Сочинения в 8 томах. Том 1. Новеллы; Земля обетованная

I

тарый Канталупи как следует выпил, всю дорогу он свистел и хлопал в ладоши. А когда шествие поднялось на холм Кольбассо и остановилось перед усадьбой новобрачных, он воскликнул:

— Ну, детки, ложитесь спать! Эту землю обрабатывал мой дед, пусть ее обрабатывает и внук мой!

Он велел дочери принести стакан вина, поцеловал ее и зятя и отправился восвояси. Несколько стариков последовало его примеру, но молодежь требовала еще вина и чтобы все гости, во главе с дудочниками, обошли вокруг дома. Девушки заглядывали в спальню молодых и подталкивали друг друга. Одна бросила на постель цветок, за ней другая, и наконец они стали срывать все, что росло возле дома, и кидать в окно. Молодой супруг подошел к ним и спросил, почему они кричат и смеются, но они ответили: «Да просто так!» — и он вернулся к мужчинам.

Те как раз послали молодую за повой фьяской и теперь смеялись и прохаживались на ее счет. Муж услышал, как Карлино из Монтемурло говорил приятелю:

— Пусть тащит все, что есть! У нее должны водиться денежки, Танкреди щедрый любовник. От него ни одна не уходит с пустыми руками.

Маттео бросился было на Карлино, но вовремя спохватился — ведь тогда все узнают, а сегодня его брачная ночь. Он только впился зубами в свой стиснутый кулак и спрятался за сарай. «Лишь бы они ушли, — думал он, спускаясь вниз по луговине и пошатываясь от боли, — а там уж мы с Тоньеттой сведем счеты».

Задыхаясь от гнева, он бросился на землю и прошептал:

— А может быть, Карлино лжет?

Но потом ему снова показалось, что это правда, и он зарыдал, закрыв лицо руками.

«Значит, пока я все эти долгие годы солдатской службы писал ей такие письма, она путалась с Танкреди!»

Когда Маттео, наконец, возвращался обратно, голова его была опущена на грудь, кулаки сжаты. Но, подойдя к изгороди, он поднял глаза, сразу же отступил назад и схватился за сердце.

Перед образом мадонны в стенной нише стояла на коленях Тоньетта. Тонкий луч месяца, еще прятавшегося в глубине за оливами, освещал ее, дробясь на ее волосах серебряной пылью. А над ней, в фиолетовой звездной бездне, царила такая тишина, точно небо внимало ей одной. Маттео как стоял, так и опустился на колени. Но вот Тоньетта поднялась, она увидела его, и они пошли друг другу навстречу.

— Все давно ушли, — сказала Тоньетта. — Я ждала тебя.

— А ты не вспоминаешь о том, кого здесь нет? — спросил он, подавшись вперед.

Она запрокинула голову.

— Разве ты не со мной, Маттео?

Тогда он вздрогнул и, закрыв глаза, привлек ее к себе. Так обошли они вокруг дома. Откуда-то совсем издалека, вероятно уже где-то у виллы Котанья, еще раз донеслось пение дудок.

— Мы совсем одни! — сказала Тоньетта. — Возможно ли, чтобы так бывало и с другими?

Маттео страстно раскрыл объятья.

— Если бы это было всегда!

— Если бы это было всегда! — повторила Тоньетта.

Разве она знала, о чем он думал? Что завтра, когда он призовет к ответу Танкреди, все, может быть, будет кончено?

— Потому что мы счастливы, — сказала она.

— Да, счастливы! — Он обнял ее.

— Как пахнет, милый! Это из нашей комнаты. О, посмотри, сколько цветов! Вся наша постель в цветах!

— Это девушки! — воскликнул он. — Они насмехались надо мной.

— Почему насмехались? Они хотели нас порадовать. Но цветы нужно убрать из комнаты, не то мы задохнемся.

— А что, если б нам умереть? Может быть, это было бы лучше!

— Почему? Ведь мы так счастливы!

— Счастье недолговечно, Тоньетта! Так счастливы, как в эту ночь, мы, может быть, уже никогда не будем. Могла бы ты умереть со мной?

Прильнув к его груди, она закрыла глаза.

— С тобой я могла бы и умереть, Маттео!

Тогда он глубоко вздохнул и поднял глаза ввысь. У него было такое чувство, словно он достает до самого неба, как вон тот кипарис, своей верхушкой касающийся звезды.

Рука об руку, прижавшись друг к другу, они вошли в дом. Но когда они снова появились в дверях, Маттео тащил ее за собой, а она кричала:

— Сжалься! Ты с ума сошел! — Перед образом мадонны она снова обрела силы и, вырвавшись, пала перед ней на колени. Ее простертые вверх руки судорожно извивались, словно она вила веревку. — О мадонна! — кричала она. — Моя мадонна! Ведь и ты женщина, ты знаешь, что я невинна! Скажи ему, что я невинна!

Он снова бросился на нее.

— Меня обманули! — Он схватился за горло. — Ты и твой отец обманули меня. Пусть берет тебя обратно. Пошла прочь!

Он потащил ее дальше. На склоне холма Тоньетта ухватилась за большой корень, и ее невозможно было оторвать.

— Разве я не жена твоя? — кричала она. — Твоя любящая жена!

В конце концов он ножом обрубил отростки корня и снова поволок ее за собой.

Наступило утро. Ни он, ни она не заметили, что их крики переполошили всю деревню, люди смотрели из окон. У обоих глаза налились кровью, оба были точно слепые.

Старый Канталупи вышел на порог своего дома и, едва расслышав слова зятя, закричал дочери:

— Хорошо же ты меня ославила! А теперь ступай куда знаешь! — И он загородил вход руками. Эти руки были как железо, и Тоньетта, пытавшаяся проскользнуть в дверь, была отброшена назад.

— Клянусь, я невинна! — кричала она, подняв вверх два пальца. — О мадонна, о скажи им, что я невинна!

— Об этом договаривайся с мужем! — возразил ей отец.

Парни, толпившиеся вокруг, перешептывались. Женщины догадались, о чем они говорят, и одна из них громко сказала:

— Граф. Это верно. Еще в то воскресенье видали, как она выходила из его дома.

— Ты лжешь! — Тоньетта кинулась к ней, чтобы схватить за горло. Но девушка оттолкнула ее, вторая отбросила к следующей, и так она перелетала от одной к другой, не переставая кричать: «Вы лжете!» — пока одна из них, маленькая Лоренцина, обняла ее и шепнула:

— Бедняжка Тоньетта!

Тогда Тоньетта перестала бушевать и затихла. Сквозь пальцы, которыми она закрыла лицо, донесся только глубокий вздох. Сгорбившись и то и дело спотыкаясь, она прошла через толпу мужчин и мимо детей, провожавших ее свистом.

Все смотрели ей вслед. Но вот она открыла лицо. Ее босые ноги не тащились больше по пыльной тропе. Тоньетта быстро дошла до околицы и под лучами утреннего солнца накрыла голову юбкой, как делают обычно крестьянки, пускаясь в дальнюю дорогу.

— Видно, далеко собралась, — заметил кто-то.

Мужчины пожимали Маттео руку и жалели его. Он ответил:

— А что мне убиваться, лишь бы я спас свою честь. Меня прокормит и мое ремесло: ведь я сапожник.

Но старый Канталупи сказал:

— Что значит — сапожник? Не для того я отдал тебе усадьбу и дочь, чтобы потом взять то и другое обратно.

Так Маттео один вернулся в Кольбассо. Солнце стояло за холмом и сверкало так ослепительно, что он не узнал свой дом и испугался, точно тот исчез. Заметив, что ветер колеблет траву, он остановился: не слышно ли, как она колышется? Но нет, и этого не слышно.

В доме обе двери стояли настежь и сквозь них зияла пустота. Маттео он напомнил человеческое тело, насквозь пронзенное кинжалом.

Он прислонился к сараю и без сил опустился на землю. И тут, бесцельно глядя в голубую даль, он увидел бредущую по дороге фигурку. Она остановилась у большого черного камня — надгробного памятника Нерону, — пошатнулась и упала, как и сам он у сарая. И вдруг Маттео вскочил и погрозил ей кулаком, потому что и Тоньетта, обернувшись назад, угрожающе подняла руку.

II

Возчик Джоваконе из Кальто рассказал как-то в трактире, что в Риме на пьяцца Монтанара видел Тоньетту. Он хорошо знал ее, уже двадцать лет он возил в город вино ее отца. Тоньетта шла по улице с мужчиной. Это был крестьянин, возможно, что из Сторкио, хотя Джоваконе не был в этом уверен. Встреча произошла уже с месяц назад, по, так как возчик давно не был в деревне, о ней узнали только теперь.

Когда об этом сообщили Маттео, он сказал, что это ложь, а на Бьяджо, сына Гаспаро, который стоял на своем, кинулся с кулаками. Их разняли, все стали уговаривать Маттео: какое ему дело до Тоньетты? Он был бледен и, бросив игру в кости, взял куртку и пошел домой.

На следующее утро к нему пришел его друг Микеле Латтуга. Он приехал на своей телеге из Рима и сказал Маттео, что должен серьезно потолковать с ним. Маттео положил мотыгу, достал из плетеной корзины на спине лошади фьяску и передал ее другу.

Тот охотно приложился к ней.

— Ничто не мешает мне с чистой совестью пить твое вино, — сказал он, — потому что когда в Риме Тоньетта, твоя жена, позвала меня к себе, я, помня о нашей дружбе, отказался. Имей в виду, что не каждый поступает так и что Карлино из Монтемурло…

— Замолчи! — крикнул Маттео, закрыв руками уши. — Я хотел сказать, — поправился он, — что, раз она стала девкой, уже все равно — и ты мог взять ее, как и другие.

Микеле удивился и схватил Маттео за руку.

— Я не хотел огорчать тебя, друг, но, по совести сказать, и я не устоял. Ведь что ни говори, а она красивая женщина.

Маттео вдруг побагровел и стал шарить вокруг себя.

— Ты что? — спросил Микеле.

Рука Маттео попала в свежевспаханную землю. Он вздрогнул, потому что хотел схватить мотыгу. И вдруг засмеялся.

— Мне пришла в голову забавная мысль: а что, если Танкреди снова свидится с ней? Он думал обмануть меня, а вместо того сам остался в дураках и теперь делит ее с кем попало.

— Верно, — ответил Микеле, — возможно, граф уже встретил ее, потому что тоже был в Риме. Я видел, как он сгружал свой сыр на пьяцца Монтанара. Он выехал сегодня в два часа дня и давно уже был бы здесь, если бы, как водится, не напился на вилле Котанья.

Маттео поднялся и показал на дорогу.

— Вот он!

— Того и гляди свалится в канаву, — заметил Микеле. — Сломает он себе шею!

— Это было бы жаль, — сказал Маттео, — мне надо поговорить с ним.

Он сунул руку в карман и пошел по дороге.

— А как же лошадь? — спросил Микеле.

— Никуда она не денется. Пойдем скорее.

Во дворе трактира стояла телега Танкреди, лошадь еще тяжело дышала от бега. Сам он уже вошел в дом и сидел развалясь и вытянув ноги в сапогах, покрытых засохшей грязью. В руке он держал нож, на столе перед ним стояла бутылка вина и лежала большая головка сыра. Танкреди рассказывал трактирщику и двум крестьянам, как ему удалось надуть в городе торговцев. Увидя в дверях Маттео, он насмешливо улыбнулся и расправил двумя пухлыми пальцами закрученные кверху усы. Сквозь грязную светлую бороду, в которой застряли крошки сыра, просвечивали красные оспины.

— Вы из Рима приехали? — сразу спросил Маттео и, держа руки в карманах брюк, подошел к столу.

— Снять шляпу, когда стоишь перед дворянином, — ответил Танкреди.

Он вставил монокль в свой заплывший от жира глаз. Маттео сорвал с себя шляпу и бросил на пол. Угрожающе сдвинув брови, он поклонился и сказал:

— Я больше не забуду этого, ваше сиятельство.

— То-то. А уж я, так и быть, передам тебе привет от жены.

— Вы видели ее?

— Видел! — Танкреди широко раскрыл рот, как будто хотел рассмеяться, но только молча, одного за другим, обвел присутствующих взглядом. Потом расстегнул пояс на животе и небрежно бросил: — Я спал с ней!

Все молчали. Слышно было только, как кто-то заскрипел зубами. Маттео снова поклонился и сказал:

— Вы исполнили мое желание, ваше сиятельство, потому что, когда я прогнал Тоньетту, я хотел послать ее именно к вам.

— Премного обязан, но для дворянина она потеряла цену. Она запросила десять паоли, а я дал ей только четыре.

— Но вы ведь знали ее раньше… Вы-то знали ее до меня, не правда ли?..

— Откуда ты взял?

И Танкреди, запрокинув голову, вылил в рот содержимое стакана. Маттео подался вперед. Его глубоко запавшие глаза впились в лицо этого человека, губы раскрылись, точно его томила жажда.

Танкреди прищелкнул языком.

— Возьми-ка стул, и поговорим о твоей жене! Мне она нравится больше, чем тебе, и когда я в следующий раз буду в Риме, я, пожалуй, останусь ей верен.

Маттео сел и, пока тот говорил, двумя глотками осушил стакан вина, поданный ему трактирщиком.

— А теперь суди сам, насколько она мне нравится, — продолжал Танкреди. — Ведь у меня достаточно служанок и я не нуждаюсь в городских женщинах.

Маттео отставил стакан.

— Вам надо взять Тоньетту к себе в услужение, ваше сиятельство.

— Зачем? В Риме она обходится мне дешевле.

Маттео не шевельнулся.

— Вам надо взять Тоньетту к себе в услужение, ваше сиятельство, — повторил он.

Танкреди хватил кулаком по столу.

— Пусть твоя жена наслаждается своей веселой жизнью. Хоть ты и простой крестьянин, я хочу рассказать тебе о других женщинах, которых знал…

Маттео не мешал ему говорить и все подливал себе вина. Вдруг он поймал себя на том, что сам смеется и рассказывает какие-то истории. Он говорил о своих приключениях на военной службе, выдавал любовные проделки товарищей за свои собственные, приукрашивал и изобретал. Постепенно лица присутствующих исчезли в тумане, и против него сидел еще только Танкреди, который пожимал ему руку и называл своим лучшим другом. Маттео почувствовал, что слезы сдавили ему горло, сердце восторженно забилось. Он превозносил перед Танкреди красоту Тоньетты, но говорил, что собственная честь для него дороже. Потом он спросил, как она была одета и был ли на ней желтый платок? Это его подарок. Где она живет?

— На виа де Мерли, — сказал Танкреди и подробно объяснил, как туда пройти. Он похвалил Тоньетту за приятное обхождение, рассказал и про ее комнату и про макароны, которыми она угостила его.

— Виа де Мерли… — повторил между тем Маттео. — А когда-то она была в Кольбассо; впрочем, одну только ночь.

Не хотите ли посмотреть этот дом? — И, так как Танкреди все пил, он стал торопить его: — Идемте же, ваше сиятельство! Наконец он вспомнил о бочонке старого вина, оставшемся у него после свадьбы, и это возымело действие. Шатаясь, вышли они из трактира. На улице Танкреди приободрился и, покачивая животом, подтянул повыше штаны. Маттео пришлось подсадить его на телегу, а Танкреди затем втащил его за собой. Они ехали как придется и смеялись, когда телега накренялась набок и повисала над канавой.

Дома Маттео хотел снова завести разговор о Тоньетте, но Танкреди стал швырять стульями в стену и закричал, что ни о чем и слышать не хочет, пока не будет подано вино. Маттео принес вина и, опершись кулаками о стол, устремил на пьющего Танкреди взгляд, полный мучительного раздумья и страстной тоски.

— Она любила вас? — спросил он.

— Кто? Твоя жена? Почему бы и нет, я же мужчина, и я дал ей четыре паоли.

— А прежде? До меня?

— В жизни ее не видел, — отозвался Танкреди.

— Как! Не видели?

— Ты все еще думаешь об этой чепухе? Ну, раз твое вино мне понравилось, я уж открою тебе, что твою жену я знал не больше, чем любую девушку в деревне… Что ты вылупил глаза? Тебя обманули? Не ты первый, не ты последний!

Маттео спросил шепотом, — у него перехватило горло:

— Почему вы мне ничего не сказали?

— Не забывай, что говоришь с дворянином. Стану я заниматься сердечными делами какого-то крестьянского парня.

«Значит, все было понапрасну», — хотел сказать Маттео, но вместо этого так заскрежетал зубами, что Танкреди приподнялся со стула. Но он сразу же упал на него снова, и Маттео вынул руку из кармана.

— Ладно, а хоть бы вы и сказали! Ведь она была уже там, на виа де Мерли.

Он заломил руки.

— Бедная Тоньетта! Лучше бы она умерла! Лучше бы и мне не родиться на свет!

Снова очутился он у изгороди.

Напротив, под образом мадонны, стояла она, и вдруг жаркие лучи солнца сменил лунный свет. Сквозь листву олив к Тоньетте тянулся тонкий луч, дробясь на ее волосах серебряной пылью. Она обернулась, и они пошли друг другу навстречу. Маттео раскрыл объятья… Вдруг он споткнулся и упал лицом в траву.

Когда Маттео поднялся, уже стемнело. Голова была тяжела, тело сотрясал озноб. Мозг сверлила одна мысль:

«Что случилось? Боже милосердный, что случилось?»

Он задал корм лошадям и сказал:

— Господи, ты, конечно, не допустил бы, чтобы я ошибся в нашу брачную ночь. Ты не допустил бы этого, если бы она была невинна. Танкреди солгал, потому что он трус.

И вдруг все выпало у него из рук.

«Да, ты желал этого! Она была невинна, и в ту ночь нам обоим надо было умереть, потому что счастье было слишком велико. Для того и лежали цветы на нашей постели».

Он вошел в дом, словно цветы были еще там. Но вместо них на постели лежал Танкреди и храпел. Маттео схватил его и начал трясти.

— Вставайте! Ваша лошадь убежала!

— Пусть бежит! — буркнул Танкреди и повернулся на другой бок.

Маттео задыхался. Он закрыл уши руками, кругом звучали дикие голоса. Глаза его налились кровью: в объятьях Танкреди он увидел Тоньетту. Танкреди навалился на нее. С лихорадочной быстротой Маттео сунул руку в карман… и наконец вонзил нож — какое облегчение! — вонзил еще и еще…

I

ыла уже суббота, а фрау Геслинг все еще не сообщила мужу, что в воскресенье должна состояться помолвка Гретхен. За обедом Дидерих пришел, наконец, в благодушное настроение и даже перебросил Гретхен, сидевшей напротив, кусок угря — лакомство, подававшееся ему одному. На беду, угорь был большой и жирный; во время послеобеденного сна Геслинг кряхтел, а проснувшись, потребовал массажа. Фрау Геслинг шепнула Гретхен:

— Теперь его не заставишь раскошелиться тебе на шляпку и пояс. Но деньги мы добудем. — И она многозначительно подмигнула дочери.

Господин Геслинг в шерстяной фуфайке и кальсонах уже возлежал на софе среди подушек. Он предоставил супруге для обработки свой белокурый живот. Покуда она его намолачивала, он то и дело обращал тоскливый взгляд на бронзовые фигуры (в две трети натуральной величины), с невозмутимым спокойствием взиравшие из ниши на него и его страдания: то были кайзер, его супруга и зеккингенский трубач^{10}. А когда фрау Геслинг уже прошлась целительными перстами по большей части живота своего Дидериха, не переставая громким голосом утешать страдальца, в комнату на коленях вползла Гретхен в белом платье, настороженно вытянув длинную шею, с выражением страха и насмешки в белесых глазах. Она подобралась к стулу, на котором висели папашины штаны, и проворно запустила в них руку. Что-то звякнуло; фрау Геслинг очень громко сказала:

— Ну, сейчас все у тебя пройдет, и завтра мы отправимся в Гошельроде, так и знай. Господин асессор Клоцше поедет с нами; тебе это ничего не будет стоить, муженек, у меня еще кое-что осталось от хозяйственных денег.

Геслинг что-то пробурчал, но массаж смягчил его сердце.

Вечером в пивной он так пылко ратовал за мировое господство Германии, что, расплачиваясь, забыл проверить содержимое своего кошелька, а в воскресенье, как обычно, попросту не заметил на Гретхен обновок. Зато он проявил свою мужскую волю, наотрез отказавшись идти лесом.

— Этак и за два часа не доберешься до ресторации.

Асессор Клоцше согласился с ним, и они пошли по шоссе: впереди Гретхен и Клоцше. Асессор одобрительно взглянул на небеса; при этом складки на его затылке нависли над воротником.

— День такой, что не придерешься; хотя погоду можно все же назвать жаркой.

— Папа снял пиджак, — сказала Гретхен и, потупившись, добавила — Вы не хотите последовать его примеру?

Клоцше отказался. Ему, лейтенанту запаса, приходилось и не то еще переносить; и он начал долго и обстоятельно распространяться о маневрах. Первые домики деревни уже мелькнули среди деревьев. Гретхен вздохнула. Фрау Геслинг, наблюдавшая за ними, внезапно вскрикнула: какая-то тварь заползла к ней под блузку.

— Ах ты мерзкая букашка! Стойте, стойте, я уже держу ее. Нет, муженек, так ты ее не вытащишь, а только задушишь меня… Что? Не кривляться? Вот это мило! А если она меня укусит? У нас, женщин, не такие крепкие нервы. Но мужчины не желают с этим считаться. Не так ли, господин асессор?

Клоцше поспешил на помощь. Он даже вознамерился расстегнуть один крючок на ее блузке, но фрау Геслинг запротестовала:

— Один тут не поможет. Эта тварь забралась очень глубоко. Придется расстегнуть все. Пройдите с Гретхен немножко вперед, господин асессор. В таком деле я могу прибегнуть только к помощи собственного мужа.

И она с нескрываемым лукавством подмигнула Дидериху. Асессор покраснел; Гретхен упорно не поднимала глаз. Они пошли вперед.

Клоцше не очень уверенным тоном прошелся насчет зловредных насекомых. Вообще же он большой любитель природы, в особенности парусного спорта… Гретхен снова вздохнула. Он прервал свою речь и осведомился, любит ли и она природу. Да? А что больше: горы? Зеленые луга?

— Зеленый горошек, — как в полусне ответила Гретхен.

Она и сама сделалась зеленого цвета и от малокровия была близка к обмороку. Это всегда случалось с ней, когда она скучала: например, за штопкой чулок или в церкви.

— Горошек?

— Да.

Утром Гретхен, получив от папаши свое недельное «жалованье», купила фунт помадок и все их съела. Теперь она мечтала только о жарком с горчицей и зеленым горошком.

Клоцше был удивлен, но в общем доволен ее ответом. Он взглянул на нее и приосанился. Гретхен, опустив глаза долу, произнесла:

— По этим противным дорогам только изнашиваешь подметки, а ведь теперь их стали делать прямо-таки из картона.

Значит, ее смущала не боль, которую ей причиняли мелкие камешки, а только лишний расход. Тут уж умилившийся Клоцше решился:

— Крэтхен!

— Зофус…

Как удивился папаша, когда жених с невестой, рука об руку, предстали перед ним! Мамаша торжествующе улыбалась; опасаться, что муженек устроит скандал лейтенанту запаса, не приходилось. Его всю жизнь грызла совесть, что он не дослужился даже до унтер-офицера.

II

В день обручения Гретхен услышала, как Клоцше жаловался своим друзьям, что ему туго приходится, потом они начали перешептываться, видимо о чем-то непристойном. Сердце ее забилось. За столом ей в каждом слове чудились намеки. Клоцше был молчалив. Только раз вмешался в разглагольствования пастора Циллиха и заявил, что верит в воскресение плоти. Он произнес это голосом осипшего кота и так горделиво, точно похвалялся, что может съесть двадцать порций сосисок с капустой. Все присутствующие одобрительно закивали ему. Гретхен закусила губу и потупила взор.

Время шло, и Гретхен очень удивлялась, что все протекает так благопристойно. Клоцше каждый вечер сумерничал в ее девически скромной комнатке и время от времени произносил:

— Крэтхен!

Она всякий раз отвечала ему, растягивая звуки от избытка чувств:

— Зо-офу-ус!

Но думала при этом большей частью о чем-то своем. Он расспрашивал, чему ее учили в школе. Она попыталась было рассказать, как ей раза два или три удалось посмеяться над учительницей, но по его сконфуженному смеху поняла, что такое неуважение к авторитетам заставило его убояться за свой собственный, и больше эту тему не развивала. Он рассказывал ей, какое дело слушалось утром в суде. Потом они молчали до следующих «Крэтхен» и «Зо-офу-ус».

Однажды он заговорил о небесной благодати. Гретхен, вероятно, в душе не очень-то религиозна, он и сам в ее годы не был ревностным христианином. Но потом, слава богу, сподобился этой радости благодаря господину фон Гаффке, отставному генералу. В наши дни снова нужно веровать, если хочешь преуспеть. Без веры далеко не уедешь. Гретхен тоже со временем приобщится благодати; когда и как — он, конечно, не знает, да это в конце концов и не важно.

— Когда мы предстанем перед престолом всевышнего, он скажет: «Так-то, сын мой! А каким путем ты достиг благодати, это не наше дело».

В передаче господина асессора господь бог говорил отрывисто, по-фельдфебельски. Глаза Клоцше разгорелись. Он подкрутил усы. За дверью, прежде чем позвать их к столу, предусмотрительно кашлянула фрау Геслинг. Гретхен тихонько вздохнула: «И чего тут кашлять?»

Она погрузилась в размышления.

Клоцше тридцать три года, у него мешки под глазами. Что-нибудь у него уже в жизни было.

К тому же она вспомнила, что в наши дни жена должна быть подругой мужа. Нет, дудки, она не позволит Клоцше отмалчиваться!

«Ну, погоди у меня, голубчик», — подумала Гретхен. И тут же певучим голосом спросила, любил ли он других женщин до нее. Клоцше покраснел и отвечал отрицательно.

— Этому я не поверю, — решительно заявила Гретхен.

— Не веришь — не надо.

Он нахмурился, но Гретхен не так-то легко было сбить с толку.

— Нет, Зофус, ты меня не проведешь. Раз я стану твоей женой, то мне нужно знать все, что у тебя было и чего не было.

Не было ничего. Клоцше не в чем было признаваться. Он немедленно платил наличными и уходил. О чем тут рассказывать? Гретхен скривила рот и стала усиленно тереть глаза.

— Может, ты и ребенком уже обзавелся?

Он смотрел на ее слезы, сопел и думал, в чем бы таком ему покаяться. Но не находил ничего подходящего. Фрау Геслинг уже опять кашляла за дверью, Гретхен пробурчала:

— Ну, иди уж, иди! Ешь свои сосиски и пей пиво.

Хотя она сама съедала по девять бутербродов зараз, но его почему-то презирала за обжорство.

Потом они все сидели в гостиной, обставленной в старонемецком стиле, мерцающий свет газовой лампы освещал кайзера, его супругу и зеккингенского трубача. Мамаша шила, папаша оглашал придворные новости; помещенные в газете, жених и невеста ничего не делали. Гретхен в присутствии Клоцше разрешалось не заниматься рукоделием, что доставляло ей чисто моральное удовлетворение: ведь сидеть сложа руки было еще скучнее, чем штопать чулки. Клоцше переваривал пищу и смотрел на нее; а Гретхен, глядя из-под опущенных ресниц, прикидывала, много ли ему еще надо, чтобы нагулять такой живот, как у ее папаши. Интересно, была ли у папы какая-нибудь интрижка до брака? Похоже, что нет. О маме и говорить нечего, — отсталая женщина, решила Гретхен. Поэтому она и папа — он тоже не из бойких — спокойно оставляют ее наедине с Клоцше. Ну, на Клоцше-то, увы, можно положиться… Что, собственно, мама видела в жизни? Одного папу? Это маловато! У мамы слишком покладистый характер, и вот результат: корпит здесь, как старуха, над папиными рубашками. Вот если бы она хоть разок обманула папу… При этом Гретхен, исполненная неясных мечтаний, смерила взглядом живот Клоцше. Она и сама иногда удивлялась, до чего она стала смела и прозорлива, точно она уже не Гретхен Геслинг с Майзенштрассе, которую вся округа помнит еще в короткой юбочке, а какое-то необыкновенное существо из совсем другого мира. Это ощущение, как, впрочем, и все догадки Гретхен, возникало в сумерках ее малокровного мозга наподобие далекой и тусклой звезды. Она стала зевать, не открывая рта, ее знобило, и она то и дело ловила себя на том, что перед глазами у нее начинают мелькать круги, обычно предвещавшие обморок. «Этого еще недоставало», — подумала она и встряхнулась.

Немного погодя папа и Клоцше благополучно отбыли в пивную; вот теперь она все обсудит с мамой. Но что, собственно? Наконец ее осенило:

— Скажи-ка, мама, неужели мне придется штопать Клоцше надеванные носки? Папа вечно подсовывает мне свои, а когда я говорю, что не выношу их запаха, он называет меня бездушной.

III

В разговоре с Эльзой Бауманн Гретхен высказалась определеннее. Объявила, что, если ей придется выйти замуж за Клоцше, она по три раза на дню будет падать в обморок от скуки. Эльза разъяснила ей, что с некоторыми другими дамами Клоцше, возможно, ведет себя побойчее, но Гретхен для него как тихая пристань. Это старая история.

В полукруге лож, где обе подруги дожидались начала «Пожирателя фиалок», пестрели розовые, белые и небесно-голубые блузки. Гимназисты с тоскливым вожделением разглядывали ложи в бинокль, но девушек занимало другое.

— Перебесившись, — поучала Эльза, — они идут к нам. Ясное дело, нам достаются одни объедки. А ими досыта не наешься. Я прекрасно понимаю, с чего рехнулась жена асессора Бауца. Докторша Гарниш, так та сама говорит, что ей не миновать сумасшедшего дома. Ты только подумай, за полгода Гарниш только раз пришел к ней, один-единственный раз. Это возмутительно. Родители посоветовали ей завести себе без лишнего шума любовника.

— Ужасно! — согласилась Гретхен. Сонливость с нее как рукой сняло. Лица обеих девушек пылали гневом. Но, заметив, что на них смотрит присяжный поверенный Бук, они без всяких усилий обрели девственно-чистый облик бутона, распускающегося в тиши. Затем началось представление.

В антракте Гретхен, едва проглотив полурастаявшие конфеты, продолжала:

— Мы отстоим свои права. Мы тоже должны все позволять себе до брака. Потом, пожалуйста, пусть начинается вся эта канитель.

— Не то лучше совсем не выходить замуж, — подхватила Эльза.

Но здесь они разошлись во взглядах. Гретхен подумала: «Ну, милочка моя, это ты говоришь просто потому, что на тебя не нашлось охотника», — вслух же сказала:

— Посмотри, какое шикарное кольцо мне подарил Клоцше. Рубин и семь жемчужин. «Красный цвет — цвет любви», — сказал он мне.

Эльза бросила беглый взгляд на кольцо:

— Да, но если ради этого жертвовать всем счастьем своей жизни…

— Не зарекайся, — прервала ее Гретхен, — ты сделаешь то же самое.

— Я? Нет! Я поеду в Берлин и вступлю там в незаконную связь.

Гретхен рассмеялась, но Эльза стояла на своем. Разве она не забросила рисованье моделей для модных журналов, которому выучилась в женской вечерней школе, только потому, что это противоречило ее убеждениям? Она за платья «реформ» [5] и никогда не пойдет против своих убеждений.

— Ну, положим, — сказала Гретхен.

На них шикали, и ей пришлось сдерживать себя все второе действие.

— Где ты была, когда мы в прошлом сезоне дежурили у дверей театра, поджидая господина Штольценека, и я бросила ему вслед букет цветов? Ты тогда просто струсила.

— Мы были еще девчонками. С тех пор я побывала в Берлине, а ты стала невестой.

Они вздохнули и предались воспоминаниям о поре, когда вместе любили господина Леона Штольценека, подстерегали его, крались за ним и писали ему анонимные письма, в которых всячески поносили его хулителей. У Гретхен имелась его фотография; она купила ее и послала ему с просьбой надписать и возвратить по адресу: «До востребования, Сфинксу». Неужели с тех пор прошел только год? «Боже, какое это было время!» Фотографию она спрятала, как только поняла, что с Клоцше дело выгорит.

— Надо будет ее разыскать. Посмотрим, какую рожу состроит Клоцше, когда я ему покажу ее.

Она фыркнула. Какая-то старушка недовольно обернулась, и Гретхен, приняв добродетельный вид, зашептала:

— Может быть, сказать Клоцше, что у меня была связь с господином Штольценеком?.. Он очарователен! О мой Леон! — закончила она и блаженно зажмурилась. — Разве он сегодня не восхитителен, как всегда? Пожиратель фиалок — душка! А какое благородство манер! Это тебе не Клоцше. Нет, справедливость требует, чтобы и мы себе решительно все позволяли.

— Так оно и будет, — подтвердила Эльза. — После того как ты отдашься любимому человеку, ты должна подойти к жениху и напрямик заявить: «Что сделано, то сделано, я перебесилась, но осталась такой, как была. Теперь, милостивый государь, вы должны исполнить свой долг».

Сердце Гретхен учащенно забилось от такой сумасшедшей перспективы.

— Ты думаешь, это возможно? — спросила она и рассмеялась, как смеются над сказкой, в которой все уж очень хорошо кончается. Но с Клоцше? Впрочем, он не так уж плох! Они вышли в фойе. Здесь шеренгами прогуливались девушки и молодые люди, хихикали, перешептывались, конфузились друг друга. Гретхен сохраняла на лице мечтательное выражение.

— Вчера мама говорила папе, что жена адвоката Фрицше в связи с господином Штольценеком. Ты этому веришь?

— Почему бы и нет? Был же у него роман с фрау Вендегаст.

— А по-моему, мама сказала это потому, что у Фрицше опять новая шляпка, а у нее нет.

Они с трудом протолкались к буфету, все время перешептываясь. Там они пили лимонад и ели безе.

— Говорят, что в театре, — прошептала Эльза, — нет ни одной, с кем бы он не… ты понимаешь?

— Подлые твари, — прошипела Гретхен, обуреваемая ревностью. Неужели всех, всех осчастливил господин Штольценек и только она обойдена! Походка ее стала решительной.

В это время в фойе показался Клоцше. Гретхен — бутон, расцветающий в тиши, — мечтательно ему заулыбалась.

IV

Утром фрау Геслинг пришлось долго расталкивать Гретхен. Наконец та вскочила и в одной рубашке помчалась к почтовому ящику.

— Что такое? Что там может быть для тебя?

Гретхен и сама не знала. Она долго пила кофе, читая запретный роман. Потом заправляла лампу и с еще вымазанными керосином руками понеслась на кухню узнавать, что будет к обеду. Опять бифштекс по-гамбургски и цветная капуста! А Гретхен ждала чего-то необыкновенного.

Собравшись, наконец, уходить, она почувствовала страшное сердцебиение и уже у самой двери остановилась перевести дух. Чего только не сулил сегодняшний день!

В магазинах она позабывала половину того, что ей надо было купить, и по нескольку раз возвращалась, а в час дня, сама не зная как, очутилась у театра, где только что кончилась репетиция.

Господин Штольценек, уже в пальто с меховым воротником, громко смеясь, спускался с лестницы в сопровождении двух дам — Роше и Поппи. Роше хлопала его по плечу. Но Гретхен, не смущаясь, пошла прямо на них, улыбнулась и слегка кивнула Штольценеку. Уже пройдя мимо, она почувствовала, что рот ее все еще кривит улыбка, и потому ничуть не удивилась, услышав смех обеих дам. Они до того смеялись, что обе раскашлялись. Гретхен подумала: «Мне и это безразлично!» — и крадущейся походкой прошла дальше. Вдруг она услышала позади себя его шаги. Ее собственные сразу стали вдвое длинней. Она добежала до бульвара, штурмом взяла городской вал, и все это с открытым ртом и пустыми от ужаса глазами. Навстречу ей шествовал господин Вильмар Бауц, но, вместо того чтобы ответить на его элегантный поклон, она уставилась на него молящим взором.

Шаги актера слышались ближе, еще ближе. Она втянула голову в плечи, так как он окликнул ее, окликнул громким шепотом:

— Барышня, куда же вы?

Точно такое же чувство она испытала однажды в школе, когда из ребячества и желания порисоваться показала учителю нос и вдруг, о ужас! он принял это всерьез, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Куда же деваться? Гретхен еще могла найти спасенье на боковой дорожке, в конце которой, у городского рва с плавающими в нем лебедями, приютился маленький домик для отправления естественных надобностей. Может быть, она успеет незаметно проскользнуть за угол? Нет, он уже шел за ней по дорожке. Она погибла. Вокруг — ни души, только домик и лебеди там внизу, в прохладной и чистой воде. Туда к ним или в домик? Гретхен шагнула к домику, но господин Штольценек произнес за ее спиной:

— Сударыня, это не для дам.

Гретхен отпрянула, вскрикнула и от безысходного отчаяния рассмеялась. Она никогда не видела, чтобы лицо человека выражало столько высокомерия. Хотя она ничего больше не слышала, но губы его двигались с такой быстротой, приоткрывая неподвижный ряд белых зубов, что ей стало дурно. Он слегка приподнял цилиндр и вместе с ней повернул обратно.

— Вероятно, — он сделал многозначительную паузу, наклонился к Гретхен и затем продолжал фразу, сопровождая свои слова столь богатой жестикуляцией, что у нее зарябило в глазах и она зажмурилась, — вероятно, вас потянуло туда, потому что ваш папенька выстроил этот домик. Не так ли?

Гретхен открыла глаза; то, что он знал, кто она, несколько облегчало положение, делало его чуточку менее сомнительным.

— Да, — не без гордости отвечала она, — папа все их строил. Вы знаете, он сначала добился постановления магистрата, а потом сам взял подряд. Папа мастер устраивать такие дела, — закончила Гретхен с видом весьма значительным.

— И вдобавок у него столь прелестная дочка, что для одного человека это, право, даже слишком много.

— Ну, уж это вы пустяки говорите, — не без задора улыбнулась Гретхен. Она вдруг почувствовала себя окрыленной. Что бы теперь ни произошло, она уже не утратит присутствия духа.

— Я говорю серьезно, можете не сомневаться, — настаивал господин Штольценек, но Гретхен — не на такую напал, — вскинув ресницы, отвечала:

— Расскажите кому-нибудь еще.

— Я давно вас заметил. Ведь вы та самая милая барышня, что на днях кивнула мне из окна на Геббель-хенштрассе и уронила пыльную тряпку.

Гретхен закусила губу.

— Ах, нет! Я живу на Майзенштрассе.

Но он, не смущаясь, тем же обольщающим голосом продолжал:

— Как там называется ваша улица, мне безразлично. Я говорю о вас, и сомнениям здесь не место.

Гретхен благодарно засмеялась, — на ресницах ее дрожала слеза. Но он уже не смотрел на нее. Его глаза прыгали с предмета на предмет, рука то и дело дотрагивалась до полей цилиндра, все его тело, обтянутое длиннополым и узким в талии пальто, вихлялось, он хохотал и в то же время успевал кривить рот в скорбную усмешку. Гретхен никогда раньше не замечала, что у него такое узкое лицо и такой приплюснутый нос. Но зато локон, выбившийся из-под цилиндра, был ей хорошо знаком. Его рот, сохраняя трагическое выражение, извивался среди глубоких продольных морщин, как танцор на проволоке. А какие глаза были у господина Штольценека! Его черные ресницы и брови с кричащей резкостью выделялись на бледной жирной коже. Это было прекрасно до боли! Когда он сверху вниз взирал на Гретхен и черные ресницы опускались на его синие, как ночь, глаза, — казалось, это плакучие ивы склоняются над лугами.

вспомнилось Гретхен. Глаза господина Штольценека были, как меланхолический ландшафт. Должно быть, немало тяжелых переживаний выпало на долю этого человека! Смутное желание утешить его пронзило все существо Гретхен. Но он вздохнул раньше, чем успела вздохнуть она.

— Да, вы удачно выбрали себе родителей, барышня. Вы и знаетесь-то, наверно, только с высокопоставленными людьми. А мы, грешные, едва появимся в городе, как хозяйки уже кричат друг другу: «Соседка, снимай-ка белье с веревок, актеры едут!»

— Ну, это уж чересчур! — возмутилась Гретхен.

— Да, вы так рассуждаете, а вот попросите свою мамашу пригласить меня, и в этот день вам, пожалуй, придется заштопать вдвое больше чулок, чем обычно.

Гретхен склонила чело: то была правда.

— Здесь я принят только у фрау Вендегаст.

— Ах! — воскликнула Гретхен. — Это такая…

— Вот видите. А все потому, что она принимает у себя нашего брата актера.

Гретхен хотела что-то сказать, но поперхнулась. Так, значит, при встрече с фрау Вендегаст вовсе не обязательно спасаться бегством?

И Гретхен, рука об руку шагавшей с актером по городскому валу, вдруг открылась другая жизнь, жизнь, которую она и ее подруги считали до ужаса смелой и недоступной для таких, как они.

Как хороша эта новая жизнь!.. Господин Штольценек произнес:

— Слава богу, не у всех такие отсталые взгляды. В Вене, например, мы вращались в самом избранном обществе.

— Вы служили в Вене?

— Разумеется, в придворном театре. Мне, конечно, не следовало бы связываться со здешней шушерой, но в артистах заложена страсть к перемене мест.

— Как это, наверно, интересно: быть артистом!

— Святое призвание, барышня! Но вы, кажется, не хотите идти со мной дальше? Сейчас начнется город, и кто-нибудь из знакомых может встретить вас с актером.

Лицо Гретхен пылало. Она вращала глазами, желая отклонить от себя страшное подозрение. Но то была правда, и она не могла ничего поделать.

— Не беспокойтесь, — продолжал он. — Я не обидчив. Идите спокойно домой, обедайте, а я подожду, может, кто-нибудь и угостит меня тарелкой супа.

— Ах, да разве у вас нет денег?

— О, конечно, есть и очень много. — Он засмеялся. — Но они помещены в надежные предприятия. Это очень выгодно, барышня. Да, кстати, спросите при случае, не нужен ли вашему папаше конторщик. Я отлично стенографирую.

— Но вы же артист!

— Само собой разумеется. Не пугайтесь так отчаянно. Я сегодня вечером играю в «Банкротстве» и, понимаете ли, целый день не могу выйти из роли. Помимо всего прочего, уже одно мое происхождение не позволило бы мне… Я ведь незаконный сын знатных родителей.

Она с благоговением взглянула на него. Он снисходительно заметил:

— Мы еще увидимся. Черкните мне как-нибудь, барышня. Вам, должно быть, известен мой адрес?

Как часто Гретхен воздымала взоры к его окну! А как-то раз, — правда, без Эльзы Бауманн она бы на это не отважилась, — даже взбежала по лестнице и сотворила молитву у двери, где висела дощечка с его именем. Гретхен ощутила страшную слабость в коленях; еще бледная от нахлынувших воспоминаний, она подняла на него глаза, но он слегка притронулся к цилиндру, выразил надежду вскоре опять свидеться с ней и удалился легкой и элегантной походкой, прежде чем она отдала себе в этом отчет.

V

— Почему я опоздала к обеду? Мамочка, примерка продолжалась до половины первого, а потом я встретила докторшу Гарниш; ты же знаешь, какая сплетница эта старая карга.

Фрау Геслинг позабыла о своем гневе.

— Что же она рассказывала?

Гретхен стала врать, не задумываясь. Она вышла из своей спячки. Жизнь вдруг сделалась страшно интересной: у нее была тайна, была область, ей одной принадлежащая, куда никто не смел даже заглянуть. Словно она катилась на коньках по самому краю городского рва, там, где прорубь. Не исключено, что дамы — Роше и Поппи — посплетничали о ней у фрау Вендегаст. Возможно также, что Матильда Бенш видела ее из окна. Тогда всему городу уже известно, что у нее что-то есть с господином Штольценеком. Конечно, они думают, что это связь. «Я бы тоже думала», — призналась себе Гретхен, и ей даже почудилось, что так оно и есть. Сердце ее билось при воспоминании о пережитом. Все, что он говорил ей, вновь звучало в ее ушах.

— Что это ты краснеешь? — спросила фрау Геслинг. — Папа совсем не то хотел сказать.

Гретхен вообще не слышала, что сказал папа, но только еще больше покраснела и тут же принялась чернить Матильду Бенш, на случай если та что-нибудь наболтает. И вдруг ей опять послышался голос господина Штольценека: «Сударыня, это не для дам!» Ей, ей сказал он это своим раскатистым голосом, сделав элегантный жест рукой, как в «Пожирателе фиалок», ей одной! Словно Гретхен сама играла с ним на сцене. «А вдруг у меня талант? Чем я хуже других? Все может быть!» Внутренним взором она увидала себя самое, изящно жестикулирующую и произносящую слова поставленным голосом. Что ей теперь этот Клоцше! Клоцше, который вечно барабанит пальцами по животу, проглатывает половину слов и не может войти в комнату, не задев дверного косяка.

— Знаешь, мама, с Клоцше я на нашей свадьбе танцевать не стану, он всегда пихает меня своим пузом.

— Не будь такой бездушной, — вмешался папаша, и Гретхен пришлось замолчать.

Все равно Клоцше больше не импонирует ей.

Как только она очутилась с ним наедине в своей девически скромной комнатке, она опять завела:

— Имей в виду, Зофус, меня ты вокруг пальца не обведешь. Я современная женщина. — И, так как он, видимо, не понял, продолжала: — Я хочу все испытать. Не воображай, пожалуйста, что я собираюсь вечно торчать в этой дыре. В свадебное путешествие мы с тобой совершим премилую поездку в Берлин. И ты поведешь меня во все шантаны. Ну, ну, не жмись, пожалуйста, а отвечай мне.

Клоцше смешался под беспощадным взглядом Гретхен. Ему пришлось выкладывать все, что он знал о Берлине. Но делал он это с опаской и неохотно. Гретхен тотчас же уличила его:

— Главное ты пропустил. Что? Скажешь, нет? Залы Амура! Поклянись, что мы туда сходим.

Клоцше мямлил, искал отговорок. Гретхен была неумолима:

— Ты, может быть, еще и филистер?

И Клоцше — была не была — пообещал ей залы Амура. Гретхен опьянела от собственной храбрости.

— Филистер — фу, гадость, — филистер мне не нужен. Вообще нам, женщинам, следовало бы позволять себе все, что позволяют себе мужчины. Вы веселитесь сколько влезет, а когда приходите к нам, все у вас уже — фью-ю! От этого у господина асессора Бауца жена свихнулась. Раз так, надо и нам заводить себе возлюбленных. А тебе, мой милый, на это, должно быть, начхать.

— Нет, Гретхен, нет. — Клоцше приосанился. — Мне на это вовсе не начхать. В таком случае тебе следует найти себе другого мужа — не лейтенанта запаса.

Гретхен скривила губки; но оказалось, что там, где убеждения Клоцше подкреплялись убеждениями большинства, он был непоколебим.

На следующий день она сказала Эльзе Бауманн, которая нанесла визит Геслингам в расчете получить приглашение на свадьбу:

— Вот что, Эльза, я еще подумаю, выходить ли мне замуж за Клоцше. Страшно отсталый тип! Не хочет дать мне перебеситься.

Эльза сочла сомнения Гретхен вполне обоснованными и стала отговаривать ее от Клоцше.

— Что касается меня, то я поеду в Берлин и вступлю там в незаконную связь, — снова повторила она.

Гретхен сплетала и расплетала пальцы. Наконец, изнемогая от желания высказаться, промолвила:

— Рассказать тебе одну историю?

И она выложила все. Сначала Эльза ей не поверила, а потом завопила:

— Вот это здорово!

— В чем дело? Что ты хочешь сказать? — оторопела Гретхен.

— Просто так. — Эльза попыталась подавить свое злорадство. — Я думаю о Клоцше. Так ему и надо.

— Да ведь из этого ничего не получится, — вздохнула Гретхен.

— То есть как это? Ты убежишь со своим Леоном. А потом вы, конечно, должны обвенчаться. Клоцше останется с носом. И все на него будут пальцами показывать.

Гретхен улыбнулась, ослепленная. Она даже и думать об этом не дерзала. Вся ночь прошла в борении чувств. В тяжком полусне ей мерещилась ругань папаши — таких выражений Гретхен от него и не слыхивала, — мама ломала руки, как актриса, а Клоцше вырастал перед Гретхен в полной парадной форме, и за ним толпился весь город. Потом перед нею медленно возникло лицо господина Штольценека, и его рука, приподымающая цилиндр, стерла все остальные видения. Гретхен встала с кровати и написала ему письмо. Она чувствует непреодолимую потребность уже сегодня его увидеть. Он это поймет. «Но где?» — раздумывала она. Встреча может состояться только в укромном уголке, вне города. Нет, ничего более подходящего не придумаешь. И вдобавок еще прекрасные воспоминания, связанные с этим местом. Вновь зазвучал голос, произносивший: «Сударыня, это не для дам!» И она написала: «Опять у маленького домика».

Гретхен сказала, что ей нужен бензин, заплатила взятыми у матери деньгами рассыльному и вернулась домой, заявив, что разбила пузырек. В половине первого она уже была на месте свидания. Но пробил час, а его все еще не было. Когда он не пришел и в половине второго, Гретхен заплакала. Может быть, он разлюбил ее? В два она, несмотря ни на что, все-таки решилась бежать с ним. «Он, конечно, согласится, потому что у папы есть деньги, а любовь приходит уже потом, говорит мама». В половине третьего она опять впала в полнейшее отчаяние. Но в три, когда она сняла перчатки и тщательно расправила их, чтобы не измялись, он, сияя улыбкой, предстал перед ней:

— Клянусь богом, не думал, что вы еще здесь. Пардон! Пардон! Репетиция сегодня затянулась до трех часов. Достается нашему брату!

У Гретхен все внутри растаяло от счастья, лицо ее приняло растроганное выражение. Ах, только репетиция! Значит, все ее страхи были напрасны. Однако его взгляд избегал ее и рассеянно устремлялся то вверх, то в сторону, к тому же господин Штольценек часто отхаркивался. Он заявил, что очень спешит. Потом вдруг пожелал идти с Гретхен в ресторан, но тут же счел это неловким и преувеличенно звонко расхохотался.

— Это, конечно, несколько странная просьба, но не можете ли вы одолжить мне двадцать марок?.. Боже, как вы испугались! Разумеется, не следует занимать деньги у дамы, за которой ухаживаешь. Скверная история! Ну-с, нам пора назад «до дому», как сказали бы здесь, у вас.

Сегодня он еще чаще прикладывал руку к цилиндру, еще больше вертел корпусом в узком пальто, а рот его, даже когда он молчал, непрестанно двигался на бледном лице с траурной каймой вокруг глаз.

— У вас красивая рука, барышня. — Он остановился и взял ее руку так, словно она уже была отдана ему.

— Отличное кольцо!

Он снял его и надел на свой палец:

— Не правда ли, оно ко мне идет?

При этом он рассмеялся, а Гретхен вся зарделась. Ясное дело, он угадал, что это кольцо ей подарил Клоцше, и теперь смеется над нею.

— Оно будет на мне сегодня во время спектакля. Вы должны прийти посмотреть меня в этой пьесе — непристойно до чертиков! Итак, решено, сегодня я выступаю с вашим кольцом на руке. Счастливо оставаться! Дальше вам со мной идти не стоит, — нас могут застукать. Всего наилучшего.

VI

Гретхен не успела и слова вымолвить. В полном недоумении смотрела она ему вслед; затем перевела взгляд на палец, где еще несколько минут назад блестело кольцо, и испустила глубокий вздох.

Да, повернулся и ушел играть в непристойной пьесе. Ему хорошо смеяться. Таковы мужчины. Даже не подумал о том, как Гретхен объяснит родителям свое трехчасовое опоздание и отсутствие кольца. Она явилась домой с удрученной миной и заявила, что все время просидела у Клерхен Гарниш. Клерхен совсем расхворалась, и вечер ей тоже придется провести у одра больной подруги. Она даже поплакала, маме осталось только утешать ее. Господин Штольценек был недостаточно любезен, Гретхен даже не удалось улучить минутку, чтобы сговориться с ним о побеге. Он был рассеян и тороплив. «Может быть, ему скучно со мной?» Она испугалась. «Я знаю, я только глупая девчонка, а он знаменитость». Страдальческим голосом она попросила у родителей денег на бутылку токайского для Клерхен и отправилась в театр. Непристойности до нее не доходили, не замечала она и того, что была единственной молодой девушкой в зале и что публика прохаживалась на ее счет. Она сидела очень близко и не сводила глаз с господина Штольценека. Он не мог ее не видеть, но старался не замечать. На пальцах у него сверкало множество перстней, но кольца с рубином и семью жемчужинами среди них не было.

Покинутая, одуревшая, жалкая, Гретхен улеглась в постель. Она так ослабела, что не могла даже плакать. Он насмеялся над нею. Завтра по почте придет кольцо и, возможно, записка, что-нибудь вроде: «Как вам понравилось в театре, барышня?» И все. Больше уж ничего не будет. Все утро Гретхен металась между своей комнатой и ящиком для писем. Ничего. Значит, господин Штольценек еще более жесток, чем она полагала. Уж не думает ли он, что это так легко — при каждом движении руки подгибать палец? Палец у нее уже онемел. В гневе она написала господину Штольценеку письмо. И в тот же вечер сбегала на почту за ответом; но ответа не последовало ни вечером, ни в ближайшие дни. «Ну, конечно, я обидела его, глупая девчонка! Такой великий артист не обязан думать о моем кольце, ему не до пустяков!» И она написала еще одно письмо, очень смиренное. Наконец-то из почтового окошечка ей подали запечатанный конверт. От волнения Гретхен даже не сразу взяла его. Строчки сходились и расходились перед глазами, как складки гармоники, — ей пришлось подождать, покуда они снова станут на место. И она начала читать:

Да, да! Буквы, элегантные и размашистые, складывались именно в эти слова. У Гретхен упало сердце; ее трясло, как в лихорадке. Земля разверзлась у нее под ногами и бездонные пропасти неодолимо манили ее взор. Закрыв глаза руками, она вышла на улицу и всю дорогу жалась к стенкам, словно сама что-то украла. Нет, вор был он. Господин Штольценек — вор! Никто, кроме Гретхен, не знал этого, и конечно, никому бы такая мысль и в голову не пришла. «Господин Штольценек — вор!» Это все равно, как если бы ей сказали: «Господин Штольценек — выходец с того света!» Даже между живыми и мертвыми не зияла такая пропасть, как между честными людьми и ворами. До сегодняшнего дня Гретхен и не подозревала, что воры — это люди, которые тоже говорят по-немецки и кушают сосиски. Ведь они сидят под замком в городском остроге, перед окнами которого день и ночь ходит солдат с ружьем. Объятая ужасом, Гретхен старалась освоиться с этой мыслью. Так, значит, господин Штольценек, с которым она прогуливалась по городскому валу, собственно, должен был тоже сидеть там, под замком? Или можно, как выяснилось, быть вором и не сидеть в остроге, а прогуливаться по городскому валу? Все смешалось и закружилось у нее в голове. Весь ее нравственный мир рушился. Гретхен едва держалась на ногах. Может быть, это вор, сбежавший из острога там, на горке, и притворившийся актером только для того, чтобы украсть у Гретхен ее колечко? И это было его единственной целью. Нет, невозможно! Вконец расстроенная, Гретхен села за стол. Подумать, что папа и мама разговаривают как ни в чем не бывало! Разве они не знают, что в жизни случаются такие вот истории? Она уже больше не подгибала палец: когда все кругом рушится, это не имеет смысла. Так! Мама уже заметила.

— Где твое кольцо?

— Ах! Я мыла руки и оставила его на умывальнике.

— Пойди и принеси, пока оно цело. Не следует вводить людей в искушение.

Гретхен встала, но папа закричал:

— Из-за стола не выбегать!

«Тем лучше», — подумала Гретхен.

После обеда она пошла к себе в комнату, хлопнула дверью и сжала кулаки. Она была вне себя. Подлая судьба, подлые люди! Клоцше — ханжа, пентюх, а господин Штольценек — вор. Ничего лучшего судьба не уготовила для Гретхен! Почему, почему господин Штольценек не мог быть порядочным человеком? Ведь она просто молилась на него! А он пригрозил выдать ее за свою любовницу. «Ах ты дрянь этакая! Ну, да мы еще посмотрим!» Хотя скандала, конечно, не миновать. Господин Штольценек хитер, ужасно хитер. Вся кровь прихлынула к сердцу Гретхен. И все же он единственный, кого она любила. Красавец, элегантный, ловкий. Может, это не так ужасно, что он украл у нее кольцо? Мало ли что бывает в жизни! Гретхен сама выпрашивала деньги на токайское и тратила их совсем не по назначению. Более того, она стибрила деньги из папиных штанов… Правда, по маминому совету. Да и вообще это совсем другое. Это дела семейные. А господин Штольценек носится по свету и ворует. Гретхен вздрогнула, ей почудилась мрачная фигура бродяги, заглядывающая в окно ее тепло натопленной комнатки… Убедившись, что за окном никого нет, она уронила голову на руки и зарыдала. Гретхен оплакивала господина Штольценека, которого жизнь принудила кочевать с места на место и совершать преступления. Разумеется, это было ему не по душе, ведь он даже выразил желание поступить к ее папе в контору.

«Может быть, я виновата, что не поговорила с папой? Господин Штольценек был голоден, я это сразу поняла; как он нервничал! А что, если бы я действительно подарила ему кольцо? Оно принадлежало бы ему, и все было бы в порядке. Я сама залезла к папе в брючный карман, а чем это лучше?..»

Но хотела того Гретхен или не хотела, а поступок господина Штольценека приводил ее в трепет. Ее собственный маленький домашний грешок, словно комнатная собачонка от волка, с визгом улепетывал от его матерого, мерзостного греха.

«Господи, да я с ума схожу!.. Нет, нет, ему место только в городском остроге, и если б я не боялась скандала, клянусь богом, я бы его туда упрятала».

Гретхен достала свою записную книжечку и внесла в нее расходы, которые она произвела на деньги, оставшиеся после покупки театрального билета, — бутылка токайского стоила дороже. После этого она почувствовала себя лучше. Все, что только что рушилось, вновь становилось незыблемым. Добродетель восторжествовала.

Но тут настали сумерки, и в дверях показался Клоцше.

— Я уже целый час дожидаюсь тебя, котик, — воскликнула Гретхен и бросилась ему на шею; он даже испугался.

— Ты был и остался моим единственным! Крошка моя! Зофусик мой!

Она нежно зашептала ему на ухо:

— Зо-офу-ус, я должна тебе сделать одно признание.

Гретхен зажмурилась и проглотила слюну.

«Вот, теперь я каюсь перед ним, а не он передо мной», — подумала она, но вслух произнесла:

— Твоего кольца у меня больше нет. Куда оно девалось, я не могу тебе сказать. Нет, нет, не спрашивай! Я и сама не знаю, где оно. Но мама уже все заметила, и если к ужину его у меня не будет, она бог знает что подумает. Зофус, купи своей Гретхен другое колечко, точно такое же!

Клоцше заморгал глазами, ему стало как-то не по себе; но Гретхен в отчаянии продолжала ластиться:

— И мы не поедем в Берлин на наш медовый месяц. Не надо мне никаких залов Амура, я на них и смотреть не хочу! Мой Клоцшенька может не беспокоиться! И если ты будешь поступать со своей Гретхен, как асессор Бауц со своей женой, я и тогда не сойду с ума. Нет, нет, это было бы бездушно!

Тут Клоцше сдался, и они отправились к ювелиру; когда кольцо снова заблестело на пальчике Гретхен, она разразилась целой речью:

— Вот это, наконец, настоящее! Оно и блестит больше и рубин в нем крупнее. Что бы там ни говорил продавец, оно стоит вдвое дороже. Дурак, продешевил его! Но нам же лучше. Ах ты родной мой Клоцшенька, я готова расцеловать тебя прямо среди улицы!

Клоцше казалось, что Гретхен как-то особенно тяжело виснет у него на руке, но он гордился этим. Они прошли еще несколько шагов, и она вдруг потащила его на другую сторону:

— Там идет эта мерзкая Эльза Бауманн, я не хочу даже здороваться с этой гнусной особой. Я ее насквозь вижу. Она мне завидует из-за моего Зофуса.

Клоцше покраснел от удовольствия.

— И на свадьбу я ее тоже ни за что не приглашу, — заключила Гретхен.

Некоторое время она шла молча, прижимаясь к нему, а потом залепетала:

— Зо-офус, я чувствую себя как-то странно; наверно, на меня снизошла благодать.

— Вот видишь! Я всегда знал, что моя Гретхен сподобится благодати. А ну, рассказывай, как это случилось?

— Нет, Зофус, нет, этого я тебе не скажу. Да я и сама не знаю как, — добавила осторожная Гретхен.

Но Клоцше не был любопытен.

— Снизошла благодать — и баста, — решил он. — Когда мы предстанем перед престолом всевышнего, он нам скажет… — И Клоцше отрывистым сиплым голосом произнес за господа бога: — «Так-то, сын мой! А каким путем ты достиг благодати, это не наше дело».

I

осле сдачи экзамена на аттестат зрелости Христофу дважды представился случай проявить свои деловые способности, и он так отличился, что даже старый Пахер был поражен. Уже в девятнадцать лет сын заслужил полнейшее доверие отца и был послан в Вену представителем фирмы Эгерер. «Ты так показал себя, что тебя не страшно послать и в Вену, — ты справишься там с нашими делами не хуже, чем в любом другом месте. Я полагаюсь на тебя». Итак, Христоф был предоставлен самому себе. Спокойно и уверенно шел он своей самостоятельной дорогой.

В атмосфере расточительства и погони за наслаждениями он не делал ни одного шага, который не был бы полезен и прибылен для дела.

Однажды он, как обычно, в десять часов вечера возвращался домой. Ощупью пробираясь по темной лестнице, он задел рукой за что-то, что слегка вздрогнуло от его прикосновения. Христоф зажег свет: из-под пламенно-рыжей копны волос на него глядело очень белое лицо, с затуманенными, точно слепыми глазами.

Он поднял женщину, бессильно склонившуюся на перила.

— Вы больны? Я позову врача.

— Не надо… Это от голода…

Уже пять дней она почти ничего не ела. Христоф, поддерживая, довел женщину до ее комнаты, принес все, что у него нашлось из еды, и ушел.

Утром — это было воскресенье — он постучался к ней и спросил, что она думает теперь делать. Она сама не знала, как быть дальше. Муж пьет и совсем бросил ее. Но она хочет остаться порядочной женщиной. Он помолчал, прикидывая в уме, как далеко может завести его эта причуда, и наконец решился:

— Я оплачу ваш пансион в каком-нибудь ресторане.

Затем он переговорил с привратницей. Действительно, все дело было в муже. Госпожа Мелани Галль могла бы иметь сколько угодно поклонников, сам знаменитый Макарт хотел ее рисовать, но она не позволила ему написать даже свои волосы.

В следующее воскресенье он опять зашел к ней поболтать, а затем и в четверг вечером, так как день был праздничный. Он говорил о Шиллере, пересказал ей свое сочинение, написанное в выпускном классе, — он изложил в нем свои политические взгляды. Теперь, когда его словам внимала эта женщина, мысли эти казались ему куда значительнее, чем в ту ночь, когда они впервые родились. Она сидела, чуть нагнувшись, склонив лицо на белые красивые руки, и смотрела снизу вверх в его ясные, спокойные глаза. Его лоб и голос были чисты и строги. Ее лоб, ее грудь медленно приближались.

— Все мы должны считать себя равными, — говорил он, — и помогать друг другу, иначе к чему все наши труды?

Но вдруг он почувствовал ее дыхание и не успел опомниться, как ее руки обвились вокруг его шеи.

Всю эту ночь он блуждал по улицам, а утром написал отцу и еще до полудня явился к ней.

— Мелани, мы должны будем уехать.

— У тебя еще никогда не было женщины, не правда ли?

Он отрицательно покачал головой.

— Я понимаю, что я сделала. — И она обняла его. Он отстранился.

— Знай, — сказал Христоф, — тебя ждет нелегкая жизнь. Мы будем бедны, и нам придется жить на чужбине.

— Но ведь я старше тебя.

— Четыре года, какое это имеет значение!

— Я удивляюсь тебе, ведь ты еще совсем ребенок, а хочешь стать моим мужем?.. О нет, я больше ничему не удивляюсь!

Она окинула его взглядом. Он был не выше ее, но вся его худощавая фигура казалась такой подтянутой, и как решительно были сжаты губы!

С робкой улыбкой восхищения она промолвила:

— Я боготворю тебя.

Он закрыл глаза. Когда же он открыл их, его голос прозвучал очень тихо и серьезно, как угроза:

— Это на всю жизнь.

II

Ответ отца был таким, как он и ожидал. Христоф тут же отправился домой, а вернувшись, сказал ей:

— Я лишен наследства и уволен, теперь мы можем уехать.

Они поехали на тандеме [6] через Земмеринг в Италию; это было в ноябре.

— Как здесь холодно, — сказала Мелани, — где же солнце и цветы?

— Я уверен, что для меня здесь найдется какая-нибудь работа, — ответил Христоф.

И он нашел себе место коммивояжера на велосипедной фабрике. В поисках все новых покупателей они переезжали из одного города в другой. В Брешии он зашел к компаньону отца.

— Ваш отец написал мне, — сказал тот. — Для вас прибыли деньги — на случай если вы покинете эту женщину. Советую вам одуматься. В чужой стране, не зная языка…

Христоф не стал слушать, он ущел, хлопнув дверью.

В Милане они поселились в каморке, выходившей во двор, и Христофу приходилось бегать по всему городу в поисках работы. По вечерам он возвращался грязный, вконец измученный случайной работой, преследуемый неотвязными видениями нищеты. Но за этой черной дверью перед ним вставало солнце ее сказочно прекрасных волос. Она протягивала ему навстречу свои белые руки, и он погружался в благоухающий цветущий сад. Христоф не падал духом. «Она богата, — думал он, — но и я не беден. Я построю ей замок. Когда-нибудь она скажет, что самым разумным ее поступком было то, что она ушла со мной!»

Было так холодно и работа перепадала так редко, что Христоф предпочитал сидеть дома и изучать в постели итальянский язык.

Прошло два месяца. Однажды утром в их каморке стало светлее.

Неужели это солнце?

Всю последнюю неделю они питались остатками поленты [7], которую им давала соседка.

— Пойдем, весенний воздух подбодрит нас.

Они вышли за город; щурясь от яркого света, Христоф и Мелани взглянули друг на друга. Как они побледнели и похудели! И они еще теснее прижались друг к другу.

— Мы хорошо прожили зиму. Мы еще будем счастливы!

— Посмотри-ка! — Мелани таинственно улыбнулась. — Что я тебе подарю!

В пыли валялась монета в две лиры.

Какой это был праздник! Когда они сытые пришли домой, на столе ожидало письмо: канатная фабрика в Ферраре, которой Христоф предлагал свои услуги, вызывала его, и присланных на проезд денег хватало на Два билета третьего класса.

В Ферраре дело было так: бухгалтер и управляющий в страхе ожидали приезда владельца фабрики — депутата Биццари. Хозяин был человек вспыльчивый, а счетные книги велись из рук вон плохо.

Христоф взялся, работая дни и ночи, привести их в порядок. Мелани помогала ему.

— Без тебя мне бы ни за что не заработать эти четыре тысячи франков.

Однажды к ним зашел управляющий.

— Так вы женаты, господин Пахер? Значит, наше однообразное общество украсится еще одной хорошенькой женщиной.

Два года жили они мирно, пользуясь общим уважением. Потом отношение к ним резко изменилось. Мелани при встрече едва удостаивали поклона. С Христофом почти не разговаривали. В город приехал коммивояжер его отца.

— Как он преследует нас, — с отчаянием воскликнула Мелани. — Какая ненависть!

«Я понимаю отца, — думал Христоф, — но придет день, мы встретимся, и тогда увидим, кто богаче!»

Христоф обнял ее и поцеловал.

— Я уже скопил немного денег, ничто не держит нас здесь. Поедем в Болонью, я устроюсь там.

И действительно, все обошлось хорошо. Депутат Биццари познакомил Христофа с одним очень влиятельным молодым человеком. Между ними завязалась тесная дружба.

Гаэтано Граппа принадлежал к местной знати. Он служил в Риме секретарем министра. Граппа добивался для Христофа кредитов и концессий; однажды он даже привез на фабрику министра.

— Никогда еще у меня не было такого друга, — сказал Христоф Мелани.

Она пристально взглянула на него.

— Кто знает, что ему нужно. У тебя есть подруга, разве тебе этого мало?

Летом они часто совершали прогулки в горы: Гаэтано специально приезжал на денек из Рима, чтобы принять в них участие. Как-то раз в воскресенье Христоф и Гаэтано сидели вдвоем в кафе — без Мелани. Гаэтано был молчалив и то и дело подливал себе вина.

— Ты еще никогда так много не пил, — сказал Христоф.

— Ты вообще меня плохо знаешь. — И Гаэтано с отчаянием взглянул на Христофа — Между нами легла тайна, и какая тайна! — И шепотом: — Я люблю твою жену.

Христоф сильно побледнел.

— О! Не бойся. Твоя жена святая. Она скорее согласилась бы увидеть меня мертвым. — Чуть ли не рыдая, он продолжал: — К тому же я действительно твой друг.

После минутного молчания Христоф поднялся.

— Не принимай этого близко к сердцу, — продолжал Гаэтано, — просто я выпил. А чтобы ты видел, что я еще могу держаться на велосипеде, я съеду прямо с откоса!

— Ты свалишься, смотри.

Гаэтано задержался на краю обрыва.

— Ты предостерегаешь меня?

Христоф отвернулся, и тут же послышался шум падающего тела.

Он бросился к Гаэтано. Тот был невредим.

Христоф коснулся его плеча.

— Мне жаль тебя, — сказал он.

— Для всех нас было бы лучше, если б я погиб.

— Да, — сказал Христоф.

Они повели свои велосипеды рядом. И вдруг Гаэтано заговорил:

— Отдай мне твою жену! Я говорю с тобой не как джентльмен, мне уже не до того. Отдай мне ее и требуй чего хочешь.

Христоф спокойно возразил:

— К чему это, она сама сделает выбор.

Придя домой, он сказал Мелани:

— Я узнал новость: Гаэтано любит тебя. — И, взглянув ей в глаза, продолжал: — Ага, для тебя это, кажется, не новость. Я так и думал.

Она схватила его за руку.

— Прости! Я не хотела восстанавливать тебя против него. Ты должен был сохранить своего друга.

— Оставь это, сейчас речь идет о тебе, ты должна сделать выбор.

— Что это значит?

— Гаэтано богат, тебя ждет счастье. Мое будущее туманно. У него есть связи в Ватикане; возможно, он выхлопочет тебе развод, чего мне никогда не добиться. Он женится на тебе.

— Какое мне до всего этого дело! Я должна выбрать? Но я же выбрала, когда пошла за тобой. Помнишь, как ты сказал тогда: это на всю жизнь!

— Возможно, но мы стали старше и так много пережили тяжелого. Боюсь, что и отсюда нам придется уехать. Выдержишь ли ты эти вечные скитания?

— Ты моя отчизна — ты! — И она с силой тряхнула его за плечи. — Вспомни нашу каморку в Милане, когда мы были так одиноки, в чужой стране. Эти чужие, сквозь толщу которых нам пришлось пройти, они еще теснее сблизили нас друг с другом. Что может теперь разлучить нас?

Она видела, что его лицо смягчилось, губы задрожали, и, ликуя, прижала его к себе.

— Ах! Ты усомнился во мне, ты боялся! Как я люблю тебя за это! Ведь это такое счастье, что я еще раз могу отдать тебе себя!

III

Молодой Граппа опрокинулся вместе с экипажем и был на волосок от смерти. Когда он уже выздоравливал, к Христофу явился глава семьи Траппа и попросил его уехать с женой.

«Мы не будем здесь счастливы, — сказали они друг другу, — к чему мучить этого беднягу. Подальше отсюда! Что-нибудь совсем новое!»

И они поехали в Нью-Йорк. Картины старых мастеров, которые он собрал в Италии, принесли ему первый капитал. Христоф поместил Мелани в лучший пансион Балтиморы и отправился добывать деньги. Он скупал лес и землю, разрабатывал торф, участвовал в застройке одного города. Однажды на какой-то ферме на него напали бандиты. Едва оправившись и обзаведясь жильем, он выписал Мелани к себе.

За четыре года стоимость двухсот участков, принадлежавших ему в Спрингтауне, возросла в двенадцать раз. Христоф и Мелани занимали теперь вполне благоустроенный дом городского типа.

— Что сегодня идет в театре? — спросила Мелани как-то вечером и, вздохнув, продолжала: — Жить в ста пятидесяти милях от ближайшего театра — как смеется над нами судьба!

— Потом мы вознаградим себя. А пока хватит с нас и того, что здесь никто нами не интересуется.

— Ты прав, сюда не забредет ни один из коммивояжеров твоего отца. Но в тридцать лет отказаться от людей, музыки, от всякой радости!

Христоф молчал.

— Ты говоришь — потом? Но разве можем мы вернуться домой невенчанными? А ты не хочешь жениться на мне, хотя мой церковный брак здесь не препятствие. Ты прежде всего делец, твои обязанности тебе дороже, чем мое счастье.

— Мы столько раз говорили об этом…

Она не слушала.

— Все потом!.. Потом я уже состарюсь. Ты и тогда будешь со мной?

— Бедняжка, ты скучаешь! — сказал он с состраданием. Но такое неразумие с ее стороны обидело его и вывело из себя: он вышел. Она вскочила и вернула его с порога.

— Не уходи! Ты слишком часто оставляешь меня одну с моими мыслями.

— Если бы у меня не было такой благоразумной жены, мы бы никогда не справились со всеми трудностями и не добились такого положения, как сейчас.

Она обхватила его за плечи и посмотрела ему в глаза.

— Так ты отказываешься жениться на мне? — И раньше, чем он мог ответить, продолжала: — Подумай, что ты говоришь! Мы так давно вместе, а все же мне кажется, ты никогда особенно обо мне не заботился.

— Я не понимаю тебя.

Он поднес ее руку к губам.

— Можно мне теперь идти?

Неожиданно она отпустила его.

— Да, — сказала она таким тоном, что он оглянулся.

Когда он утром встал, ее уже не было. Лежало письмо:

«Ты больше не любишь меня, возвращаю тебе свободу. Я ухожу с человеком, которого не люблю, но который женится на мне».

Христоф должен был ухватиться за стол, — все поплыло у него перед глазами. Однако он продолжал работать как обычно. Днем его сильно знобило. Он старался побороть недомогание и совершил даже прогулку верхом. Но болезнь взяла верх, и Христоф вынужден был сдаться. Он отказался от еды, закрыл ставни и лег в постель.

Друзья не оставили его в беде. Один из них, француз, живший в Нью-Йорке, взял его туда с собой, пытался всячески развлечь и побуждал заняться делом.

Спустя два месяца Христоф поехал на Запад. Он решил купить медный рудник. Разработке этого рудника до сих пор препятствовал высокий железнодорожный тариф, установленный компанией Гульда. Но как раз теперь неподалеку строилась другая линия, не принадлежащая тресту, на нее Христоф и рассчитывал. Однако через год строительство новой линии было приостановлено. Общество договорилось с Гульдом. Христоф вынужден был продать рудник себе в убыток и вернуться в Нью-Йорк.

— С меня довольно, — сказал он другу. — Уеду я отсюда. Даю себе месяц сроку, чтобы со всем покончить.

— Это время ты будешь жить со мной и работать у меня в конторе, — сказал друг.

Однажды он сообщил Христофу:

— О тебе справлялась какая-то женщина: стройная, лет тридцати, с медно-рыжими волосами… Ага! так я и думал, — добавил он, увидев, что Христоф побледнел.

Через минуту друг спросил вполголоса:

— Она причинила тебе много страданий?

Христоф пожал плечами.

— Да, это я из-за нее сюда приехал, и напрасно. Мои двести участков в Спрингтауне, которые я тогда продал, сделали бы меня уже сегодня миллионером. Я лишился наследства, мое здоровье расшатано, юность прошла…

— И все это, — сказал француз, — ничто в сравнении с тем, что может натворить ее приезд. — Он стал перед Христофом, скрестив руки. — Я твой друг: предупреждаю, скорее я убью тебя, чем допущу до этого.

— Не беспокойся, — сказал Христоф, подняв, наконец, глаза от письменного стола, — она могла уйти, но вернуться не в ее власти.

Когда днем, после этого разговора, спустившись вниз, он выходил из лифта, она ждала его в подъезде и тут же бросилась перед ним на колени.

— Позволь мне вернуться!

— Если ты не встанешь… — И он хотел пройти мимо, но она судорожно обхватила его ноги и принялась целовать их.

— Прости меня! Позволь мне вернуться!

Он силой поднял ее с пола.

— Я не выдержала у него, я люблю тебя и всегда буду любить только тебя.

Он отстранил ее.

— Ты хочешь прогнать меня? Ты? — И ломая руки: — Неужели ты не понимаешь, что я тогда сама не знала, что делала!

— Надо было знать, — возразил Христоф.

Она подняла вуаль и посмотрела на него.

— Знаешь, он отдал мне половину своего состояния, на случай если я захочу уйти. Я разведусь, деньги твои.

И тут он увидел, как она изменилась. Увидел следы пережитого на ее лице, следы всей ее бездомной, неприкаянной жизни. Его охватило жгучее сострадание и в то же время потянуло к ней. Кровь ударила ему в голову.

— Ах, ты еще любишь меня! — воскликнула она, обнимая его.

Но он вырвался и исчез.

Я дал ей понять, что я непреклонен, — сказал он другу. — Место на пароходе за мною, но я должен проститься с ней: ведь семь лет мы были вместе. Помоги мне разыскать ее.

После тысячи напрасных попыток они, наконец, узнали, на какой улице она жила. Христоф обошел ее всю — дом за домом, лестницу за лестницей. У нее на квартире ему сказали, что вот уже три недели, как она в больнице.

Она ласково улыбалась ему с постели.

— Мне гораздо лучше… Ты уезжаешь? Уже сегодня?

— Да, в шесть часов.

Казалось, она не слышала, ее взгляд пытливо изучал его, и, наконец, очень тихо, но настойчиво она спросила:

— Ты очень страдал, когда я ушла?

Он помедлил с ответом:

— С этим все кончено. Как-никак я мужчина. Тебе, вероятно, тяжелее. Потому-то я и пришел.

— Ты едешь? Значит, всему конец?

Она говорила, уставясь в пространство.

— Семь лет… Возможно, когда-нибудь ты все же поймешь, что это твои лучшие годы.

— Об этом я думаю уже сейчас, — сказал он и протянул ей руку. Она взяла обе его руки.

— Мы так любили друг друга… Правда? Ты покидаешь меня навсегда?

И вдруг, широко раскрыв испуганные глаза, она прерывисто заговорила:

— Ты не можешь остаться? Не можешь забыть?

— Я стал бы упрекать тебя потом. Я не хочу обрести тебя вновь — униженную. Для этого я слишком тебя люблю — ту, прежнюю.

— Какой ты черствый, — прошептала она; лицо ее как-то сразу поблекло.

Увидев ее, такую изможденную страстями и болезнью, он подумал: «Если мы не расстанемся теперь, через десять лет я, еще молодой, буду прикован к жене-старухе… О, что за мысли приходят мне в голову!» Он отвернулся и закрыл лицо руками.

Она продолжала:

— Один раз я оступилась, после стольких лет преданной любви, — и ты осуждаешь меня!

Ее голос окреп. Враждебный огонек сверкнул в ее глазах.

— Ты всегда любил меня только из гордости, из упрямства, назло отцу и свету, из самолюбия.

Она с трудом приподнялась, хватаясь за сердце, и воскликнула:

— Что я для тебя значу? Я ненавижу тебя!

— А ты? — ответил Христоф, побледнев. — Я мог бы сказать, что и ты была со мной, лишь пока нас преследовали и я всем жертвовал для тебя.

— Нет! Нет! — вскричала она. И глухо, упавшим голосом: — Правда? Это так? Кто же мы, и какого врага носим мы в своем сердце?

Она судорожно сжала его руки.

— Я не хочу! Не хочу погибать! Ты не оставишь меня, раз я говорю тебе, что я твоя. Ты слышишь! Я сейчас же встану, я здорова, мы уйдем, я буду работать с тобой, я, твоя жена!

Он уложил ее обратно в постель.

— Ах, нет!.. Тогда — служанка, твоя служанка. Поезжай и возьми меня с собой — хоть на палубе.

Он удержал ее голову на подушке и тихо погладил ей волосы.

Она смахнула слезы.

— Прости! — сказала она. — Я знаю, что ты прав. Если бы ты забыл все, ты был бы богом. Я же люблю тебя за то, что ты настоящий мужчина. Я люблю тебя, люблю!

Она обвила руками его шею и медленно приподнялась. Он взглянул еще раз, почти вплотную в это лицо, в которое он смотрел дольше, чем во все другие лица на земле. Дыхание губ, которым он доверялся на ложах всех этих чуждых стран, опять смешалось с его дыханием. Все, что он в жизни считал прекрасным, вновь ожило в этом поцелуе. То существо, которое отняло у него душу, юность, все лучшие силы, снова тянулось к нему жадными руками. Их губы слились. Он припал к ней, прижался лицом к ее лицу.

— Христоф!

— Лани!

И они заплакали. Сквозь слезы они говорили друг другу слова любви, уже сказанные ими когда-то, — воспоминания далеких дней; и они шептали их тихо, как будто эти слова не могли больше звучать в полный голос.

Пробили часы; он поднялся.

— Прощай!

Она смотрела на него полными ужаса глазами.

— Я не могу. Никогда не преодолею я этой любви.

— Преодолеешь, — сказал он, — и будешь опять счастлива. Тебя будут любить. Жизнь продолжается.

— Я хочу остаться несчастной. К чему жить дальше! Есть же у меня сердце, боже мой!

У двери он оглянулся, — упав на подушки, она рыдала.

Он стремительно шагнул назад, хотел сказать что-то, но закрыл глаза, медленно покачал головой, повернулся и как во сне вышел из палаты.

I

ыло два часа ночи, и приятели успели уже неоднократно приложиться ко всему, что мог предложить им Лукас Больс, как вдруг ни с того ни с сего вспыхнула ссора. Зиберт непочтительно отозвался об одной даме, о которой никто иначе и не отзывался. По этому случаю у них с Михельсеном завязалась драка. Михельсен плюнул на пол — как раз туда, где находилось лицо Зиберта. Остальные, с упорством пьяных, потребивших слишком много ликеров, стали уверять Зиберта, что ему нанесено оскорбление, и не успокоились до тех пор, пока он и сам этого не восчувствовал. Противники рвались в бой, и бар закрыли раньше времени.

На улице после жарких препирательств трое друзей, непричастных к драке, пришли к заключению, что только дуэль может восстановить поруганную честь. Зиберт и Михельсен жаждали крови. Когда же их благополучно разняли, Макс Визе, привалившись к стене какого-то дома и поминутно икая, ударился в философию. Трудно требовать, заявил он, чтобы один культурный человек зарезал другого. Поэтому в отношении таких высокоразвитых личностей, как Михельсен и Зиберт, речь может идти только об американской дуэли.

Доктор Либбенов вступился было за романтику холодного оружия. Но так как он споткнулся о водосток и полетел, то его выступление прошло незамеченным.

В кафе все чинно, гуськом проследовали друг за дружкой в бильярдную. Самый большой носовой платок оказался у Леопольда Визе, он завязал по углам узелки, превратив его в своего рода мешочек, и они с Брандом принялись над ним колдовать, между тем как доктор Либбенов, навалившись сверху, закрывал их локтями и кричал Михельсену: «Не подсматривать!»

Зиберту понадобилось на минуту выйти. Как только все было готово, Бранд побежал за ним, но тут же вернулся и объявил, что Зиберт еще не может. Михельсен курил, держался очень прямо и, не отрываясь, смотрел на дверь. Когда Зиберт, наконец, вернулся, бледный как полотно, с кислой гримасой и влажными следами на лице и одежде, противник окинул его насмешливым взглядом. Зиберт ответил ему по возможности гордым взглядом и потребовал коньяку. Приятели поднесли ему мешочек. Он запустил правую руку в мешочек, а левой поднес ко рту рюмку. И тут он увидел в руке у Михельсена светлый шар, а у себя в руке — темный и услышал, как Либбенов говорил, что ему выпал темный жребий. И тогда, довольный, что его больше не трогают, он осушил свою рюмку.

II

Время близилось к полудню, когда Зиберт проснулся и стал припоминать, с чего бы это у него такая адская головная боль. Постепенно в памяти всплыл Больс, и вдруг ему пришло в голову, что он ни более ни менее как приговорен к смерти. Он оцепенел от ужаса, но сразу же решил: «Вздор какой! — И тут же: — Это, разумеется, шутка, все и думать забыли об этой истории».

Впрочем, как знать… «И надо же найти такой идиотский повод, как эта корова Мелани. С чего вдруг Михельсену взбрело за нее заступаться? Вот что значит напиться до потери сознания. Я его слегка пристыжу, напомню ему, как он вел себя. А если он, несмотря ни на что, будет делать вид, что произошло что-то серьезное, значит он просто варвар, необразованный человек, и нечего обращать на него внимание. Но уж на сегодняшнюю премьеру он, конечно, явится. Во всяком случае он обязан вернуть мне эти шесть марок за билет».

Слегка обеспокоенный, Зиберт вышел на улицу. Он чувствовал, что надо повидать Михельсена, посмотреть ему в лицо, выяснить насчет шести марок и всего остального. В ресторане ни Михельсена, ни кого другого из вчерашней компании он уже не застал, хотя не было еще и часа. Это на них не похоже! И как ни старался Зиберт и виду не показать перед знакомыми, которых он там встретил, что-то не давало ему покоя. Неотступно гвоздила мысль: «А что бы они сказали, если б до них дошла эта история? Я в чертовски странном положении!»

Погруженный в свои мысли, отправился он по своим делам. Издали ему показалось, будто из конторы «Литцман и сыновья» выглянул Макс Визе, но как-то подозрительно быстро скрылся. Зиберт не знал, что и думать, но когда тут же Бранд, явно избегая его, свернул в пассаж, сомнений больше не оставалось. Час от часу не легче! Зиберт несколько раз прошел мимо дома Михельсена и, наконец, заставил себя войти. Первое, что он услышал, был голос Михельсена, разговаривавшего по телефону. Однако приказчик сказал, что хозяина нет. Зиберт попытался иронически улыбнуться, но улыбка получилась какая-то вымученная.

На улице у него слегка закружилась голова. «Чего только не бывает с человеком! Не понимаю, что смотрит полиция!» Повинуясь какому-то смутному чувству, он повернул домой. И, заперев за собой дверь, так и остался стоять на пороге, не снимая шляпы. «С ума они все посходили, что ли? — воскликнул он. — Обращаться с человеком так, словно он и в самом деле уже сыграл в ящик! Черт знает что такое!» В приступе внезапного бешенства он затопал ногами, как в тех случаях, когда ему особенно не везло на бирже.

Но разрядка сменилась полным унынием. Вдруг ему вспомнилось, что Михельсен служил в полку младшим фельдфебелем. «Это обычно не проходит даром. Встречаясь с таким субъектом, думаешь, что имеешь дело с образованным человеком, и вдруг оказывается, что это форменный дикарь. И, на беду, у него столько свидетелей! А то бы я мог сказать, что все это чистейшее вранье или что темный шар вытащил не я, а он. Да мало ли что! Я мог бы от всего отпереться!»

Он долго стонал, ругая себя за то, что смалодушничал: как он допустил, чтобы его впутали в эту дуэль! «Теперь они требуют, чтобы я наложил на себя руки. А попробуй я увильнуть, пойдут звонить по всему городу. Нет, это тоже никуда не годится!»

Зиберт уже видел, как друзья разбегаются при его появлении, как знакомые поворачиваются к нему спиной, а дамы насмешливо шушукаются. С последним было особенно трудно примириться, и он, ломая руки, заметался по комнате.

«Итак, это неизбежно! Думал ли я, что когда-нибудь решусь на такое! Но эти люди неумолимы. Вот как познаются друзья. Они не успокоятся, пока не увидят меня мертвым! Вот до чего мы дошли! Странно, похоже, что меня уже обступила мертвая тишина!»

Он подошел к зеркалу и с глубоким участием посмотрел на жертву человеческой глупости. Из зеркала глядели на него ясные, невинные глаза. Что-то сжало ему горло, и он улыбнулся своему отражению со страдальческой покорностью.

«А ведь это должно действовать, особенно на прекрасный пол. Далеко не всякий поступит так порядочно. Завтра же пойду к Литцманам. Последний раз в котильоне Викки потешалась надо мной, когда я ляпнул что-то несуразное. Надо внушить этой девчонке, что я не какой-нибудь дурачок, а наоборот, трагическая личность!»

Он начал придумывать, что будет делать на третий день (уж три-то дня ему полагается во всяком случае!). Не закатить ли шикарный ужин только для себя одного? С несварением желудка считаться уже нечего, он может позволить себе съесть столько салата из крабов и выпить столько шабли, сколько душа захочет. Было бы глупо не воспользоваться таким случаем. Но он тут же отогнал эту мысль, как несовместимую с его благородной участью.

«Нет, Гуго, это ты неудачно придумал. Лучше по возможности совсем не пить. Эта бледность мне очень к лицу».

Он выбрал галстук под цвет лица и, наняв открытый экипаж, объехал весь город, чтобы проститься с миром. Теперь он чувствовал, насколько он выше всего окружающего. Огромные фабрики на окраинах уже не производили на него особенного впечатления, зато волновала бурлившая кругом жизнь. Он подумал о Михельсене, но даже Михельсен его уже не трогал.

Вечером на премьере (место Михельсена рядом с ним пустовало) он говорил всем, что такой ерундистикой, как эта пьеса, могут интересоваться только дети. Так как голос его звучал приглушенно и он ангельски улыбался, его спросили, не болен ли он.

«О, это скоро пройдет», — отвечал он мягко.

Потом в большой компании он кочевал из ресторана в ресторан, однако оставался трезвым и с высоты своего нравственного величия наблюдал недостойное поведение других. А ночью, растянувшись на своем ложе и ощущая его особую, первозданную чистоту, умиленно любовался собой и своим безупречным поведением.

Весь следующий день он проскучал. «Как, однако, я внутренне отдалился от людей!» Вечером, войдя к Литцманам, он увидел, как Михельсен вздрогнул. «Бедняга не ожидал, что я приду, он и не подозревал во мне такой силы воли!»

Бранд, Макс Визе и Либбенов подали ему руку, но постарались как можно скорее ее отдернуть. Зиберт мягко и проникновенно посмотрел им в глаза. Отвечая в который уж раз на вопрос о здоровье: «Скоро и с этим будет покончено», он встретился глазами с Михельсеном, и тот не выдержал — скрылся. Впрочем, Зиберт еще несколько раз видел его. Михельсен явно прислушивался к его словам, а особенно к тому, что он говорил Викки Литцман:

— Думали ли вы, сударыня, что у человека, быть может, на душе кошки скребут, — по крайней мере есть такие люди. Каждому суждено умереть в свой час.

— До чего же вы наивны! — заметила в ответ молодая особа.

«Экая ты дура! — подумал Зиберт. — Михельсен не улыбается, он знает, как это серьезно».

Фрау Клэр Фихте тоже не улыбалась.

— Вы глубокая натура, — промолвила она. — О, как недостает нам глубины в наш пустой и легкомысленный век! — С этими словами она пододвинула поближе стульчик для Зиберта. Это была холеная женщина лет тридцати и вовсе уж не такая доступная.

Вскоре Зиберт с огорчением почувствовал, как исчезает его интересная бледность. Но фрау Фихте оставалась неизменно благосклонной. Позднее — опьяненный не столько вином, сколько прелестями фрау Фихте, — он произнес речь, где попадались выражения вроде: «Радуйся, живущий под солнцем!» и «Morituri te salutant» [8]. При этом он смотрел на фрау Фихте, которая явно не понимала по-латыни и приятно улыбалась, и на Михельсена, который от смущения опрокинул свой бокал.

Наступил третий день. «Пожалуй, он будет самый тяжелый, — подумал Зиберт еще утром в постели и почувствовал резь в животе. — И все же неизбежное должно свершиться, но прежде нужно еще кое-что сделать».

Зиберт остался дома и занялся завещанием. В таком положении особенно чувствуешь, кто тебе дорог. Неожиданно он воспылал нежностью к Михельсену. «Бедный малый, вчера ему действительно не повезло… Что ни говори, а обреченные на смерть производят куда более выгодное впечатление». И он завещал Михельсену дюжину новейших лондонских галстуков. «Если бы я был тяжело болен и мне предстояло умереть этак месяца через три, он не знал бы потом, куда девать эти галстуки. Но поскольку это случится уже сегодня… Так что все имеет свою хорошую сторону».

Когда приготовления были закончены, возник вопрос: «А не поужинать ли напоследок? Ах, к чему это… Ну, а если я все-таки голоден!» Он почувствовал, что неплохо было бы не один еще раз иметь возможность основательно поужинать. «Такой здоровый человек, и вдруг нате вам — извольте убираться! Нет, это немыслимо. Во всяком случае, я не создан для этого. Да и стреляет ли еще мой револьвер! Попробуй испытай его здесь, в городе, как раз угодишь в полицию. А если он еще ненароком выстрелит… Как легко изувечить себя на всю жизнь! Вчера старик Литцман был особенно со мной мил, да и задорные выходки Викки можно тоже истолковать скорее в хорошую сторону. С такими перспективами грешно валять дурака. Да и вообще, если бы я серьезно думал умереть, я б, вероятно, боялся гораздо больше. А уж Михельсену как было бы неприятно! Вот кто празднует труса, я вам скажу! Но так ему и надо!»

И Зиберту захотелось еще немного помучить Михельсена. Он решил бесследно исчезнуть, — пусть думают, что он умер.

В радужном настроении принялся он укладывать вещи. Но тут принесли записку от фрау Фихте, — сегодня вечером она ждет его к себе. «Она спешит, — подумал он. — Впрочем, и я тоже».

«Ночной поезд я еще захвачу», — рассчитал Зиберт и помчался на зов. Садясь в пролетку, он увидел Михельсена, бродившего поблизости от его дома. Когда же, осчастливленный, он возвращался от фрау Фихте, Михельсен все еще продолжал мерить улицу, — все те же двадцать шагов взад и вперед.

«Ждет небось, когда раздастся выстрел, — подумал Зиберт, неприятно задетый. — Ну можно ли быть таким кровожадным!» Он отправил вещи вниз, попросив пронести их через ресторан, а сам воспользовался боковым выходом. Прежде чем сесть в пролетку, он выглянул из-за угла и убедился, что Михельсен по-прежнему караулит у главного входа.

Забравшись в купе, Зиберт потирал от удовольствия руки: как здорово он всех разыграл.

Первое время, — думал он, — имя мое будет окружено романтическим ореолом, Викки еще поплачет обо мне. Клэр, я думаю, и не заикнется, что видела меня живехоньким. Но самый большой эффект будет, когда я вернусь. А если кто останется недоволен и потребует, чтобы я и в самом деле умер, тому я прямо скажу: «Не смешите меня!» И он еще раз повторил с удовольствием: «Бедняга Михельсен».

III

Какое-то чувство неловкости помешало Михельсену в первый же день объяснить своему противнику, что он предпочел бы видеть его живым. Как фельдфебель, он считал, что это ему не к лицу; как человек, опасался проявить большую тревогу, чем сама жертва, — чего доброго, еще прослывешь мямлей. В полном замешательстве он старался избегать Зиберта, говоря себе, что ведь не окончательный же тот болван. Впрочем, кто его знает! Ожидания и сомнения так измучили его к концу второго дня, что бестрепетный Зиберт, стоически приготовившийся умереть, оказался у Литцманов в куда более выгодном положении, чем его противник.

Успех Зиберта пришелся Михельсену не по душе, и он уже не без злорадства думал о предстоящем самоубийстве, но в то же время пугался всего, что о нем напоминало.

На третий день у него начался понос, и он был не в состоянии работать. Подавленный и несчастный, он вел сам с собой укоризненные разговоры, неизменно кончая их словами: «Ведь надо же быть таким отчаянным!» И в то время как Зиберт преисполнился нежностью к своему противнику и даже завещал ему свои галстуки, Михельсен его возненавидел. «Чтоб тебя автомобилем задавило! — думал он в сердцах. — По крайней мере ты не сможешь наложить на себя руки!»

Весь день Михельсена тянуло в те места, где он надеялся встретить Зиберта, пока еще живого и счастливого. Вместо этого он встречал то доктора Либбенова, то Макса Визе и поспешно уходил или отворачивался, чтобы дать им возможность улизнуть. Ибо с тех пор, как приятели вычеркнули Зиберта из числа живых, они не выносили общества друг друга.

Окольными путями, с помощью хитрых маневров, Михельсен дознался, что Зиберт засел дома. С этой минуты он все время торчал перед его подъездом. Михельсена так и подмывало сбегать за полицией. Каждый удар колокола, каждый трамвайный звонок, каждый громкий окрик повергал его в трепет: «Вот оно, случилось!» Уставившись глазами в одну точку на тротуаре, он видел перед собой самые ужасные картины: Зиберт, задыхающийся под маской, пропитанной эфиром; или Зиберт, висящий на ламповом крюке; или Зиберт, раскусивший динамитный патрон и валяющийся на полу мертвым, без головы.

Когда на улице вдруг собрался народ, Михельсен со всех ног бросился к месту происшествия. В ужасе он увидел кровь. Но оказалось, что переехали собаку. А в то время как Михельсен мучился то стыдом, то страхом, Зиберт преспокойно наслаждался в обществе фрау Клэр Фихте. И только когда он возвратился от нее и благополучно уехал из города, злосчастный убийца осмелился, наконец, с дрожью в сердце, — позвонить у его дверей.

Звонок задребезжал неожиданно громко, но никто не открывал. Около получаса стоял Михельсен в темноте и каждые пять минут нажимал на кнопку. Ему казалось, что Зиберт слышит эти звонки в своих предсмертных судорогах, но уже не в силах ответить… А может быть, он тем временем успел умереть?..

Спотыкаясь в темноте, боясь, как бы его не поймали, спустился он по лестнице.

Пока были открыты рестораны, Михельсен переходил из одного в другой, тщетно стараясь оглушить себя спиртными напитками. Три раза он наведывался к Больсу, говоря себе: «Не так ли убийцу тянет к месту преступления?..»

Когда он, наконец, возвратился домой и хотел зажечь ночник над кроватью, лампа показалась ему на ощупь горячей. В ужасе Михельсен отдернул руку и застыл на месте. Постепенно привыкнув к темноте, он различил у своих ног какой-то неясный предмет. Зиберт! Он сделал это здесь, у него в доме!

Без памяти бросился он к лампе. Она была совершенно холодная. Михельсен зажег свет. На ковре ничего не было.

«О негодяй! Он, кажется, сведет меня с ума! — схватился за голову Михельсен. — Надо будет показаться Либбенову…»

I

олодой австриец проснулся в самой скромной из цюрихских гостиниц, в окно светило солнце, и сердце юноши горячо забилось. В путь! Сегодня снова в путь! Он распахнул окно, вздохнул полной грудью, и дыхание его смешалось с необъятной синевой. В путь, вместе с ней, желанной, она принадлежит ему, только ему, хотя об этом не знает никто, даже она сама. Просто удивительно, какими неожиданностями богата жизнь! Сидя в своем захолустье, получить ангажемент в Германию, в настоящий городской театр! Но он отправился туда через Швейцарию; бродил то под теплым летним дождем, то под жарким солнцем, то под сверкающим ночным небом. И вот в Цюрихе он увидел эту девушку. Встретил и сразу последовал за ней. Не смея поднять глаза, ловил ее отражение в зеркалах, молча, притаившись, ждал у ее дверей. Но стоит ему подойти и открыть ей всю силу своего чувства, как она убежит с ним от отца и матери, променяет роскошный отель на его бедность, разделит с ним его судьбу. Только мельком он подумал, что у него больше нет денег. Ну что ж, придется и ей поступить на сцену, и любовь станет для них игрой и жизнью. Однако денег не хватит даже на то, чтоб вовремя явиться к директору театра! Как, сегодня уже первое сентября? И, значит, томясь по ней, он все прозевал? Тут он выбежал из дома, спустился к озеру, вдохнул в себя синеву и забыл обо всем, кроме того, что струится и бесконечно.

Перед большим отелем уже стоял автомобиль, ее родители усаживались в него. Но вот появилась она, и кругом стало как будто просторней. Казалось, портье и слуги куда-то отодвинулись, тротуар словно вымер, и она возникла одиноко в строгой торжественности подъезда. Как трогательно склонена к плечу белокурая головка! Она выступала легко и горделиво, и на лице ее играл свет молодого дня. Наброшенный на голову шарф повторял нежные краски цветов в ее руках. Этот украдкой блеснувший взгляд — не ответ ли на его благоговейное приветствие? Машина умчалась. Он бросился к трамваю, потом на вокзал и бегом вдоль всего поезда. Ее нигде не было видно. Обуреваемый сомнениями, он занял свое место в третьем классе. Но едва только поезд тронулся, как он перестал замечать дым сигарет и болтовню соседей, снова широко раскрылось его сердце и раздвинулся мир. Куда бы ни уносили его мечты, везде только слава, только любовь! — и лишь городок на Боденском озере, куда они домчались со скоростью птицы, вернул его к действительности. Выходя из вагона, она уже явно поздоровалась с ним, словно это само собой разумелось, и ее долгий взгляд сказал ему: молчи и следуй за мной. На пароходе он снова потерял ее из виду, а когда сутолока улеглась, увидел, что она сидит, стиснутая пассажирами, — на фоне синего озера вырисовывалась лишь ее головка да взвивался к небу легкий шарф. Ее отец, укладывая чемоданы, уронил один из них. Подскочить и помочь было делом одной секунды, юноша тут же пробормотал свое имя: «Франц Вельтен», — но тот еле повернул к нему равнодушное лицо и снова занялся багажом. «Заметила ли она? Нет, она смотрит в сторону, ее это не занимает. И мать ее выглядит неприступно, не то что люди у нас. Неприступная, высокомерная, холодная, а у отца бородка, как у важного чиновника. Да и говорят они с прусским произношением, так же, как и все здесь».

Обескураженный Франц отошел в сторонку. Тут только осознал он всю тяжесть своего положения — ведь он сойдет с парохода без единого геллера в кармане, придется добираться пешком, и он сильно запоздает.

Боже мой, что делать? Неужели сразу потерять и любовь и славу?

И словно в ответ на его мысли, отец попросил дочь уступить ему место рядом с матерью. Девушка встала и пересела на край скамьи, как раз туда, где, прислонясь к перилам и глядя в воду, стоял он. Она не обратила на него внимания, и он не обернулся к ней. Только сердце его забилось сильнее. Она сидела неподвижно и так же, как он, смотрела на берег, исчезавший в туманной дали. Не глядя на нее, он чувствовал: легкая морщинка между бровями говорит не о недовольстве, а о робком ожидании. Он тоже стал серьезен, как никогда раньше. Ветер, относивший голоса, бросил ему на грудь ее шарф и донес только до нее одной его голос. Ибо, сам того не замечая, он начал читать и услышал свой собственный голос:

Он читал, и ему уже казалось, что он сочинил все это сам. Не она ли внушила ему эти слова, когда поднялась, склонилась к нему и под звуки стихов прошептала: «Милый!» Он вдыхал запах фиалок, их обоих вознесло над землей, рай открывался им из-за утреннего тумана, и чудесной силой наполнялась грудь! Но тут он понял, что она продолжает сидеть неподвижно, как и прежде, а он читает слова своей роли, но, конечно, так, как еще никогда не читал. Произнося последние слова, он подумал: «Она чудесная» — и глубокая боль пронзила его. Донеслось ее имя. Герта! Но она не оглянулась. К нему, словно это он позвал ее, обратила она свое мокрое от слез лицо, и взгляды их неотступно влеклись друг к другу.

Мать снова позвала: «Герта!» Тогда он с усилием оторвался и пошел прочь между рядами пассажиров. Ах, если бы они знали, что здесь только что произошло! Его походка и выражение лица говорили всем, что он жаждет одиночества. Он прошел вперед. Пароход причалил к пристани. Многие сошли, на носу стало свободнее. Он накинул на плечи пальто, скрестил руки и опустил голову. Ему открылась вся тяжесть судьбы отверженных, бездомных странников и всех тех, кого держит в плену красота и сторонится общество деловых людей. Так молод и так беден, едва лишь покинул отчий дом и осужден всю жизнь бороться и до самой смерти тосковать. Вместо любимой — только ее портрет в стихах! И снова в путь, отлученный ото всех и от нее!

Он прорыдал этот стих, выдохнул его и зажал рот кулаком, готовый броситься на пол. И вдруг замер: невыразимо сладостное чувство подсказало, что она здесь, за его спиной, слышала его, плакала вместе с ним и улыбается сейчас. О, так улыбается ясное небо, и желать уже нечего. Он видел это, дрожа, горя, задыхаясь. Медленно раскрыв объятия, он повернулся туда, где были она и небо. О ужас! Никого? Лишь солнечный свет на досках. Ему стоило огромных усилий сдержать свой порыв, который бросил его к желанной. Из глаз его хлынули слезы. Но это были уже не слезы гнева и желания, а лишь слезы детского бессилия.

Когда он устало поднял голову с перил, пароход стоял у конечной пристани. Франц подошел и стал безучастно глядеть на устремившуюся к сходням толпу пассажиров. Уже без волнения в сердце смотрел он на девушку, которая вместе с родителями покидала пароход. О горечь скованных желаний, стиснутая судорогой опустошенная грудь! Ее отец, держа в руке какие-то бумаги, беспокойно озирался по сторонам. Их взгляды встретились; оглядев его, отец вернулся на палубу. Франц Вельтен невольно поспешил ему навстречу.

— Вам, молодой человек, видно, некуда торопиться, — сказал отец и коснулся его плеча. — Вот две телеграммы, мы спешим на поезд. Деньги здесь же. Я могу на вас рассчитывать? Ну, вот и прекрасно!

Он поблагодарил юношу небрежным жестом, это был человек, привыкший повелевать. Теперь и у девушки, стоявшей неподалеку, нашелся взгляд для покинутого. Обманутый во всем, смотрел он ей вслед… И ради этого он опаздывал?

Только сойдя на берег, увидел Франц у себя в руке бумаги и деньги. «У меня есть деньги! Эти несколько марок доставят меня до самого — или почти до самого — места! Я спасен!» Опустив саквояж на землю, он уже готов был заплясать от радости и сдержался лишь затем, чтобы прочесть телеграммы. И сразу упал на скамью около таможни. Она помолвлена! Родственников в Кельне просили, в отмену назначенного там торжества, прибыть во Франкфурт, куда явится и жених. Вторая телеграмма была адресована самому жениху… Несчастная! Так вот что означали слезы, морщинка между бровями, ожидание во взгляде! «Она ждала, что я ее увезу, спасу ее! О я мечтатель!»

Горькое сожаление подсказало ему выход. «Разве это не веление судьбы? Почему отец именно мне передал телеграммы? Мне, последнему из всех, кто стал бы их отправлять? И все же я спасу ее! Она не потеряна для меня, я обрету ее снова, недаром столько чувств теснится в моей груди!»

Поразительно! Вот так история! В Кельне будут напрасно жарить и печь, а во Франкфурте на перроне не окажется жениха с букетом в руках. У него же есть деньги, чтобы добраться до своего театра…

«И это случайность? Нет, то веление судьбы! Мне выпал счастливый жребий».

II

Пришлось до ночи ждать поезда, и лишь второго сентября он переступил порог театра. Двери стояли настежь, люди входили и выходили, но один вид швейцара у входа заставил его оробеть. Суета в конторе, которую он некоторое время наблюдал, довершила остальное. И эту налаженную деловую жизнь нарушил своим опозданием какой-то пришлый новичок! Директор театра с властным лицом и медным голосом бегал от барьера к барьеру, диктуя, распекая, разговаривая по телефону, как заправский администратор. Внезапно он остановился перед посетителем, словно лишь сейчас его заметил.

— Ваше амплуа? — спросил он без обиняков и сам ответил — Любовник. Ну, почитайте что-нибудь!

И под трескотню пишущей машинки Франц начал:

Он начал, весь помертвев, но под конец уже не слышал треска машинки, он видел перед собой лицо любимой.

— Я могу вас взять, — деловито сказал директор, — приглашенный мною артист не явился. Ваша фамилия?

Бедняга почувствовал, что гибнет. «Назваться чужим именем!» — подумал он, но уже произнес свою фамилию. Лицо директора выразило холодное недоверие.

— Такого у меня еще никто себе не позволял, — заявил он, — из-за вас я потерял два дня. Весьма сожалею.

Убитый Франц так и застыл у дверного косяка, в то время как директор занялся другими посетителями. Мгновение — и для него рухнул целый мир.

И это — веление судьбы? Для этого столько неожиданных совпадений и пламенных чувств! Непостижимо! Или вместе с адом обрекла его на гибель и та, что была для него небом? Где же она теперь, теперь, когда вокруг него пустота? Один, без друзей, без гроша в кармане, за сотни верст от всех, кто мог бы прийти ему на помощь, отверженный, с отчаяньем в груди и укусами голода в желудке! Его удел — ночь и ужас, дождь и молнии над степью. Город лежал позади изгнанника, перед ним уходила вдаль дорога. Щедро лились лучи сентябрьского солнца, но он восклицал:

Он поднял воротник пальто, втянул голову в плечи.

И, сгорбившись, пошатнулся:

Позади раздался женский голос:

— Возьмите, дедушка, вы, верно, голодны.

Разбитый старческий голос ответил ей злобно:

— Ну, тебе-то было бы лучше в твоей могиле, чем так, с неприкрытым телом встречать гнев стихий. Разве человек не выше этого?

Услышав эти слова, женщина обогнала его и озабоченно заглянула ему под шляпу. При виде молодого, но искаженного лица она отшатнулась, — Вы что это, людей пугаете? — неуверенно спросила женщина.

— Я повторяю роль, — пояснил он. — Я — артист.

— Ах, из этих! — сказала она.

Она походила на даму и была еще не стара. Он приосанился.

— Нет, не из этих. Я служу в здешнем городском театре. — И, так как она все еще держалась настороженно, добавил: — У меня осложнения с директором, я замешкался в пути.

Она кивнула:

— Он выставил вас. — В ее лице появилось что-то материнское. — И вы оказались без крова. — Она увидела в его глазах слезы, взяла его за руку. — Ладно, расскажете мне потом.

Она привела его к большому дому. «Пивоварня и гостиница Иоганна Виммера» — стояло на вывеске.

— Я хозяйка здесь. Можете поселиться у меня в мансарде, пока у вас снова не появятся деньги. Если вы голодны, подождите здесь, внизу.

Он позволил ей накормить себя в «боковуше», где никого не было. Глядя, как жадно он глотает, она улыбалась. Когда же Франц несколько сбавил скорость, спросила:

— Ну, что же вы собираетесь делать?

— Написать ему? — неуверенно предложил он.

Она принесла бумагу и следила через плечо, как он выводил: «Многоуважаемый господин директор!» И сразу же осекся и поднял глаза. Взглянув в висевшее напротив зеркало, он решил, что она довольно странная женщина. Его нисколько не удивляло, что она подобрала его на улице, приняла под свой кров и накормила. В ее походке и голосе было что-то материнское, и вместе с тем она производила впечатление крепкой, расчетливой хозяйки. Но теперь оказалось, что пятна на лице и вялость кожи придают ей угрюмое выражение и что взгляд у нее слишком тусклый, чтобы быть искренним. И вздыхала она без конца. Берегись! Их взоры в зеркале встретились; он дерзко подумал: «Ага!» — она же потупилась. И тут ему бросилось в глаза, что сам-то он, собственно говоря, премилый юноша, — чего стоит этот светлый локон на лбу, пухлые губы, темные ресницы? Почему же с той далекой, любимой, он ни разу не вспомнил о собственных совершенствах?

Он вдруг повернулся на стуле, открыто и мягко посмотрел ей в глаза и начал жаловаться. Он излил все, что чувствовал; и как только он поборол свою первую скованность, ему стало хорошо и он вполне овладел собой. Когда она шептала: «Бедный мальчик», — он улыбался ей с томной грустью. Замечая же в ее глазах опасные огоньки, он становился тихим и серьезным. Но вот ее рука, уже давно не находившая себе места, дрожа, легла ему на лоб.

— Дурачок, — сказала женщина, ласково гладя его волосы, — не нужно писать. Мы сходим туда вместе, и я скажу директору, что нужно сделать. Я поставляю пиво для театрального ресторана.

Он поцеловал ей руку, что дало ему возможность снять ее со своих волос. «Увы, — подумал он, — за это придется платить!»

— Только мы пойдем, когда муж вернется домой, — добавила женщина.

И тут же вошел муж, жалкий старик, до носа закутанный в шарф — в такую-то теплынь. Он добродушно заметил, что и среди актеров встречаются порядочные люди, в чем Францу как раз сегодня пришлось усомниться.

Его второй визит к директору ничем не походил на первый. О пиве упоминать не пришлось, да и самих извинений Франца этот господин не очень-то ждал, а если и ждал, то напрасно. Он принял Франца в труппу и без извинений. Попутно он признался покровительнице Франца, что уже и сам пожалел о талантливом молодом человеке. Она удалилась, а новый член труппы остался в театре, чтобы освоиться. Он проводил ее на улицу и взял за руку.

— Фрау Виммер! — И, так как она ласково ему кивнула, добавил еще сердечнее: — Мамаша Виммер!

И тут же бегом вернулся в театр. Как мог он усомниться в своей звезде! Пусть окольными путями, но она все же ведет его к добру…

«Мне помогли, быть может и я когда-нибудь помогу другому!»

Едва он открыл дверь на сцену, как из первого прохода между кулисами выбежала разгоряченная, опьяненная игрой девушка; чтобы не упасть, она схватилась за него. Он сказал приветливо:

— Я — Франц Вельтен.

— Гек, — ответила она.

Он понял, что это ее фамилия. Она хотела бежать дальше, но теперь уже он ее удержал.

— Любовник, — добавил он.

На что она, убегая, ответила на его родном диалекте:

— Ну, с этим успеется.

У двери в гардеробную она, однако, передумала и, обернувшись, кивнула ему через плечо.

Франц приветствовал взлохмаченного комика, в котором он с первого же взгляда почуял врага, и героя, в котором так же быстро угадал надежного друга. У Распе была манера говорить с благодушной проницательностью: «Бойкая девица эта Гек», — словно он отдавал девушку своему коллеге и благословлял его на любые рискованные действия.

После первого знакомства Франц отправился с обоими актерами и с Гек поужинать. И вскоре уже нога Франца встретилась под столом с ее ножкой, в то время как над столом Гек смеялась, глядя на комика, который строил рожи, изображая дикого зверя в тенетах.

— Лина, Вельтен живет за городом у Виммеров, — сказал герой.

— Почему так далеко? — спросила она, внезапно став серьезной. — Что у вас там?

К своей досаде, он покраснел. Тогда она убрала ногу.

У Виммеров он занимал большую мансарду, где было достаточно места, чтобы разучивать роли. Не раз, остановившись на полуслове, он бросался к двери и рывком раскрывал ее.

— Попались, мамаша Виммер! — кричал он во весь голос и тащил ее, застигнутую врасплох, в комнату. Он заставлял едва оправившуюся от смущенья матрону подавать реплики, изображать публику и выражать свое восхищение артистом. И чем труднее ей было сохранять спокойствие и непринужденность, тем проще и сердечнее становился он. Когда же она приходила подавленная, небрежно одетая, он успокаивал ее льстивыми словами, заражал своим хорошим настроением, и она уходила от него повеселевшая. Переехать? «Но ведь она, бедняжка, столько сделала для меня!» А ее муж так просто полюбил его! Ибо старик Виммер благодаря Франку укрепился в мнении, что и артисты могут быть порядочными людьми. Иногда Франц, почти все вечера проводивший дома, исполнял для него одного отрывки из оперетт. Правда, порой старик, взяв Франца за пуговицу, пытался выудить у него что-нибудь пикантное про актерскую жизнь, но из этого никогда ничего не выходило. Франц знал, что о Лине, как бы невинны ни были их отношения, здесь лучше не упоминать. Хозяйка, та интересовалась, нет ли у него земляков среди коллег, и при этом отводила взгляд. Он храбро отрекался от своей землячки; и тогда женщина, с открытым недоверием глядя ему в глаза, говорила:

— Болтают всякое…

Но он всегда умел ее обезоружить.

Уже из первого аванса он умудрился сделать своей красотке подарок, так как у Виммеров ни в чем не нуждался, — с него и брали почти как с родственника. «Надо иметь подход к людям, — понял он, — у каждого есть свои хорошие стороны». Так, он охотно уступил роль своему другу — герою. В благодарность тот обещал ему Ромео, что, впрочем, затянулось до ноября. Казалось, препятствия чинит директор, хотя именно на эту роль он Франца и взял. В разговоре со своим другом Распе Франц откровенно отозвался о директоре, как о тиране. Однажды в конторе его встретили холодные лица, и директора будто бы не было на месте. Зато в следующий раз все устроилось и он получил своего Ромео.

Во время премьеры он играл неровно и сам это чувствовал. Сцена с братом Лоренцо ему не удалась. Конечно, виноват был его враг — комик, игравший монаха. Монолог, в котором Ромео изливает свое восхищение и страсть, — Франц понял это, едва начав, — он несравненно лучше читал на пароходе, когда его овевал шарф единственно желанной и когда боль утраты еще… Но нет! Именно эта боль не даст ему ее утратить. И, зажегшись, он излил свою боль в монологе. Это было, возможно, его высшим достижением. В сцене торжествующей любви его пылкие объятия,—

восхитили фрейлейн Гек, но Ромео, казалось, не заметил этого. Он видел на смятых подушках в свете занимающегося утра словно подмененное лицо Джульетты. Нет, здесь должно было покоиться не это, пусть и по-детски округлое, но уже умудренное опытом и совсем не благородное лицо в рамке черных курчавых волос. Но когда он закрыл глаза и снова открыл их, под его губами оно чудесно преобразилось — то была Джульетта. На эту, созданную им самим Джульетту излило его сердце всю страсть Ромео. Он почти забыл, что это на сцене: Джульетта плакала вместе с ним. Они плакали, всхлипывая, как двое детей. То было настоящее прощание, оно имело большой успех.

Его потрясло, как играл он сам и как играла она. Веселая девчонка, которую можно было дразнить и с которой можно было ссориться, — и вдруг эта нежность, это неистовство! После конца акта он ожидал Гек в коридоре перед ее уборной. Разгоряченная, она появилась из-за угла и, раскрыв объятья, бросилась ему на шею. Потом спросила:

— А ты еще не знаешь, кто хотел утащить у тебя из-под носа роль Ромео? Твой друг Распе.

Он оторопел, но тут постучали — ему пора было на сцену.

Играя, он соображал — как же это могло получиться? Значит, Распе, его друг, что-то наговорил старику. Кто же тогда переубедил директора? В склепе Капулетти, заколов графа Париса, он попросил лежавшую в гробу Джульетту объяснить ему все.

— Не спрашивай, — последовал ответ.

Уж не покраснела ли она — он так и не разглядел в полумраке. Она оставалась недвижимой, пока он не дочитал свой большой монолог, а потом все-таки ввернула:

— Тебе помог тот, кого ты считаешь врагом. Мы оба ходили к директору.

Уж не комику ли обязан он благодарностью, ведь тот хотел большего, чем отнять у него роль. Когда Франц целовал Джульетту и пил яд, он прошептал:

— Значит, это ты постаралась?

Когда же она потом целовала его мертвые губы, она не только сказала: «Какие теплые!», но и выдохнула: «Ну и дурачок же ты!»

Тот вечер они провели вдвоем, и если в другие вечера Франц и не прочь был присоединиться к коллегам, то Лина не хотела. Однажды, сидя у нее, он затеял расследование. Ее холодность к Распе слишком бросалась в глаза, чтобы Франц мог видеть в этом только следствие ее любви. Она настаивала на своем, и Франц в конце концов нашел это вполне естественным. Но что-то в нем бурлило; он вскипел и заявил, что не даст как идиот обманывать себя, ему все известно! Она состроила презрительную мину, однако была удивительно спокойна. Но, наконец, Лина вышла из себя, и среди ссор и примирений последовали признания.

— Ты-то по крайней мере не причинишь мне горя? — спрашивала она, изнемогая, как и он. — Ах, все вы друг друга стоите!

Чем он, однако, походил на Распе, она сказать не захотела. Потом, уже зевая, она спросила, заметил ли он у своего бесстыжего Распе бриллиантовый браслет. Ведь есть же такие женщины, дарят молодым людям драгоценности.

— Не понимаю я их.

С этим она уснула, а Франц, подперев голову, еще долго не мог успокоиться.

Однако это признание придало в глазах Франца определенность его отношениям с Гек, и он решил вступиться за нее. У первой же витрины, перед которой она остановилась, он предложил ей, не думая о расходах, платье, которое ей хотелось иметь. Так как она медлила, он стал ее убеждать.

— Для меня это ничего не составляет, мне самому так немного нужно.

— В том-то и дело, — сказала она загадочно и пошла дальше.

Он обиделся, она упрекнула его, что он испортил ей последнюю репетицию, и они поссорились.

Размолвка была лишь поводом для радостного примирения, но подарков она не принимала: «Нет, и все…» и «Потому…» Но когда она позволила себе даже на сцене, в присутствии Распе, наотрез отказаться от коробки конфет, он побледнел и решил с этим покончить.

— Эй, берегись! — крикнул в эту минуту один из рабочих, переносивших декорации.

— Уходишь? — спросил Распе и помахал Лине рукой.

Теперь перед Францем стоял один Распе, на его вытянутой руке сверкал браслет. Взгляд его, всегда благодушно проницательный, сейчас сверлил, в металлических нотках голоса звучала ирония; но Франц видел только браслет — решение его созрело. Его кулак уже был наготове, на языке — убийственная брань. Но то ли рабочий толкнул героя, то ли герой — рабочего? Все произошло слишком быстро.

— Берегись! — закричал рабочий, но декорация уже упала на ногу Францу Вельтену.

Ему отдавило ногу, и он должен был сидеть забинтованный дома. Приходило много гостей, и одним из первых пришел герой. Он с особым правом мог соболезновать другу и коллеге, — декорация ведь могла упасть на него самого! Он даже убедил директора написать несколько дружеских строк молодому сотруднику — чего же больше? И они пожали друг другу руки. Коллеги аплодировали, Гек тоже. К вечеру актеры расселись на кровати и на полу, снизу принесли кофе и грог, стоял сплошной крик, накурили так, что нельзя было различить ни одного лица, кроме физиономии комика, строившего жалобные гримасы у освещенного рояля. И вот, когда все уже ушли, внезапно отворилась дверь и Лина, белая от налипшего снега, бросилась на шею возлюбленному. Она снова была тут, — на улице, воспользовавшись темнотой, она отстала от других и, словно индеец, ползущий на животе, прокралась мимо кухни к нему.

— Скрипели ступеньки, но чтобы меня поймать, — говорила она торжествующе, — нужно быть попроворнее. — Последние слова она произнесла шепотом, прыгнула в шкаф и закрыла за собой дверцу. Франц не понимал, в чем дело. Но тут раздался стук и вошла хозяйка.

— Мамаша Виммер!

Франц хотел вскочить и чуть не упал вместе со стулом. Женщина молчала и, словно без сил, прислонилась к двери.

— Только не притворяйтесь, будто вы мне рады, — сказала она медленно и печально.

Она молчала и смотрела на него тяжелым, ненавидящим взглядом. Впервые он не находил слов, чтобы задобрить ее. Женщина обращалась куда-то в комнату, будто в пространство без эха.

— Теперь он болен, кто знает отчего! Разве от ушиба ноги будешь таким бледным и несчастным! Его пригрели и откормили, жил себе как в раю. Кто больше сделал для его успехов в театре: мы здесь или эта, что его соблазняет? Я — уж я-то его не соблазняла!

— Мамаша Виммер, — развязно перебил ее Франц, — что же, мне вам в любви объясниться? Если бы я мог стать на колени, да боюсь — упадет стул.

И вдруг она всплеснула руками, зажала уши.

— Я не могу этого вынести. Лицемер! Негодяй! Свел меня с ума, так что я уж и не знаю, что делать, да еще издевается!

Франц протянул к ней руки, но она уже ничего не принимала от него: ни утешения, ни раскаяния.

— Была бы я зверем, мне бы и то хватило, — сказала она глухо. — Больше вы мне ничего не сделаете.

Потом совсем беззвучно:

— Почему вы не уберетесь отсюда? Завели любовницу, а жить хотите здесь? Пусть знает свое место — при старом муже, думаете вы, и вы правы, ничего другого мне и не надо. — И вдруг взорвавшись: — И у, а ваше место где? На улице, где я вас подобрала? Слыхано ли! Мальчишка живет на хлебах у честных людей, а свои деньги относит скверной девчонке, которая берет у всех. Теперь он узнает, теперь с ним не будут церемониться!

И, подбоченившись, зашипела, как настоящая хозяйка — Вон из моего дома, но сначала уплатите! Подавай им еще пунш и кофе!

Она подошла к столу и стала все убирать. Под конец схватила даже лампу. В яростной спешке Франц разбинтовал ногу, он хотел помешать этой мегере. При этом он бормотал:

— Есть же у меня деньги…

Громко он это сказать не решался, так как деньги лежали в шкафу. Между тем женщина распахнула дверь, выскочила наружу, гремя посудой и лампой, и еще раз обернулась:

— Ужина не будет!

И хлопнула дверью. Растерянный, он услышал, что она повернула ключ в замке и ушла.

Сначала он только прислушивался. Потом шепнул: — Лина!

Никакого ответа. Он надел ботинок и хотел подойти к шкафу. Ему показалось, что оттуда доносятся сдавленные рыдания. И так как он все стоял в нерешительности, она вышла. Она подошла с искаженным лицом к оставленному Францем стулу, будто искала только стул, и, застонав, упала на него. Франц не двигался; он чувствовал, что она оплакивает страдания другой, — неведомые ей доселе страдания, которые грубо, во всей своей обнаженности, задели ее, а заодно оплакивает и свою, слишком рано угаданную женскую судьбу. Он склонился к ней: «Лина!» И она дала ему руку, только руку, но он все же почувствовал, как много она поняла и как все обнажилось. Она поднялась, движения ее были медленны, ее лицо, матово-белое в темноте, казалось облагороженным, исполненным достоинства. Они стояли у открытого окна рука об руку, потом плечо к плечу, захваченные каким-то большим чувством. Всходила луна. Холод, лунный свет и трепетная даль охватили недвижимых, как отзвуки неведомого мира, и празднично воскресла в них любовь, что была мечтой и песней.

Его подругу знобило, и он закрыл окно. Как случилось, что она мерзла, была голодна и что они были в плену? Он потер лоб и сделал несколько шагов, неуверенных шагов, потому что они уводили его от нее. Между тем Лина оперлась коленом на табурет у рояля, подула на пальцы и коснулась клавиш тихо, как дуновение. Потом запела; ее слабый серебряный голос сплетался с медленными звуками рояля. Он затаил дыхание и забылся. Только слушать и чувствовать хотелось ему — и так всю жизнь. Но вот ее лицо, облитое лунным сияньем, еще хранившее отражение только что затихшего звука, повернулось к нему в немом призыве. Его влекло к ней как лунатика. Она прильнула к нему, еще стоя на коленях, послушная его грезящим рукам. Ее рука, как полоска света, скользнула к его плечу; он увидел на своей груди устремленное к нему лицо в мягком изгибе локтя, оно глядело на него в сладкой любовной муке; его лицо было нежно и серьезно. Соединенные в этом узком языке пламени, стояли они и пылали.

И вдруг к ним приблизилась какая-то тень, — сгустилась и мрачным голосом позвала их из светлого мира. Они ощутили и услышали ее голос еще раньше, чем поняли, что это — рыдание. Там на темной двери, еще более темный согбенный силуэт повторял этот скорбный диссонанс. Но вот тень выпрямилась — то была женщина, она смиренно подошла и с кроткой улыбкой склонила отпрянувших любовников снова друг к другу.

III

И потянулись дни — трезвые, мирные и временами немного тягучие, хотя в театре они работали вместе. К счастью, новые ссоры нет-нет, да и оживляли все. Так и продолжалось бы, если бы продолжался сезон.

Но сезон кончился, всех размело в разные стороны, каждого — вслед за его звездой, и Франц уехал несколькими часами раньше Лины. Она еще проводила его на вокзал. Что за прощанье в их маленькой комнатке, — то неистовая боль, то слезы счастья! Когда же они шли по улицам позади носильщика, который нес его чемодан, возлюбленные в последний раз повздорили как коллеги.

— Что за бездарность! — были последние слова Лины, брошенные полусердясь, полушутя, когда она, уже завидев вокзал, убежала от него. Ее юбчонка вспорхнула на весеннем ветру и исчезла. Но едва поезд тронулся, она еще раз кинулась к барьеру, замахала платком и засмеялась. Он, спохватившись, замахал шляпой, а она уткнула лицо в носовой платок.

Когда она исчезла из виду, он уселся на лавку и, глядя на синее небо, подумал: «С этим кончено!» И охотно бы погрустил, но ее печальный образ недолго стоял перед его глазами и скоро растаял в синеве. Снова сильнее забилось сердце. В путь! Новые приключения, новые сюрпризы, которые готовит ему жизнь, и наконец любовь — необыкновенная, единственная! У нее все те же черты, и тому, кто всегда и везде с верой идет ей навстречу, она встретится вновь, — так предначертано. Она унесет его, возвысит, осчастливит безмерно и незаслуженно — не то что какая-то артисточка, которая в течение зимы была ему подругой, дарила его дешевыми радостями и мелкими неприятностями. Мерцающая вуаль сулит приближение высокого счастья, тебя уже приветствует взгляд — а цвет этих глаз не описать словами, и вокруг той, что само счастье, — сияние белокурых волос! Даже тот, кто нищ надеждой, и то не усидел бы дома. У тебя же есть залог успеха. Он вытащил две так и не отправленные телеграммы. Судьба подала тебе знак и в то же время приказала стать судьбой для кого-то другого, кто, быть может, так же нуждается в помощи, как некогда ты сам. Теперь ты можешь это сделать. Франц Вельтен дотронулся до внутреннего кармана пиджака. Правда, с тех пор как Лина согласилась опустошать его вместе с Францем, здесь осталось немного. «Но у меня все еще больше денег, чем мне нужно. Где же этот человек, которому я должен явиться как спаситель?» Он горделиво оглядел своих соседей; но кругом были все сытые сельские жители.

И вот он в скором мюнхенском поезде. В купе сидела в одиночестве молодая дама, элегантная и с независимым видом. Правда, погруженная в раздумье, она держалась несколько отчужденно. Но вот она вынула портмоне из серебряной сумочки и стала считать деньги. Она даже пересчитала их еще раз. Потом взглянула на Франца Вельтена, словно вручая ему свою судьбу.

— Не хватает, — решительно сказала она, — а мне непременно нужно в Гамбург.

Он кивнул, словно ничего другого и не ждал, — Я к вашим услугам, — заявил он спокойно. Но теперь она молчала и, не сводя с него глаз, защелкнула портмоне. Он испугался, что упускает благоприятный случай.

— Можете и сами убедиться, — он поспешно вытащил бумажник, — что я вполне в состоянии вам помочь.

— Вы богаты, — заметила молодая дама со слабой улыбкой. — Я в этом и не сомневаюсь. К сожалению, я не могу у вас ничего взять. — И она отодвинулась в угол.

Франц чувствовал, что должен ее щадить, а то она подумает, что он ищет повода быть дерзким; и, чтобы избежать недоразумений, он просто выложил ей всю правду о себе. Рассказал, как однажды добыл денег на дорогу и что теперь он не видит ничего более естественного, чем помочь другому. Ей пришлось согласиться с его доводами, она снова подвинулась поближе и взяла одну из кредиток, которые он ей протягивал.

— Но получите ли вы ваши деньги обратно? — спросила она своим чересчур ясным голосом. — Вспомните, вернули ли вы сами господину из Кельна его деньги? — И, так как он сидел смущенный, она добавила: — Вот видите! — При этом она как-то неопределенно рассмеялась, не то горько, не то легкомысленно. — Таким делает человека жизнь. У вас все еще впереди, — сказала она не то шутя, не то нежно. — И вдруг спохватилась — Но я должна дать вам мой адрес. Я — учительница.

Ему не понравилось, что она все так просто повернула.

— А что, все гамбургские учительницы такие хорошенькие? — спросил он тоном повесы.

Она не обиделась:

— Вы сможете убедиться сами! — и удобнее уселась на скамье.

Он предложил ей сигарету. Она закурила, он разглядывал ее. Не так уж молода. Короткая вуаль оставляла открытыми поблекшие губы, но она выглядела холеной, гибкой, — это бросалось в глаза. Не преподает ли она гимнастику? Это создание не без шика носило потрепанное боа из перьев и уже потрескавшиеся туфли. На время своего жалкого отпуска она пыталась казаться дамой из общества, что присуще женщинам такого рода. Он рассматривал ее с благосклонным видом знатока, довольный тем, что сам он сейчас в таком выгодном положении.

Лишь позже он заметил, что она испытующе рассматривает его уголком глаза.

— Вы не коммерсант, — сказала она, — кто же…

Когда же он представился, ей стало все понятно.

— Тогда вам не о чем беспокоиться. Вы можете даже раздаривать свои деньги.

Странное у нее представление об артистах!

— Вы ездите по свету и ничего не принимаете всерьез. Вообще-то это прекрасно, — заявила она.

Он живо спросил, что же именно прекрасно. Взглянув на него, она сказала:

— Эта беззаботность.

Тут Франц даже с места вскочил. Да знает ли она, что с ним было! Он использовал любовь пожилой женщины, он довел ее до отчаяния, толкнул на самоубийство. Его визави хладнокровно выслушала это горделивое самообвинение.

— Могу себе представить, кто кого использовал, — ответила она.

Франц покраснел и хотел настаивать, но поезд остановился, и вошли новые пассажиры — пожилая супружеская пара с основательным багажом. Его попутчица освободила для них сетку, убрав из нее желтый саквояж Франца, чтобы положить туда точно такой же, принадлежавший новым пассажирам. Покончив с этим, она скромно уселась и с готовностью отвечала на расспросы вновь вошедших. С актером, который хотел вмешаться в разговор, она как будто и не была знакома, напротив — стала рассказывать обоим старикам о своих способностях в качестве дорожной компаньонки. Она уже стала дорожной компаньонкой! Весь остаток пути Франц Вельтен молчал и только диву давался. В глубине души он испытывал раскаяние, что так плохо отозвался о фрау Виммер.

В Мюнхене, когда он раскланивался, он охотно бы исправил впечатление от своих слов, но молодая дама была всецело занята супружеской парой. Она лишь бегло ему кивнула:

— Может быть, мы с вами еще встретимся здесь.

В гостинице, куда он зашел, мест не было, в следующей ему тоже отказали — в Мюнхене была какая-то выставка. Спустя два часа, уже вечером, он все еще блуждал по улицам, когда из какого-то экипажа его окликнула женщина: она, та самая учительница. Пожилую пару она уже пристроила, «вместе с их желтым саквояжем», — сказала она с наигранной веселостью и тотчас же засмеялась над его саквояжем, который он все еще тащил с собой. Она пообещала ему комнату в семейном пансионе, где жила сама.

— Но это далеко, а сейчас я голодна.

Он сел к ней, споткнулся в темноте о какой-то чемодан, — вся эта ситуация показалась ему по меньшей мере недостойной его. Чтобы исправить дело, он, быстро решившись, схватил свою спутницу и крепко поцеловал. Она не шевельнулась, затем сказала со своим особенным смехом:

— А я и сама не прочь приятно провести вечер. Зря вы так торопитесь!

Когда он со своим саквояжем в руке вошел в «Дом артиста», он вдруг обнаружил, что не взял ее чемодан, оставшийся в экипаже. Экипаж был еще виден, и Франц хотел уже бежать вдогонку, но дама удержала его.

— У меня же ничего не было! — поспешно воскликнула она. — Вы с ума сошли!

Так оно, должно быть, и было, но только по ее вине. Ее уверенность и ловкость приводили его в замешательство и придавали духу. Она сняла длинную белую перчатку, кельнер еще не успел отойти, как Франц уже скользнул губами по ее руке, ловко нагнувшись за упавшей перчаткой, которую он же и уронил. Обычно он не был столь находчивым. Эта необычайная легкость наслаждения, целый бокал вина, шутка, укромная ласка, все в одно мгновенье — ах, все это неслось к нему от беззаботного существа с ароматными руками, вишнево-красными губами и блестящим взглядом. Счастливый, сверкающий мир, в который он перенесся, зеленые листья по фризу, под ним изображения причудливых масок, сотни нарядных людей, длинная, вся в зеркалах галерея, накрытые столы в сиянии множества свечей, занавешенные высокие окна и звуки цыганской музыки. Так разве в жизни есть коварство, не идет ли успех сам в твои протянутые руки, не кивает ли тебе небо? Как в светлом хмелю, со сдержанным ликованием в голосе, рассказывал он о блестящем сезоне, оставшемся позади, и о еще более богатых, которые последуют. Женщина против него смотрела ему в глаза, опираясь на сплетенные пальцы. Это подхлестывало его, он кричал:

— Как чудесно, что я такой, что я это могу! Меня связать? Бесполезно! Меня ожидает мир, я чувствую — он еще назовет меня великим. Великим! — повторил он мечтательно, и какая-то фигура, с разлитым вокруг нее белокурым сиянием, взметнула ему в лицо свою вуаль, — он почувствовал движение воздуха.

Но женщина, смотревшая ему в глаза, сказала:

— Браво! Никаких цепей! На что вам этот жалкий летний ангажемент? Слава дается тому, кто владеет жизнью. Едемте со мной в Париж!

Он спросил:

— Вы едете туда как учительница?

В ответ она только посмотрела на него, а потом засмеялась. Он мечтательно улыбнулся ей. Тогда она схватила его за руку и жарко шепнула:

— Пойдем!

Он тоже загорелся, позвал экипаж и, оказавшись внутри, уже думал броситься на нее — как вдруг заметил, что экипаж остановился и что он спит у нее на плече.

Они оказались в квартире, от которой у женщины был ключ. Он не хотел покидать ее.

— Не раньше, чем ты станешь моей! — молил он.

Она отвечала:

— Дитя! Берегитесь, я заведу вас слишком далеко!

— Именно этого я и хочу!

— Тогда откройте ваш саквояж!

Комната была пуста. Она сунула ему в руку желтый саквояж и толкнула его под лампу.

— Открыть, — повторил он послушно и стал искать ключ.

— Вот ключ. — Она встала против него.

Он посмотрел на нее, потом на саквояж, на красную подкладку, которой раньше не было. Саквояж был почти пустой, из его вещей — ничего. Черная картонная коробка. В ней бумаги. Акции? Что еще, драгоценности? Он с беспокойством посмотрел на свою спутницу. Она кивнула.

— Теперь ты знаешь, что пойдешь со мной, куда я захочу.

— Саквояж не мой, — растерянно сказал он.

Она жестко возразила:

— Его нес ты, и на нем наклейка гостиницы, где ты прожил всю зиму.

Он спросил еще:

— Кто наклеил ее на чужой саквояж, и где мой?

Тогда она вышла из себя.

— Глупец! Он остался в экипаже, куда я тебя взяла. И теперь ты принадлежишь мне!

Он застыл с открытым ртом, но глаза его, устремленные на нее, прояснились. Он сказал испытующе:

— Значит, вы подменили мой саквояж чужим, который вы украли. Значит, вы… — Последнее слово он произнес только мысленно, широко раскрыв глаза.

«Возможно ли? — думал он. — Она, которая стоит передо мной! И я, который уже почти все испытал!» Он опустил голову, ему было стыдно перед ней — и за нее. Вдруг что-то горячее подкатило к его горлу, он едва мог выразить то, что почувствовал.

— Бедняжка! — И, словно желая ее спасти, он протянул к ней обе руки. Она отшатнулась, как ужаленная. Тогда он упал на диван, подавленный хаосом открывшегося ему неведомого мира. Улегся с ногами и в оцепенении делал все новые открытия. Какая-то тяжесть легла ему на ноги. С трудом различил он стоящую на коленях фигуру, она грудью и руками лежала на его ногах и сильно вздрагивала.

— Не надо плакать, — пробормотал он, — спи, все снова хорошо.

Он проснулся при свете дня в комнате, чужой и пустынной. Огляделся — ничего из его вещей. Саквояж? Вдруг он спрыгнул с дивана, вышел на середину комнаты под лампу и посмотрел на то место на полу, где этой ночью закончилось его приключение. Ничего больше: ни женщины, ни чужого саквояжа с акциями и драгоценностями. Его собственный тоже исчез. А может быть, и деньги исчезли? Он вытащил бумажник: деньги были на месте и еще листок бумаги, которого раньше не было, торопливо исписанный карандашом.

«Я представляла себе все иначе. Теперь мне бы хотелось быть такой, как вы. Поздно! Но я буду о Вас думать. Если Вам когда-нибудь взгрустнется и Вы не будете знать почему, знайте, что это я подумала о Вас».

Он подошел к окну. Прекрасный день, казалось, помрачнел. Но ненадолго — невидимое облако уже рассеялось. Он распахнул окно, вздохнул всей грудью, и дыхание его смешалось с необъятной синевой.

Бал-маскарад

оспоминанья детства много значили, конечно, и в моей жизни, но мне трудно сказать что и почему, — они ведь не собраны у меня в виде какого-то катехизиса. Когда мне приходит в голову одно, оно тянет за собой другое. Выбираю наудачу.

Зимние сумерки в Любеке семидесятых годов. Я вижу улицу, круто спускающуюся под гору. Она обледенела и погружена в полумрак. Каждый газовый фонарь освещает только один дом — тот, перед которым он стоит. Где-то далеко, в сенях, дребезжит колокольчик, возвещая, что кто-то пришел. Горничная ведет за руку маленького мальчика, — это я. Но я вырываюсь от нее, улица манит меня, это — настоящий каток. Скольжу вниз, все быстрее и быстрее. А вон и поворот. Но тут из-за угла появляется женщина, с головой закутанная в шаль, она что-то несет под шалью. Я уже не могу остановиться и с разбегу налетаю на женщину, — она не ожидала этого. Скользко, и она падает. Темно, и мне удается улизнуть.

Но я слышу звон разбитой посуды. Женщина несла под шалью горшочек. Что я наделал! Стою, сердце стучит. Наконец подходит Стина. Я встречаю ее словами:

— Я не виноват!

— Теперь эта женщина останется голодной, — говорит горничная. — И не только она, но и ее малыш.

— Ты ее знаешь, Стина?

— Она тебя знает.

— Значит, она придет и все расскажет папе и маме? Стина грозится, что так оно и будет, и мне страшно. Мы отправляемся с ней по магазинам, потому что завтра у нас праздник лучше всякого другого праздника — бал-маскарад. Но меня весь вечер томит страх. Даже лежа в кроватке, я все прислушиваюсь, не зазвенит ли колокольчик, не пришла ли та женщина. Ведь у нее теперь нет горшочка, нет еды для ее малыша. Но и мне не сладко.

На следующий день, когда Стина заходит за мной в школу, я первым делом спрашиваю: «Не приходила?» — «Нет», — отвечает Стина, не сразу поняв мой вопрос. Но это ничего не значит, она еще придет… До самого вечера я дрожу от страха, но потом и меня охватывает то легкомысленное и радостное возбуждение, с которым весь дом ждет бала. Комнаты ярко освещены, пахнет цветами и какими-то необычными кушаньями. Мне разрешают взглянуть на маму. У нее уже сидят первые гости, ее подруги, а с ними барышня из Бремена, та, что приехала на бал и остановилась у нас, — как я рад, что ее увидел! Скоро все наденут маски, но меня не обманешь, я-то знаю, кто эта цыганка и кто червонная дама.

Пора спать, но я, полураздетый, выскакиваю из детской и крадусь по лестнице наверх. Бал уже начался. Хотя в передних комнатах никого нет, они не похожи на себя, бал и здесь все изменил до неузнаваемости. Как только кто-нибудь входит, я незаметно выскальзываю за дверь. Так прохожу я комнату за комнатой, меня притягивает волшебный праздник в зале — его радужное сияние, музыка, шаркание бесчисленных ног, нестройный гомон, запах тепла и духов. Добравшись до залы, я прячусь за дверь, — это опасно, но я иду на все. Голые плечи, облитые ласковым сиянием люстр, волосы, блестящие как золото и как драгоценные камни, кружатся в танце. Я вижу папу в каком-то чужестранном военном мундире, в напудренном парике и со шпагой, — как я им горжусь! И матушка, червонная дама, улыбается ему какой-то особенной улыбкой. Но все чувства во мне замирают при виде барышни из Бремена. Наверно, господин, что прижимает ее к себе в танце, и понятия не имеет, какая она. Я знаю! Семилетний человек, я стою за дверью, завороженный зрелищем счастья, за которым гонятся эти танцующие пары.

Стены и мебель залы отделаны в нежных, светлых тонах; позднее я узнаю, что это называется рококо и что мода эта уже лет десять как завезена к нам из Парижа. Оттуда же пришли к нам все эти маскарады и танцы — кадриль, галоп. Здесь каждая мелочь — запоздалое отражение пышности и блеска, которыми так славился двор императора Наполеона III и красавицы Евгении. Двор этот канул в вечность, но его обычаи только-только успели докатиться до нашего северного захолустья. Никогда еще салонные нравы не были в таком почете, никогда уже потом не придавали такого значения учтивости. Все увлекались игрой в шарады, придумывали загадки, дамы расписывали акварелью веера и дарили подругам, а влюбленные кавалеры украшали их своими вензелями. В гостиных вечно скрипели перья — поистине странное нововведение, — я только тогда разгадал его смысл, когда узнал, что в интимном кругу Наполеона III устраивались даже диктанты: играли в то, кто меньше сделает орфографических ошибок. Эти развлечения в мещанском вкусе были как раз для Любека.

Но пределом мечтаний были маскарады. Страсть к переодеваниям владела не только удачливыми авантюристами, которые еще недавно задавали тон в Париже; германские высшие круги платили ей не меньшую дань. Маскарады неизменно заканчивались «живыми картинами», — поистине прекрасный случай выставить напоказ свою красоту и свою значительность в положениях, которые наконец-то вас достойны… Мальчик за дверью только и мечтал дождаться живых картин.

Но вдруг кто-то потянул за ручку двери, — я обнаружен! Это лакей, он говорит, что меня спрашивает внизу какая-то женщина. Он не заметил, как я побледнел, полы его фрака вильнули и понеслись дальше. Я должен сам решать свою участь. Но полно, так ли это? Если я не спущусь вниз, эта женщина, чего доброго, ворвется в залу. Нет, лучше пожертвовать собой, чем идти на открытый скандал.

Женщина стоит в сенях, там полутемно; за ее спиной неосвещенная комната. Как и вчера, женщина укутана с головой и стоит не шевелясь. Это видение совести, возникшее в ночи. Я медленно подхожу — спросить, что ей нужно, но голос не слушается меня. «Ты разбил мой горшочек, — говорит, наконец, женщина глухим голосом. — Чем я теперь накормлю своего малыша?» Я плачу навзрыд, потрясенный участью того мальчика — и своею собственной, которая привела меня сюда.

Не принести ли ей чего-нибудь поесть из кухни?

Но в кухне полно слуг, и я ужасно боюсь, что меня заметят. «Одну минутку», — говорю я женщине и вхожу в темную комнату за ее спиной. Там свалено верхнее платье гостей. Я пробираюсь сквозь этот беспорядок туда, где сложены мои вещи, солдатики и игрушки. Сгребаю все, а заодно и мою любимую вазочку — лебедя с распростертыми крыльями, — хоть она, собственно, и не моя. Несу всю охапку женщине, она укладывает игрушки в корзину и уходит. От радости я ног под собой не чую, и вот я уже в кроватке.

Спится мне лучше, чем накануне… Но каково мое удивление, когда, вернувшись из школы, я нахожу все подаренные женщине игрушки на обычном месте. Я ничего не понимаю. И Стина, которую я во все посвятил, тоже ничего не понимает. Но не может удержаться от смеха.

Мне и в голову не пришло тогда заподозрить Стину. Подозрение явилось позднее, и то лишь потому, что она засмеялась. Это она была моей ночной гостьей, воплощением совести, матерью мальчика, голодающего по моей вине.

На самом деле никто, наверно, не голодал. Может быть, и разбитый горшочек существовал только в моем воображении. Прирожденная актриса Стина сыграла свою роль с несколько преувеличенным трагизмом. Однако у меня навсегда осталось в памяти, что семилетним ребенком я был оторван от блаженного созерцания внешнего блеска жизни, чтобы лицом к лицу встретиться с бедностью и собственной виной.

Неизгладимое впечатление! Полезный урок? По тем временам — едва ли. Бедность была не частым явлением в Любеке семидесятых годов. Когда мы с бабушкой отправлялись на прогулку, нам случалось проходить мимо каменщиков и маляров, которые, примостившись на краю тротуара, хлебали что-то ложками из общего котелка. «Приятного аппетита, люди!» — говорила бабушка с патриархальным добродушием. И люди удивленно поднимали глаза: они уже отвыкли от этого тона. И все-таки благодарили бабушку.

Два лица

В середине семидесятых годов моя мать была еще совсем молоденькой и наивной женщиной.

Я сижу за ее письменным столом и играю маленькой бронзовой шкатулочкой; от ее фиолетовой обивки так чудесно пахнет. Вдруг матушка подходит сзади, обнимает меня и шепчет: «Мы не богачи, а просто очень состоятельные люди». Должно быть, она сама только что услыхала это — именно эти самые слова.

Для нее богатство и благосостояние были, очевидно, лишь словами. Ее жизнь и домашний распорядок никогда не менялись. Машины у нас не было, да в ту пору о них еще и не слыхали. Лето мы проводили тут же, за городскими воротами, в какой-нибудь тысяче шагов от дома. Матушке, вероятно, было известно, что деньги вещь стоящая, но что много денег иметь вредно и люди на это косо смотрят. Недавно один восьмидесятилетний старик, говоря о своем соседе, сказал мне: «С таким богатством с ума сойдешь!» Это звучало совсем в духе тех лет, в духе еще не отошедшей бюргерской эпохи.

Мой отец был в те годы красивым, статным молодым человеком. Веселый или сердитый, мне он всегда представлялся хозяином жизни. Он носил костюмы из мягкого сукна, низкие отложные воротнички, а волосы зачесывал на виски а la Наполеон III. Ходил он слегка враскачку и так уверенно, как капитан по своему доброму кораблю. Стоило ему войти в комнату, и все оживлялись, будто произошло какое-то событие.

Но однажды он вошел очень тихо. Мы и не заметили, как он скользнул на свое место и прикрыл глаза руками. Он застонал, я даже испугался. Он, всегда говоривший только о веселых, приятных вещах, теперь со стоном называл людей, которые окончательно разорены, все потеряли, а заодно и его деньги. Я посмотрел на матушку, мне вспомнилось, что она шепнула мне в тот раз. Но она, видно, все позабыла, ее беспокоили не деньги, а муж. Да и не мудрено, ведь с тех пор прошло много времени, бесконечно много времени для наивной молодой женщины и маленького мальчика, — может быть, целый год.

Это было мое первое знакомство с непостоянством фортуны. Отцу потом понадобилась вся жизнь, чтобы возместить то, что было потеряно за несколько дней. В те мирные времена деньги наживались не так-то быстро, а уже в начале девяностых годов он умер. И тут я узнал не столько, как непостоянна фортуна, сколько то, как меняется лицо человека.

Отец пользовался большим уважением в городе, как и во всей округе, которой наш город заправлял. Ходить с ним по улице значило все время соображать — от кого ждать поклона, а кому кланяться первым, в зависимости от того, кто чего стоил. Зато поехать с ним на село в наемной карете, запряженной парой, было настоящим праздником. Богатые крестьяне встречали нас на пороге, угощали, а потом весь свой урожай свозили к нам в амбары. Отец был сенатором^{21}; тогда это зависело не от борьбы партий и не от широких выборов. Это было чисто семейной прерогативой. Вы либо были сенатором, либо нет, а уж раз попав в сенат, сохраняли на всю жизнь полномочия всевластного министра. Мой отец ведал в сенате вольного города налогами, и его власть очень и очень чувствовало население.

Не мудрено, что ему льстили — и не только ему, но даже его сыну, и часто неискренне, что замечал и неопытный юнец. Все же я переоценивал благожелательность моих сограждан и способность даже такого многоопытного человека, как мой отец, завоевать и удержать их симпатии, невзирая на превратности жизни. Отец очень дорожил своей популярностью и с годами становился все приветливее и снисходительнее к людям. Но вот пришла смерть!

Отец лежал наверху, в своем прекрасном особняке, мостовая перед нашими окнами была устлана соломой. Стоило мне показаться на улице, как меня спрашивали о его здоровье. Из дома напротив торопливо выходил мой старый учитель. Я учился у него еще в младших классах, это был милейший и добрейший человек, честная, отзывчивая натура, — один из тех маленьких людей, которые, зажив своим домком, с восхищением смотрят на окна своего более счастливого соседа.

Настал день, когда отец испустил последний вздох. Мне, двадцатилетнему юноше, предстояло самостоятельно заменять его во всех делах. Внизу, на улице, собрались горожане, а с ними и мой добрый седобородый учитель. Я, ничего не подозревая, сбегаю вниз, ожидая обычной теплой встречи. Но что это? Мой учитель отворачивается. Он даже отходит от собравшейся толпы, возвращается в свой домик и запирает дверь на ключ.

Так поступали потом и другие, но больше всех поразил меня тогда старый учитель. Однако я понял: всем им осточертело со мной нянчиться, пришла минута, когда это стало им просто невмоготу. Раньше они чересчур старались, и теперь им трудно было даже соблюсти приличие. И дело тут было не в какой-то особой черствости, нет, просто им не терпелось освободиться от соглашения, потерявшего уже всякий смысл.

Так бывает, когда нам приходится расплачиваться за успех. Одна из набегающих волн успеха откатывается назад, и все отворачиваются от того, кто только что был в центре внимания, отворачиваются тем грубее, чем больше распинались перед ним. Как приятно, наконец, сменить лицо! Трудно и скучно все время поворачиваться к человеку только своим праздничным лицом. Успех миновал. Сенатор, ведавший налогами, покончил счеты с жизнью.

Два полезных урока

Пропавшая книга

Ребенку все ново в жизни, а особенно новы его чувства. Первые горести падают на него как с неба, первое увлечение — это чудесная сказка.

Ребенком я получил в подарок книгу — в ней были стихи, рассказы, картинки, — но я владел ею всего-то одну неделю. Книгу мне подарила бабушка, и я решил оставить ее в бабушкином доме и приходить к ней читать. А это был очень большой дом — в нем что угодно могло затеряться.

К тому же у бабушки была воскресная школа. В комнаты подвального этажа, глядевшие окнами в сад, приходило много детей. Здесь она пела с ними псалмы и объясняла им библию. Это были дети бедных родителей, никто никогда не дарил им книг, за исключением той же бабушки. А кроме того, она выдавала им книги из специально устроенной для них библиотечки. Может быть, и моя как-нибудь туда попала. И уж, наверно, маленьким читателям она скорее пришлась по вкусу, чем «Роза фон Танненберг» или журнал «Живой ключ». Так или иначе, но я никогда больше ее не видел.

А между тем книгу эту я полюбил до страсти: я и у бабушки ее оставил, потому что она была мне так дорога, чтобы всякий раз радоваться, как будто мне ее снова подарили. Когда книга пропала, я не переставал мечтать о ней, жалел, что не унес ее тогда с собой, и оплакивал даже во сне. Но я не просил, чтобы мне купили такую же, и ни единым словом не упоминал о ней, точно у меня ее никогда и не было.

Шли годы, я часто просил купить мне какую-нибудь книгу и много получал в подарок, — но только не ту, — а между тем я не забывал о ней и не мог без грусги подумать о ее так и не испитом до дна очаровании, которое с годами становилось все сильнее.

Много лет спустя, каждый раз когда мне приходилось покупать книги для моей дочки, я вспоминал о той, давно пропавшей книге. Но почему-то так и не купил ее. А теперь и дочь моя вышла из возраста, когда читают, такие книги.

Господин Геверт

Господин Геверт был красивый мужчина, темноволосый, с бледным лицом. Начинающаяся полнота нисколько не портила его юношески цветущую комплекцию. Одевался он хорошо. И все же я понимал, что он не тот, кого называют человеком из общества. Мне было тогда лет шесть, не больше, но я чувствовал, что у господина Геверта чересчур развязная походка. Ни консул Плессен, ни мой отец так не ходили. Они не кланялись так размашисто и низко и не оглядывались на проходящих дам. Все это не укрылось от меня, потому что я каждый день наблюдал за господином Гевертом. Перед обедом, всегда в один и тот же час, не знаю точно какой, он появлялся у нас на Беккергрубе, — на нее смотрели окна моей детской. Он либо направлялся в цветочную лавку, находившуюся по нашей стороне улицы, только несколькими домами ниже, либо исчезал в подъезде театра на противоположной стороне. Господин Геверт был сыном старой цветочницы, он играл в городском театре. И то и другое возвышало его в моих глазах над обыкновенными смертными.

Но разве он с таким же успехом не мог быть сыном жестянщика, проживавшего теперь на покое? Из всех наших соседей один только жестянщик был вполне доступен для обозрения. Он вечно торчал в окне дома напротив со своей неизменной длинной трубкой. Я знал, что весь дом, квадратный, выкрашенный масляной краской, с зеркальными окнами, принадлежит ему. Он ходил в вышитой ермолке и халате, ничего не делал и только и знал, что курить. Из обитателей нашей улицы, после господина Геверта, он больше всех занимал мое воображение. И все-таки господин Геверт был не его сыном, а сыном цветочницы, я так и не знал почему. И моя няня Мина тоже не могла мне сказать.

У Мины были пунцовые щеки, она приехала из деревни и собиралась выйти замуж за огородника. Жизнь и людей она знала плохо. Затруднялась она ответить и на некоторые другие мои вопросы, и многое так и оставалось для нас неясным. Наш дом был вторым от угла, фасадом он выходил на Брейтенштрассе, а другой стороной — на Беккергрубе. Маленький угловой домик лепился к нему как-то боком, и я был убежден, что он сидит у нашего в животе, но только этого не видно. Когда-нибудь чужой дом откроется внутри нашего дома и оттуда выйдут чужие дети. Но этого Мина и вовсе не могла понять.

Зато она уверяла, будто знает, что такое театр. Городской театр стоял по другую сторону Беккергрубе и фасадом был обращен к нам. Это был дом как дом, только пошире других. Когда я прижимался носом к самому краешку стекла, мне удавалось его разглядеть. Гораздо проще было увидеть биржу, она стояла ближе к нам. И понять, для чего существует биржа, было тоже нетрудно, потому что туда ходил папа. Часто, когда уже пора было садиться обедать, он стоял с другими господами на тротуаре и о чем-то разговаривал. Биржа существовала для того, чтобы папа приходил оттуда обедать. Очень просто. А вот чем занимался господин Геверт в театре? Мина уверяла, что он играет. Но против этого говорило то, что все известные мне игрушки были слишком малы для господина Геверта и этими игрушками владели дети. Ну как это возможно, чтобы такой большой дом был полон игрушек и чтобы в них играли взрослые!

Из театра люди тоже выходили на тротуар, как их соседи с биржи, но они еще дольше стояли и разговаривали. А иногда и те и другие появлялись одновременно. В сутолоке, которая только раз на дню оживляла тишину улицы, я одинаково прилежно разыскивал и папу и господина Геверта. Я сообщал Мине, что папа сейчас вернется домой и что господин Геверт тоже вот-вот пойдет обедать в цветочную лавку своей матери. Для этого, объяснял я Мине, и бывают театры. Театр — это все равно что биржа: оттуда ходят домой обедать. Но Мина держалась другого мнения. Она ссылалась на то, что бывает вечером, когда я уже сплю. Перед театром загораются газовые фонари, — все взрослые идут туда и смотрят всякие штуки. Но какие именно, она, к сожалению, не могла объяснить, и потому, лежа в постели, я боялся этих штук.

Мина ушла из комнаты. Крошечный фитилек, плавающий в масле, еле освещает стол и небольшое пространство вокруг него. Из темноты выступают какие-то фигуры и скользят мимо стола, скользят все быстрее и быстрее, в сущности — это только тени, а миновав стол, даже и не тени больше, но уверенность в том, что они здесь, ни на минуту не оставляет меня. Их мелькание становится стремительным, и, наконец, все они сливаются в один образ — господина Геверта. Это выясняется примерно на третий, четвертый вечер. И не то чтобы я узнавал господина Геверта. Нет, он все такой же темный и страшный. Его круженье по комнате скорее напоминает полет птицы, чем движения человека. Ни разу он не показал мне своего лица. Впрочем, этому мешает и плащ, какой-то очень непонятный, скорее кусок сукна, а может быть, кусок темноты, его окутывающей. Кажется, что господин Геверт придерживает рукой его полы и это место на груди слабо отсвечивает. Но что же у него в руке, откуда это странное свечение? Я высовываюсь из кровати, чтобы, наконец, вглядеться в господина Геверта. Он не дается, но я знаю, что это он. И я замечаю: с тех пор как я уверился, что это господин Геверт, мне уже не страшно. Теперь я каждый вечер жду его, как будто это желанный гость, который приходит меня развлечь. Когда же, наконец, нам надоедает — мне смотреть, а ему показывать всякие штуки, — мы расстаемся. Он куда-то исчезает, а я засыпаю.

Я не говорил об этих ночных происшествиях ни родителям, ни даже Мине.

Впрочем, родителям моим было, конечно, известно, что дом по ту сторону улицы, где помещался театр, занимает мое воображение. Известен им был и интерес, который во мне возбуждал сын цветочницы. Может быть, их беспокоило, что у меня слишком разыгралась фантазия. И вот однажды они объявили мне, что возьмут меня в театр. Собственно, объявила мама, когда я уже сел ужинать. Ей хотелось поскорее вырвать меня из мира болезненных грез. Я обрадовался, как она и ожидала, но не больше. Ведь если я встречусь с господином Гевертом там, то наверняка разминусь с ним здесь, когда он придет ко мне в детскую навестить меня. Я не знал, что предпочесть. И только когда увидел маму в вечернем платье — она натягивала длинные перчатки, — только тогда я понял, какое событие меня ждет. Меня умыли и одели в праздничный костюмчик.

Мина тоже преобразилась. У меня сердце прямо прыгало в груди, но тут в комнату, как всегда торопливо, вошел папа и сказал:

— Ну, готовы?

Мы сели в карету. До театра было всего несколько шагов, даже считая на мои детские шаги. Но выпало много снегу, а фонари были редки. Беккергрубе круто шла под уклон, и кучер Эман сдерживал лошадей. Я все время спрашивал, не опаздываем ли мы, и вертелся как на иголках, потому что совсем не узнавал улицы. Так поздно я еще не выходил из дому. Знает ли Эман дорогу?

Все же он доставил нас на место. В театре оказалось — я как-то об этом не подумал — и много других людей. Мои родители здоровались чуть ли не со всеми. Мне тоже приходилось то и дело подавать руку разным дамам и господам и все время шаркать ногой. Впопыхах я даже забыл, что меня ждет. И, только поднимаясь по лестнице, все опять вспомнил.

Места у нас были в ложе. Мой стул придвинули к самому барьеру. Мама схватила меня за руку еще до того, как я перевесился через него. Я прошелся взглядом по обитой красным балюстраде и увидел, что она огибает весь зал. За ней виднелось много маленьких открытых комнаток вроде той, где сидели мы. Все они были обиты чем-то красным; я удостоверился, что и наша тоже.

— А где же господин Геверт? — спросил я с нетерпением.

Мне пришлось несколько раз повторить этот вопрос: мои родители разговаривали с знакомыми из соседней ложи. Какой-то старичок, которому я должен был кланяться на улице, высунул из-за стенки свой ястребиный нос и спросил, кривя тонкие губы:

— Так ты, значит, хочешь посмотреть «Ночь в Гренаде»?

— Я хочу посмотреть на господина Геверта, — ответил я. — Где господин Геверт?

— Скоро ты его увидишь, — сказали в один голос старичок и папа с мамой. Но я не унимался.

— Где господин Геверт? — повторил я уже громко.

Желая меня успокоить, они показали на глухую стену, за которой, как я понимал, не могло быть никакого господина Геверта. Если бы он был там, мне бы и вовсе не пришлось его увидеть. Поэтому я решил сам поискать его. В красных комнатках вокруг было много народу. Чуть ли не в каждой у самого барьера сидели две полуодетые дамы и обмахивались веерами. Они мешали мне разглядеть мужчин, которые держались позади. К тому же под балюстрадой горели газовые лампы, проливая колеблющийся желтый свет, от которого зрители в ложах казались большими куклами, частично погруженными в тень. То тут, то там их озаряла вспышка света. Половина какого-то лица вдруг ярко освещалась в полутьме. К сожалению, это был не господин Геверт. Под потолком висела люстра из бесчисленных лампочек. Она распространяла желтоватый свет, который тоже не проникал в глубину лож. Половина чьего-то лица была по прежнему ярко освещена, но лицо было мне незнакомо. Рядом стоял другой мужчина. Он склонился над креслом своей дамы в небрежно-свободной позе, слегка изогнув бедро. Он был освещен от колен до низенького отложного воротничка, из-под которого выглядывал широкий галстук. Никаких признаков головы, но что-то подсказывало мне, что это господин Геверт, и я, не задумываясь, объявил это вслух.

— Господин Геверт! — крикнул я на весь зал.

Папа и мама решительно запретили мне кричать. Я хотел, чтобы они подтвердили мое открытие, а они требовали, чтоб я замолчал. Мина! Мне оставалась одна только Мина, но где же она? В полном расстройстве я вспомнил, что, войдя в ложу, потерял ее из виду, забыл о ней — впервые в жизни. «Мина!» Я кричал пронзительно, как от страха. Мама пригрозила, что сейчас же отправит меня домой. Но при виде моих безутешных слез сжалилась и сказала, что Мина наверху, во втором ярусе. Второй ярус! А я его и не заметил. Едва я глянул вверх, как сразу же увидел Мину. Она так же свешивалась вниз, как я тянулся кверху. Оба мы были потрясены разлукой и свиданием. Поэтому мы все время называли друг друга по имени. Я сейчас же сообщил Мине, что господин Геверт нашелся. Она-то по крайней мере поверила мне, я понял это по движению ее губ. К сожалению, раздавшаяся громкая музыка помешала мне услышать, что говорит Мина. Да и рука мамы потянула меня обратно на стул.

Взволнованный, я захотел узнать, что сейчас будет. — Замолчи! Слушай музыку.

— А господин Геверт?

— Потерпи, — сказала мама. — Скоро ты его увидишь.

— Ему еще надо намазаться коричневой краской, — шепнул мне сзади отец.

Тут я действительно замолчал, — это было так страшно, что у меня язык не повернулся спросить. Господин Геверт — но уже не с белым, а с коричневым лицом, как тот арап в книжке с картинками. Да еще открылась стена, от которой я этого никак не ожидал. Она взвилась к потолку, и я увидел пеструю картину. От волнения я ни слова не мог вымолвить. Такое великолепие мне и не снилось, даром что все это было какое-то чужое, незнакомое. А может быть, именно поэтому все казалось мне таким красивым, кроме того меня томило желание, робкое желание тоже очутиться в этом чудесном месте. Впервые я видел даль. Я смотрел на нее, не сводя глаз, и она отодвигалась все дальше и дальше. К тому же стена каждую минуту могла закрыться. Я начал различать и людей, потому что они двигались, но и люди и движения были какие-то особенные. Я смотрел, разинув рот и вытаращив глаза. Все расплывалось передо мной, но от этого становилось только заманчивее.

— Хорошо они поют? — спросила мама.

А я и не заметил, что поют. Я спросил со стесненным сердцем: «Скоро стена закроется?» — но так и не расслышал, что ответила мама, потому что человек, который пел, оказался господином Гевертом. Я поверил в него так же беззаветно, как раньше в господина без головы.

— Господин Геверт! — крикнул я.

Но музыка играла очень громко, и он не услышал.

Так пусть по крайней мере все кругом знают, что это господин Геверт. Я рассказал папе и маме, не забыл сообщить и Мине.

— Пожалуйста, успокойся, — настойчиво шептала мне мама и добавила, обняв меня за плечи — Это не он.

— Дурачок! — сказал папа. — Его надо искать среди разбойников.

Где были разбойники, когда про них упомянул папа, с самого ли начала они были тут, или пришли потом, когда занавес поднялся вторично? Все это вопросы, которые я задаю себе сейчас. Ребенок не замечал последовательности событий, для него все происходило одновременно. Он жадно разглядывал людей, которые явно с недобрыми намерениями подкрадывались к какому-то спящему мужчине.

Да вот же он! Подумать только, господин Геверт — разбойник! Он крался из темноты, лицо его только наполовину виднелось из-под плаща, но я его узнал. Он как-то странно завернулся в свой плащ, словно это был простой кусок сукна или кусок темноты. Но от его руки там, где он придерживал полы, исходило слабое свечение. И вдруг он выбросил ее вперед и в ней блеснул нож.

— Это нож? — спросил я, на сей раз шепотом.

— Кинжал, — ответила мама.

И тут я понял, что все это уже не раз происходило в моей детской, до того как я засыпал. Но господин Геверт был не только разбойником; вот он и хотел рассказать мне свою тайну. Он приходил ко мне — к самой моей кроватке, — я-то думал, что просто с Беккергрубе, а на самом деле он приходил не с улицы, а откуда-то издалека. Это был отважный, суровый человек. Даже когда он прогуливался перед моим окном, его окружала атмосфера сказки и приключений. Но только теперь, когда он явился мне во всей своей красе, я стал понимать его. Мне стала понятна его необыкновенная наружность, его размашистые поклоны, все то, что отличало его от консула Плиссена и от папы. А от меня? От меня его ничто не отличало! Я предался ему всем сердцем, я растворился в нем. Глаза мои следили за ним, не отрываясь. В каждом его движении я узнавал свою собственную судьбу. Только он пел, а я оставался нем. Он пел вместе с другими разбойниками. Господин, к которому они забрались в спальню, мог уже двадцать раз проснуться. Я не знал, желать этого или бояться? Ждать — все равно, счастья или горя — какое непостижимое волнение! Вот приближается развязка. Это я с замиранием сердца стоял и ждал своей участи.

Однако кончилось тем, что разбойники отступили и обратились в бегство. Господин Геверт бежал последним. Мне хотелось верить, что он на меня смотрит, что его прощальный взгляд предназначен мне. И тут мои чувства вырвались наружу, я позабыл обо всем, о театре, о людях.

— Господин Геверт! — заорал я что есть мочи.

Я кричал ему, чтобы он вернулся, а заодно обращался и ко всем этим людям — пусть помогут мне вернуть его. Папа схватил меня за руку, мама пыталась зажать мне рот. Я рвался из оков и продолжал требовать господина Геверта. Мой голос несся по всему залу, даже музыка не заглушала его. Все головы в ложах обратились ко мне: кто смеялся, а кто и шикал. Видно, я и вправду перешел все границы, папа и мама сказали: «Пойдем!» — и, как я ни цеплялся за стул, потащили меня из ложи. Дверь захлопнулась, я бросился на пол.

Подоспевшая Мина тщетно пыталась поднять с пола ребенка, он не переставал сопротивляться. Когда же он на мгновенье затихал, глаза его с отчаянием блуждали по сторонам, лишь для того, чтобы увидеть печальную действительность. Его неумолимые родители там, за этой дверью, а господин Геверт — господин Геверт навсегда для него потерян! Это вызывало новые приступы отчаяния.

— Не упрямься! А все твое упрямство, — сердилась Мина. Ибо в Минином лексиконе одно какое-нибудь простое слово могло означать тысячу разных вещей. Вот я лежал перед ней, беспомощное дитя, насильственно вырванное из царства грез. Меня разлучили с господином Гевертом, с которым мы составляли одно целое. Прекрасное здание, воздвигнутое мною, рухнуло, как рушится от щелчка карточный домик. Я был несчастлив, но я страдал не только за себя. Я страдал и за господина Геверта, он первый научил меня общечеловеческой скорби. И я опять брыкался, а Мина снова сетовала на мое упрямство.

И вдруг я без всяких понуканий встал и послушно пошел за ней. Я даже торопился. Мне пришло в голову, что ведь господин Геверт убежал. А если он убежал и, возможно, сейчас еще бежит, то куда же? Очевидно, вон из театра, по той самой улице, по которой он каждый день приходил и уходил. Но только на этот раз он ушел навсегда. Он до самых бровей закутался в свой плащ, и теперь каждый шаг уводит его прочь, в темноту, больше я его не увижу! Бежать за ним, догнать его! Меня снова воодушевляла надежда. Разрушенный карточный домик сам собой вырастал на моих глазах.

Мина держала меня за руку, но теперь уже я тянул ее вперед, вниз по лестнице, прочь из театра и дальше, по глубокому снегу.

— Скорее! — требовал я. — А то господин Геверт убежит.

Она пыталась спорить, но я ей не верил, и она уже верила мне больше, чем себе. Я догадался об этом, когда она сказала:

— Все равно тебе за ним не угнаться!

Я усмотрел в этом вызов и прибавил шагу. Я бежал во весь дух, а Мина бежала за мной следом. Мою руку она давно выпустила и только смотрела, как бы не упасть. И все же мы то и дело падали на скользкой мостовой. Поднимались и молча отряхивались. Мина молчала, потому что раз бежать — так бежать, а я, кроме всего прочего, боялся плакать, как бы она не потащила меня домой. На углу, против нашего дома, я стал показывать ей пальцем в противоположную сторону.

— Вон, вон он бежит! — кричал я задыхаясь.

Я и в самом деле видел его плащ, но только на одно мгновение; мелькнув в слабом свете фонаря, он скрылся в темноте. Очевидно, и Мина его видела, потому что ничего не сказала. И только когда мы оба полетели в сугроб, она выразила сомнение:

— Может, это и он, да только теперь ищи ветра в поле.

Вместо ответа я побежал вперед. Мина обогнала меня, — в ней говорило участие ко мне и дух соревнования. Я помчался что есть мочи. На улице не было ни души, никто не видел нашего состязания в беге. Наконец оба мы убавили шаг и пошли молча, стараясь отдышаться и только обмениваясь взглядами. Так мы достигли городских ворот и здесь остановились. Я всматривался в ночь; она казалась бездонной. Деревья по бокам шоссе как-то сразу тонули в ней. По краю широких лугов, где, как я знал, стояли дома, теперь густело только черное небо. Желтые точки отдаленных огней лишь подчеркивали безбрежность ночи. Я невольно отступил назад.

— Небось испугался? — не без ехидства спросила Мина.

— Ты тоже испугалась, — попробовал я защищаться.

Мина честно возмутилась.

— Я по этой дороге сколько раз ездила — на возу с овощами. В глухую ночь, а ведь не старше тебя была.

Чтобы окончательно меня пристыдить, она храбро направилась за ворота. И тут же вернулась.

— Вот еще глупости, — заявила она, ибо в ней внезапно пробудилось чувство долга. Я уже не сопротивлялся, я плакал. — Вишь, реветь выдумал, — сказала она презрительно. — Вот до чего доводит упрямство!

На сей раз ненавистное слово должно было объяснить, почему оба мы, в час когда мне уже давно пора было лежать в постели, блуждаем где-то на окраине. Я чувствовал, что это заявление ничего решительно не объясняет, и только плакал в ответ. Мы побрели домой. На этот раз Мина тащила меня за руку, а я упирался. Ведь вместо того чтобы приближаться к господину Геверту, мы от него удалялись. Вдобавок меня мучило, что я отступил перед первой же опасностью. А ему между тем угрожали ужасы, о которых я боялся и подумать. Он бежал бесприютной тенью, всеми гонимый, и все глубже и глубже погружался в темноту. Даже мое воображение отказывалось за ним следовать. Он был окончательно для меня потерян, и по собственной моей вине. Все погибло безвозвратно!

Догадывалась ли Мина о глубине моего отчаяния? Или же ее мучили свои заботы, и она поэтому старалась со мной поладить? В голосе ее зазвучали мягкие, даже просительные нотки:

— Только смотри, сразу же в постельку, а то папа с мамой придут — будет нам тогда проборка.

Это добродушное предостережение подействовало, и мы кое-как добрались до нашего угла. Но уже по дороге ее совет был забыт, к горлу у меня подступили новые рыдания, я не хотел идти, упирался изо всех сил и отчаянно орал. Эти крики скорее даже, чем мое бешеное сопротивление, заставили ее отказаться от разумных намерений. Поняв это, я закричал еще громче.

— Ай-ай, что люди-то скажут, — боязливо шептала Мина, поглядывая то на немые дома, то на мальчика, усевшегося на землю. — Ну, чего ты от меня хочешь? — спросила она.

Так как я и сам этого не знал, то ничего не мог ответить. Она скрестила руки на груди, как для молитвы. Это, должно быть, помогло ей собраться с мыслями, — она сразу нашла нужные слова.

— Вздор! — заявила она. — Никуда господин Геверт не бежал. Да и зачем ему бежать?

«Ведь он разбойник», — собрался я возразить; но она и слушать не хотела.

— Где же ему и быть, как не в цветочной лавке, — рассудила она. — А тебе давно полагается быть в постели.

В тоне ее было столько превосходства, что мне осталось лишь подчиниться. Я поднялся с земли и побрел с ней на ту сторону. Но тут я уперся в стену домика, который так загадочно врос в наш дом. «На свете немало загадок», — очень кстати пришло мне в голову; дело не в словах, как бы внушительно они ни звучали.

— Неправда, — сказал я твердо. — Господин Геверт не в цветочной лавке. Он где-то бежит.

По правде говоря, я уже сомневался, может ли кто-нибудь, будь то даже господин Геверт, так долго бежать. Я потому и говорил твердо, что в душе совсем растерялся. Но Мина не могла в этом разобраться, она была слишком простодушна. К тому же беспокойство томило ее и заставляло торопиться.

— С тобой не сговоришься, — бросила она уже на ходу и, к величайшему моему изумлению, побежала вниз по Беккергрубе — прочь от нашего дома и от меня. Я оторопело смотрел ей вслед. Испугавшись, как бы не остаться одному, я пустился за ней и догнал ее у цветочной лавки фрау Геверт, где она остановилась.

Цветочная лавка темнела за стеклянной дверью. Мина постучала в стекло. Мы подождали, она постучала сильнее. Тогда где-то в глубине открылась дверь, и из задней комнаты выглянула старушка. Она стояла на пороге, загораживая всю дверь, и, вытянув шею, всматривалась в темноту. Ничего, должно быть, не увидев, она повернулась и пошла к столу. За столом кто-то сидел. Старушка потянулась за лампой. И, прежде чем она взяла ее, я узнал господина Геверта. Он сидел за столом и ужинал.

Но теперь это был уже не разбойник, а тот самый человек, которого я ежедневно видел на Беккергрубе. В нем не было ничего замечательного, наоборот, — он показался мне даже более обыкновенным, чем раньше. Трудно было его себе представить героем каких-нибудь сказок и приключений, — теперь я и сам это понимал. Никакие враги и зложелатели не охотились за ним в таинственных далях, да и сам он не явился к нам бог весть откуда — я должен был прямо сказать себе это. Вид спокойно насыщающегося господина Геверта отрезвил меня и в то же время глубоко опечалил. Но при этом я почувствовал странное облегчение. Только бы он меня не увидел. И не успела его мать с горящей лампой войти в лавку, как я уже отправился домой.

Я не обратился в бегство; я покидал эти места пусть и в спешке, но сохраняя достоинство человека, сознающего свою правоту. Господин Геверт был не тем, за кого он выдавал себя. Это на его совести лежало все, что я выстрадал в тот вечер, все, что я пережил и выстрадал и в те, другие вечера, когда он тайно посещал меня в детской. А теперь я думал, что он того не стоит, и был неправ.

Когда Мина добралась до нашего парадного, я уже ждал ее, забившись в угол, спиной к улице, как наказанный.

— Ну что, видал? — свирепо набросилась она на меня, не повышая голоса.

К счастью, мы прокрались в детскую, не встретив моих родителей. Это дало Мине право напуститься на меня с упреками. Я покорно дал себя раздеть, отделываясь молчанием. Мина опять посетовала на мое неисправимое упрямство, с которым она не знала что делать. Захватив с собой свечу, она поторопилась выйти из детской. Я тут же уснул.

Утром я не сразу вспомнил про театр, а о господине Геверте и вовсе не стал думать. С тех самых пор он перестал занимать меня, и, увидев его под окном, я обращал на него не больше внимания, чем на всякого другого. Удалившийся от дел жестянщик с длинной трубкой был отныне куда ближе моему сердцу, нежели господин Геверт.

Но в то утро мне из-за него опять досталось. Мина только собралась почистить мой перепачканный костюмчик, как он попался на глаза маме. Начался допрос. Я молчал как убитый, предоставляя Мине врать и выпутываться. Однако мама догадалась по моему лицу, что дело нечисто, и, как всегда, пригрозила, что обо всем узнает папа.

За обедом она стала на меня жаловаться, но папа все обратил в шутку, а тогда и мама развеселилась. Я слушал, уткнувшись в тарелку, и на все вопросы отвечал односложным «не знаю».

Да так оно, впрочем, и было. Страдания, мечты и треволнения вчерашнего вечера отступили куда-то далеко, и мне трудно было признать их своими. Со мной случилось то же, что нередко бывало потом, когда мне удавалось сделать для себя какое-нибудь открытие. Все, что привело к нему, куда-то бесследно проваливалось, и трудно было восстановить его в памяти.

Друг

Для мальчика улица тянулась от лавки Дрейфальта до гостиницы Дуфта. Тут она обрывалась — дальше шли запретные пути, уводившие в чужой мир. Зато от Дрейфальта до Дуфта мне был известен каждый дом и все его обитатели. Я знал, что наш сосед Гаммерфест пьет чересчур много пива, но это не мешает ему успешно продавать свою галантерею. Напротив торговал красным товаром старичок Амандус Шнепель — это было весьма процветающее дело. Правда, Шнепель, стоя у прилавка, имел привычку возить своим деревянным метром по рулону материи, именуемой «репсом», отчего у покупателей даже челюсти сводило. Словом, у каждого имелись свои недостатки и смешные стороны, как, например, длинные завитые локоны у мадам Шпигель. Но в общем улица была добропорядочная, и ее обитатели казались мне действительно тем, за кого они себя выдавали. Это были почтенные, сердечные и услужливые люди. Почти все они в ответ на поклон подавали мне руку или приветливо кивали головой.

Школа в приготовительном классе еще не целиком поглощает человека. И мальчик наполовину принадлежал улице. Букварь занимал его не больше, чем громыхающая по булыжнику телега, нагруженная мешками с зерном, или чем кабриолет доктора — где он остановится, там, значит, кто-то захворал. В ту пору мальчик еще живо интересовался житейскими делами. Школа завладела им значительно позднее. Даже товарищи у него были не школьные. Ученикам младших классов далеко не сразу открывается все значение их общего пути. Пока же не было у него лучшего друга, чем дуфтовский обер-кельнер.

Этот степенный человек пускался с ребенком в самые задушевные разговоры, по-видимому равно интересные для обоих. Происходили они на крыльце, когда у обер-кельнера выдавался свободный часок. Но, даже суетясь где-то в недрах гостиницы, он пользовался каждым случаем подмигнуть мне на ходу. И я каждый раз загорался надеждой: «Сейчас он вынесет мне трубочку с кремом. Это он за ней побежал». Как-то, в особенно задушевную минуту, он пообещал мне трубочку с кремом и потом — напоминал я ему или нет, — но думал я о ней постоянно. Разумеется, я и дома ел трубочки с кремом. Но мне казалось, что такой трубочки, как у обер-кельнера, я еще никогда не пробовал. Мне важно было не столько вкусить, сколько завоевать ее. И чем чаще я бывал обманут в своих надеждах, — трубочек будто бы не доставили или их мгновенно расхватали, — тем больше они меня манили. Трубочка получила для меня значение первого самостоятельного шага в жизни.

На другом конце улицы, у Дрейфальта, ожидали меня дела не менее ответственные. Матушка посылала меня к нему за кофе и пряностями. Она заботилась главным образом о том, чтобы мальчик занялся чем-нибудь полезным и не повесничал дома. И все же, придя в лавку, я чувствовал, что явился по настоящему делу. Заправдашняя жизнь, — вот что удивляло меня здесь. Эта лавка, конечно, не была игрушечной, хотя она в точности напоминала ту, что мне подарили на рождество, только увеличенную до сверхъестественных размеров. Те же ряды отливающих коричневым лаком выдвижных ящиков, но так высоко, что мне их ни за что не открыть. Те же сахарные головы, но с меня ростом, а уж до прилавка я мог дотянуться разве только взглядом. С приказчиком мы как бы обменялись местами: в моей лавке карликом был он, и я глядел на него сверху вниз. Здесь же он небрежно смотрел на меня с высоты своего настоящего прилавка. Действительность на каждом шагу давала мальчику понять, что она — действительность, а он только в игрушки играет. Мальчик верил ей разве что наполовину — и был прав.

Как-то я заметил, что верзила-приказчик украдкой лакомится изюмом из выдвижного ящика. Кроме меня, в лавке никого не было, и он сунул мне немного изюму, чтобы я его не выдал. А я подумал: большой, а в лавку играет.

Но особенно памятны стали для меня посещения Дрейфальта из-за сильной грозы и того, что потом произошло.

Вряд ли мама, посылая меня с поручением, не догадалась посмотреть на небо. Вероятно, это я, покончив с покупками, так долго слонялся по улице, пока не начал греметь гром и не засверкала молния. Гроза сразу же ударила что есть мочи. Пока я стоял на улице среди всей этой катавасии, не зная, что предпринять, я промок насквозь. Конечно, промокнуть под дождем — первое для меня удовольствие, но покупки! Им это уж никак не на пользу. Самое простое было бы бросить их. В такие минуты все оправдывает высшая необходимость. Это позволило бы мне отдаться игре шумливых и брызжущих стихий. Однако чувство долга и порядка перевесило, и я укрылся со своими свертками в ближайшем подъезде. Тут я услышал свист, и глазам моим представилась знакомая фигура.

На опустевшей улице разлились озера. Кругом гремело, грохотало, молнии прорезали небосвод, а посреди мостовой, беспечно насвистывая, шагал мой школьный товарищ Карл. Он прогуливался, засунув руки в карманы, и смотрел на небо. Только тут я заметил, какое смелое у него лицо. Глаза его были широко открыты, а такого ясного лба я не видел ни у одного мальчика. Белокурые волосы, быть может от желтоватого освещения грозы, казались золотыми; он был без шапки, и с них лило в три ручья, но влага не развила его кудрей, щедро спускавшихся на лоб. Карл был хрупкого сложения и не выше меня ростом. Что смутило меня в тот миг и помешало его окликнуть, это его крайне независимый вид. Под проливным дождем он двигался легко и свободно. Никто не заставлял этого мальчика тащиться с какими-то свертками. Но я чувствовал, что эта независимость и легкость объясняются не только тем, что он может шагать, засунув руки в карманы. Казалось, пожелай он, и ничто не помешает ему уйти куда угодно, хотя бы и вон из города. Этот город не был его родиной. Глядя на его большие, устремленные вверх глаза, я чувствовал, что все мы здесь ничего для него не значим, в том числе и я.

Вот то новое и ошеломляющее открытие, которое я сделал и которое помешало мне окликнуть Карла.

Зато он меня окликнул. Заметив меня, он остановился и закричал под хлещущим душем:

— Ах ты трус, спрятался от дождя!

Я ответил так же вызывающе:

— Врешь, ты еще сухой был, когда я уже насквозь вымок.

Чтобы доказать свою храбрость, я вышел из укрытия. С достоинством, всем своим видом выказывая пренебрежение к стихиям, предстал я перед Карлом.

— Молодец, — похвалил он меня. — А теперь пошли.

И мы зашагали под ливнем, конечно, не по направлению к дому — он жил через дорогу от меня, — об этом не могло быть и речи. Мы зашагали в противоположную сторону — на другой конец города. Тут начинались запретные пути, но я чувствовал, что в присутствии Карла обычные житейские соображения ничего не стоят. Мы шли рядом, а до всего остального мира нам дела не было. Он искоса оглядывал меня, я видел это и не поворачивая головы. Втайне я надеялся, что он чувствует то же, что и я. Когда же он не смотрел в мою сторону, я разглядывал его в профиль. Лицо его казалось мне новым и незнакомым, словно он не был моим школьным товарищем.

В первых классах дети смотрят друг на друга в упор, не опуская глаз, смотрят испытующе. Происходит встреча различных человеческих особей. Однако Карла я как-то прозевал или никогда по-настоящему не видел. Мы остались чужими. Что бы это значило? Я вспомнил, что и домой мы всегда ходили в одиночку, хотя нам было по пути. Теперь это казалось мне каким-то диким нарушением человеческих законов. Я решил немедленно восстановить порядок, но успел только сказать: «Давай с завтрашнего дня…» — как неистовый удар грома отсек конец фразы. Мы снова переглянулись, на этот раз ища защиты. И не напрасно. Под взглядом товарища испуг сошел с наших лиц, — нам-то не пристало бояться! Но, сделав решительное лицо, каждый из нас действительно исполнился презрения к грому. И когда раскаты его утихли, Карл закончил начатую мной фразу.

— Да, — сказал он, — с завтрашнего дня давай вместе ходить домой из школы.

— Может, опять будет гроза, — подхватил я не без лицемерия. Меня привлекала не гроза, а Карл; но я боялся выдать свою горячую радость. Я радовался, что он досказал мою фразу и, значит, думает то же, что и я.

Тут мы увидели в витрине игрушечные кораблики. И опять наши мысли совпали. Вода, брызгавшая из-под наших ног, принесла бы нам еще больше радости, если бы пустить по ней кораблик. Как пригвожденные, стояли мы у витрины и любовались корабликами. А тут гроза прошла, и потоки воды, бурля, устремились в сточные канавы.

— У меня есть деньги, — спохватился я вдруг и обрадовался этой замечательной мысли. Все свои свертки я сложил на тротуар, довольно я с ними возился, они только конфузили меня перед Карлом. Не говоря уже о том, что бакалея моя безнадежно отсырела, — она теперь и вовсе не имела значения в связи с моими новыми, смелыми планами. Я вынул из кармана курточки оставшуюся сдачу. — Вот. — И я отдал ее Карлу.

— Здорово! — сказал он, и мы вошли в лавку.

Я понимал, что, как мальчик из хорошей семьи, я совершаю нечто ужасное, ниспровергающее все законы. Но тут вступали в силу новые законы, и я это ясно сознавал. Будь я один, я совершил бы преступление, но в обществе Карла это повелевали мне дружба и честь.

Денег хватило только на самый маленький кораблик, и через несколько минут мы, позабыв обо всем на свете, захлебываясь от восторга, резвились у сточной канавы.

Но тут нас окликнул прохожий, какой-то незнакомый человек, очевидно первым отважившийся выйти на улицу, когда дождь слегка утих. Он сердито показывал пальцем на кучки кофейных и перечных зерен, рассыпанных кругом. Большую их часть уже смыло в канаву и теперь уносило в решетку водосточной трубы.

— Это ваше добро? — спросил прохожий не то возмущенно, не то насмешливо.

— Нет, — задорно ответил я. — А вам какое дело?

Он сделал движение в мою сторону, я, конечно, пустился наутек. Он пробежал за мной несколько шагов, но потом махнул рукой и, ворча себе что-то под нос, пошел дальше. Когда я вернулся к Карлу, меня ожидали две новости. Наш кораблик, как и мою бакалею, снесло в водосточную трубу. Карл же занимался тем, что вылавливал из воды кофейные и перечные зерна и прятал их в карман.

Я удивился. Виданное ли это дело? Стал бы я выбирать из канавы перец и кофе! Да я бы сгорел от стыда и в первую очередь постыдился б Карла. А он выбирает. Но, не желая отставать, я занялся тем же. Тогда Карл объяснил мне:

— Мама их высушит.

Я сразу же бросил собирать зерна к себе в карман и стал отдавать их Карлу. Я очень сомневался, чтобы моей маме понадобилось что-нибудь побывавшее в сточной канаве. Но меня уже мучила мысль, что сам я вернусь домой с пустыми руками, без кофе, перца и даже без кораблика. Карл тоже задумался. Мы возвращались притихшие, с трудом переставляя ноги в тяжелых, как пудовые гири, башмаках, — я никогда не думал, что башмаки могут так пропитаться водой.

— Неужели придется их выбросить? — спросил Карл без обычной смелости.

Я не знал, что ему сказать.

— Костюмчик во всяком случае можно отгладить, — утешил я его.

Но вот мы и пришли. Карлу надо было только перейти дорогу. Мы расстались, не глядя друг на друга. В сенях уже ждала мама. Она увидела меня в дверной глазок. Если бы она караулила на пороге дома, чего ни одна порядочная дама себе не позволит, плохи были бы мои дела. Мне еще повезло.

— Наконец-то! — сказала мама. — Я уже собиралась заявить в полицию.

При слове «полиция» я весь похолодел и, втянув голову в плечи, прошмыгнул мимо. Не глядя на маму, я чувствовал — сейчас она поднесет к щеке кулачок, что было у нее признаком сильнейшего расстройства. Она молча смотрела, как меня раздевают.

— Все это придется выбросить, — сказала она.

Я не выдержал и зарыдал.

— И ты еще плачешь! — упрекнула меня мама. — Это мне надо плакать, а не тебе.

— А как же Карл? — воскликнул я, рыдая. — Его мама высушит кофейные зерна. Может, она и костюмчик отгладит?

— Какие кофейные зерна? — спросила мама, и только тут я понял, как она за меня испугалась. Она и думать забыла о покупках. Но меня, конечно, беспокоили не ее чувства, а Карл и его костюмчик.

— Что это еще за Карл? — с нетерпением спросила мама.

— Мой школьный товарищ, — оправдывался я. — Его зовут Карл.

— А родители его кто?

— Фамилия его мамы Фельз. Он Карл Фельз.

— Это женщина, что живет напротив?

— Та самая, — подтвердил я. Мне не понравился мамин тон. Этот тон был мне знаком: он означал, что она собирается что-то запретить мне.

— Надо рассказать об этом папе, — решила она.

В сенях задребезжал звонок. Пришел папа, и мы сели обедать.

— Ну, говори, что ты сегодня натворил? — добродушно обратился он ко мне.

— И не спрашивай, — ответила за меня мама. — Он часами бегал под дождем, хорошо еще, что не холодно. И знаешь, с кем он подружился? С сынком этой «княгини».

Я раскрыл рот от удивления. Никогда я не слышал, чтобы кого-нибудь у нас называли княгиней. Так, значит, мать Карла княгиня? Но мама как-то странно произнесла это слово. Она сообщила ему какой-то скрытый смысл, предназначенный не для меня. Однако папа понял, он отрывисто засмеялся и добродушно погладил меня по голове:

— Хороших же ты себе находишь товарищей!

Эта похвала показалась мне сомнительной, но я воспользовался случаем и попросил разрешения пригласить Карла к нам. Мама, правда, ввернула, что этак и ей еще придется навестить княгиню, но папа, который в ту пору всегда бывал в отличном расположении духа, отмахнулся от ее замечания. Я добился своего.

Карл пришел ко мне, мы стали признанными друзьями. Он катался на моем велосипеде, мы вместе показывали фокусы, я объяснял ему задачи. Потом он все равно делал все по-своему, и всегда оказывалось, что он прав. Я восхищался им и, как ни странно, много о нем размышлял.

Обычно дети не размышляют друг о друге. «Почему у Карла так много свободного времени? — думал я. — Даже после школы он сразу заходит ко мне, вместо того чтобы первым делом показаться своей маме. Почему он одет лучше меня, а собирает грязные кофейные зерна, чтобы его мама варила из них кофе?» Я надеялся, что какой-нибудь случай рассеет мои недоумения. Так оно и вышло.

Однажды после школы Карл сказал:

— Сегодня пойдем ко мне. Мама хочет тебя видеть.

Я сразу почуял опасность. Если я попрошу разрешения, меня, конечно, не пустят к «княгине». Просто не пойти домой было страшновато, я еще не позволял себе таких вольностей. Не говоря ни слова, я последовал за Карлом на ту сторону улицы, к дому виноторговца Ризе. Сам он в нем не проживал, отдавая предпочтение своей прекрасной загородной вилле. Здесь были только его винные погреба. Сын его Петер как раз показался из люка. Хоть он и лазил в погреб, но тоже был из господ и одевался соответственно. Он стряхнул носовым платком паутину с рукава.

Увидев красную физиономию господина Петера Ризе, я побежал с ним здороваться. То же самое должен был сделать и Карл. Так полагалось. Но Карл даже с места не сдвинулся. Он стоял хмурый и ждал меня.

— Ты идешь к княгине? — спросил меня господин Ризе. — Возьмите и меня с собой!

— Ни за что! — крикнул Карл с непонятной мне злобой. — Сидите лучше в своем погребе. И мама тоже это говорит.

В ответ господин Ризе громко расхохотался.

Правда, когда он снова заговорил, в голосе его не слышно было особой радости. Скорее недовольство.

— Твоя мамаша придет еще ко мне на поклон, — сказал он, и каждое его слово резало меня как ножом: я еще не слыхал, чтобы так разговаривали. — Пусть тогда лезет ко мне в погреб.

Мне даже страшно стало от его слов. Я подумал, что сын виноторговца Ризе превратился в какое-то чудовище. Он прячется в темноте за бочками и так и ждет, чтобы схватить кого-нибудь за икры! Я отскочил и стремглав бросился к Карлу. Мы как угорелые взбежали на второй этаж и остановились у дверей, прислушиваясь, не гонится ли за нами Ризе.

Потом Карл без всяких объяснений ввел меня в комнату. Здесь стояла мягкая мебель, жардиньерка с цветами и пианино. Все, как у нас, только цветы увяли. Посреди комнаты Карл остановился, мы стояли, как гости, дожидающиеся хозяев. Я не мог равнодушно видеть пианино. Не в силах противиться искушению, я поднял крышку и обеими руками тронул клавиши.

— Сейчас же перестань, — остановил меня Карл, но было уже поздно. В комнату вошла его мать.

— Что здесь за шум? — спросила она.

— Он не знал, — ответил Карл.

— Так, так, — протянула дама, делая вид, будто не сразу меня заметила; а между тем она заметила меня, как только вошла в комнату, я это прекрасно видел. Она притворялась: это смущало меня и дразнило мое любопытство.

— Что ты так смотришь? — недовольно спросила красивая дама и рассмеялась. — Ты тот друг, к которому ходит Карл? Карла приглашают в гости!

Теперь она смеялась задорно. Я было обрадовался, но радость моя тут же улетучилась. Произошло нечто неожиданное: Карл поцеловал у своей матери руку. Мальчик целует руку матери — ничего подобного я еще не видел и не слышал. Я не знал, что и думать. Я глаз не сводил с этой женщины, отвечая на ее вопросы — как меня зовут и не моя ли это мама постоянно сидит у окна за рукодельем.

— Она хорошо причесана, — заметила, к моему удивлению, мать Карла. — Кто ее причесывает? Не Филибер? Ну, конечно, ты не знаешь. Я сама ее спрошу. Или лучше спрошу Филибера.

Она отвернулась, я видел только ее плечо, на котором лежали два золотистых локона. Уж не собирается ли она сейчас же бежать к парикмахеру? Но я еще успел произнести приготовленную фразу:

— А почему вы не сидите у окошка, как моя мама?

Она снова рассмеялась, но на этот раз с другим выражением. Лицо ее стало милым, наивным и необыкновенно располагающим.

— Я не рукодельница, — сказала она и снова повернулась ко мне. И так раздобрилась, что даже руку мне протянула. У нее была длинная тонкая рука. Я покраснел до корней волос. Может быть, и мне поцеловать ей руку? Но дама уже ласково кивнула нам, на этот раз нам обоим:

— Поиграйте, но только не здесь.

И она вышла из комнаты. Мы все так же стояли, не двигаясь, и вдруг она запела. У нее был сильный, звучный голос. Я знал только нежный голосок моей матушки и даже вздрогнул. Голос то нарастал, то затихал, то широко разливался, то выделывал трели и стаккато и наконец оборвался на густой, звучной ноте. Словно перед ним захлопнулась тяжелая, непроницаемая дверь.

«Княгиня — красавица, но кто-то ее обидел», — почувствовал я.

— Пойдем ко мне в комнату, — предложил Карл.

А я почувствовал: «Она была бы веселая, но что-то заставляет ее грустить».

— Что же ты не идешь? — спросил Карл, и я пошел за ним.

У него в комнате меня ждал еще больший сюрприз. Кукольный театр — я никогда не видал такого большого. Он был выше нас с Карлом. Я с уважением смотрел на Карла. Иметь такую маму и такой театр!

— Ты умеешь представлять? — спросил Карл. — Хочешь, я покажу тебе?

И он исчез за занавесом балагана.

— Хорошо мама поет? — послышался оттуда его голос. Он говорил тихо, но в тоне его звучала гордость. Я хотел ответить, что его мама поет замечательно, но кто-то опередил меня.

«Да, мальчик, она поет замечательно», — послышался чей-то знакомый тявкающий голос. Я не сразу понял, что это Касперле, за которого говорит Карл. Карл смеялся — то своим голосом, то голосом Касперле, и я тоже стал смеяться вместе с ними — третьим.

Поднялся зеленый занавес. Карл посадил на край ширмы двух кукол — мужчину и женщину. Мужчина был в черном, с рожками, это мог быть только черт. Черт сказал женщине:

«Сейчас же заплатите за квартиру. А не то ступайте в погреб!»

— Догадываешься, кто это? — спросил Карл своим обычным голосом, а не тем противным, которым говорил за черта.

«Вот еще! — сказала женщина. — Сами вы убирайтесь в погреб! Пошли вон!..»

— Догадываешься, кто это? — снова спросил Карл.

Я кивнул в ответ, хотя он не мог меня видеть.

«Ах, ты вот как, — крикнул черт, — тогда я позову крокодила». И он нырнул вниз. Оставшись одна, женщина расплакалась. Она жалобно всхлипывала, да так естественно, что я готов был плакать вместе с ней. Но тут появилась пестро разодетая кукла — по-видимому, сам Касперле. Он стал утешать женщину — ничего, дескать, не будет, он не даст ее в обиду. При этом он грозно размахивал своей дубинкой.

«Это господин Ризе заставил вас плакать, — тявкнул он и опять замахал дубинкой. — Вот я ему покажу!» Едва он оказал это, послышалось ворчанье. Ворчал, конечно, крокодил. Женщина исчезла, из-за ширмы показался крокодил. Он весь состоял из огромной пасти, которая сразу же раскрылась, чтобы проглотить Касперле. Но тот не растерялся и сунул в нее дубинку.

«А теперь, — сказал он, — дубинка так и останется у вас в глотке, пока вы не пообещаете съесть господина Ризе и не оставите в покое мою маму».

Даже к крокодилу обращался Касперле на «вы», и я узнавал в его голосе взволнованные интонации Карла. А тут над краем ширмы показались и сверкающие глаза моего друга. Он уже не отделял себя от Касперле. Касперле куда-то скрылся. А когда вернулся господин Ризе, крокодил сожрал его без всяких разговоров. Все досказало ворчание чудовища и крики жертвы.

Я с горячим участием следил за событиями, захваченный ими не меньше, чем Карл. И так велико было наше возбуждение, что нам оставалось только перевоплотиться в действующих лиц этой драмы.

— Ты будешь господином Петером Ризе! — потребовал Карл.

— Ни за что! — крикнул я с отвращением. — Я не хочу быть Петером Ризе.

Но так как Карл уже видел во мне эту личность, то мне пришлось защищаться, иначе меня ожидала серьезная взбучка. Мы сцепились и полетели на пол, увлекая за собой столы и стулья. На шум и крики прибежала горничная, она разняла нас и отправила меня домой.

В тот день я принял два решения. Во-первых, папа и мама должны пригласить к нам княгиню. Второе, надо потребовать, наконец, у обер-кельнера трубочку с кремом, — мы поделим ее с Карлом. Какое из этих решений важнее и какое труднее выполнить, — этого я не мог сказать. Моей задачей было действовать.

За обедом я выразил желание, чтобы в воскресенье, когда мы ждали бабушку, была приглашена и княгиня. Я говорил не слишком уверенно, но очень настойчиво. Милая, наивная улыбка княгини породила во мне эту настойчивость. Я уже тогда почувствовал, что с ней обращаются несправедливо, а теперь окончательно убедился.

Мама вытаращила на меня глаза и только ахнула.

А папа ласково спросил:

— Ну-ка, дружок, объясни мне, как это тебе взбрело в голову?

— Карл ей даже руку целует, — выпалил я в качестве главного довода.

— Что ж, это очень мило, — согласился папа.

— Ну и… и она тоже причесывается у Филибера, — добавил я, но, увидев, что мама поджала губы, испугался, как бы все не испортить, и отчаянно заторопился: — И она прекрасно поет, но только не рукодельничает.

— Не сомневаюсь, — вставила мама.

Но папа был само добродушие.

— Я бы с радостью исполнил твою просьбу, дружок, — заверил он. — Но боюсь, что тогда бабушка откажется к нам прийти. А кого тебе больше хочется видеть: бабушку или княгиню?

Я не мог сказать, что княгиню, и потому промолчал. Тем прилежнее слушал я все, что потом говорили между собой мои родители.

— Она даже парикмахеру задолжала, — рассказывала мама.

Папа поморщился, но не рассердился.

— Она могла бы иметь кучу денег, — заметил он, — достаточно ей слово сказать. Она в сущности молодчина, что не идет на это.

— Берет же она у Петера Ризе какие-то подачки, — возразила мама.

— Это он напрасно говорит, — заявил папа. — Уверяю тебя, если бы он на что-нибудь надеялся, он не стал бы болтать.

И тут я сказал — сам не знаю, что на меня нашло:

— Господин Петер Ризе — гадина!

Мама подскочила на стуле, как будто я подавился костью и уже кончаюсь. Я не ожидал такого действия моих слов и готов был уже рассказать все, что знал о Петере Ризе. Но папа погрозил мне пальцем, на этот раз довольно сердито, и, повернувшись к маме, заговорил о чем-то другом.

Оставался еще обер-кельнер. Я надеялся, что с ним мне больше повезет, ведь обер-кельнер не принадлежал к господам. Я думал: «Вот вырасту, закажу ему сто трубочек с кремом». На следующий же день мы с Карлом отправились в гостиницу Дуфта. Я взял с собой Карла, надеясь, что вдвоем мы произведем большее впечатление. Невидимо нас поддержат не только мои родители, но и княгиня. Правда, во вчерашних разговорах о ней промелькнули какие-то странные нотки, но окружающая княгиню тайна только больше сгустилась и чело ее увенчалось новым ореолом. Мой друг обер-кельнер, несомненно, станет на мою точку зрения. В ту пору я искал сочувствия у лиц, далеких моему кругу и стоявших ниже меня на общественной лестнице.

Обер-кельнер встретил нас на крыльце. Он стоял, заложив руки за спину, и так и не поздоровался, а только величественно оглядел нас с высоты трех ступенек. Мне это сразу не понравилось. Раньше он так не важничал и разговаривал со мной как с равным.

— Сегодня у меня не будет для тебя трубочки с кремом, — сказал он, предупреждая мой вопрос.

Меня это разозлило.

— Нам одной трубочки все равно мало, — сухо отрезал я. — Ведь со мной Карл.

— Как же, как же, знаю, княгинин сынок! — И кельнер так расхохотался, что чуть не упал. Однако он решил, что не мешает поздороваться, и даже потрепал моего друга за кудрявый вихор.

— Ну, — снисходительно осведомился он, — к сиятельному папаше в гости не собираешься? Или твоя мамаша опять поступает в актерки?

Я впервые заметил, что мой знакомец обер-кельнер говорит неправильно. Это сразу уронило его в моих глазах.

Между тем Карл сказал: «Не ваше дело», повернулся и пошел прочь. Я поспешил за ним, а обер-кельнер еще рассмеялся нам вслед.

— Видишь, какие они, — сказал Карл и топнул ногой. — Все, все такие.

В последующие дни я много думал над его словами.

Сравнивая господина Петера Ризе с обер-кельнером, я приходил к заключению, что они стоят друг друга. Их даже спутать можно. Господин Петер Ризе мог бы вполне командовать другими кельнерами, а обер-кельнер сумел бы постоять за себя в роли богатого виноторговца. Интересно, говорит ли господин Ризе «поступить в актерки»? Наш сосед Гаммерфест недавно напился с самого утра, и мы, несколько мальчиков, ознаменовали это событие громким ликованием; одного он поймал и вздул, другие разбежались. Такие вещи уже не раз бывали, но теперь все это вызывало во мне новый, напряженный интерес. Я не без тайного умысла опять посетил доныне безупречного Амандуса Шнепеля. Он, как и всегда, возил деревянным метром по рулону «репса», действуя мне на нервы. Кроме того, я заметил, что он совсем по-разному говорит с моей мамой и другой, не такой богатой женщиной, с которой она в одно время подошла к прилавку. Все свое внимание и терпение он отдавал маме, а другую покупательницу небрежным кивком отослал к весьма не любезной приказчице и не уступал ни гроша. А моя мама торговалась бесконечно, и он еще проводил ее до самой двери.

Но только ли Шнепель такой скверный человек? А разве Гаммерфест, обер-кельнер и господин Петер Ризе случайно оказались плохими? Карл утверждал, что все они друг друга стоят, при этом он имел в ваду весь город. Я же всегда принимал его жителей за почтенных, сердечных и услужливых людей и теперь не знал, верить Карлу или не верить. Ведь скольким из них я подавал на улице руку, считая их хорошими и честными! Я и теперь с ними здоровался, но только с некоторых пор стал особенно прямо и открыто смотреть им в глаза, стараясь понять, верить их дружелюбию или не верить. Моего друга и его мать они обижают, — почему же не меня? Почему даже мои радушные родители не хотят пригласить княгиню?

В то время я впервые искал и не находил в своих согражданах того, что еще и назвать бы не сумел, — справедливости. И к себе я тоже стал присматриваться. Потому что и сам я, несмотря на мой новый жизненный опыт, был в сущности прежним.

Как и раньше, я воздавал почести только тем, кому их будто бы полагалось воздавать. Значит, в этом городе все и впрямь на один лад — ведь я себя считал не хуже других! Но на них я негодовал сильнее. Они обманули меня. Я принимал город и всю нашу жизнь за нечто данное, а значит, и должное. Знакомство же с Карлом заставило мальчика критически отнестись к окружающим.

Не сомневался я в одном только Карле. Его гордость нельзя было сломить, его сердце всегда оставалось надежным и верным. Я дивился его нерушимой ненависти к господину Петеру Ризе, мне тоже был ненавистен домохозяин моего друга, но сколь же робкими были мои чувства!

Однажды мы с Карлом увидели перед собой на улице трех мужчин, посередине шел господин Петер Ризе. Мы последовали за этой тройкой — сперва на почтительном, а затем и на более близком расстоянии, и зашли с ними невесть куда. Карл подбивал меня швырнуть им под ноги камень, а потом спрятаться в каком-нибудь подъезде. Я уверял его, что это невозможно, хотя и держал уже наготове камень. Когда мы подкрались ближе, я еще успел шепнуть:

— Давай крикнем у них за спиной: «Ризе сморкается в кулак!»

Такое обвинение я считал возможным ввиду полной его обоснованности. Я и в самом деле как-то застал господина Ризе за этим предосудительным занятием. Но Карл считал такую месть недостаточной; уж если кричать, а не бросать камни, так по крайней мере громко, во весь голос, и обоим вместе, — потребовал он. Я обещал и стал расписывать ему все разнообразные последствия нашей мести. Господин Петер Ризе будет уничтожен. Его спутники, конечно, поднимут его на смех и даже пощечин ему надают за все его мерзости. Это убедило Карла; он только ставил условием кричать как можно громче. И тут же принялся отсчитывать: раз-два — а, сказав три, крикнул.

Он крикнул один. У меня в последнюю минуту не хватило духу. Вдобавок ни одно из моих предсказаний не сбылось, — трое мужчин как ни в чем не бывало продолжали идти своей дорогой. Даже Ризе не повернул головы. Скоро их заслонили другие прохожие. Теперь мы шли медленно, точно преодолевая какое-то препятствие, которого раньше не замечали. Наконец Карл остановился.

— А ты, выходит, трус, — сказал он и толкнул меня.

Я тоже толкнул его, но менее стыдно мне от этого не стало.

— Трусишка, теперь я тебя знаю, — сказал Карл, повернулся и пошел. Это было даже обиднее, чем толкаться. Я с вызывающим видом повторил его маневр и пошел домой по противоположному тротуару.

На другой день в школе мы упорно делали вид, будто незнакомы, и только хмуро посматривали друг на друга. Впервые за долгое время каждый шел домой сам по себе. Я выбрал более короткий путь, которым раньше не пользовался. И на кого же я здесь наткнулся? На господина Ризе! Первым моим побуждением было бежать. Но я заставил себя подойти ближе и снял шапку. Как и следовало ожидать, он остановил меня и сказал:

— Вчера кто-то орал у меня за спиной всякие глупости. Уж не ты ли с приятелем?

Я ответил «нет» и покраснел.

— Врешь! — сказал господин Петер Ризе.

Я ответил:

— Нет, не мы с приятелем. Я один кричал.

— А ты, оказывается, еще и сорванец в придачу? — крикнул он и сделал движение, словно собираясь схватить меня.

Я не стал закрываться рукой, а только посмотрел на него.

Он оглянулся. Кто-то показался в конце тихого проулочка. И господин Петер Ризе не без сожаления опустил руку.

— Кланяйся папе! — Он злобно захохотал и пошел прочь.

А я побежал догонять Карла, чтобы перехватить его по дороге. Догнал я его уже у самого дома.

— Карл! — крикнул я. — Ризе чуть меня не поколотил.

Но Карл, словно не замечая меня, пошел прямо к двери.

— Карл! Он спросил, кто кричал, и я сказал ему, что я.

— Врешь! — буркнул Карл и исчез за дверью.

Я был так возмущен, что не стал его убеждать. До сих пор мне всегда верили, разве только уж я говорил заведомую неправду. И надо же, чтобы именно мой друг первым без всяких оснований мне не поверил. Я глубоко оскорбился — ведь с Карлом меня связывали самые заветные мечты. А потом пересилила боль оттого, что Карл так плохо меня знает. Теперь я все смотрел мимо него с надменным лицом, — по крайней мере я думал, что с надменным. Скорее оно было печальным, потому что и на лице Карла не видно было оживления. Учитель, заметив на большой перемене, что два когда-то неразлучных друга стоят в разных углах и дуются, приказал нам бежать наперегонки. Мы повиновались, и Карл, конечно, добежал бы первым, но уже у самой цели он нарочно задержался — только я один заметил это, — и мы одновременно коснулись дерева. Я хотел протянуть ему руку, но она как будто примерзла. А Карл так и не поднял глаз, пока мы не разошлись в разные стороны.

Завтра же протяну ему руку! Это было мое твердое намерение. К сожалению, Карл на другой день не пришел в школу. Я не посмел спросить, не болен ли он. Напрасно искал я на обратном пути предлога зайти к нему. Перед гостиницей Дуфта я опять наткнулся на обер-кельнера. Увидев меня, он вытащил из-за спины что-то завернутое в бумагу.

— Вот тебе твоя трубочка с кремом, — сказал он и даже отвесил мне поклон.

Я небрежно взял подарок.

— А для Карла? — спросил я недовольным тоном. Обер-кельнер удивленно посмотрел на меня и даже рот разинул, но одумался. Я ждал, что он выругается. Вместо этого он с непонятной осторожностью сказал:

— Хватит и одной.

Я забыл поблагодарить его. Мне пришло в голову, что одной и правда хватит — я отдам трубочку Карлу, а сам обойдусь. Поэтому я не стал медлить. Но и не побежал. Столько радости и счастья неслось, нет — летело впереди, что мне было все равно не обогнать их. Как я ни торопился, короткий путь казался бесконечным. На лестницу я взбежал с бьющимся сердцем, как в тот раз, когда мы с Карлом спасались от господина Петера Ризе. Дверь наверху стояла открытой, словно меня там ждали.

Но ведь я-то знал, что никто меня не ждет, и у меня защемило сердце. Однако я не догадывался, что сейчас будет. В коридоре только звук моих шагов встревожил тишину, и я увидел, что на полу уже нет дорожки. Двери повсюду стояли настежь. В комнатах ни души, какой ужас! Вот здесь я говорил с княгиней. Там она пела, прежде чем дверь заглушила ее прекрасный голос. Она, верно, и сейчас поет, но дверь захлопнулась навек. Я еще не понимал тогда, что значит — пролетело безвозвратно. Непостижимой была эта опустевшая, покинутая комната.

Все во мне восставало против этого страшного запустения. Карл! В нем по крайней мере я был уверен, как ни туманно было все остальное. Пройдя по коридору, я завернул за угол. Да, в комнате моего друга слышались шаги. «Карл!» — воскликнул я, еще не видя его. И кто же ответил мне? Краснорожий господин Петер Ризе! Он сказал:

— Уж не увезли ли они что-нибудь твое? Я тоже затем пришел.

— Где они? — прошептал я чуть слышно.

В каком-то беспамятстве смотрел я на место, где недавно стоял кукольный театр. Это был не мой театр. Но что-то и мое оторвалось от меня. Я только не знал что и, как ни старался, не мог вспомнить.

— Скоро вернется Карл? — спросил я дрожащими губами.

— Когда рак свистнет, — ответил господин Петер Ризе с бесцеремонностью судьбы и вышел из комнаты.

Наконец-то у меня брызнули слезы. Я опустился на колени и зарыдал, уткнувшись лбом в пол. Хорошо бы остаться так навеки. И даже когда у меня заболели колени и в груди не стало рыданий, я еще долго лежал, не двигаясь.

Поднявшись, я увидел на полу бумажку; она приоткрылась, из нее выглядывала трубочка с кремом. Я не сразу вспомнил, откуда она. Вот все, что осталось мне от счастливых дней. Трубочка учила меня, что значит — пролетело безвозвратно. Так как я был еще мал, я тут же съел ее, и это дало мне силы опять вдосталь поплакать.