь, наверно, не замечаешь времени, как все счастливо-влюбленные». – «А разве счастливый и влюбленный одно и то же?» – спросила я. – «А разве ты сейчас не счастлива?» – ответил он на вопрос вопросом. – «К сожалению, не всегда я счастлива тем, что мое чувство все вокруг делает радостным, полным значения, давая жизни новую окраску; временами мне бывает очень грустно». – «Все же ты какая-то особенная, Таня, я еще таких, как ты, не встречал. Вот Катя вряд ли влюбится по-настоящему, а если и влюбится, то это будет совсем не то, что у тебя, это будет много проще. В ней нет этого романтизма и красоты чувства, которого много у тебя. В ней нет утонченности и больше холодности, спокойствия и эгоистичной рассудительности. Как ты думаешь, прав я или нет? Ведь вы совершенно разные натуры, и я уверен, что Катя после окончания школы через год-два выйдет замуж. Зачем ей учиться?» – «А я непременно буду учиться дальше». – «В этом я уверен; ты прежде кончишь ВУЗ, и тогда выйдешь замуж и непременно по любви. Скажи, Таня, ты, наверное, заметила, что Боре нравится Тася?» – «Да, и, по-моему, больше чем нравится, – он ее любит по-настоящему». – «Тогда мне его очень жаль, – серьезно сказал Сережа. – Я для него желал чего-то лучшего. Не понимаю, что он мог в ней найти хорошего? Она не только не умна, но, я сказал бы, глупа. Пока больше о ней я ничего не могу сказать ни хорошего, ни плохого. Мне Борю от души жаль». Я вспомнила, что Павлуша говорил о Тасе то же самое.

Мы много в этот вечер говорили с Сережей о прочитанных книгах, пропустив много танцев, но я не жалела. Он провожал меня домой.

8 февраля. Павлуша болен, и я его не вижу, а без него скучно, и я волнуюсь за него. Сегодня вечером к нам пришла Тася, а позднее – Витя. Как всегда, Тася много пела, и я попросила ее спеть «О, позабудь былое увлеченье», а Боря заставил меня покраснеть, сказав: «Зачем вам, Таня, этот романс? Не надо забывать былое увлеченье, – он скоро придет к вам, и будет здоров».

Весь вечер шутили, и, когда Тася пела «Ветку сирени»[175], Боря попросил ее спеть, как споет ее Павлуша, когда я буду уезжать из Детского. «У нас в доме сейчас влюбленная атмосфера, и кто кого заразил этой болезнью – неизвестно. Пожалуй, Катюша и Миша», – сказала я, смеясь. Я сочувствую Боре, когда он спешит к Тасе, ведь я его по-прежнему дружески люблю. Боря часами не отходит от пианино, наигрывая романсы, которые поет Тася, а я сочиняю стихи, рву неудавшиеся, бросая в печку, и пишу новые. Мария Ивановна добродушно подсмеивается над нами.

10 февраля. Последнее время Катя стала замечать перемену в моем настроении, и это мне неприятно, и я стараюсь больше следить за собой. Я не люблю откровенности. Я стала больше всматриваться в Катю: она избалованный, капризный ребенок, в котором есть наивность, доброта и привязанность. По характеру она живая, любит свой успех, все ее увлечения поверхностны, и она не отдается им цельно. Если жизнь перед ней ставит вопрос, она над ним не задумывается, проходя мимо. Ее ничто не выводит из равновесия, и легкомысленна она больше наружно; в вещах, касающихся ее, она бывает рассудительна. Любит часто принимать авторитетный тон превосходства, щебечет, капризничает, плачет, а через минуту беспечно смеется. Я знаю, что она меня любит и ко мне привязана; я ее тоже люблю со всеми ее достоинствами и недостатками; нас связывают в прошлом годы школьной жизни. Но последнее время я невольно замыкаюсь в себе, поглощенная своими думами, волнением и беспокойством. Я не могу делиться этим с Катей, да и не хочу. Она приписывает мою перемену исключительно моему увлечению и часто бывает недостаточно тактична, находя, что я за последнее время изменилась. Я и сама замечаю в себе перемену: я стала старше, многое поняла, на что мало обращала внимания; о многом приходится задумываться.

11 февраля. На днях был вечер у Таси, и она хотела, чтобы мы были у нее в каких-нибудь костюмах; мы сговорились, что Катя оденет мой восточный, а я ждала посылку от мамы, в которой она посылала мне украинский костюм, и я решила его надеть на вечер у Таси. Когда пришла посылка, я, Боря и Павлуша распечатали ее, но в ящике костюма не оказалось, лежали только бусы, ленты, две тетради и коробка конфет. А в своем письме мама писала, что посылает мне костюм. Я не верила своим глазам, неужели мог пропасть такой чудный костюм. Сколько там было маминой вышивки! Павлуша был против нашего маскарада и, подсмеиваясь, ликовал надо мной. Катя негодовала, что все может расстроиться. Я сейчас же написала маме письмо, мы ходили на почту проверить, и по весу оказалось все верно. Остается думать, что мама забыла положить костюм, но это небывалая рассеянность, чего с мамой не случалось.

Мне было неприятно, я думала, как эта пропажа маму огорчит. Кате я сказала, что к Тасе пойду в обыкновенном платье, но когда об этом узнала Тася, то начала меня уговаривать одеть хоть какой-нибудь костюм, потому что в этот вечер она хочет быть «Красной Шапочкой», и ее подруга приедет из Ленинграда тоже в костюме. Чтобы доставить удовольствие Тасе, Катя одела мой восточный, а я смастерила себе украинский. Придя к Тасе, мы всех увидели в обыкновенных платьях, кроме самой Таси, и почувствовали себя неловко. Незаметно мы ушли домой, чтобы переодеться. Хорошо, что наши мальчики пришли позднее и не видели нашего маскарада, а то посмеялись бы над нами. В этот вечер я с Павлушей танцевала мало и почти не разговаривала. Больше всего я танцевала с Сережей, и, когда сидела с ним, он, глядя на меня, заметил: «Сегодня я тобою любуюсь. Ты весела, и в твоих глазах много жизни и загадочного блеска, а в тонкой изящной фигурке – трогательной нежности». – «Это все тебе кажется, и ты ведь умеешь говорить комплименты; я это знаю, и с них ты всегда начинаешь», – смеясь, сказала я. – «Но ведь это я говорю не всем, а только тебе». В конце наш разговор перешел на более серьезный тон, и я сказала: «Как было бы хорошо не подчиняться условностям. По-моему, это можно было бы выбросить из жизни». – «Ты слишком многого захотела, – улыбнулся он. – Конечно, это было бы неплохо – уничтожить все предрассудки и условности, только это слишком трудно и слишком рано. Я бы даже сказал, что это невозможно. Мы еще до этого не доросли, и на это мало кто способен. В тебе, впрочем, всегда есть много благих порывов и стремлений, и это хорошо, только что из них выйдет? А вот все другие девочки, которых я знаю, в этом отношении безнадежны. Ты знаешь, в молодости человек всегда бывает лучше, более восприимчив ко всему хорошему. Почти у всех есть идеалы, стремления к чему-то лучшему, а с годами постепенно это все бесследно исчезает; возможно, потому, что сама жизнь стирает веру, и люди становятся грубее, менее чувствительны, редко кто остается верен запросам молодости. Вот из наших мальчиков я считаю серьезным, вдумчивым Витю Лифанова, хотя я его и не так хорошо знаю». – «О, да, Витя слишком хороший и очень серьезно подходит к себе и к жизни», – заметила я. – «Вот Лешу Гоерца я не пойму. Я знаю, что он интересовался тобой, и я одно время думал, что он интересует тебя. О себе он бесспорно высокого мнения, но многие мальчики его недолюбливают, и к тому же он держится, во всяком случае, не просто, часто принимая скучающий вид. Адичка, по-моему, будет добродушным отцом семейства, любящим молодежь. А Костя рано очерствеет и будет ворчуном. Боря же не сумеет свою жизнь сделать счастливой, особенно женясь на Тасе». – «А что ты скажешь о Павлуше?» – спросила я. – «О нем говорить труднее. Во-первых, я не так близко его знаю, к тому же он скрытен и не прост. Но я думаю, что он с большим характером, даровитый, развитой и много мог бы дать полезного в жизни, но я не знаю, как сложится его жизнь». Подошел Витя и увел меня танцевать.

Юрий Павлович за ужином выпил и после ужина даже начал танцевать и ругать современную молодежь, и мы с Катей, несмотря на наш страх перед ним, много смеялись, глядя на него. Там была сестра Тасиной подруги – Ира, она за ужином тоже много выпила и приставала ко всем мальчикам, а Мишу не отпустила от себя целый вечер, заявляя, что она в него влюблена, что он мужчина в ее вкусе, и вела себя довольно распущенно. Миша говорил Кате, что он не знал, как от нее отделаться, а мы с Катей поддразнивали его с новой победой. Павлуша про нее сказал: «Простите, но это просто вульгарная девчонка».

Боря и Тася были в этот вечер неразлучны и счастливы. Тася была хорошенькой в костюме «Красной Шапочки», который к ней шел. Когда Боря несколько раз подходил к Ире и с нею танцевал, Тася была недовольна, о чем сказала Кате. Через минуту, когда я снова подошла к ней, она была возбуждена и, обращаясь ко мне, сказала: «Таня, поцелуй меня!» – «Но почему, что случилось?» – удивленно спросила я. – «Можно сказать Тане?» – обратилась Катя к Тасе. – «Конечно, можно», – ответила, покраснев, Тася. – «Тасе очень нравится Боря», – тихо промолвила Катя. – «Ну за это я тебя охотно поцелую». А через минуту она исчезла и, сияющая, танцевала с Борей.

Это признание у Таси вырвалось искренно, по-детски. Может быть, она и не так умна, и не совсем правильно воспитывалась, растя без матери, живя у тетки. Но если Боря ее серьезно любит и будет на нее хорошо влиять, возможно, они и будут счастливы.

В конце вечера от меня не отходил Леня Руперт. Он много со мной танцевал и говорил, что ему сегодня весело только благодаря моему обществу, что на школьных вечерах я всегда бываю интересна в свите старших мальчиков, меня окружающей. Я не очень люблю Леню за его напыщенность и самомнение. Узнав, что я пишу дневник, он сказал, что дорого дал бы, чтобы заглянуть в него. Хотя я и раньше знала, что он любопытен, но последнее время замечаю, что на вечерах он следит за мной, интересуясь узнать, кто мне нравится из мальчиков. Когда я шла с ним под руку после танца, он, посмотрев на меня, сказал: «Твое сегодняшнее скучающее настроение мог бы рассеять тот, кем ты особенно интересовалась, но такого на вечере не оказалось». Потанцевав с Витей, мы сидели и разговаривали, и, когда я собралась уходить домой, Витя пошел меня провожать. Придя домой, Мария Ивановна сказала, что на вечере Павлуша был мало со мной только для того, чтобы отвлечь внимание других. На другой день был мороз 23°, и занятий в школе не было; мы хорошо выспались.

14 февраля. Вечером пришел к нам Павлуша и предложил кому-нибудь из нас, Кате или мне, поехать с ним в театр. Катя отказалась, и поехала я. Было морозно, под ногами хрустел снег, но я была согрета внутренним огнем и не замечала холода. Мне было хорошо и радостно. Мы всю дорогу весело, не переставая, разговаривали, много смеялись. Войдя в Большой драматический театр[176], в котором я была в первый раз, я почувствовала его уютность, и он мне понравился своей отделкой. Шла пьеса «Человек с портфелем»[177] с участием Монахова[178]. Эта пьеса оставила большое впечатление как своим содержанием, так и игрой артистов, а также постановкой. В антракте мы с Павлушей делились впечатлениями, разбирая действующих лиц, затрагивая волнующие вопросы современной жизни. Мне было очень хорошо в этот вечер. Возвращались с последним поездом. Дорогой подшучивали друг над другом, переходя к темам о будущем, о дальнейшей работе и учебе. Когда разговор перешел на Наташу, Павлуша сказал: «Мне кажется, что Наташа в своем замужестве несчастлива, они постоянно ссорятся; вот вам и семейное счастье, в которое верится с трудом, а таких ведь большинство», – усмехнулся он. – «Но почему же они, если не сошлись характерами, портят друг другу жизнь и не уничтожат это „семейное счастье“?» – спросила я. – «Очевидно, это не так просто, как вы думаете, и они считают, что лучше иметь такое счастье, чем никакого, – улыбнулся он. – Лично я не верю в счастливые браки и вряд ли когда-нибудь женюсь, предпочитая быть холостым». – «Скажите, как по-вашему, хорошо быть увлекающимся человеком или лучше быть холодным?» – спросила я, помолчав. – «По-моему, увлечения часто приносят страдания и лучше их избегать. Человек уравновешенный, спокойный, мало думающий всегда счастливее, хотя я таких не люблю». – «А я думаю, что только те и могут быть счастливы, кто воспринимает полностью, с искренней радостью все жизненные явления, находя им отклик в своем сердце. Я думаю, что, кто испытал настоящую любовь, был уже счастлив, потому что пережил минуты незабываемой радости, и, брошенный в бездну страданий, все же будет протягивать руки к любви как к самому яркому лучу, пронизавшему сумрак его жизни, и благодарить судьбу и за радости, и за страдания любви». – «Да, но такое чувство переживают только немногие, потому что любить по-настоящему не все могут», – задумавшись, сказал он.

Поезд подошел к Детскому, и мы в санках, на извозчике, быстро поехали по снежной, белой дороге. Все деревья стояли в инее, мороз пощипывал пальцы рук, и Павлуша согревал их в своей руке. Я смотрела в морозное звездное небо, и на моих губах была счастливая улыбка; я улыбалась своему восторженному настроению и белому, сверкающему снежному вечеру.