Вера Колочкова Только самые близкие

«…Бог сотворил человека правым,

а люди пустились во многие помыслы…»

( Ветхий Завет, Книга Екклесиаста, гл.7.)

Сон вспорхнул и отлетел быстрой испуганной птицей, будто невидимый кто подошел, тронул за плечо – вставай… Мария открыла глаза, привычно оторвала голову от подушки и начала подниматься, неуклюже вытаскивать себя из теплой ямы продавленного тяжестью ее грузного тела матраса. Она всегда, сколько помнит себя, так просыпалась – сама себе будильник. Как деревенский петух, в шесть утра. Так уж привыклось смолоду, с самого детства. Да и в радость были эти утренние подъемы – кто рано встает, тому бог подает. Это сейчас от них ни толку, ни прежней радости нет – отвернулся от нее, видно, бог–то. А иначе для чего мужа, Бориску, взял и прибрал к себе, а ее здесь оставил, совсем одну… Маета ж чистая. Потому как исчезла в ней с уходом Бориски земная необходимость, а богу — ему там, наверху, и заботы нет, что она будет делать с этими утренними часами, такими, бывало, приятно–суетливыми, наполненными чудесными запахами свежезаваренного чая да исходящих нежной румяностью только–только вынутых из духовки сдобных булочек, да тихим ворчанием притянувшегося на горячий хлебный дух Бориски, да радостным бормотанием улыбчивой девчонки–дикторши из маленького телевизора, что примостился на холодильнике. Не для себя же теперь эти булочки печь, в самом деле…

Горестно сгорбившись и свесив с кровати ноги, она уставилась в темное окно за узорчатой белой занавеской — сырое, холодное, ноябрьское. Другим бы и в радость поспать в такое утро, а ей – хоть глаза выколи. Поплакать хоть, что ли, — может, не все еще слезы утекли. « Эх ты, Бориска, Бориска… Что ж ты меня так подвел, бессовестный? Все же на том сходилось, что я раньше должна была прибраться, потому как несправедливо это. И моложе ты меня на целых десять лет, и здоровьем крепче — как твердый малосольный огурец бегал, молодой да ядреный. Шестьдесят пять – какой такой возраст для мужика? А вот поди ж ты… И откуда он только взялся, тот проклятущий тромб, раз – и нет человека. Живешь, живешь себе и не знаешь, каким именем твоя смерть будет называться… И что мне теперь прикажешь, дорогой Бориска, как жить, куда себя приспособить? Вот горе–то… — тихо проговорила Мария вслух, обращаясь к холодно–серому мокрому окну. – Хожу теперь по огромной квартире одна из угла в угол, аукаюсь, и нет мне нигде места…».

От пролившихся быстрых слез стало совсем уж неуютно и зябко, а может, это в квартире так холодно – плохо батареи еще топят, тепло экономят перед зимой. Вздохнув, она снова забралась под одеяло, удобно пристроила себя в знакомые, давно уже изученные изгибы продавленного матраса, закрыла глаза и начала вспоминать…

— … Какая ж ты старательная у нас, Машенька! Не санитарка, а просто золотой подарок судьбы! И все–то ты успеваешь, и морду не кривишь, и злобность профессиональная в тебе начисто отсутствует!

— Ой, да что вы, Софья Андреевна… На кого ж тут злиться–то? На больных людей, что ли? Они ж не виноваты, что свой горшок сами вынести не могут! Им–то ведь еще горше от этого.

— Ну да, ну да… Просто странно как–то. Я вот больше сорока лет в медицине и до начальников каких–никаких умудрилась дослужиться, а такую санитарочку впервые вижу. Добрая санитарка – это как еврей–колхозник, уж поверь мне… А семья у тебя большая, Машенька? Муж у тебя кто?

— А мужа нет, Софья Андреевна. Не получилось как–то, некогда было…

— Так ты одна совсем?

— Нет, не одна. Я с мамой живу. Вернее, мачеха она мне… А еще с сестрицей младшей, по отцу сводной, и с дочкой ее. Много нас, кое–как в квартире помещаемся – по головам ходим…

— Не замужем, значит… Эх, и куда только мужики смотрят? И я вот своего Бориску никак женить не могу! Не хочет, зараза, и все тут! Слишком я его опекала да любила всю жизнь, шагу ступить самому не давала, совсем испортила. Когда поняла свою ошибку, уж поздно было. Тридцать лет балбесу, а все по разовым бабам прыгает да под моей юбкой прячется! Пристроить бы его вот за такую, как ты… А тебе сколько лет, Маруся?

— Да много. Сорок уже.

— Да… И в самом деле много. А жаль!

— Да не расстраивайтесь, Софья Андреевна! Женится еще ваш сын. Он у вас красивый такой парень, видный…

— А ты где его углядеть успела?

— Так он приходил как–то сюда, в больницу, спрашивал у меня, как вас найти. Я его прямо до вашего кабинета и проводила. Вот тогда и разглядела…

А через неделю Бориска сам нашел ее в больнице. Она издалека его приметила – идет по коридору весь растерянный, головой вокруг вертит, как птенец, из гнезда выпавший…

— Извините, а вы не подскажете, где мне найти Машу Потапову?

— Я Маша Потапова.

— Вы?! — разочарованно выдохнул он и отстранился даже, с испугом вглядываясь в ее широкое простое лицо со стянутым белой косынкой лбом и красными от работы щеками.

— Ну да, я… А что? Вас Софья Андреевна за мной прислала, наверное? Я слышала, инсульт у нее…

— Да…Да, мама меня за вами прислала. Вы не могли бы к нам зайти сегодня? Она очень просила, чтоб вы пришли!

— Конечно! Конечно, зайду! А как она?

— Плохо. Вся правая половина тела парализована. Лежит вот…

— Так а в больницу–то почему ее не привезли?

— Да не хочет она! Уперлась – и все тут. Всю жизнь, говорит, в больнице провела, а умирать, говорит, дома буду… А вы точно придете? А то я подрастерялся как–то – все из рук валится, она сердится…

— А вот прямо сейчас и пойду! Домою только нижний коридор, да ординаторскую еще…

— Спасибо вам, Маша.

Он церемонно поклонился и пошел прочь по блестящему, только что вымытому ею линолеуму больничного коридора. « И впрямь недоразвитый мужик, — подумала она, глядя на его согнутую спину и узкие женские плечи. – Ишь как идет – будто упасть боится… А личико красивое, нежное, как у бабы…»

Уже через полтора часа она, глотая жалостливые слезы, сидела на стульчике у постели Софьи Андреевны, пытаясь изо всех сил разобрать и сложить в слова эмоциональные, с трудом издаваемые ею плавающие невнятные звуки, и гладила ее тихонько по правой руке, безвольной сухой плеточкой лежащей поверх одеяла.

— Софья Андреевна, да вы не торопитесь так, успокойтесь… Вы говорите помедленнее…

Что? А–а–а… Ну–ну, поняла… Пожить у вас… Кому пожить–то? А–а–а… Мне пожить! Понятно… Работа? Какая работа? Нет? А–а–а… С работы уйти? Мне? Вы хотите, чтоб я прямо вот тут у вас жила? И за вами ходила? Ой, не волнуйтесь так, пожалуйста! Поняла я, поняла… Что ж… Хорошо, Софья Андреевна… Я завтра же уволюсь и перееду к вам…А сейчас давайте–ка я каши сварю да белье поменяю… И проветрить надо – душно тут у вас…

Так она и поселилась в одночасье в этой огромной пятикомнатной квартире с высокими потолками и большими арочными окнами, и прожила в ней следующие положенные жизнью тридцать пять лет – вроде много, а как пролетели–то незаметно… А тогда, в первый же свой проведенный здесь день, устав от хлопот по уборке–стирке–готовке и присев на тот же стульчик возле кровати Софьи Андреевны, она вдруг услышала старательно ею произнесенное:

— Иди к нему…

— Что? Что вы говорите?!

— Иди к нему! – сердясь и краснея, с трудом проговорила Софья Андреевна, показывая здоровой рукой в сторону Борискиной комнаты. — Ну?!

— Что вы… Зачем это? Он спит уже, наверное! — забормотала она испуганно, хотя как–то сразу поняла, для чего она ее туда посылает…

— Иди! Ну! Он же ждет.

— Да как же, Софья Андреевна, неправильно это…

— Иди, иди, Машенька! Он и в самом деле ждет – говорили мы с ним…

На ватных ногах, ничего не видя перед собой, дошла до двери Борискиной спальни и даже потучала–поскреблась вежливо дрожащей рукой. Сглотнув от волнения воздух, потянула на себя дверную ручку, тихо вошла и остановилась, пытаясь сквозь темноту разглядеть хоть что–то.

— Ну, чего ты, как не родная… — прозвучал из другого конца комнаты его грустно–насмешливый голос. – Раздевайся, ложись давай. Матушку мою все равно не переспоришь. Знает ведь, что я теперь ей возразить не смогу… Иди сюда, Маша…

— Так, наверное, не надо ничего такого, Борис… Давайте я вот тут в кресле лягу, оно же раскладывается, кажется…

— Как это – в кресле? Нет уж! Ты чего, испугалась? Не бойся!

— Ну что вы…

— И перестань выкать! Я тебе кто? Я тебе с сегодняшнего дня муж, можно сказать, а не посторонний какой человек! Вот такие дела, Мария моя ненаглядная… Иди сюда! Ну?

— Я не могу так…

— Как?

— Вот так, сразу…

— О, господи… Что ты как девчонка малолетняя – цену себе набиваешь, что ли? Или… Постой! У тебя вообще мужик–то был когда–нибудь?

— Нет…

— О, господи! Вот это я влип так влип…

Даже сейчас, по прошествии долгих тридцати пяти лет, она покраснела и стыдливо уткнулась в подушку, вспомнив ту первую их с Бориской ночь. Какой же она неуклюжей бабой оказалась — и смех, и грех… А Бориска молодцом проявился и сразу духом будто воспрял, настоящим мужиком себя почуял рядом с ее перепуганной неуклюжестью, и обращаться с ней стал этак свысока да ласково–насмешливо, как со своей, с близкой… Софья Андреевна просто нарадоваться на него не могла. А только по–настоящему жениться Бориска не захотел ни в какую. Уж как мать его уговаривала, как сердилась — нет, и все. Это уж потом он сподобился, когда померла она. Так уж сложилось — надо было обязательно пойти да и расписаться… Они ведь пять лет уже вместе прожили, пока померла Софья Андреевна. Привыкнуть она к нему успела, полюбила даже. И Бориска быстро привык к обиходу, к пирогам да к чистым рубашкам, и к характеру ее тихому да беззлобному. Куда пошел да откуда поздно заявился — никогда у него не спрашивала, как другие бабы делают. А только как померла Софья Андреевна, маетно ей стало там жить. Испугалась чего–то. А что? Было ведь чего бояться–то. Бориска – парень видный, мог бы запросто себе какую–никакую молодуху в дом привести. Вот и пошла она к своим советоваться – как же ей теперь дальше свою жизнь определять… А мачеха с сестрицей Надей на нее вдруг глаза вытаращили – ты чего, мол, Мария, с луны свалилась? Они еще год назад ее, оказывается, из квартиры выписали. Настенька, дочка Надина, тогда замуж вышла, и мужа ее прописывать никак не хотели – народу, мол, и так много на их убогих квадратных метрах числилось. Вот они ее и вычеркнули и даже не сказали ничего. Чужая она им, одно слово. Как ни старалась своей стать, а все равно чужая. Вернулась от них – заплакала, потом Бориске все и рассказала, как есть. Вот тогда он и решился на все это – и женился, и прописал в хоромах своих пятикомнатных. Сгоряча, конечно, решился, от обиды на ее родню: раз, мол, такие вы сволочи, так нате вам. Раз метров квадратных своих пожалели, вот и обзавидуйтесь теперь — у Марии, жены моей, этих самых метров будет — хоть выбрасывай. Только вот фамилию свою взять не разрешил, так и жили дальше: он – Онецкий, она – Потапова… Такой он и был, Бориска, весь в этом. Царствие ему небесное, хороший был мужик. Только что ж ей теперь в этих метрах–то делать, блудить в них, что ли, как в лесу, целыми днями… Такая квартира огромная – и она одна в ней всего и прописанная…

Тяжко вздохнув, она медленно разомкнула набрякшие от слез веки. В комнате было уже совсем светло, как может быть светло туманным ноябрьским утром: тускло–серо да неприютно, какой уж там свет…

В тоскливую тишину квартиры вдруг ворвалась пронзительно–трескучая музыка дверного звонка – надо же, пришел кто–то. И про нее вдруг вспомнили – надо же. А она лежит тут, слезами подушку мочит и даже булочек утренних не напекла — вот стыдоба какая. Гости к ней, а у нее и булочек нет…

***

— Тетя Маша, случилось что? Почему не открывали так долго? – спросил от порога Славик, аккуратно расстегивая молнию на мокрой кожаной куртке. — Я уж волноваться начал…

— Заходи, Славик. Сейчас я чаю сделаю…

— Да я ненадолго, тетя Маша. Я, собственно, на минуту, по делу…

— Проходи на кухню! Я сейчас. Какие дела от порога делаются?

— Да? Ну, хорошо…

Славик аккуратно снял начищенные до блеска ботинки, так же аккуратно поставил их на полочку – носами к стене, пяточка к пяточке… Пригладив у зеркала реденькие прядки длинных, будто салом смазанных волос, продольно закрывающих большую шишковатую лысину, прошел на кухню и сел на стул, предварительно со вниманием осмотрев его сиденье.

Почему–то не любила она Борискиного племянника. Вот не любила – и все тут. Сама себе не могла объяснить этой своей неприязни. Вроде мужик как мужик – молодой, аккуратный, вежливый… Потому и старалась изо всех сил всегда быть с ним поласковей – не дай бог, догадается…

— Славик, тебе чаю покрепче? А может, ты есть хочешь? Так я быстро яичницу спроворю!

— Нет, тетя Маша, не надо яичницу. Я вот, собственно, зачем пришел… Надо бы с квартирой что–то срочно решать, тетя Маша.

— А что решать? – оторопело уставилась она на него.

— Ну, вы же здесь одна теперь прописаны… Мало ли! Случись с вами что — и пропадет квартира…

— Ну да, ну да… — согласно закивала она ему, наливая заварку в большую чашку с яркими золочеными цветами.

— Это хорошо, что вы все правильно понимаете, тетя Маша. Квартира эта моя по всем законам, так ведь? Всегда в ней только Онецкие жили! И бабушка с дедушкой мои, и дядя мой… Вы–то вообще случайно здесь оказались. Кто ж думал, что дядя Борис раньше вас… И предполагать не могли… Просил же его – приватизируй быстрей да завещание напиши! А он все — потом, потом…

— Да что–то я не припомню, Славик, чтобы он тебе обещал чего. Ты и племянником–то ему только двоюродным приходишься. А я здесь, слава богу, уже тридцать пять лет живу…

— Ну и что? – напрягся вдруг Славик. — Что вы этим хотите сказать?

— Да ничего, ничего… Ты прописаться, что ль, хочешь?

— Ну да… Как член семьи. А потом приватизировать ее сразу на меня надо… Чего ее по долям делить? Хлопоты одни… Я вот уже и бланк специальный заполнил, вам только расписаться надо – вот тут и вот тут…

— А меня куда, Славик? На кладбище свезти?

— Ну, зачем вы так? Как были прописаны в ней, так и будете прописаны. Как жили, так и будете жить. Даю вам слово порядочного человека…

— Хорошо, Славик. Вот сорок дней отведем по Борису, дядюшке твоему, и пойдем – пропишу я тебя.

— Так это что, через месяц только?

— Выходит, через месяц.

— А раньше нельзя?

— Нет. Соберемся все на поминки – только самые близкие, – тогда и решим…

— Да что, что решим–то? И так ведь все понятно! – начал раздражаться Славик. – У дяди Бори, кроме меня, и нет больше никого!

— Вот и хорошо, вот и ладно… Ты пей чай, Славик! Остынет…

— Да некогда мне! Тетя Маша, я ведь к вам с другого конца города еду не просто так… На улице дождь, между прочим, и холодно! Мне что, больше делать нечего? А вы – чай… Давайте лучше сходим в паспортный стол, от вас заявление примут – и все…

— После, Славик, после…

Он снова с силой провел рукой по приглаженным на шишковатой лысине волосам, будто пытался впечатать их туда намертво, выпил залпом остывший чай, улыбнулся ей через силу одними губами.

— Ну, хорошо, тетя Маша. Спасибо, пойду я…

Вот не любила она его! Вроде и прав он во всем, и в самом деле у Бориски он один и есть племянник, хоть и двоюродный, а не лежит душа… Потому и уперлась с этой пропиской – сроду так ни с кем не вредничала. И вообще, у нее и своих племянниц двое имеется – Настенька и Ниночка, дочки ее сестер сводных, Нади и Любы… Может, им тоже надо…

Проводив Славика, она вернулась на кухню, села за стол, снова задумалась. Вот ведь как господь рассудил странно — и Надю, и Любочку давно уже к себе прибрал, а она все живет и живет. А ведь старше их на пять лет почитай, и нянькой им обоим честно выслужила…Ее тогда уже десятилетнюю отец из деревни привез в новую свою семью – у него на заводе квартиры в новом доме для передовиков производства распределяли, а с ней, с Марией, семья получалась уже как бы и многодетная. И дали им тогда не просто комнату в коммуналке, как всем, а целую квартиру. Да еще и двухкомнатную — настоящая роскошь, невиданное счастье по тем бедным временам. Хотя и не понимала она тогда ничего такого, в деревне выросла с самого своего рождения, и школу–четырехлетку там же закончила. В тягость ей была вся эта городская жизнь, так хотелось в свои родные вятские Фалёнки вернуться… Отец ее туда, к дедушке с бабушкой, совсем крохой привез, потому как померла его первая жена, ее, стало быть, родная мать, в родах. Как довез живую – одному только богу известно: молока–то ему в роддоме дали в дорогу, да скисло оно сразу. Бабушка рассказывала — и не надеялись, что она выживет. Отец, как ее привез, так больше и не появился в деревне ни разу, только письма слал, в которых с гордостью новой женой похвалялся, учительницей музыки – профессия для деревни по тем временам и правда неслыханная. И про народившихся в новом браке дочек–погодок писал – Наденьку и Любочку… А через десять лет и сам заявился — чтоб, значит, в город ее с собой увезти. Она тогда впервые его и увидела. И было это в мае сорок первого года…

А в начале июня все они в новую двухкомнатную квартиру и въехали: и отец, и новая жена его, большеглазая и худосочная музыкантша с неприлично тонкой осиной талией, по моде перехваченной узеньким фасонистым поясочком, и сестренки ее сводные, Наденька с Любочкой, хорошенькие пухлые девочки с белыми бантами – красота просто неописуемая. Она среди них смотрелась, как их фалёнская коза Сонька среди пасхальных куличей. Тяжело и неуютно ей было среди них – в деревню хотелось… Хотя мачеха, надо отдать ей должное, приняла ее хорошо. Не как родную дочку, конечно, а скорее, как наперсницу да в хозяйстве помощницу. Разница–то в возрасте у них – и пятнадцати лет не было. А в некоторых вопросах она и вообще попроворнее мачехи была. Да и не в некоторых, а во многих. И то — чего с нее, с музыкантши, стребуешь… Так что когда отца с первых дней войны на фронт забрали, вся забота по выживанию легла на ее тяжелые крестьянские плечи: и чтец, и жнец, и на дуде игрец… Хотя на дуде нет, пожалуй. Какой уж там игрец – она к мачехиному пианино и близко подойти робела. Пыль с него смахивала – руки от страха дрожали. А когда Надя или Любочка музицировать за него под руководством мачехи садились – аж обмирала вся от благоговения: надо же, такие маленькие пухлые у них пальчики, а как ловко туда–сюда по беленьким лаковым досточкам бегают, прямо загляденье одно…

Потом, правда, пришлось им пианино продать. Есть совсем нечего было. Ртов–то много, а работала она одна – на отцовском заводе снаряды делала целыми сутками. Мачеха тоже с ней сунулась работать – да где там… На третий день уже в обморок от усталости свалилась, на этом вся ее работа и закончилась. А ей, Марии, хоть бы что – сказалась деревенская закалка. Все свое детство и за огородом, и за коровой ходила, и летом босиком по земле бегала, и зимой в лапоточках–то тоже спокойно не прогуляешься…

Похоронка на отца пришла в конце сорок четвертого. Она на заводе была две смены подряд, не знала ничего. Домой кое–как от усталости притащилась, а там – горе… Мачеха лежит на кровати бледно–синяя вся, не живая почти, а Наденька с Любочкой вокруг нее суетятся, уревелись все от страха. Решили – померла их мамка.

Ну что с нее возьмешь — музыкантша, она и есть музыкантша! Нет чтоб о детях подумать — улеглась, переживает… У других, значит, не горе, а у нее одной – горе. Пришлось ей тогда, после двух–то рабочих смен, и с мачехой отваживаться, и кашу девчонкам варить, и сопли им вытирать, и за водой на дальнюю колонку идти… Так и тащила потом их всех на себе много лет, как Фалёнская их лошадь Фрушка. Хорошая была лошадь, крепкая… Ее поначалу их школьный учитель по–мудреному Фру–Фру назвал – в книжке про Анну Каренину такое имя вычитал – так, говорил, лошадь ее полюбовника звали… Хороший мужик был учитель–то, грамотный. Из тех еще, из графьев. Когда она с отцом уезжала, все говорил – учись там дальше, Маруся, в городе неученому трудно. Да где там… Какая ей с ними была учеба, надо ж было кормить–одевать как–то всю ораву. Мачеха хоть и поднялась потом быстро, а характер от переживаний у нее сильно испортился — капризная стала да нервная. Чуть что не по ней, тут же краснеет и визгливо кричать да трястись начинает – смотреть тошно… Ну да ничего. Сама дурой безграмотной осталась, зато сестренки образование получили: Наденька техникум пищевой закончила, а Любочка так и вообще в институте выучилась, еще название у него мудреное такое – никак она его не запомнила. И жили не хуже всех, чего уж там, и Любочку замуж по–людски выдали, и свадьбу умудрились сыграть, и даже приданое какое–никакое справить, чтоб ей к мужу в дом не с пустыми руками войти, как сироте казанской… Потом вот дочка у нее родилась, Ниночка. А Наденька без мужа родила – и тоже ничего. Крепенькая такая девчонка получилась, Настей назвали. Так и жили – она с мачехой в одной комнате, Надя с Настей – в другой… Это потом им всем тесно стало, когда Настена подросла да начала потихоньку Надю к ним в комнату оттеснять. Вот тогда они ссориться и начали: Надя на мачеху сердится, мачеха – на нее, на Марию… Так что она даже и с охоткой к Софье Андреевне с Бориской тогда переехала. Вещи собирала – Настена визжала от радости… А потом они вообще ее выписали, и прошлось Бориске на ней жениться, чтоб сюда прописать. Вот и получается — нет худа без добра… А через год и мачеха померла. И Наденька с Любочкой совсем молодыми померли. Сейчас в той квартире Настя со своей семьей так и живет — троих детей нарожала от своего Николая. А вот у Ниночки – Любочкиной дочки – вообще деток нет. Зато живет богато да красиво – так только в кино показывают. Муж у нее этот… Забыла, как это по–модному… А, бизнесмен. Вот как. А видятся они с ней редко, племянницы Настя с Ниночкой. Можно сказать, и вообще не видятся. Да и то – для чего им, она и не обижается вовсе. Они ж девки грамотные, зачем им около старухи сидеть. Было бы у них все хорошо – и слава богу…

***

— А, это вы, мама… Проходите…

Настя захлопнула за вошедшей в тесную прихожую свекровью дверь и заторопилась на кухню, откуда по всей квартире разливался запах подгорающего на сковородке лука.

— Черт… Забыла огонь убавить… — всплеснула она полными дряблыми руками и, сунув руку в варежку–прихватку, быстро сняла сковородку с огня, чтобы отправить ее чуть подгоревшее содержимое в огромную кипящую кастрюлю с борщом. – И принесла ее опять нелегкая, — тихо приговаривала она, соскребая ложкой со сковородки остатки борщевой приправы, – итак никакой радости в жизни не вижу, еще и с ней общайся теперь… Ходит сюда подарком судьбы, командует, как у себя дома…

— Идите, мама, на кухню… — стараясь изо всех сил придать голосу побольше сладости, крикнула она в сторону прихожей. – В комнате Николай после ночной смены спит…

Свекровь, пыхтя, протиснулась в узкий кухонный проем, тяжело опустилась на хлипкую белую табуретку.

— Ой, задохнулась совсем, пока к вам на пятый этаж поднялась… Ступеньки у лестниц такие высокие! Сейчас уж таких не делают нигде…

— Да, дом у нас старый, довоенный еще, – повернулась к ней от плиты Настя. – Зато полезно – гимнастика каждый день!

— Да что–то не впрок тебе та гимнастика–то, девка. Вон как раздобрела да разрыхлилась – рано ведь еще, молодая вроде…

— Да какая молодая, что вы, мама! Мне в этом году уже пятьдесят будет. И троих детей родила – тоже на комплекции сказалось… И питаемся мы не ахти как – суп да хлеб, и вся наша еда. Денег же нет совсем!

— А что, Николаю так зарплату и не дали?

— Нет. Пятый месяц уже пошел – и ни копейки. Я скоро с ума сойду…

— Так он же не виноват!

— Да кто его обвиняет–то? – со звоном опуская на кастрюлю с борщом крышку, в сердцах произнесла Настя. – Никто и не обвиняет… А только жить совсем без денег я не умею. Нервы уже измотаны до последнего! Ждешь, ждешь эту его зарплату, и конца краю не видно, как будто и не будет ее никогда… И увольняться теперь обидно – в этом я его понимаю… Уволится – вообще ничего не дадут. Получится – за спасибо на работу ходил…

— А права не имеют! Ты что! Как это не дадут?

— Сейчас времена другие, мама, бесправные. В ваше время такого не было – и радуйтесь себе потихоньку…

— И что теперь делать?

— А не знаю! Руки опускаются. Девки вон на зиму раздеты совсем, каждый день с меня деньги на обновы требуют. А где я им возьму? Из колена выколю? Хотела опять у Нинки денег поклянчить, да она уехала куда–то… Вечно ее дома нет! Вот ее Гошке свобода – води баб – не хочу!

— Так у твоей Нинки сроду и денег–то не выпросишь. Сестра называется…

— Ну да, это так. Денег она давать не любит. Сунет какие–нибудь обноски свои, и радуйтесь… Хотя девки мои и этим бывают счастливы. У нее обноски–то все фирменные, в дорогущих магазинах купленные, не с китайского рынка!

— А Костик, сынок твой любимый, почему не работает? Тридцать лет уже обалдую – все никак в жизни определиться не может!

— Ну, Костик… Он же работу не может по специальности найти…Сейчас с работой вообще не просто! Найти–то, конечно, можно, да только нормальные деньги не везде платят… Зато он халтурит где–то. И денег на продукты мне все время подкидывает. Нет, Костика вы не обижайте, он у меня хороший…

— Давай, защищай любимого сыночка! Мужик все равно должен каждый день на работу ходить! А он у тебя, смотрю, все ночами где–то блыкается…

— Зато муж у меня каждый день на работу ходит! А толку? Денег как не было, так и нет. Вот и живем – переругались все к чертовой матери. А Костика моего не трогайте! У парня даже и угла своего здесь нет. Девки его к себе в комнату не пускают, а с нами ему и самому неловко…Живет, как пасынок приблудный, спит за шкафом в нашей с Николаем спальне… И с женитьбой не везет парню — все невесты какие–то без места попадаются. А если с местом – так мой Костик им и не нужен вовсе, им богатого подавай…

— Да, тесно у вас…

— Не то слово, что тесно! Ужас просто! А если девки еще и замуж повыскакивают? А мужиков с готовыми квартирами сейчас и днем с огнем не сыщешь! Что тогда? Сюда их приведут?

— Слушай, а эта твоя тетка, сестра материна… Мария, кажется? У которой муж недавно помер… Она ведь одна осталась? И квартира там вроде большая…

— Ой, я не знаю… Там ее муж, наверно, распорядился ей как–то…

— Да ничего не распорядился! Когда по матери твоей годину справляли, я к ней подсаживалась, все выспрашивала… Они там вдвоем с мужем тогда были прописаны, и все, и больше никого. И приватизировать вроде не собирались… Ты узнай у нее как–нибудь!

— И в самом деле… Я как–то и не думала никогда…

— О чем ты не думала, мамочка? – спросил заглянувший на кухню Костик. – Думай меньше – голове легче… Привет, бабуля! А пожрать у нас что–нибудь найдется? Пахнет вкусно…

— Да, да, сынок, садись, я борща наварила! Сейчас налью…

— Кость, а ты бабку Марию–то помнишь? Сестру старшую бабы Нади? – повернулась к нему свекровь.

— Это у которой недавно муж умер? А как же! Страшная такая старушенция с длинным носом крючком… Помню, конечно. А что?

— Да мы тут с твоей матерью рассуждаем про ее квартиру…

— А что такое?

— Да нельзя ль туда прописать кого? Там же у нее такие хоромины огромные! Я сама–то не знаю, не бывала ни разу, но говорят – шибко замечательная квартира, аж пять комнат…

— Ой, а мы же с ней нехорошо тогда поступили, с тетей Машей–то… — задумчиво протянула Настя. – Мы ведь ее тогда выписали и не предупредили даже… Помните? Чтоб Колю вашего прописать…

— Помню! И что? Мой Коля на тебе иначе и жениться не хотел! Не мой, говорит, ребенок, и все! Я кое–как его тогда к вам сюда и спровадила…

— Это я, что ли, не его ребенок? – насмешливо спросил Костик, увлеченно размешивая сметану в багровой жиже борща. – А, бабушка?

— Ой, дура я старая… Чего брякаю сижу – сама не знаю!

— Да ладно… Мам, а эта тетка твоя, она и в самом деле тогда обиделась?

— Да нет… Не знаю даже… А вообще, она и необидчивая вовсе. Я ведь сильно вредная да беспокойная росла, а она ничего – все от меня терпела… Да если честно, она одна и занималась мной – маме да бабушке некогда было. И покрикивала я на нее, и капризами изводила – все сносила! И все только Настенька, да деточка, да лапушка…И готовила, и стирала, и деньги тайком совала…Вообще–то хорошая она тетка, безотказная. Не знаю, почему мама с бабушкой ее своей так и не признали… Надо как–нибудь съездить к ней, попроведать. И про квартиру эту выяснить заодно…

— Да ладно, мам, не стоит. Зачем? – тихо произнес Костик. – Если вы так нехорошо с ней поступили, я думаю – не стоит тебе даже и заикаться про эту ее квартиру… Тем более, они наверняка ее давно уже в собственность оформили да завещали какому–нибудь мужниному родственнику…

— Как это – не стоит? – колыхнулась на своем хлипком стуле свекровь. – Ты что это говоришь такое, Костька? Поезжай, Настена, завтра же и поезжай…

— Так с чем ехать–то, мама? Мне даже и гостинца ей купить не на что! Может, вы мне хоть немного денег взаймы ссудите, а?

— А у меня откуда? Ты чего говоришь–то, окстись… Вон, с сыночка своего деньги справляй! Сидит на шее спиногрызом, а отец на него работай…

— Бабушка, а как твой геморрой? Болит? – с преувеличенным вниманием, резко перебив ее на полуслове, спросил вдруг Костик, явно пытаясь придать голосу побольше родственно–трогательной заботы.

— Ой, болит, Костенька… — сморщила губы свекровь. – Ни днем от него покою не вижу, ни ночью… Врагу не пожелаю…

Во всех подробностях она начала рассказывать о мельчайших оттенках своих болезненных ощущений, не замечая, как по макушку погрузился в свои мысли заботливый внук, как с опасливой укоризной уставилась на сына Настя, испуганно прижав ладонь к губам. Поймав на секунду его насмешливо–отсутствующий взгляд, свекровь тут же и осеклась на полуслове, вскинулась обиженно:

— Да ты никак смеешься надо мной, Костька?

— Да не смеется он, мама, что вы… — загородила сына мощным туловом Настя. – Какой тут смех может быть! И у меня вон тоже геморрой не на шутку разыгрался…

— Да? – обрадовано повернулась к ней на стуле свекровь. — Правда?

— Правда, правда…

— А и то, а и пора! – с удовлетворением констатировала старуха. – Чай, не девушка уже молоденькая, узнаешь скоро, почем фунт старости–то продается…Вот вспомнишь теперь меня! Ну и ладно, ну и хорошо, пойду я, нето…

Она тяжело сползла со стула, опираясь о край столешницы, поковыляла на отекших ногах в прихожую. Настя проводила ее до дверей, вернулась на кухню к Костику.

— Мам, как ты ее терпишь столько лет, я не понимаю? Полное ведь убожество! Ты посмотри только, как мало этой старушке нужно для счастья — чтоб у другого такая же болячка была. А особенно у близкого… Эх, мерзок человек по сути своей…

— Да ладно тебе, сынок! Жалко, что ли? Надо ж мне было ей приятное сделать. А то вообще отсюда никогда бы не ушла… Пусть порадуется немного! Когда мне плохо, ей всегда хорошо. Вот и приходится болезни себе придумывать всякие разные…

— Да… Женскую мудрость, ее умом не измерить…

— Хотя иногда так охота бывает по ее старой башке треснуть, аж руки чешутся! Ты ж знаешь, у меня б не задержалось… Да только с Николаем связываться неохота, он же за свою мамашу нас всех всмятку собьет, а тебе опять больше всех достанется!

— Мам, а что, он и правда не отец мне?

— Костик! Да что ты говоришь такое!

— А что? Может, мне так думать приятнее… А борщ классный, мамуль! Просто произведение искусства! Спасибо, я пойду. Мне позвонить надо…

— Так в комнате же отец спит!

— Да я тихо…

Он осторожно вошел в родительскую спальню, где стоял за большим шкафом и его маленький, почти детский диванчик, остановился около разложенной тахты, на которой спал отец. Не заставленное мебелью пространство комнаты только и позволяло стоять вот так, и бедному глазу не было куда упереться, только сюда – то есть в это выползающее из–под несвежей майки отвратительно–волосатое пузо, в это красное спящее лицо с открытым широко ртом, издающим противные булькающие звуки, идущие, казалось, из самой глубины отдыхающего от тяжелой физической работы организма и периодически прерывающиеся, будто еще немного, еще чуть–чуть – и задохнется этот противный мужик навсегда, и не будет у него, наконец, никакого такого отца, рабочего человека Николая Трофимыча… Постояв так минут пять и вдоволь насладившись своей неприязнью, он протянул руку, подхватил с полки старой лакированной «стенки» какую–то неказистую металлическую вазочку и, подняв ее высоко над головой, с удовольствием разжал пальцы. Вазочка, издав положенный ей при ударе о деревянный пол резкий дзинькающий звук, со звоном быстро покатилась под тахту, словно пытаясь поскорей скрыться от идущего сильными потоками в разные стороны брезгливого Костикова нахальства.

— А? Что? – испуганно открыл глаза отец, непонимающе уставившись на Костика.

— Вставай, пап. Футбол по телевизору скоро, а ты еще не ел…

— Ага! Точно, футбол же сегодня! А что, мать опять борща наварила? Чесноком пахнет…

Он резво подскочил со скрипнувшей жалобно тахты, потянулся, обдав Костика запахом немытого мужицкого тела и, громко скребя пальцами по волосатому животу, отправился на кухню, влекомый доносящимися оттуда съестными плотными запахами. Сняв трубку со старого телефонного аппарата, Костик на память набрал номер и, слушая длинные гудки, заранее улыбнулся и даже сладко потеплел глазами — на всякий случай, чтоб голос получился таким, каким надо, нежным и дружески–просящим.

— Здравствуй, моя золотая девочка Инночка! Здравствуй, дорогая! Узнала?

Выслушав ответ золотой девочки, он громко и довольно расхохотался, с опаской оглянувшись на дверь.

— Ну, конечно, моя прелесть, конечно же, мне от тебя всегда что–нибудь нужно! Умница ты моя… Да, золотко, конечно же, сволочь… Да, и засранец тоже… Ладно… Ладно…Учту…Да?

Он снова расхохотался, покивал еще головой, поулыбался ласково и, наконец, посерьезнев, деловито произнес:

— Инночка, узнай мне по базе адресок один… Потапова Мария Степановна… Да… И данные о жилплощади… Собственность или муниципалка, и сколько там народу прописано… Давай, жду…

По–прежнему прижимая трубку к уху, он медленно подошел к окну, начал вглядываться в мутные серо–синие ноябрьские сумерки. Оторвав от растущего на подоконнике цветка герани багровый лепесток, задумчиво растер его в пальцах и помахал ими перед носом, вдыхая непритязательно–классический мещанский аромат. Услышав, наконец, в трубке тот же голосок, быстро развернулся от окна и бросился к столу, схватив на ходу с полки карандаш и старую, случайно завалявшуюся здесь же газету.

— Так, пишу… Понятно… Муниципалка… Прописаны двое… Потапова и Онецкий… Ну, теперь уже одна Потапова, значит… Замечательно…Что? А, это я так, тихо сам с собою… Да, да, солнышко, я стал интересоваться старушками! Отклонения у меня такие! Сплошные комплексы! Заинтересовался вот геронтологией… Ах ты, моя остроумница!

Ладно, с меня причитается… Нет, не буду ждать, когда постареешь… Сделаю исключение. Ну все, пока, Инночка, до связи…

Положив трубку, он старательно оторвал от газеты написанный на ее белом поле адрес, аккуратно сложил полученную полоску в квадратик и сунул в карман рубашки. Снова набрав по памяти номер и уже не стараясь придать голосу никакой сладости, даже несколько грубовато произнес:

— Привет, Серега! У меня к тебе дело… Сговоримся – в долю возьму… Мне срочно девчонка из твоих нужна. Смышленая. И чтоб вид у нее был нормальный. Ну, в смысле, не ваш, не профессиональный… Да без разницы – блондинка, брюнетка… Мне не по этому делу! Главное – чтоб вид был скромный и приличный. Да откуда я знаю, где найдешь? Ищи, думай… В твоем хозяйстве телки всякие есть… Кадров своих не знаешь? Кадры в наше нелегкое время, Серега, решают все! Ну, давай, думай…Жду…

Положив трубку, он медленно вернулся к окну; сунув руки в карманы брюк, стоял, задумавшись и сузив глаза, медленно покачиваясь худым жилистым телом взад–вперед. Словно очнувшись от доносящихся нарастающей волной с кухни криков, косо усмехнулся и чуть потеплел глазами, с ленивым интересом вслушиваясь в отчаянные материнские причитания:

— А когда жрать садишься за этот стол, ты о чем–нибудь думаешь?! Ты спросил у меня хоть раз, откуда я деньги на этот хлеб взяла, сволочь? Сын у него, видишь ли, не работает!

— Не ори! Я что, виноват, что мне зарплату не платят? Я что их, ныкаю от тебя, эти деньги проклятые, что ли? – громко возмущался отец.

— Ой, все, не могу, не могу больше! Совсем вы меня изничтожили все! — громко рыдала мать. – Девки только и требуют от меня без конца, все им дай! И шмотки, и деньги на учебу, а где, где я возьму? И жрать каждый день все за этот стол садятся не по одному разу! И мама твоя приходит меня погрызть каждый день – еще и ублажай ее тут!

— А ты мою маму не трожь! Слышь, ты? Только еще раз про маму услышу, в лоб получишь, поняла? Лучше сыночка своего работать заставляй, дармоеда…

— Что? Это кто у нас тут дармоед, интересно? Пришел сюда на все готовое, еще и права качает, посмотрите на него!

— Я пришел?! Да ты сама меня сюда приволокла, когда Костьку нагуляла с кем–то! Прикрыла мной, дураком, грех свой блудный, зараза… Как дам сейчас в лоб, сразу узнаешь, кто здесь дармоед, а кто Николай Трофимович…

— Сволочь… Вот сволочь! – злобно прошептал Костик, глядя на дверь комнаты. – Дебил толстопузый! И сестрички, две лахудры, примолкли…Нет, чтоб за мать заступиться…

Он медленно пошел к двери, продолжая вслушиваться в стремительно восходящий по крутой спирали кухонный родительский скандал. Обернувшись на прозвучавшую за спиной требовательно–призывную трель телефонного звонка, тут же развернулся, бросил в трубку нетерпеливо:

— Да! Да, Серега, слушаю… Нашел? Как зовут, говоришь? Саша? Что ж, имя неплохое… Не хохлушка–молдаванка, надеюсь? Они ж оттуда прут косяками целыми… Да ладно, ладно, верю… Смышленая? Ага…Ну что ж, подойдет! Завтра я заеду, договоримся… Ну все, Серега, пока. Пойду своих разнимать, а то морды друг другу вот–вот расквасят – води их потом по больницам…

***

Странно, почему она всегда так боится летать на самолете? Просто ужас охватывает от одного вида этого монстра, остроносого чудовища с маленькими наивными окошечками, все внутри схватывается и застывает, как в морозильной камере — сопротивляется организм, и все тут. Просто отключает все свои функции и ждет, когда эта пытка опасного между небом и землей зависания кончится — такая вот странная фобия… То ли дело поезд. Едешь себе, смотришь в окошечко, мысли всякие хорошие думаешь… И страха никакого нет. Случится что, так хоть на земле–матушке умрешь, а не где–то в пространстве душа твоя затоскует да заблудится, ища выхода…

Нина отодвинула в сторону белую занавесочку, уставилась на проносящиеся за окном унылые осенние пейзажи. Нет, не впечатляет, лучше и не смотреть… Самое противное время — эта поздняя осень. Последние буйные желто–багряные аккорды музыки умирающих листьев давно уже отзвучали, а зима со своей белой торжественной радостью не тропится. И настроение соответствующее – такое же унылое и серое. И зачем она сорвалась из своего санатория на целую неделю раньше, может, и не надо было… Это Гошка ее с толку сбил, поганец. Хотя он–то тут при чем, он вообще, можно сказать, подвиг совершил – сам позвонил и честно все рассказал: звонила, мол, тебе твоя двоюродная сестра Настя, говорила, что муж у тетки какой–то вашей вчера умер… Она тогда отмахнулась от этой информации досадливо — подумаешь, какая еще тетка. Это потом ее торкнуло – какая… Золотая у них теперь с Настькой тетка–то, с огромной шикарной квартирой в самом центре города, можно сказать, козырная пиковая дама, а не тетка… И надо непременно ее, квартиру эту, без суеты и спешки прибрать к рукам, пока никто не прочухал. Там очень, очень неплохо даже можно устроиться… Сколько ж ей еще болтаться между небом и землей, как в том самолете, и бесконечно бояться этого придурка Гошки, который, она давно это знает, вот–вот готовится ей сказать – прости, мол, дорогая, пришла пора расстаться, потому как жену молодую хочу себе завести, которая родит мне, наконец, сына или дочку…

Ну не смогла она родить, что теперь делать — не всем же такое удается. Видно, господь радости земные не всей кучей на одного человека сваливает, а распределяет по справедливости: тебе – материальное благополучие, тебе — деток рожать, тебе – над другими властвовать… Вот хотя бы взять их с Настькой: в такой убогости живет ее сестрица, а детей себе аж троих наплодила. Спрашивается – зачем … А у нее, у Нины, все есть, а ребеночка бог так и не послал. Уж казалось бы, что она только не делала — и обследовалась–лечилась, и по санаториям всяким ездила, а толку — никакого. Теперь вот бойся, что какая–нибудь ушлая молодушка объявит Гошке о своей беременности, и все. И кончится на этом ее, Нинина, благополучно–сытая богатая жизнь, в которую она вросла всем своим существом и привычками и которую может вот так взять и потерять запросто. Даже подумать страшно – сердце сразу заходится… Что ей тогда – работать идти? Гошка–то особым благородством никогда не блистал и содержать бывшую жену уж точно не будет – ему это и в голову не придет…

А работать она не может. Во–первых, ни одного дня в своей жизни утром по будильнику не вставала да строгим распорядком время свое не насиловала — еще чего не хватало. Во–вторых, она слишком уж в себе не уверена, чтоб хоть какую–то карьеру сотворить. А в–третьих – слишком ленива, чтобы в работе да в карьере этой каким–то образом и нуждаться. Ее вообще в своей бездельной жизни все устраивает, все нравится до безумия… Нравится целыми днями по дорогим бутикам шляться, испытывая сладостное удовольствие от трепетной суеты вокруг своей персоны девчонок–продавщиц, торопливо несущих ей в примерочную кабинку шикарные наряды и щебечущих наперебой льстивые свои речи, нравится сидеть часами в модерновых дорогих кафешках, разглядывая подолгу таких же, как она, профессиональных бездельниц, нравится ходить босиком по теплому и гладкому паркету их двухуровневой красивой квартиры, из которой ее в одночасье могут взять и выставить с чемоданами, да, черт побери…. Она ж не виновата, что устроена так — ничего ей, кроме безделья, не надо. Да и не безделье это вовсе, а счастливое ощущение в себе пространства и неспешно перетекающего в нем, как теплый песок меж пальцев, времени… А еще – это счастливое ощущение свободы от ненавистной суеты и спешки, от постоянной, продиктованной обществом надуманной необходимости – куда бы себя приложить повыгоднее да попрестижнее… Она вообще может часами на диване сидеть и ничего не делать — ей хорошо, и все. Просто она время свое так живет, можно сказать, бережно – каждую минутку со вкусом и послевкусием пережевывает. А Гошка смотрит и шипит раздраженно: «Растение…»

А раньше ему все это нравилось. Раньше он ее любил, очень любил. И она ему по наивности своей верила. Верила даже в то, что ради безопасности его бизнеса надо всю недвижимость на его родителей оформлять… Вот же дура была. Надо было хоть на черный день себе что–то откладывать, а не тратить бездумно направо и налево. Деньги, деньги, как к вам привыкаешь… Вас уже и ощущать начинаешь по–особому, издалека, шестым каким–то чувством. А иначе почему у нее в голове щелкнуло, когда Гошка ей про этот Настькин звонок рассказал? Она сразу и не поняла – почему… А как поняла, тут же вещички свои в сумочку покидала — и на вокзал. Надо, обязательно надо прибрать к рукам этот кусочек, эту теткину шикарную квартиру… Правда, и Настька будет претендовать, конечно, знает она эту халдейку — всю жизнь с нее деньги тянет, не стесняется. И не задумывается никогда – какое ей, Нине, в сущности, дело до ее многодетных трудностей, и почему она должна отдавать свои шикарные шмотки тупым ее дочкам, которые о настоящей цене этих тряпочек даже и не догадываются? Обязана, что ли?

А про тети Машину квартиру она все знает. Случайно. Левчик, Гошкин друг, такой же хитрый бизнесменчик, одно время к ней сильно приценивался, хотел старичков на меньшую жилплощадь переселить, дав им немного денег в отступное – на наивность их рассчитывал. Место–то классное: тихий центр, дом – крепкий такой толстостенный особнячок, все кругом в зелени… Он тогда и цену реальную этой квартиры называл – она аж обалдела от такой суммы. И не призналась почему–то, что хозяева — ее дальние родственники… Словно подсказало ей тогда что внутри – молчи, мол. Хотя и расчетов на эту квартиру абсолютно никаких не было, кто ж думал, что тети Машин муж так быстро на тот свет отправится, он же моложе ее намного… А оно вон как вышло – старушка взяла да и осталась одна в хоромах своих неприватизированных, сама себе теперь хозяйка. Кого захочет, того и пропишет. А Настька–то и не знает, что квартира эта тети Машиным мужем никому не завещана. Может, и удастся ее вообще отодвинуть, навесив лапши на уши…

А тете Маше она должна теперь стать самой близкой родственницей, чтоб ближе и некуда. Как приедет – в тот же день к ней пойдет с гостинцами, с соболезнованиями, все как полагается. Эх, надо было раньше этим заниматься, да кто думал–то, что все так обернется… А надо, надо было думать, предполагать надо было варианты. И почему умной становишься так поздно, когда годы к роковому и неизбежному полтиннику приближаются? Видно, у всех баб так с возрастом происходит – красота уплывает куда–то, растворяется в пространстве, сколько ее ни удерживай, бегая по дорогим салонам, а место ее законное разум занимает, чтоб не пустовало оно зря…

Вздохнув, Нина достала из дорожной сумки красивый кожаный несессер с туалетными принадлежностями и, с силой захлопнув дверь своего комфортно устроенного СВ–купе, направилась в туалетную комнату. Как надоел этот поезд… Надо было все–таки самолетом лететь, уж перетерпела бы как–нибудь. Трясись теперь в замкнутом пространстве еще целую ночь…

Ступив ранним утром на перрон вокзала в родном городе, она поежилась брезгливо, глядя на суетящуюся вокруг толпу встречающих–провожающих, и быстро пошла в сторону привокзальной площади, где, как обычно, собирались частные водилы–извозчики. Через десять минут, радуясь отсутствию не успевших образоваться в этот ранний час пробок, хорошенькая серебристая «Ауди» лихо вывезла ее на широкий проспект, в самом конце которого, недалеко от центрального городского парка, возвышался полукругом родной дом, резко выделяющийся на фоне старых допотопных построек элитной спесью — и огромными лоджиями, и необычной формы большими окнами, и даже цветом песочно–розовым, стильно–благородным и притягивающим глаз. « Не буду звонить Гошке, что приехала, появлюсь сюрпризом. Может, обрадуется? Хотя это вряд ли… — размышляла она, глядя в залитое дождем лобовое стекло. – А вдруг он не один? Тогда надо было раньше звонить! Вот идиотка. Конечно, надо было раньше, еще с вечера…»

Сюрприза, конечно же, не получилось. Вернее, получился, только в самом плохом, карикатурно–классическом варианте. Она долго и безуспешно пыталась открыть своими ключами хитрый замок, нажимала отрывисто на кнопку звонка и снова с раздражением ковырялась в замочной скважине… Так и есть, он там не один. Уже сорок раз, наверное, на нее в экран монитора посмотрел…

Достав из сумки мобильник и сделав вызов, Нина улыбнулась как можно приветливее в глазок камеры и показала пальцем на телефонную трубку около своего уха – иди, мол, возьми свой телефон, не бойся…

— Привет! — сразу и неожиданно ответила трубка Гошиным голосом.

— Гошенька, открывай и не бойся ничего! Что ты, как маленький? Ну, хочешь, я в сторонку отойду и глаза закрою?

— А чего такого мне нужно бояться? — с вызовом, на какой–то визгливой бабской ноте проговорил Гоша. – Почему это, собственно, я тебя должен бояться?

— У тебя кто? Ксюша или Наточка? Пусть выходит спокойно и идет себе, я вообще отвернулась и от двери даже отошла, видишь?

Она и в самом деле отошла подальше, услышав шевеление открываемого с той стороны замка. Дверь тут же быстро открылась, длинноногая Гошина секретарша Ксюша порхнула мимо нее, как большая белая птица, обдав с ног до головы сексапильной волной вызывающе–цветущей юности. «Вот сучка… — выругалась тихонько, глядя ей вслед. – Зря я тебя так долго прикармливала да удобряла всячески — думала, совесть да женскую солидарность в тебе, как цветочек, выращу…» Войдя, наконец, в квартиру, улыбнулась устало стоящему в дверях кухни Гоше:

— Ну, здравствуй… Приехала вот… Девочку твою нечаянно напугала. Так по лестнице вниз сейчас припустила – как бы ноги на каблучищах не переломала!

— Да! Вот такой я сволочь! Такой вот неверный! И что?

— Такой, такой, — устало начала стягивать с себя влажную от дождя куртку Нина. — Кто ж спорит–то?

— Да? Тебе не нравится? – продолжал визгливо наступать на нее Гоша. – Так давай что–то уже будем решать! И прямо сейчас решать – чего ждать–то?

— Ну почему сразу решать? И почему сразу не нравится? Я вообще этого не сказала…

— А что, нравится, что ли?

— И этого я не говорю…

— А что, что ты тогда говоришь?

— Да ничего, Гошенька… Я вообще молчу. Понимаешь? Мол–чу…

Он резко развернулся в дверях, взмахнув тяжелыми кистями пояса красивого бухарского халата, ушел в спальню. Нина медленно прошла в большую гостиную, устало бросила тело в мягкие и ласковые диванные подушки. Увидев перед собой на низком столике открытую и едва початую бутылку «Вдовы Клико», приподнялась на локте, выбрала из двух стоящих рядом высоких стаканов тот, которому так и не посчастливилось запечатлеть на своем стеклянном боку следов ярко–красной Ксюшиной помады, наполнила его до краев прозрачной, одуряюще пахнущей богатством и роскошью жидкостью. Выпив все до дна, снова откинулась на подушки и, закрыв глаза, стала ждать, когда отойдет–отхлынет от головы мерзкая и тошнотворная обида на Гошку. А может, и не обида это вовсе… А может, и не на Гошку, а на саму себя… О, вот и дверь хлопнула – на работу ушел. Она встала, медленно прошлась по квартире, пытаясь ощутить себя, наконец, на своей законно–привычной территории. Дома было хорошо, как на родине. Все свое, близкое кругом, до боли родное… Вот на этой каминной полке из малахита всегда отдыхает глаз, над дизайном этих причудливо собранных гардин она целый месяц грузилась – всю голову себе изломала. А ковер этот снежно–белый и пушистый она всегда собственноручно чистит – никакому сервису не доверяет…Нет, не может она все это потерять в одночасье, не может, и все. Если уж и терять, только взамен на что–то. Может, не такое роскошное, но хотя бы достойно–приемлемое…

«Сейчас отдохну, приму ванну и поеду к тетке, — решила она, подходя к столику и наливая себе еще шампанского, – Или нет… Сегодня никуда не поеду. Не хочется! Сидеть около старухи мало радости… Успею еще – подушки поправлять, печально подносить лекарство… Как там дальше у Пушкина? А, вот! Вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя? Хм…Точнее, пожалуй, и не скажешь…»

Рассмеявшись громко и пушкинскому и своему собственному остроумию, она, на ходу раздеваясь, лениво направилась в душ и, ощутив на теле упругие ласкающие его струи, решительно произнесла вслух: « А я и завтра не поеду! Вот! Завтра я — к Олежке… Соскучилась по мальчику своему – сил нет. Как он без меня тут жил, интересно? И за съемную его квартиру пора платить…А вот послезавтра – это уж обязательно… А что делать? Противно, а надо. Но только послезавтра…»

***

— Здравствуйте, бабушка! Не узнали? Я Костя, сын Насти, племянницы вашей…

Мария растерянно лупила глаза на белобрысого, улыбающегося широко и приветливо парня, стоящего по ту сторону двери. За спиной его, скромно потупив глаза, стояла маленькая, чернявая, похожая на голодного галчонка девочка в легкой коротенькой ярко–красной курточке. Надо же, Костик, Настенькин сынок… Конечно, она его помнит, как же… Только он–то каким ветром здесь оказался, интересно. Вроде и не знался с ней сроду и даже не смотрел в ее сторону, когда им, родственникам, выпадал вдруг жизненный случай всем вместе собраться – в основном на проминках, конечно… Ей даже всегда казалось, что он и не знает, кто она такая – скользнет по лицу равнодушным взглядом, и все. Вроде как забрела и забрела посторонняя бабушка помянуть усопшего, подумаешь… Да и на Борискиных похоронах его не было. Точно не было, она бы запомнила…

— Здравствуй, Костенька, здравствуй. Как же не узнаю–то? Узнаю, конечно. Ну, заходи, и кралю свою приглашай… Спасибо, что вспомнил про меня, старуху…

— Да что вы, бабушка! Я всегда про вас помнил! И мама моя тоже часто вас вспоминает добрым словом. Это вы зря, бабушка…

— Да вы проходите, ребятки! Сейчас чай будем пить! Жалко, что я булочек–то сегодня опять не напекла… Раздевайтесь да проходите на кухню, я сейчас… — засуетилась радостно Мария, засеменила торопливо по коридору, соображая на ходу, чем бы таким угостить повкуснее неожиданных гостей. — Эх, а ведь, как назло, и нет ничего такого… — с досадой пробормотала она, заглядывая в непривычное ее хозяйскому глазу пустое нутро холодильника. — В магазин–то давно уже не ходила, совсем дом забросила, балда старая…

— Бабушка Маша, познакомьтесь, это Саша – невеста моя! – Заходя следом за ней на кухню и ведя за руку девушку, гордо проговорил Костик. – Красивая, правда?

— Красивая, да… — закивала приветливо головой Мария, разглядывая девушку. — Худая уж больно только, в чем и душа держится… Вот мода нынче какая, а? На иную посмотришь – вроде еще и в куклы не наигралась, а уже заневестилась…

— И то правда, бабушка! Говорю ей, говорю… — весело затараторил Костик. – Девчонки сейчас все как с ума посходили – на диетах сидят, косточки свои нам, мужикам, демонстрируют. А на фига нам сдались их мослы, правда? Нам мясо подавай, да чтоб посочнее да пожирнее! — проговорил он уже в сторону девушки, нежно обнимая ее за выпирающие острыми косточками хрупкие плечики.

— Так, говоришь, вспоминает меня мать–то? – кротко переспросила Мария, когда они чинно уселись за наспех накрытый к чаю стол.

— Конечно, бабушка! Все время вспоминает. Вот недавно мне рассказывала, как вы с ней в детстве возились, как характер ее капризный терпели… А что, мама правда была такой? Как–то не верится даже!

— Да, было дело, Костенька… — рассмеялась тихо Мария. – Горячая росла девка, хулиганистая – оторви–да–брось, как говорится. Помню, так в школе подралась – от платья живого места не осталось! А в ту пору новую школьную форму купить – проблема целая была. Пошли мы с ней в магазин , купили материалу да и сшила я ей за одну ночь украдкой новую… Чтоб, значит, мать с бабкой ничего не прознали. Боялась она их. Наденька, сестрица моя, тяжелая на руку была: чуть что, могла такого подзатыльника дать – враз глазыньки выскочат. А бабка – так та еще с войны нервной болезнью болела, сразу трястись да криком кричать начинала… Вот и приходилось мне покрывать Настины проказы. Ой, да если все вспоминать да рассказывать – никакого времени не хватит… Она ведь однажды чуть в колонию не угодила, мать–то твоя! Уж дело прошлое, расскажу… Взяла да дочку генеральскую из соседнего дома поколотила, чуть не изувечила… Не понравилось ей, видишь ли, что та расфуфырой ходит да на машинах катается. Так возненавидела девчонку – аж тряслась вся. И чего удумала, поганка – в подъезде на нее напасть, исподтишка, чтоб на хулиганов потом свалить… Накинула ей на голову одеяло да так отметелила – будь здоров! Два ребра сломала. Генерал тогда всю милицию под ружье поставил… А Настена, когда домой прибежала, глянула – а поясочка–то от платья ситцевого на ней и нет! Развязался да и там остался поясочек–то, в генеральском подъезде. Вот тут она ко мне за помощью и кинулась. Ревет, трясется вся от страха… А я тогда ситцу–то этого целый рулон на всю семью отхватила и всем платья такие пошила, и себе тоже… Сохватала я свое платье – и давай бечь к тому генералу. Я это, говорю, вашу девчонку побила, я! Видите, и платье мое! И поясочек тот мой, в вашем подъезде потерянный…

Не поверил тогда мне генерал, конечно, а только заявление свое из милиции забрал. А мне условие поставил – будешь, говорит, тетка, у меня в квартире теперь до конца своей жизни бесплатно полы драить… А что делать? И драила. Целых два года пришлось мне потом ходить к ним вечерами да всю черную работу делать. Они и обращались со мной, как с прислугой, особенно дочка их зверствовала. Что ж, пришлось терпеть. Потом, когда сюда переехала, Софья Андреевна запретила мне к ним ходить… Или вот еще помню…

— Да, да, бабушка, очень интересно…Очень…А знаете, мы ведь к вам с просьбой пожаловали! – удачно изловчился Костик, вставив в образовавшуюся паузу произнесенную деликатной скороговоркой фразу. — Может, вы нам с Сашенькой поможете?

— Так какая такая со старухи помощь? – растерялась от неожиданности Мария. — Чего я могу–то? Конечно, если сумею… А что случилось у вас?

— Да вот, Сашенькино общежитие на ремонт закрыли… Она ведь студентка, в университете на филфаке учится. А квартиру снимать сейчас жутко дорого, у нее и денег–то таких нет. Я бы помог, конечно, да сам сейчас без работы… В общем, безвыходное у нас положение, бабушка Маша!

— Так вам денег, что ль, надо?

— Да нет, почему сразу денег… — поморщился нетерпеливо Костик. – Может, просто Сашенька поживет у вас какое–то время, а? Месяца два–три, не больше? А там, глядишь, и придумается чего–нибудь. Работу найду, жилье снимем… А?

— Да господи, Костенька! Конечно, пусть поживет! А я, дура старая, и не поняла сразу… Нет чтоб самой предложить! Пусть живет, конечно! И мне веселее будет!

— Ну, вот и хорошо, бабушка. Саша у нас девочка добрая, она с вами и посидит, и побеседует долгими зимними вечерами… Да, Саша? – повернулся он к девушке.

— Да… Конечно… — тут же встрепенулась та, испуганно подняв на него большие карие глаза, и улыбнулась одними губами, будто через силу.

— Стесняется! – пояснил торопливо Костик. – Скромная она у меня, бабушка Маша…

— Это хорошо, Костенька! Хорошо, что скромная. Сейчас такие девки все оторвы пошли – палец в рот не клади! А пожениться–то вы когда планируете?

— Да какое там пожениться, бабушка, что вы… Да мы хоть завтра бы, а толку? Жить ведь все равно негде! У нас дома каждый квадратный сантиметр на строгом учете… Да и родители мои ругаются каждый день – слушать невозможно!

— А отчего ругаются–то, Костенька? – понуро уперев в ладонь сморщенную щеку, покачала головой Мария.

— От безденежья… Отцу зарплату на работе вот уж четвертый месяц задерживают, Ирку с Катькой, сестренок моих, вот–вот из их платных институтов повыгоняют… Мама от отчаяния просто с ума сходит, знаете ли.

— Ой, да что ты! Ну и времена нынче пошли… — вздохнула Мария. – Мне вот Славик недавно рассказывал – ему тоже зарплату как–то задерживали…

— А кто у нас Славик? – равнодушно–осторожно вставил свой вопрос Костик.

— Славик–то? Да мужа моего, Бориски, племянник, — махнув рукой, пояснила Мария и торопливо продолжила: — Так вот, они на своей работе взяли да в суд подали на хозяина и заставили его деньги–то им заплатить! Правда, он потом все равно их всех повыгонял…

— Славик, Славик… — собрав складками лоб и напряженно уставившись прищуренными глазами на Марию, быстро проговорил Костик. – Что–то я не припомню вашего племянника…

— Так ты и не видел его никогда, Костенька…

— Да? Жаль… А знаете, интересно было бы пообщаться – родственники как–никак! Он моего возраста?

— Нет, что ты! Старше тебя намного! Под пятьдесят ему, как и матери твоей… Вчера вот как раз сюда приходил, насчет прописки решить…

— И что?

— Что, Костенька?

— Ну… Прописали?

— Да нет… Нет пока! Не решила я еще. Вот поминки по Бориске моему соберу, позову вас всех, только самых близких, тогда и решим, что да как…

— Да–а–а, бабушка… Видите, как получается грустно? Вроде и родственники мы с вашим Славиком, а даже и не видели друг друга никогда… Нехорошо это как–то… Может, мне позвонить ему, а? По телефону хоть познакомиться?

— Да нет у меня его телефона–то, Костенька. Он как–то все сам сюда наезжает. Редко, правда…

— А адрес? Адрес есть?

— Ой, есть. Конечно, адрес есть! Я ему каждый праздник открытку цветную отправляю! Сейчас принесу… Сашенька, а ты почему чай не пьешь? Может, тебе горяченького подлить? – ласково обратилась она к сидящей в напряженной позе с прижатыми к худеньким бокам локотками девушке.

— Нет, спасибо… — снова будто вздрогнула Сашенька, бросив испуганный взгляд на Костика.

— И когда у нас состоятся поминки, бабушка? — протягивая Марии свою чашку, переспросил Костик. – Вы лучше мне еще чаю налейте…

— А посчитать надо! Вот уж две недели прошло, как Бориска помер… Значит, где–то перед Новым годом сорок дней его душе и будет. Да я вам позвоню попозже, тогда все и обскажу подробненько!

— Да не звоните, бабушка. Еще на папашу моего нарветесь. Он сейчас совсем злой – даже пива купить не на что… Обхамит – мало не покажется! Мы вот что сделаем… Я сейчас у вас частым гостем буду – нужно же мне невесту свою навещать, верно? Вот и скажу потом матери про поминки, чтоб он не знал…

— Хорошо, Костенька! Конечно, раз так… Бедная моя Настена… А может, мне ей деньжонок немного подкинуть, а? У меня есть на книжке, мы с Бориской давно еще начали себе на старость откладывать… А что? Я бы дала! Много ли мне одной теперь надо?

— Нет, нет, бабушка, не надо! Что вы, она обидится! Неудобно ей…

— Ладно, я сама с ней поговорю. Вот придет на поминки и поговорю… Где ж это видано – четыре месяца без денег! Почему она сама–то ко мне не пришла? Она ж от меня в детстве никакого отказу не знала… Забыла совсем, наверное…

— Ладно, бабушка, спасибо вам за все. За чай, за привет, за ласку… Пошел я. А Сашеньку мою не обижайте, ладно? Смотрите – она уже ни жива ни мертва сидит!

— Да бог с тобой, Костенька! Как же можно–то? Такое дите обидеть – лучше совсем на свете не жить!

— Ну да, ну да… — усмехнулся, подмигнув весело девушке, Костик, – вот видишь, а ты боялась…

Он встал из–за стола и, еще раз приобняв Сашу за плечи, поцеловал в макушку. «Надо же, ласковый какой паренек… Как над дитей трясется над невестой–то, поди ж ты…» — умилилась на них Мария.

Проводив до двери Костика, она вернулась на кухню, села напротив улыбающейся напряженно Сашеньки.

— Ты есть хочешь? Я сейчас суп куриный буду варить, а пока давай яичницу с салом сделаю. Будешь?

— Нет, я не хочу… — тут же замотала головой девушка.

— Да ты не стесняйся меня, деточка. Мне ведь только в радость, что ты у меня поживешь! Одной–то совсем, совсем плохо… Пойдем–ка я тебе комнатку твою покажу!

У меня там чисто, и занавески я новые недавно повесила…

Она провела Сашу в небольшую комнатку, оклеенную веселенькими дешевыми обоями с яркими белыми пятнышками ромашек на зеленом лугу, в самом деле чистую и уютную, похожую на девичью наивную светелку.

— Вот здесь и будешь жить… Видишь, и шкафчик для одежды тут есть, и стол для занятий твоих! Нравится?

— Да! Очень нравится! — согласно закивала головой Сашенька. – Здорово как! И окно такое большое, необычное… И места много!

— А здесь везде много места, Сашенька. Вся квартира такая огромная – как в лесу блудить можно. Пойдем, я тебе покажу…

В полупустых, не обремененных лишней мебелью комнатах везде ощущалась, бросалась в глаза хозяйская любовь к чистоте и минимализму: старинный паркет матово поблескивал надраенными мастикой дубовыми планками, встречавшиеся изредка узорчатые салфетки топорщились белоснежной наивной крахмальностью, даже крупные дождевые капли на промытых до блеска оконных стеклах казались чистыми и прозрачными, красиво, будто играючи, перетекали из одной в другую. Сам воздух в квартире, казалось, был до блеска отмыт детским мылом и мочалкой, отдавал природной свежестью чистоты, не испорченной запахами химических «освежителей». Проведя гостью по пространству своих владений с лепными высокими потолками, большими арочными окнами и широкими коридорами, дважды переходящими в уютные холлы–полуниши с поместившимися в них маленькими дендрариями из комнатных растений, она снова усадила ее за кухонный стол и принялась таки готовить обещанную яичницу, не слушая робких Сашиных возражений.

— Тебе обязательно надо хорошо кушать, деточка… Посмотри, какая ты бледная! Прямо смотреть на тебя больно!

— Так я просто не накрасилась сегодня… — оправдывалась Саша. — А есть я и правда не хочу! Не привыкла в такое время…

— Почему? Сейчас как раз самый обед! Вот съешь–ка яичницу, а на ужин я что–нибудь повкуснее сделаю! Или супа тебе наварить? Ты что больше всего любишь?

— Не знаю… — пожала худенькими плечами Саша. – Я все ем. Что глазами вижу, то и ем…

— Вот и умница! Не привередница, значит. А с Костиком–то давно невестишься?

— Да… Нет… Ну, в общем, не так уж давно… А что?

— Показалось мне, будто побаиваешься ты его. Или нет?

— Нет. Что вы. Он хороший. Он добрый. И это, как его… Заботливый, вот!

— Ой, не знаю, деточка… Я думаю, трудно тебе за таким мужиком жить будет… — неожиданно вздохнув, присела напротив нее Мария.

— Почему?!

— Да уж больно он на моего Бориску в молодости похож. Тот такой же ласковый был, как теленок. Тридцать лет мужику стукнуло, когда познакомились, а все словно только–только от мамкиной титьки отпал. И воспитанный вроде, и лицом красавец, а дите дитем: оторвется от юбки и прыгает козликом на свободе до первой жизненной неурядицы, которую решать к мамке бежит, а сам – ни–ни…

— Нет, что вы, Костя не такой… Он хороший…

— Так а я говорю разве, что Бориска у меня плохой был? Совсем даже не плохой! Тут дело в другом, деточка.

— А в чем? – озадаченно моргая густыми ресницами, уставилась на Марию Саша.

— А в тебе… У тебя–то самой хватит терпения с маминым сыночком жить? Настена ведь с Костиком тоже как с писаной торбой всю жизнь носится — мне Надя рассказывала… И в детстве его сверх меры баловала, и даже дралась с кем–то, говорят! Мне легче было – я своего Бориску как за ребеночка приняла, так и держала, этим и жила… Как передала его мне с рук на руки покойная его матушка Софья Андреевна, царство ей небесное, так и отслужила ему верой и правдой полные тридцать пять лет… И мамка, и жена, и домработница – все во мне ему сошлось! И прожили счастливо…

— Ну так и хорошо же?

— Хорошо–то хорошо, да не всякая сможет так–то жить! Вот у Софьи Андреевны тогда ума хватило сообразить, что именно в мои руки Бориску передать надо – правильно она меня разглядела, умная была женщина… А тебя Костик с матерью своей знакомил?

— Нет…

— Тогда сама соображай, что к чему! Ты, видно, девочка хорошая, только молодая еще да глупенькая. Жалко ведь будет – пропадешь ни за грош… Такому мужику надо всю себя посвятить до остаточка, тогда и жизнь какая–никакая семейная получится. А иначе – и не начинать лучше! Понимаешь?

— Понимаю. Какая вы мудрая, тетя Маша…

— Да какая там мудрая, что ты… В твоем–то возрасте я дурней дурного была! Только одну черную работу и знала – трое ртов на мне значилось. Забот – выше крыши: всех обуть–накормить, мачеху полечить, девчонкам–сестрам образование дать… Только успевай–поворачивайся! Это уж когда мне сорок стукнуло, я с Бориской–то жить начала… Да и тогда еще дура–дурой была, ничего не понимала. Махала и махала себе тряпкой — санитаркой работала сразу на трех работах, много ума не надо… Это потом уж Софья Андреевна, когда пять лет перед кончиной своей парализованной лежала, стала со мной всякие умные разговоры разговаривать да книжки себе вслух читать заставляла… Так и умерла у меня на руках. Бориска тогда убивался – сил нет! Ровно как дитя малое, в лесу брошенное… Уткнется мне в грудь и плачет, плачет… Да жалостно так, главное! Я его понимала. И успокаивала, и по головке гладила…

— Понятно… — тихо произнесла Саша, протыкая вилкой яичный желток и наблюдая, как желтое его аппетитное нутро медленно разливается по запеченному в белке большому куску розового бекона.

Ей вдруг страстно захотелось есть, так, что задрожало, затряслось все внутри, и наполнился мгновенной слюной рот. «Надо же, давно у меня такой аппетит не просыпался! — подумала она, вонзаясь зубами в горбушку ржаного, подогретого на сковородке хлеба и примериваясь глазами и вилкой к куску бекона. — А я думала, во мне все земные человеческие желания давно умерли… А тут, надо же, голод проснулся…»

Поздним вечером, завернувшись с головой в одеяло и уткнув нос в жесткую, пахнущую лавандой крахмальную наволочку, она снова подумала вдруг – эк же ее угораздило–то. Вроде во все игры уже наигралась, а вот в шпионку пока не довелось… Поначалу она даже обрадовалась – подумаешь, старушку надо подурить немного, делов–то. Привыкать ей, что ли… Это ж, получается, целый месяц отпуска, а может, и два, и три… Отдохнуть можно от всех этих козлов вонючих, обряжающих ее в короткие юбочки да заставляющих изображать нимфетно–конфетную невинность себе на потребу. А один так вообще идиот — красную шапочку на нее напяливает и заставляет прыгать вокруг, припевая : « А–а! В Африке горы вот такой вышины. А–а! в Африке реки вот такой ширины…» Да она бы миллион раз проплясала и пропела бы ему про эти самые горы и реки, если б не знала, что за свинство последует по окончании этого дурного спектакля! И не свинство даже, а зверство… Она ж не виновата, что и в самом деле на ребенка похожа: худая, маленькая, черная, как галка, будто скопированная с той девчонки из скандальной группы, которая на пару с подружкой пропела всему миру своим сексапильно–хрипловатым голоском: «Нас не догонят…» Эх, милая…Догонят, еще как догонят…

В общем, наградила природа фактуркой – спасибо не скажешь. Скоро двадцать лет стукнет, а с виду и двенадцати не дашь, и рост никакой, и ручки–ножки тонюсенькие, и глаза наивно–испуганные всегда… «Лолита недоделанная», как называет ее Танька, коллега по древнейшей профессии, суперпышнотелая ее противоположность, с которой они вместе вот уже два года снимают квартиру на окраине города – не сами, конечно, снимают, Серега за нее платит, работодатель их чертов. Он их вообще ото всех особняком держит, говорит – вы у меня товар штучный, только на особых любителей рассчитанный… А любителей этих на их с Танькой разнополюсные плоти находится – несть числа. Такое впечатление, что весь мужицкий мир состоит из одних только любителей–придурков…

Так что когда она узнала, что от нее всего–то и требуется — Костику подыграть, изображая приличную, но бедную девушку–студентку – обрадовалась даже. Наверное, слово «студентка» с толку сбило, как будто взяла и открылась на миг страничка из прошлой ее жизни… Так, лучше не вспоминать. Нельзя. Лучше над ролью своей новой подумать. Значит, будем дурить старушку… Очаровывать, вызывать сочувствие и жалость, желание непременно помочь двум бедным бездомным влюбленным… А вообще, тут вроде как и напрягаться особо не надо. Видно же – наивная эта бабушка Маша, сразу на жалость повелась. Костик все правильно рассчитал, разложил по полочкам… Хорошая она, добрая. Про ожидающие ее «в замужестве» трудности так забавно начала рассказывать, кормить–поить от души… А вообще, жалко ее. Интересно, а если эта бабуля и в самом деле здесь ее пропишет, они ее потом убьют, что ли? Наверняка так и задумали, квартира–то вон какая шикарная. От Сереги, например, всего ожидать можно, уж кто–кто, а она–то знает… А ведь точно убьют, как она этого сразу–то не поняла…

Так. Стоп. Не жалеть. Нельзя ей. У нее задача определена – и все. А что потом – ее не касается. Как Костик велел, так она и будет делать – корчить из себя бедолагу–студентку, чтоб прониклась старушка, чтоб полюбила ее, как родную внучку, да прописала у себя побыстрее… И нельзя, чтоб жалость проснулась, как давеча аппетит. Нельзя ей, при нынешней ее жизни, такие сопли пускать. И вообще – лучше здесь пожить засланным казачком, чем прыгать вокруг всяких уродов в дебильной красной шапочке. В отпуске она здесь… И поэтому — спать… Спать… Утро вечера мудренее, как тетя Маша говорит… Оно ведь для всех мудренее, даже для таких сволочных засланных казачков, как она…

***

Две рыхлые старые тетки в сильно траченных временем драповых пальтишках скучно сидели на скамеечке у подъезда, одинаково сложив на коленях ручки в грубых вязаных варежках, переругивались тихо. Однако на подошедшего к подъездной двери Костика отреагировали быстро, одновременно повернув к нему из цигейковых воротников головы.

— Вы к кому? – дружным слаженным хором проявили свою бдительность тетки, цепляясь за него любопытными глазками.

Костик обернулся, улыбнулся им приветливо, даже сделал небольшой шаг в сторону скамеечки, развел руки в стороны:

— Да вот, я по объявлению пришел…

— Это по какому такому объявлению? От кого? — подозрительно сузив один глаз и подавшись к нему всем корпусом, спросила одна из теток, с виду поменьше и побойчее, и вопросительно взглянула на свою товарку, ища поддержки.

— По какому объявлению? Да тут у вас квартиру меняют, посмотреть надо, — на ходу импровизировал Костик, подходя поближе.

— А кто это у нас меняется? – озадаченно переглянулись меж собой тетки. – Вроде как не слышали мы…

— Онецкие, из сорок третьей квартиры, — быстро подсказал им Костик, присаживаясь на край скамеечки. – А скажите, квартира–то у них хорошая? А то, может, я зря…

— Онецкие? Славка с Лидкой? Меняются? Да вы что? – захлебнулись неожиданной информацией тетки. – Это ж надо… Слышь, Сергеевна, чего творят…

— И не говори, Федоровна…А что, на большую они поди меняются–то? – уткнулась в Костика прищуренным любопытным глазом Сергеевна – та, что пошустрее. – На меньшую–то им зачем…

— Ну да, на большую.

— Ты смотри, Федоровна, чего затеяли, а? И куда это им еще больше–то? Итак вдвоем в двухкомнатной живут, как баре…

— Да–а–а, и откуда у людей деньжищи такие берутся? Чай, ведь не дешево нынче меняться–то! — протянула задумчиво Федоровна.

— Откуда, откуда! – подскочила шустро на скамейке, повернувшись к ней, Сергеевна . — Понятное дело, откуда! Славка – он же скупердяй страшенный, совсем Лидку, видать, голодом морит… Я вот слышала, он ей даже на чулки деньги выдает только раз в месяц, представляешь? А если баба вдруг раньше времени чулки порвет, ей что, с голыми ногами зимой ходить, что ли? И ребеночка ей родить тоже не дал, изверг…Все попрекал, что из простых она…

— Да ты что, Сергеевна? А я такого и не слыхала даже! Тебе кто рассказывал?

— Да Зинаида из сорок второй квартиры! К ней тогда Лидка–то поплакать пришла после аборта… Говорит – Славка–то ее прямо в дверь чуть ли не силой вытолкнул, когда она забеременела. Иди, говорит, в больницу, избавляйся от своего отродья, и все тут… Еще, говорит, не хватало род Онецких пролетарской кровью портить. Вот так прямо и сказал – пролетарской кровью! Мне как Зинаида рассказала, я прям захолонула вся от возмущения!

— Да, Славка – он такой. – Закивала согласно головой Федоровна. – Всю жизнь из себя барина гнет, даром что невидный совсем, как белый прыщ…Вот уж не приведи господи за таким мужиком прожить!

— Ага. И Лидку его шибко жалко. Идет, бывало, по двору – тень тенью, только что на ровном месте с ног не валится. Вот ведь как бывает, а? Вроде и непьющий ей достался, и некурящий, и копейку зазря не потратит, а жизнь у бабы – хоть завтра в гроб с удовольствием ложись…

— Ну так и взял бы себе которую голубых кровей, чего над бабой издеваться?

— Да кто за него пойдет, Федоровна, ты что? Где он такую найдет? У него ж, кроме барской спеси, за душой и нет ничего, да еще и сам не красавец писаный. Только и может, что Лиду простотой попрекать! А сам у нее на шее сидит!

— Как это?

— Так он же не работает нигде!

— Да ты что? А как они на одну зарплату живут? Еще и меняться вздумали!

— Почему на одну? Лида–то на двух работах работает. Совсем извел бабу, сволочь…

— И не говори, Сергеевна, — снова кивнула головой Федоровна, поправляя на голове толстый платок. – Говорю же — не мужик он вовсе, а как есть белый прыщ. Начнешь его ковырять — еще хуже будет…Хотя, говорят, он и впрямь барских кровей, Славка–то… — И, повернувшись к Костику, миролюбиво спросила: — А у тебя, милок, семья–то большая?

Пить–скандалить не будете? У нас здесь тихо вообще–то, молодежи мало…

— А дом у вас, смотрю, старый, — задумчиво повернул к подъезду голову Костик.

— Старый, милок, очень старый! Довоенный еще. И квартирки маленькие да неуютные, и трубы текут вовсю…Так что ты подумай хорошо, прежде чем меняться решишь!

— Спасибо, я подумаю, конечно же! — простецки улыбнулся им Костик, поднимаясь со скамейки. – А на каком этаже квартира?

— А на третьем, милок, на третьем, — замахали ему в спину руками тетки. – Иди–иди, он дома один сейчас, Славка–то. Лида со второй смены не пришла еще…

Надавив на кнопочку звонка, Славик отступил на шаг в сторону, улыбнулся приветливо в мигнувший яркой световой точкой дверной глазок.

— Вам кого? – послышался за дверью глухой подозрительный мужской голос.

— Я к Вячеславу Онецкому! Откройте, пожалуйста, я от тети Маши…

Дверь лязгнула нетерпеливо замками и приоткрылась слегка, явив Костику лысоватого маленького мужчинку в серой пижаме. Был он абсолютно никаким внешне, но очень уж сердит лицом. «Прыщ белый…, — вспомнилось Костику меткое выражение сидящей внизу на скамеечке Федоровны. – Ай да бабка, глаз–алмаз…», — усмехнулся он про себя, проговорив вежливо:

— Здравствуйте, Вячеслав. А меня зовут Константин, я внук тети Маши Потаповой. Ваш, так сказать, дальний родственник…

— И что? Что вам здесь нужно? С тетей Машей стряслось что–то? Так я третьего дня у нее был…

— Нет, с тетей Машей все в порядке, к счастью. Вот, просто решил с вами познакомиться, поговорить…

— О чем? О чем это я с вами должен говорить, не понимаю!

— Да есть у нас с вами, Вячеслав, одна общая тема. Только не на пороге же ее обсуждать, право…

— Заходите.

Славик отступил на шаг в маленькую прихожую, шире распахнул дверь. Подставив вошедшему гостю небольшую скамеечку, указал на нее приглашающим жестом, сам же примостился на допотопной желтой тумбочке с высокими ножками.

— Я вас в комнату не приглашаю, простите. У меня не прибрано… — недовольно пробормотал он, украдкой разглядывая Костика. – Слушаю внимательно, как вас там, забыл…

— Константин. Можно просто Костик…

— Да, да, извините, я сразу не запомнил. Так что у вас ко мне? Только покороче, пожалуйста.

— Я, собственно, о тети Машиной квартире с вами хотел поговорить, Вячеслав. Вы ведь на нее тоже каким–то образом претендуете, так надо полагать?

— Ничего себе – каким–то образом! – моментально вскипел Славик. – Вы что это себе позволяете, молодой человек? И вообще, с кем разговариваете, отдаете себе отчет? Моя фамилия — Онецкий, между прочим! И в той квартире, в которой сейчас оказалась прописанной ваша родственница, всегда жили только Онецкие, и никаких Тютькиных там сроду не водилось! Понятно вам это? И если моему дяде Борису вдруг пришла в голову блажь жениться на прислуге, то это еще не значит, что я, Вячеслав Онецкий, должен теперь отдать ее кухаркиным детям…

О–о–о! – с глумливым уважением протянул медленно Костик, разглядывая сердитое лицо Славика. – Вон оно даже как…

— Да, вот так! И зарубите себе на носу, молодой человек, – времена «отобрать и поделить» давно и безвозвратно прошли, сегодня этот номер у вас не пройдет! И ваша тетя Маша, к счастью, понимает это гораздо лучше, чем вы!

— Ну, это мы еще посмотрим, что и как понимает наша тетя Маша, — засмеялся радостно Костик. – Я ведь что? Я ведь хотел просто договориться по–джентельменски…

— Не о чем мне с вами договариваться, слышите? Еще чего не хватало – договариваться я с вами начну…

— Со мной, то бишь с кухаркиным внуком, так надо полагать? – подняв брови и сияя холодными голубыми глазами, радостно спросил Костик.

— А хотя бы и так! Чего с вами церемониться? Поиграли мы в свое время с плебеями и хватит. Допустили до власти кухарок… Вот и получили сплошной геноцид. Слава богу, времена меняются…Теперь каждый должен, обязан даже знать и понимать, наконец, свое место!

— О–о–о, как все запущено… — снова хохотнул удивленно Костик. – Вы мне, господин Вячеслав, еще про вырождение генофонда расскажите, про дворянскую вашу белую косточку… Только знаешь, ты особо–то не выпучивайся, прыщ белый… Если это ты и есть тот самый оставшийся генофонд, то лучше б тебе, конечно, поторопиться с процессом окончательного вырождения… Тоже мне, дворянин пархатый…

Славик задохнулся было гневом, потом поднялся со своей облезлой тумбочки и шагнул к двери, открыл ее рывком и, картинно выставив руку в сторону, проговорил–провизжал пафосно:

— Пошел вон отсюда, плебей! Немедленно вон! Во–о–о–н!

— Ну и дурак ты, дядя, – усмехнулся, выходя из квартиры, Костик. – Я ведь и правда хотел тебе кусочек кинуть на бедность в виде отступного, а теперь и не получишь ни хрена…

Выйдя из подъезда, он улыбнулся и подмигнул заговорщицки продолжающим сидеть на дневном посту теткам, пошел мимо них своей осторожной кошачьей походкой.

— Так меняться–то надумал иль нет, милок? – крикнула вслед ему Сергеевна.

— Нет, тетка, не буду, — обернулся к ней весело Костик. — Больно сосед ваш ненадежным оказался, знаете ли. Он же на учете в психушке давно уже числится… Говорят, у него мания величия образовалась – болезнь такая психическая…

— А что это значит–то, сынок?

— Да вот, скоро себя Наполеоном каким объявит или Сталиным, к примеру…А вы не знали? Устоит у вас тут «Архипелаг ГУЛАГ» да будет всех по этажам гонять – никому мало не покажется! Так что вы с ним поосторожнее…

— А–х–х… — только и взмахнули руками Сергеевна с Федоровной и алчно переглянулись, жадно заглотив вожделенную интересно–вкусную информацию. Будет, будет что теперь рассказать возвращающимся вечером с работы домой соседям….

***

… Вот так и живу, тетя Маша… Не знаю, что со мной завтра будет…

Нина вздохнула, горестно опустила плечи и уставилась на свои ухоженные гладкие руки с ярко расписанными длинными ногтями, словно оценивая досадную их неуместность на старенькой, с годами застиранной льняной скатерти в розово–белую клеточку.

— Вот так и живу, — снова повторила она, поднимая голову и осторожно заглядывая в глаза сидящей напротив тетки.

Мария смотрела на нее потерянно, моргала жиденькими белесыми ресницами и молчала – робела очень, не решаясь заговорить. Ниночка – она ж такая красивая, умная, гордая — настоящая королевна. А вот сидит тут перед ней, чуть не плачет… Что она может ей посоветовать–то, еще брякнет чего не так — насмешит только. А надо ведь что–то сказать, вон как ждет…

— Ниночка, так вроде все хвалили мужика–то твоего. Мне Любочка, когда жива еще была, говорила – хорошо все у вас, богато…

— Ну, что богато, это правда, тетя Маша, – словно обрадовавшись тому, что тетка наконец вступила в разговор, улыбнулась Нина, – да только разве в одном богатстве дело? Понимаете, не любит он меня больше. Да и деток у нас нет… Прогонит он скоро меня из своего богатства, тетя Маша. Уже почти прогнал…

— Да как же, Ниночка! Что ты! Прав у него таких нету! Где ж это видано – жену прогонять на улицу, с которой четверть века вместе прожил! Нет, нету у него никаких прав!

— Есть, тетя Маша, есть. И с этим уж ничего не поделаешь. Они, богатые–то, знаете, какие хитрые все? Все законы на их стороне. Вот и не знаю теперь, куда деться… К Насте пойти? Так у нее у самой повернуться негде, сами знаете…

— Ой, Ниночка… Так ты ко мне приходи! Я что, я только рада буду тебе помочь. Только ведь и жить тебе со мной, со старухой – мало радости!

— Ну, что вы, тетя Маша! Я всегда к вам хорошо относилась. И мама моя вас уважала. Она мне часто рассказывала, как в войну вы их с тетей Надей и с бабушкой спасали, как хлеб свой отдавали…

— Правда? – молодо засияла глазами Мария, будто растворилась в них в один миг тусклая пленка старости. – Правда? Любочка обо мне вспоминала? Неужели?

— Конечно, тетя Маша! Очень часто вспоминала!

— Надо же…

Она задумалась надолго, глядела в пространство радостными высветленными глазами, тихо улыбалась сама себе, водя по скатерти старческими, сморщенными в желто–коричневые складки руками. Нина смотрела на нее озадаченно: странная какая старушка – совершенно непредсказуемые реакции…

— Теть Маш–а–а… — пропела она ласково, дотронувшись ноготками до ее плеча. — Так вы сказали – я могу у вас пожить? Или нет?

— Ой, прости, Ниночка, задумалась я, — быстро встрепенулась Мария, виновато улыбаясь. – Не обращай внимания! Стало со мной такое случаться в последнее время, будто пропадаю куда–то…

— Так можно?

— Конечно, Ниночка, конечно! Когда захочешь, тогда и переезжай…

— А вы меня пропишете, тетя Маша? А то неловко как–то в неопределенности висеть, да и проблемы без прописки всякие начнутся…

— Пропишу, Ниночка, пропишу! А как же! И тебя, и Настену…

— И Настьку?! А ее–то зачем? Ее не надо! У нее таких проблем нет – пусть о ее судьбе муж печется, раз троих детей наделал…

— Ну, не знаю, Ниночка. Вы сами решайте. Скоро вот поминки буду устраивать по Бориске, соберетесь за одним столом, только самые близкие, и решайте… Как решите, так я и сделаю. Кого скажете – того и пропишу…

— Поминки, говорите? – задумалась Нина, нервно постукивая ногтем о фарфоровый край большой чайной чашки. – А раньше что, нельзя решить?

— Так не по–людски как–то, Ниночка… Еще душа Борискина здесь живет, не велит он мне раньше–то…

Нина ласково улыбнулась, подалась вперед, приготовившись мягко и ненавязчиво возразить и уже подбирая в уме немудреные слова, как в прихожей скромно, на одной ноте вдруг тренькнул звонок: пришел кто–то.

— Вы гостей ждете, тетя Маша? – повернулась она к ней удивлено.

— Нет, Ниночка, никого не жду… Это Сашенька с занятий вернулась, наверное. Сейчас все вместе и пообедаем…

— Какая Сашенька? – вздрогнула и напряглась Нина, удивленно уставившись на тетку. – Она кто? Она здесь живет, с вами?

— Ну да. Живет. Правда, третий день всего…

— А откуда она взялась?

— Так это же Костенькина невеста! У нее в общежитии студенческом ремонт затеяли, вот он и попросил ее приютить на время… Да ты не переживай, Ниночка! Случись что – всем места хватит!

— А вы ее не прописали случайно, тетя Маша?

— Нет… А разве надо? Она ж ненадолго… — уставилась на нее Мария, обернувшись от дверей кухни.

— И не вздумайте! Вы что?! Вы ж ее не знаете совсем! А вдруг она аферистка какая–нибудь?

— Ой, что ты, Ниночка, какая там аферистка! Птичка–синичка маленькая да робкая… Да ты сейчас сама увидишь! Пойду открою – замерзла, наверное, девчонка…

Через минуту она, обнимая за худенькие плечики и ласково заглядывая сбоку в лицо, привела из прихожей перепуганную Сашу и, протянув руку в сторону Нины, церемонно произнесла:

— Познакомься, деточка, это моя племянница Нина. Красивая она, правда? Садись, сейчас обедать будем…

«Так, вот уже и деточка у нас тут появилась… — неприязненно разглядывая Сашу от черных блестящих вихорков до худых острых коленок, подумала Нина. — Быстро, однако, Костька соображает, уже и шалаву какую–то успел привести, место теплое забил… Тоже мне, невеста… У Костьки – невеста! Обхохотаться можно… Господи, что же я неуклюжая такая! Надо было сразу сюда бежать, а не с Олежкой два дня в постели кувыркаться. Вот уж во истину говорят: время – деньги…»

— Девочки, мойте руки. Сашенька, доставай хлеб, тарелки… Жаркое получилось – пальчики оближете! – радостно суетилась вокруг них Мария. – Сейчас только подогрею чуток…

— Пойду я, пожалуй, тетя Маша, — медленно поднялась из–за стола Нина.

— Как же это, Ниночка… А обедать?

— Спасибо, не хочу. На диете я, да и времени нет, итак я у вас засиделась! Так когда, вы говорите, на поминки приходить? Где–то через месяц получается? Ну, я еще к вам заеду, уточню. И не раз еще заеду, и не два…И продуктов привезу, чтоб вы питались получше… Обязательно заеду! — повторила она выразительно, глядя на Сашу прищуренными злыми глазами, отчего та моментально будто скукожилась вся, втянула черную голову в плечи, как голодный сорочий птенец.

— Заезжай, Ниночка, заезжай! Порадуешь старуху… — засеменила за ней в прихожую Мария. – Какая ж ты все–таки красавица у нас писаная, и одета прямо как девки из телевизора, которые вереницей по длинной широкой доске ходят… Забыла, как зовутся… Модницы, что ль?

— Ладно, тетя Маша, до свидания… — засмеялась, не сдержавшись, Нина. — Я и правда еще заеду, ждите…

Олежка ждал ее внизу, сидел в машине расслабленно, откинув назад причесанную волосок к волоску русую голову. « Господи, красота какая… — залюбовалась им издали Нина. – Мое, мое творение… Красивый ухоженный мальчик в блестящей красным лаком машине… А что? Мое, конечно, творение!» Тут же ей вспомнилось вдруг, каким она его тогда, два года назад, подобрала с панели практически: мальчишка стриптизом перебивался да ходил по рукам богатеньких старушонок, которые передавали его с рук на руки, как резиновую игрушку в красивой коробочке. А она из него настоящего мачо сделала – «красавца писаного», как бы тетя Маша сказала. Одела–обула, квартиру сняла, машину вот шикарную купила… А потом влюбилась до безумия, даже и сама не заметила, как…

Она медленно пошла к машине, продолжая любоваться шикарной картинкой, которая по праву принадлежала ей, только ей одной и никому больше. Услышав ее дробный нетерпеливый перестук ноготками по лобовому стеклу, он испуганно поднял голову, улыбнулся ленивой, будто сонной улыбкой — боже, как она ее любила, эту улыбку! Как хотелось ей в этот момент скинуть противный, уродливый горб за плечами — мерзкую эту двадцатилетнюю разницу в возрасте — и улыбнуться ему в ответ такой же сладкой улыбкой юной кошечки, счастливой и беззаботно–сексапильной… Только нельзя. Возраст – штука жестокая и никаким манипуляциям не поддается, сколько по салонам ни ходи, сколько под нож пластического хирурга ни ложись. Он все равно из какой–нибудь малюсенькой щелочки возьмет да вылезет в самый неподходящий момент и прокричит о себе громко, и неважно, каким способом – жестом ли, выражением ли глаз, или, того хуже, приливом–отливом подло–климактерическим…

— Ну, что? – насмешливо–грустно спросил Олег, когда она села в машину и потянулась было чмокнуть его в гладко выбритую щеку. – Охмурила–таки старушку, заботливая племянница? Пропишет она тебя?

— Пропишет, пропишет… — усмехнулась Нина, неловко отстраняясь. – А ты бы не очень–то над всем этим хихикал, дорогой! Такие квартиры – они на дороге не валяются…

— Нин, а зачем это тебе?

— Что – зачем?

— Ну, квартира эта… Ты и так все можешь себе позволить, абсолютно все можешь купить. Меня вот, в том числе…

— Олежек, ну что ты говоришь такое! Обидно даже.

— А чего тебе обидно? Как есть, так и есть…

— Глупенький! Я ведь тебе помочь хочу! Чтоб и у тебя когда–нибудь свое жилье было…

— Ага. Помогал волк ягненку…

— Ладно, поехали. Опаздываю я, – грубо перебила его на полуслове Нина, сосредоточенно впихивая руки в узкие лайковые перчатки. – У меня сегодня еще куча дел…

— Ну, хорошо, куча так куча… — так же холодно процедил сквозь зубы Олег, быстро поворачивая ключ зажигания.

— Ты что, обиделся? – удивленно повернулась к нему Нина. – Олежка, я и правда опаздываю… Прости! А квартира эта мне и в самом деле очень нужна! И не только из–за тебя…

Он молча вырулил из тихого дворика на проезжую часть, спросил холодно, глядя прямо перед собой:

— Куда везти–то?

— В «Маргариту» — у меня сегодня массаж… Я за месяц вперед туда записалась, я не могу опаздывать! Ну не сердись!

— Да ладно… — повернулся он к ней. – А что за массаж? Какой–то особенный, что ли?

— Ну да… Говорят, за один сеанс килограмм веса уходит… И именно с тех мест, с каких надо…

— Понятно. Тебя забирать оттуда?

— Не надо. Я потом машину поймаю. Езжай домой, отдохни… Я позвоню вечером, ладно?

А может, и приеду, если Гошка на дачу свалит!

Она постаралась легко, по–девичьи выпорхнуть из машины, но лучше б и не старалась – все равно смешно получилось. Помахав ручкой от помпезно–белоснежной двери дорогого салона, торопливо вошла внутрь, на ходу развязывая длинный шарф.

Ну почему, почему так жизнь по сволочному устроена, выруливая на проезжую часть, в который уже раз с отчаянием подумал он, продолжая по инерции мило улыбаться одними только губами, словно приклеилась к ним эта фальшивая улыбка, как пластырь — сразу и не отодрать… Как так получилось, что он, сильный и здоровый мужик, сидит на содержании у богатой бабы, плюется, чертыхается, себя презирает, а все равно сидит. Хотя какая разница, за что себя презирать, за нищету или за продажность — все едино , все одинаково мерзко… И вообще — это только кажется, что у альфонса работа легкая. Кто так считает, тот не пробовал спать со старой теткой изо дня в день, быть безвольной игрушкой в ее руках и при этом ненавидеть и презирать самого себя… И он не виноват, что жизнь его так сложилась, что лишила даже того малого, что другим дает.

А если лишила самого малого, значит, за собственную продажность надо от нее, от жизни, побольше взять — в качестве компенсации, так сказать. И вообще, ко всем этим прелестям — ночным клубам, казино, фирменным тряпкам, дорогой, экологически чистой еде, каждодневному и плавному перетеканию из одного ненавязчивого комфорта в другой очень быстро привыкаешь, катастрофически быстро. Попробуй потом, уйди обратно в нищету… Хотя иногда так жутко становится, будто взрывается внутри что–то – так себя зауважать хочется и настоящей жизнью пожить хочется, мужицкой, а не бестолково–продажной… Он даже стал как–то побаиваться этих внутренних взрывов, как будто они отдельно, сами по себе в нем происходят. Эх, ну и распорядилась же им насмешливая матушка–природа : и красоту дала, и тело аполлоново, и причиндалы все нужные честь по чести, а вот настоящего твердого мужицкого характеру – пожалела… А может, он сам себе такое оправдание выдумал, не зря же внутренним презрением так часто стал мучиться. Нет, надо что–то с собой делать…Непременно надо что–то делать. Хотя что, что он сейчас может сделать? Только одно пока и может – к девчонкам сходить. К таким же, к продажным, как и он сам…Пожалеть, помочь, выслушать…Среди своих как–то полегче себя чувствуешь. По крайней мере, сам себя поменьше презираешь…

А Нина – она ничего. Просто несчастная да нелюбимая баба, и все. Она и сама в этой богатой жизни с коготками увязла. У него хоть выбор есть – плюнуть на все да в честно–трудную жизнь уйти, а у нее и этого уже нет… Может, поэтому и несчастнее она намного…

***

Настя приехала навестить тетку в тот же день, ближе к вечеру. Мария, разглядев в глазок любимую племянницу, торопливо открыла замок и, распахнув дверь, с трудом выдохнула ей навстречу, держась за грудь:

— Господи, да не может быть! Настена…

— Здравствуйте, тетя Маша! Не ждали? – решительно шагнула через порог мощным туловом Настя. – А я вот мимо проезжала – дай, думаю, зайду…

— Настенька, да как же я тебе рада! Проходи, проходи, милая… Какой день у меня сегодня праздничный – с утра Ниночка заходила, теперь вот ты…

— Что? – насторожилась Настя. – Нинка сегодня была здесь?

— Ну да, ну да…

— Вот коза, а? Везде без мыла пролезет… А что ей надо–то было, теть Маш?

— Так пожить она у меня попросилась, Настенька… Плохо она с мужем живет, ой, плохо…

Да ты проходи, сейчас чай пить будем! А может, поужинаешь с нами?

— С кем это, с нами? У вас гостит кто–то, что ли?

— Ну да, гостит… — вдруг замялась Мария.

— Кто?

— Да девушка одна… Ты проходи на кухню, садись! Я потом позову ее, покажу тебе, — многозначительно произнесла она, искоса взглядывая на Настю и суетливо накрывая стол к чаю.

— А что, тетя Маша, Нинка и прописать ее просила?

— Ну да… А что такое, Настенька?

— Вот сволочь… Да вы не верьте ей, тетя Маша! Врет она все про своего Гошку! Мужик как мужик. Рассудительный, хваткий, богатый. Не то что мой Колька — нищета хренова…

Уж кого жалеть надо, так это меня, горемычную. Четыре месяца уже в дом ни копейки не приносит, представляете? Как живу еще – сама удивляюсь! И у Нинки денег не допросишься. Сунет сумку со старыми шмотками, и отстаньте от нее…

— Да, Настенька, я знаю про твоего Колю, мне Костик рассказывал. А только ты Ниночку не ругай…

— А где вы Костика видели, тетя Маша? – озадаченно уставилась на нее Настя. – И когда?

— Так он был у меня три дня назад…

— Зачем?

— Так… В гости приходил… — снова замялась Мария. — И невесту вот свою привел – Сашеньку…

— Что? Какую такую невесту? – выпучила на нее и без того круглые глаза Настя.

— Говорю же тебе – Сашеньку! Она студентка, Настенька, ей жить негде. Да чего ты испугалась так? Она славная девочка, скромная, воспитанная… И застенчивая очень – ты уж не пугай ее, ладно?

— А где она?

— Там, в комнате. Я ее потом позову, сама увидишь…

— Да? Ну ладно, — растерянно моргая белесыми ресницами, медленно произнесла Настя, –поглядим… А Нинку вы что же, и в самом деле у себя пропишете?

— Так мне ее жалко, Настенька…

— А меня не жалко? Вы что, теть Маш! Да я так и одного дня не жила, как она живет! Вы посмотрите, на кого я стала похожа! Мне еще и пятидесяти нет, а уже место в транспорте уступают! Старуха старухой…И разнесло меня на одной картошке с хлебом — видите, какая толстая?

— Так ты всегда крупной была, Настенька! И дитей росла пышкой румяной, и в девках прыгала – кровь с молоком… Да и сейчас грех тебе жаловаться, такой статной бабой оформилась, троих деток родила…

— Да… Родить — дело нехитрое. А вот куда их потом пристроить, этих деточек? Девки уж заневестились вон, а женихов с квартирами сейчас днем с огнем не найти. Проблема целая. А у вас вон какие хоромы – и пустые стоят…

— Так ведь все вам со временем достанется, Настенька! Я их на тот свет, хоромы–то эти, с собой не унесу.

— А как, как достанется–то, тетя Маша, если вы Нинку к себе пропишете?! Думаете, она со мной делиться будет, что ли? Ага, как же…

— Ну так я и тебя пропишу, чего ты!

— Правда?!

— Конечно! Кого скажете, того и пропишу. Вот соберетесь на поминки моего Бориски и решите все ладом да миром… Вы ведь мне все дороги, все самые близкие – и ты, и Ниночка, и детки твои… А Ниночку ты не обижай, вы ж сестры все–таки, хоть и двоюродные. Ваши матери–то сильно меж собой дружили да друг за дружку держались…

— Ладно, тетя Маша, ладно. Разберемся как–нибудь. Вы лучше постоялицу свою кликните, посмотреть на нее хочу — что за невеста такая без места у Костеньки выискалась…

— Насть, ты только не обижай ее, ладно? Знаю я тебя…

— Да не буду, не буду…

— Сашенька! – крикнула громко в сторону коридора Мария. – Иди сюда, Сашенька! Слышишь?

— Здравствуйте… — робко улыбаясь и приглаживая жесткие черные вихорки, нарисовалась в дверях тоненьким изваянием Саша.

— Вот, Сашенька, познакомься. Это Настя, племянница моя, Костина мама.

— Н–да… — критически оглядев Сашу с головы до ног, только и произнесла Настя. – Налейте–ка мне еще чайку, тетя Маша… Выпью еще чашечку да и пойду, пожалуй…

— А ужинать, Настён? – разочарованно протянула Мария. — Посидели бы, поговорили…

— Так некогда мне. Дома семьища не кормлена, сами понимаете… Ты не проводишь меня до автобуса, девушка? А то сумки у меня тяжелые, самой не допереть…

— Конечно! Конечно, проводит! – обрадовано махнула рукой в сторону Саши Мария и, обращаясь к девушке, торопливо проговорила: — Иди оденься быстрей, чего стоишь, как пенек… Давай, давай, подсуетись…

Через полчаса они, составляя довольно–таки странную пару, вышли из подъезда и дружненько направились в сторону автобусной остановки. Саша, сделав несколько робких попыток взять из рук Насти одну из больших хозяйственных сумок, оставила, наконец, свою затею, услышав ее снисходительное:

— Да ладно, развалишься еще! Ножки–то вон как две спички…А тебя что, правда сюда Костька привел?

— Да…

— И надолго?

— Не знаю… Как Костя скажет…

— Так ты и впрямь студентка, или лапшу вешаешь старухе на уши вместе с Костькой?

— Ну да… То есть, нет… Студентка, конечно…

— А учишься где?

— В университете, на филфаке…

— Училкой будешь, значит?

— Ну почему училкой? Совсем даже не обязательно.

— Да ладно… Мне без разницы… А к нам почему в гости не ходишь? Раз невестой назвалась, так пришла бы, познакомилась по–людски! Костьку–то моего любишь, нет?

— Люблю…

— Понятно. Ладно, пусть будет так. Ну, спасибо, что проводила, вон мой автобус как раз идет! До свидания, девушка, будь здорова…

Настя с трудом впихнула свое большое неповоротливое тело в автобусные двери, грудью протаранила стоящих в проходе людей и, запыхавшись и согнав с одноместного сиденья скромную молодую женщину с книжкой в руках, рухнула на него всей своей тяжестью, на ходу пристраивая на коленях огромные сумки. «А Костька–то молодец! — обдумав ситуацию до конца, окончательно вынесла она свой вердикт после третьей остановки. – Явно что–то задумал провернуть для себя с тети Машиной квартирой, не спроста эту девку туда приволок. Тоже мне, невеста. Размечталась. Да Костька еще такую себе найдет, что никому и во сне не снилось — богатую, красивую… А пока пусть и эта в невестах походит, раз ему так надо. Он у меня умный да хитрый – может, и получится у него что…И пусть. Я только рада буду…»

***

Саша проснулась от знакомого уже, щекочущего ноздри запаха свежеиспеченных булочек, который, странным образом смешиваясь с холодным, проникающим в комнату их форточки осенним воздухом, наполненным терпкой и вкусной влагой, создавал иллюзию покоя, любовно–семейного уюта и теплоты. Как же, наверное, бывают счастливы люди, которые так просыпаются изо дня в день, из утра в утро, всю жизнь… Потягиваются под теплым одеялом и счастливо улыбаются сами себе, и запахи эти вызывают у них обыкновенную человеческую радость, а не сердечную боль… Господи, чего ж она печет эти булочки каждое утро?! Зачем…

Откинув теплое одеяло, Саша вскочила на ноги, вздрогнула худеньким телом, ощутив на коже пупырчатое прикосновение холодного воздуха, пробравшегося за ночь в комнату, и, закутавшись в толстый махровый халат, пошла навстречу сладким ванильным запахам, на ходу затягивая потуже пояс.

— Доброе утро, тетя Маша! Опять булочки печете? Запах такой стоит…

— Какой, Сашенька? – повернулась к ней от плиты раскрасневшаяся Мария. – Плохой разве?

— Нет, что вы… Наоборот, обалденный просто! Жизнью пахнет, счастьем…

— Да? Ну, вот и хорошо… Садись давай, ешь, пока горячие!

— Ой, мне так неловко, тетя Маша… Я у вас уже две недели живу, и каждое утро вы чуть свет встаете, мне булочки эти печете…

— Так я привыкшая, Сашенька! Что ты! И Бориска мой был привыкший… Тоже вот так вставал с утра на запах да приходил ко мне сюда…

— М–м–м… Как вкусно… — закрыв от удовольствия глаза, впилась Саша зубами в хрусткую горячую корочку. – Ничего вкуснее в жизни не ела…

— Так чего ты в сухомятку–то, – засуетилась над ней Мария, – вон чай свежий с травками заварен, вон сливки теплые…

— Спасибо, тетя Маша! Господи, какая ж вы хорошая…

— А мама твоя, Сашенька, не пекла разве?

— Пекла. Только по–другому…

— Как это, деточка?

— Ну, это у нее называлось «разоставок»… То есть она весь день, с утра до вечера стряпала–пекла, чтобы много–много было пирогов и чтобы надолго хватило – на неделю целую… И мы с сестрами должны были всю неделю только эти пироги и есть, чтоб на другие продукты денег не тратить… Экономила она так. Троих нас одна растила, отец рано умер, я еще в школу не ходила. Как мы ненавидели этот самый «разоставок», тетя Маша, если б вы знали! Если утром просыпались от запаха пекущихся пирогов, настроение сразу портилось…

— Так вы что, голодали, что ль?

— Нет. Не то чтобы голодали, деньги у нас всегда были… Просто мама старалась одевать нас получше других, все деньги на это тратила. А себе при этом во всем отказывала. Вроде как стыд для хорошей матери, если ребенок плохо одет будет! А все кругом восхищались этой ее самоотверженностью, знаете ли…

— А когда ребенок плохо ест — это не стыд, что ли?

— Так этого же не видит никто…

— Да? Чудно как ты говоришь, деточка…

— Почему чудно? Мама, знаете, как говорила? Никто не оценит то, что ты съел, а вот что на тебе надето – сразу оценят… Главное, мол, то, какой тебя люди видят! А то, что все видят, главный результат материнской заботы и есть… Хм… Как смешно… Материнство на результат… Да и во всем у нас так было… — вяло махнула рукой Саша.

— Не знаю, не знаю… — с сомнением покачала головой Мария, — мне в войну тоже досталось этого горюшка, троих–то поднимать. Тут уж не спрашиваешь, нравится кому или нет – лишь бы в голодный детский желудок было чего запихнуть! А уж во что одет – это дело десятое… Ох, и трудно приходилось!

— Так вы это для них делали, для близких, не для себя же… А наша мама все время как будто свой собственный подвиг совершает, повышенные социалистические обязательства выполняет, как трактористка знатная, или ткачиха… И цель себе высокую поставила – нас в люди вывести и непременно чтоб высшее образование дать, и образцово–показательно замуж выдать, чтоб нами только гордиться можно было, и никак иначе! Понимаете? Чтоб не нам было хорошо, а чтоб ей – гордиться! Три дочки, выведенные в люди, три медали на груди… А по–другому – никак. Я, когда в университет поступать ехала, уже знала определенно — не поступить нельзя! Вот нельзя, и все тут…

— Так поступила же?

— Ну да, конечно…

Саша вздохнула тяжело и уставилась в чашку с остывшим чаем, горестно опустив плечи и покачиваясь тихонько всем телом. Помолчав немного, снова подняла на Марию глаза и проговорила жалобно:

— А вот если б не поступила, тетя Маша, а? Я бы вернуться к ней уже не смогла…

— Да почему, Сашенька?

— Как вам объяснить… Иногда человек просто не может обмануть вложенные в него ожидания тех, кого он любит. Вот не может, и все! Потому что он для них –потенциальная медаль! И несет он в себе эти ожидания, как тяжкий груз, а потом ломается… Тянет его к земле этот груз, понимаете? И сбросить его не может, потому что любовь близких потерять боится. И имя этому человеку – Синдром! Синдром несбывшихся надежд на получение этой медали…

— Ой, не понимаю я, Сашенька, о чем ты так мудрено толкуешь. Не было у меня деток своих, бог не послал… Может, от того и не понимаю. А только одно скажу – мать своих детей всякими любит. И героями, и нелюдями, и черными, и белыми! Для нее дите и есть дите – какая разница, как там у него чего получилось… А если и не сложилось чего – так таких только крепче еще любят! Я вот помню, когда сестра моя, Надя, в подоле Настю принесла, мать на нее шибко сердилась! Мачеха моя, значит… И кричала, и ругалась по–всякому, только что из дома не выгоняла. Тоже ей стыдно перед людьми было. А я, наоборот, радовалась! Дите малое в доме – такое счастье… Я и Настю, как свою, родную, полюбила, и выводилась с ней с маленькой, как со своей дочерью… Мачеха все на меня ругалась, что балую я ее — последнее с себя отдаю. Вроде как нельзя этого… А я, даже когда сюда переехала, все норовила тайком от Софьи Александровны с Бориской ей туда вкусненького отвезти. Ей ведь тогда и шестнадцати еще не было…

— А своих почему себе не родили, тетя Маша, раз так детей любите?

— Так я поздно замуж–то вышла, деточка, уж за сорок мне было. А Бориска мой младше меня на десять лет, вот за ребенка мне и сошел! Я его и полюбила…

— А он? Он вас полюбил? Или только за служанку–кухарку держал, как вы мне рассказывали?

— Любил! Любил, конечно. Только по–своему. По привычке, что ли… Как мамку любят дети балованные – чтоб поесть всегда вкусно было, чтоб дома тепло и чисто, чтоб рубашка свежая да глаженая была каждое утро… Не мог он без меня. Значит – любил…

— Да–а–а… Уникальная вы женщина, тетя Маша…

— Ой, помню, пятьдесят лет мы ему отмечали – вот смеху–то было! Дата ж круглая, и вроде как тожество устраивать надо, домой всех созывать, и друзей, и знакомых, и сослуживцев… А дома я, старая да некрасивая жена! Раньше–то он никого не приводил, стеснялся меня, видно, а тут уж ничего не поделаешь – надо… Повел, помню, в магазин – платье модное выбирать. А на меня чего ни надень – все как на старом да корявом пеньке смотрится… Пугало пугалом! Он глядит на меня, сердится, прямо извелся весь начисто! Кое–как я тогда его успокоила: такой, говорю, для твоих знакомых, Бориска, стол накрою, что про жену твою и не вспомнит никто – некогда будет! Так и получилось почти…

— А что, и правда не вспомнили?

— Ну да, я уж расстаралась… Нашлась, правда, одна дамочка вредная. Уставилась на меня своими глазищами, чуть дырку не просверлила! А потом еще и на кухню ко мне притащилась, всякие мудреные вопросы задавать начала да говорить по–умному — вроде как намекала, что Бориски я шибко недостойная…

— А вы?

— А что я?

— Ну, что вы ей ответили?

— Да ничего! Чего ей ответишь? Пьяная она да злая была, хоть и молодая да красивая…Я и не обиделась даже. Она ж, бедная, и сама того не понимает, что за злобой красоту ее и не разглядит никто! Так что пусть мелет… Ой, да мало ли я их видела, полюбовниц–то Борискиных, деточка… Помню, он однажды на юг, к морю поехал, по санаторной путевке. Он, знаешь, страсть любил по югам–то этим шастать! И собирался всегда долго, прихорашивался да чистился – я с ног сбивалась… Ну вот, приехал он тогда из своего санатория, а где–то через недельку к нам барышня с чемоданами заявилась. Видная вся из себя такая, кудрявая, изнеженная… Наврал он ей там, на югах–то, что неженатый, мол…

— А вы что?

— А что я? Не гнать же ее на улицу в чужом городе! Что было делать? Может, и правда, думаю, любовь у них большая приключилась да пора мне законное место освобождать… А потом смотрю – н–е–е–т… Белоручка, смотрю, барышня–то. С такой мой Бориска враз оголодает да захиреет, не пара она ему… Ну, я и встала твердо ногами на свей законной кухне, начала кастрюлями греметь — будто сержусь шибко… А она посмотрела на меня, на Бориску, на устройство всего нашего быта и собралась быстрехонько, уехала восвояси — Бориска–то и сам вздохнул с облегченнием. Такие мужики, как Бориска мой, вне дома–то всегда ухари, а как проголодаются да рубашка несвежей станет – уж все, тут и ухарство закончилось, и к мамке под бок побыстрее надобно…

Загрузка...