Том 2. Последний из удэге

Комментарии

Роман «Последний из удэге» публиковался в течение многих лет в периодической печати; четыре оконченных части выпускались отдельными изданиями. Роман остался незавершенным.

Главы первой и второй частей публиковались в различных журналах, начиная с 1929 года. В 1929 году – в журнале «Октябрь» (№ 1–4). В 1930 году в «Молодой гвардии» (№ 3) и «Октябре» (№ 4–6). Главы второй и третьей частей печатались в журнале «Красная новь» (1932, № 3–6, 8-10; 1933, № 1–3) и в «Литературной газете» (1932, 11 апреля и 5 декабря). Отдельным изданием первая часть впервые выпущена в 1930 году (изд. «Московский рабочий»), В 1933 году ГИХЛ издал вторую часть романа. Главы третьей и четвертой частей печатались в «Красной нови» (1935, № 9-10; 1936, № 7, 8, 12; 1940, № 9-10), в «Правде» (1935, 30 июня и 6 сентября), в журнале «На рубеже» (1935, № 6–7; 1937, № 1, 2; 1940, № 5), в «Литературной газете» (1936, 15 мая и 5 июля; 1940, 18 августа), в газетах «Рабочий» (1936, 6 марта), «Заря Востока» (1938, 9 августа) и «Советская Киргизия» (1938, 12 и 14 августа). В 1940 году четвертая часть опубликована в «Роман-газете». В 1941 году в Гослитиздате вышло двухтомное издание романа, включавшее все четыре завершенные части, Первая, третья, пятая и шестая главы пятой части «Последнего из удэге» опубликованы 29 сентября 1940 года в «Литературной газете» под названиями «Рождение Масенды», «Детство Масенды», «Испытание Масенды» и «Женитьба Масенды». В 1956 году шесть глав пятой части были напечатаны во втором сборнике «Литературной Москвы».

Роман впервые полностью в существующем виде (все пять частей) был напечатан в издательстве «Советский писатель» в 1957 году.

«Последний из удэге» был задуман автором еще в начале 20-х годов. В одном из писем 1950 года А. Фадеев сообщает: «Я начал писать „Последний из удэге“ раньше, чем „Разгром“».

Тогда же писалась повесть «Смерть Ченьювая», где переплетались мотивы и образы обоих романов. К 1924 году относятся первые варианты романа, называвшегося тогда «Последний из тазов». В записной книжке А. Фадеева в сентябре 1947 года есть следующая заметка: «Постараться найти варианты „Последнего из удэге“ 1924 г. Тогда роман назывался „Последний из тазов“. Начинался со встречи партизан с хунхузами». Как свидетельствовал сам автор, вначале в роман «Последний из удэге» должна была войти и тема «Разгрома», но в 1925 году он отказался от этого замысла, так как «понял, что роман „Последний из удэге“ должен затронуть другие вопросы и другие проблемы».

В 1925–1926 годах А. Фадеев работает над «Разгромом», а с начала 1927 года – одновременно над двумя произведениями: романом «Провинция», в котором собирался изобразить новую, «советскую провинцию, выросшую из старых уездных нравов», и над романом «Последний из удэге».

Роман, посвященный гражданской войне на Дальнем Востоке, вновь строился на материале, хорошо знакомом А. Фадееву. Писателю довелось в юности принимать активное участив в событиях 1919 года, подробно описанных в «Последнем из удэге»; в образе Сережи Костенецкого несомненны автобиографические черты. Как и Сережа, А. Фадеев вместе с заместителем предревкома Мартыновым (в романе Мартемьянов) совершил летом 1919 года поход по деревням и селам освобожденного Ольгинского уезда для подготовки Первого уездного съезда Советов. Прототипами многих героев произведения послужили известные на дальнем Востоке политические деятели (в том числе С. Лазо, М. Губельман, братья Сибирцевы, командир партизанского отряда Глазков и другие). Фадееву довелось наблюдать и представителей буржуазии, вроде владельца серебро-свинцовых рудников и пароходства Бринера и других.

А. Фадеев работал над романом «Последний из удэге» почти всю свою жизнь, стремясь дать в нем эпическую картину эпохи гражданской войны, показать все слои русского общества в 1917–1920 годах, рассказать о преобразовании края при Советской власти. Сравнительно быстро были написаны первые части произведения. Уже в январе 1927 года в записных книжках А. Фадеева появляются заметки, связанные с «Последним из удэге»: ото описание быта и нравственных представлений удэге. В апреле в записных книжках начинает встречаться имя Лены Костенецкой, в июле – Сережи, затем следуют пометки о начале второй части, об ученических годах и характере Петра Суркова и т. д. Такого рода записи некоторое время перемежаются с наметками «Провинции», но постепенно А. Фадеев сосредоточивает все внимание на «Последнем из удэге». В 1928 году он завершает работу над первой частью и тут же приступает ко второй. В августе 1932 года А. Фадеев пишет матери: «На днях кончил вторую книгу „Удэге“ и принялся за третью».

Некоторые литераторы высказывали недоумение, почему А. Фадеев вновь обратился к теме гражданской войны, видели в этом даже уход от актуальных проблем современности. Автор «Последнего из удэге» не разделял столь узкого понимания актуальности искусства. Он считал нужным художественно осмыслить революционное прошлое в свете опыта, достигнутого Советским государством. Показывая гражданскую войну как начало эпохи социалистических преобразований, продолжающейся поныне, писатель находил в событиях, уже ставших историей, истоки современных социальных и нравственных проблем. А. Фадеев заметил в 1932 году: «Разве…переход к злободневной тематике означает, что „устарели“ темы гражданской войны (когда пролетариату предстоят еще не менее серьезные военные битвы), что „не нужно“ осмысливать в художественных образах прошлую империалистическую войну (когда воздух насыщен угрозой новой империалистической войны)…»

Это высказывание отражает ощущение надвигающейся военной грозы, первые признаки которой появились на Дальнем Востоке. В этих словах А. Фадеева – и стремление к широким обобщениям революционных перемен как содержания всего исторического развития человечества. По пути социального и морального обновления, считал художник, неизбежно пойдут все народы, в их числе и те, которых в других условиях ожидала бы трагическая участь.

Первоначальный замысел романа был связан, главным образом, с историей народа удэге, варварски истреблявшегося царизмом и возрожденного к жизни социалистической революцией. У маленького народа еще сохранился первобытно-общинный строй с его естественностью и нравственной чистотой. Такая первобытность человеческих отношений, как известно, привлекала многих писателей. А. Фадеев, испытавший заметное влияние книг Майн Рида, Фенимора Купера, Джека Лондона, признавался в одном из писем 1948 года, что «замысел „Последнего из удэге“ не мог бы возникнуть… бея „Последнего из могикан“ Купера». По в романе советского писателя иначе поставлен вопрос о путях развития цивилизации, которая неизбежно должна перейти на более высокую ступень, а не возвращаться вспять. А. Фадеев, вступая в художественную полемику с зарубежными романами типа «Последнего из могикан», намеревался показать принципиально новое решение вопроса о «золотом веке» человечества. Этот «золотой век» – не в прошлом, не в первобытных нравах; народы могут завоевать свободу и счастье только на путях социалистического переустройства мира. Журнальной редакции первой части романа были предпосланы эпиграфы из сочинений Энгельса и Моргана о родовом строе.

В 1930 году А. Фадеев опубликовал в журнале «Октябрь» следующее предисловие к «Последнему из удэге»:

«Ввиду того, что роман «Последний из удэге» выходит в свет отдельными частями, я вынужден предпослать ему несколько пояснительных замечаний.

Тема романа зародилась под большим влиянием книги Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

Известны те восторженные и мужественные строки, которые посвятил Энгельс изображению древнего родового быта: «И какой чудный уклад – этот родовой быт, несмотря на всю его несложность и простоту! Нет ни солдат, ни жандармов, ни полицейских, нет дворянства, царей, наместников, губернаторов, нет ни судей, ни темниц, ни процессов, а все идет своим порядком… Дела решают в них заинтересованные и в большинстве случаев на основании тысячелетних обычаев. Бедных и нуждающихся нет: коммунистическое хозяйство и род исполняют свою обязанность относительно старых, больных и изувеченных на войне. Все равны и свободны, не исключая и женщин. Для рабства нет еще почвы, нет и порабощенных племен… И каких мужчин и женщин воспитывает такое общество! Белые, имевшие случай войти в сношение с еще не развращенными индейцами, восхищаются личным достоинством, правдивостью, силой характера и мужеством этих варваров… Таковы были люди и человеческое общество до разделения на классы. И, сравнив их положение с огромным большинством цивилизованных людей, найдем большую разницу между теперешним городским и сельским пролетарием и древним свободным членом рода, и не в пользу первого».

Известна далее та критика, которой Энгельс вслед за Марксом подверг древний родовой быт, впервые научно доказав всю закономерность и неизбежность исчезновения родового строя, замены его новым периодом общественной жизни, цивилизацией, и разоблачив и высмеяв все и всяческие мелкобуржуазные иллюзии о возможности возвращения человечества к этому первобытному состоянию на прежней основе. «Необходимое условие процветания родового быта… малоразвитое производство и вследствие этого редкое население на большом пространстве и полное подчинение человека окружающей его, но чуждой ему, неразумной внешней природе, что отражается на его детских религиозных представлениях. Человек того времени не возвысился над понятием племени; племя (колено), род и их уклад были для него неприкосновенною святыней, установленной природой, высшей властью; этой власти каждый безусловно подчинялся в своих чувствах, мыслях и действиях. Люди этой эпохи, при всей своей величественной простоте, совершенно походили один на другого; они еще не отделились, как говорит Маркс, от пуповины первобытной общины. Для дальнейшего развития надлежало сперва разрушить этот первобытный коммунизм – и он был разрушен».

Известно, однако, и то, что ни Маркс, ни Энгельс не стояли на той точке зрения, что переход человечества на более высокую ступень развития сопровождался и установлением более высоких и достойных отношений между людьми. Совсем напротив. «Первобытный коммунизм был разрушен под влиянием причин, которые нам представляются греховным отступлением от нравственной высоты древнего родового быта. Самые низшие инстинкты – подлая алчность, страсть к грубым наслаждениям, отвратительная скупость, разбойническое присвоение общественного имущества – сопровождают нарождение нового периода общественной жизни, цивилизацию, общественный строй, разделенный на классы; устои старого, не разделенного на классы общества расшатывались самыми позорными средствами. Эти средства: воровство, насилие, хитрость, измена. И новое общество, в продолжение своего 2500-летнего существования, не изменило этих средств и в настоящее время более, чем когда-либо, представляет картину развития незначительного меньшинства за счет эксплуатируемой и угнетенной народной массы».

Известно, наконец, что именно Марксу и Энгельсу принадлежит та гениально развитая и претворенная Лениным и ставшая теперь ведущей для миллионов эксплуатируемого народа мысль, что единственным путем освобождения человечества от рабской нищенской жизни является путь насильственного ниспровержения пролетариатом, ведущим за собой все угнетенные массы народа, строя, основанного на эксплуатации человека человеком, путь установления диктатуры пролетариата, путь построения нового коммунистического общества, когда «снова возродятся свобода, равенство и братство древнего родового быта, но уже в высших формах» (Морган).

Все вышеизложенное и есть в сжатом виде основная тема или идея романа «Последний из удэге».

Для осуществления этого замысла мне потребовалось, в меру моих сил и уменья, охватить в романе представителей различных слоев и классов общества – пролетариата, крестьянства, буржуазии, интеллигенции, а также представителей различных национальностей вплоть до народа удэге, живущего в условиях родового строя, хотя уже распадающегося. Этим объясняются большие размеры романа и то, что приходится работать над ним дольше, чем хотелось бы.

Народ удэге (правильнее удэхе) действительно существует в Уссурийском крае. Он насчитывает теперь не более 1500 человек… Об этом народе имеются прекрасные исследования В. К. Арсеньева и некоторые другие. Я считал себя вправе использовать эти труды в своем романе, помимо тех личных наблюдений над туземцами Уссурийского края, которые скопились у меня за более чем двенадцатилетнее пребывание в различных глухих местах этого края. Однако я не придерживался в романе полной этнографической точности. Как это следует из авторского замысла, мне не так важно было дать точную картину жизни именно данного народа, сколько дать художественное изображение общего строя жизни и внутреннего облика человека времен родового быта. Поэтому я счел себя вправе при изображении народа удэге использовать также материалы о жизни других народов как в пределах СССР, так и вне его, находящихся на той же или близкой к ней ступени общественного развития.

Как и в «Разгроме», я не придерживался в романе абсолютной географической точности. Используя наиболее благозвучные и оригинальные названия рек, гор и селений, я поневоле сдвигал со своих мест те и другие и третьи, стараясь сохранить только общий колорит края.

Люди и события в романе – не действительные люди и события, а вымышленные. Надеюсь, что друзья и соратники по партизанскому движению в Уссурийском крае не осудят меня за это, так как, думается, несмотря на вымысел, я нигде не погрешил против действительного духа и смысла этого движения».

А. Фадеев нарисовал в своем романе образы честных и отважных удэгейцев, не развращенных капитализмом. В то же время он показал, сколько томного и застойного в их жизни.

Только революционной борьбе вместе с русскими рабочими и крестьянами могут эти люди отвоевать для себя достойное будущее.

О поисках дороги в будущее мучительно размышляют и герои книги, выросшие в среде интеллигенции. В первых двух частях романа большое место отведено образу Лены Костенецкой. Она воспиталась в буржуазной семье, ей нелегко дались «поиски простого и настоящего» (как сказано в одном из вариантов плана романа), переход в лагерь революции. Ее брат Сережа совершил этот переход быстро и решительно, но и ему нужно было многое переосмыслить, чтобы приобщиться к большевистской организованности, коллективизму, стойкости.

В двух первых частях романа автор, подробно воспроизводя душевные метания Лены, еще довольно бегло говорил о деятельности большевиков – Петра Суркова, Алеши Маленького и других. Избранные писателем ситуации требовали соответствующих средств изображения. В критике завязался спор не только об актуальности «Последнего из удэге», но и о правомерности тех художественных приемов, с помощью которых здесь раскрывались сложные и противоречивые душевные движения таких людей, как Лена Костенецкая.

В центре дискуссии оказался вопрос о художественном методе А. Фадеева, о характере и размерах воздействия на него Л. Н. Толстого.

Овладение опытом Л. И. Толстого было для А. Фадеева сложным и длительным процессом. В конце 20-х – начало 30-х годов, оставаясь самобытным художником, А. Фадеев испытал большое влияние Толстого. Влияние это сказалось и в характере обрисовки внутренней жизни героев «Последнего из удэге», и в стиле романа, с классическими формулами «не потому… а потому», «несмотря ни на что», и в противопоставлении кажущегося и истинного в человеке, и т. д. При этом перед писателем стояла задача творчески переработать толстовское влияние.

В статьях тех лет речь шла чаще не о том, насколько А. Фадееву удалось решить эту задачу, а о том, является или не является он «толстовцем» в философском и эстетическом отношениях. Случалось, что его изображали правоверным «толстовцем». Овладение толстовским искусством психологического анализа иные критики считали отказом от «метода пролетарской литературы». Внимание к внутреннему миру, нравственному облику отдельного персонажа они отождествляли с игнорированием классовой сущности людей (Д. Мирскин), с «толстовским биологизмом» (С. Нельс).

Тезис о «рабской зависимости» А. Фадеева от Л. Н. Толстого вызвал категорическое несогласие А. Луначарского. В 1929 году, еще раз подчеркивая важность учебы у классиков, он писал:

«Форма у Фадеева очень близка к Толстому… Форма у Шолохова – насыщенная реалистическая форма, к которой поднимались многие наши классики, выражая большие бытовые явления.

Повредило это Шолохову и Фадееву? Конечно, нет, как не повредило это направление и всей пролетарской литературе».

А. Фадеев, в свою очередь, посчитал нужным принять участие в полемике, вновь подтвердив, что у своего великого учителя он воспринимает не философию, а достижения реалистической формы. Имея в виду утверждения оппонентов, он заявил в 1929 году: «Если разум и поведение героев подчинены подсознательному началу в человеке, то есть Фадеев дает одностороннее и неправильное представление о человеческой психике, то, очевидно, нужно бить тревогу и постараться, чтобы Фадеев сошел с этого пути, потому что это – путь неправильный». Подобное предположение автор «Последнего из удэге» отверг. В заметке «Небольшое поучение», опубликованной в 1932 году, он упрекал тех критиков, которые игнорировали общественно-классовую направленность романа и строили свои выводы на одной фразе, характеризующей богача Гиммера[8]. «…В самой этой фразе, – доказывал А. Фадеев, – нет решительно ничего толстовского, противоречащего марксизму».

Защищая свой творческий метод, наши реалистические традиции, А. Фадеев отнюдь не утрачивал критического отношения к собственному труду. Его обеспокоили весьма сдержанные отзывы о «Последнем из удэге» со стороны некоторых литераторов-единомышленников и тем более отрицательная оценка Горького. Вспоминая о работе над первым томом и говоря о себе в третьем лицо, А. Фадеев на собрании писателей в апреле 1937 года заявил: «Фадеев сидел на Дальнем Востоке и, прочитав в статье о том, что роман у него очень плохой, как написал Алексей Максимович про первые книги „Последнего из удэге“ (причем было сказано, что автор сам знает, что роман плохой), действительно обеспокоился этим обстоятельством и старался писать лучше. И по оценке критики и читателя третья книга оказалась несколько лучше первых двух».

«Очень плохой» – явное преувеличение. Но нельзя не заметить композиционных недостатков произведения, связанных с тем, что линия Лены стала играть слишком большую роль по сравнению с линией активных революционеров. Поэтому мотивам «правдоискательства» кое-где уделялось чрезмерное внимание, в то время как образы Петра или Алеши были обрисованы слишком эскизно.

В период работы над третьей частью романа А. Фадеев совершил длительные поездки на Дальний Восток, ознакомился с изменениями, происшедшими в экономике и быте некогда дикого края, в судьбах людей. Вспоминая в 1937 году об этих поездках, писатель связывал их с новым этапом в работе над «Последним из удэге». Создание двух первых частей романа, утверждал А. Фадеев, убедило его, что «нельзя писать о прошлом, не зная хорошо настоящего», и что художнику полезно переменить обстановку, не ограничиваясь одной литературной средой. Третью часть романа автор считал ответом на горьковскую критику «Последнего из удэге».

Эта часть была написана как бы «одним дыханием» – за каких-нибудь три месяца, хотя им предшествовали годы раздумий и поисков. В мае 1935 года в письме к матери Фадеев сообщает: «…Я до осени не поеду в Москву, – постараюсь за лето кончить четвертую часть романа (третью я кончаю на днях и сразу высылаю в „Красную новь“)». Направление, намеченное этой частью, считал А. Фадеев, по-новому определит замысел всего произведения в целом. Еще до ее окончания автор делился в письме к своей сестре Т. А. Фадеевой надеждой, «что в целом роман получится хороший». В одном из писем А. Фадеева к матери так выражены настроения писателя в этот период:

«Третья книга моя (читали ли вы ее?) хорошо встречена среди большей части литературных кругов. В „Литературной газете“ была рецензия Мариэтты Шагинян, очень приятная для меня, и хороший отзыв был в статье Эрлиха „Нам чудится деляга“, посвященной другим проблемам… В романе я уверен, – он свой путь к читателю и общественному мнению, безусловно, найдет».

Свой путь к читателю роман действительно нашел, четвертая часть показала правильность взятого автором общего направления и несомненный рост его мастерства.

Изменения в структуре и художественном звучании романа связаны с философски-историческим расширением замысла.

А. Фадеев видел свою цель в том, чтобы дать как бы в вертикальном разрезе все русское общество в канун и в период революции. В третьей и четвертой частях романа на авансцене появляются люди, наиболее выразительно представляющая революционные силы. Рядом с удэгейцами, старыми и молодыми интеллигентами, богачами и контрреволюционерами действуют, выдвигаясь в центр повествования, большевики Петр Сурков, Алеша Маленький, Мартемьянов, Сеня Кудрявый и другие. Они показаны и в практике революционного действия, и в полноте политической, интеллектуальной, нравственной жизни.

«Последний из удэге» был важным этапом в поисках автором того художественного синтеза, который он считал требованием времени. Стремясь нарисовать эпическую картину действительности, он высказывался в пользу монументальной синтетической формы. Добиваясь масштабности изображения, он сочетал точные характеристики социальных, политических сил, определяющих ход истории, с героическими и романтическими эпизодами борьбы, с проникновенным рисунком человеческой психологии. Исследователи М. Серебрянский, А. Бушмин и другие верно заметили, что многое связывает А. Фадеева не только с Л. Н. Толстым, по и с А. М. Горьким. Это подтверждается и высказываниями автора «Последнего из удэге». Он с восхищением прочитал «Жизнь Клима Самгина» и извлек из этого произведения принципиально важную для себя и всей литературы 30-х годов программу: «При наличии той исторической вышки, на которой мы стоим, при том, что нам нужно изменить мир, как бы заново его воссоздать, – мы ищем больших синтетических форм. Мало разложить на части, – нужно взять в целом».

Мечтая о большом эпическом, «синтетическом» повествовании, А. Фадеев оставался, по его заявлению, верен форме старого реалистического романа с обилием социальных типов, подробными и точными описаниями всего материального мира. Такая форма, считал писатель, благоприятствует эпохальной задаче, стоящей перед советской литературой: создать эпос философского характера, в котором значительная роль принадлежит обобщающей художественной мысли, философскому осмыслению действительности.

А. Фадеев понимал значение такой задачи. Но понимал и трудности ее реализации. Его последующая работа оказалась весьма нелегкой, и шла она с гораздо большими сложностями и значительно дольше, чем он рассчитывал. Над четвертой книгой Фадеев работал вплоть до 1940 года, написанное же прежде все время приходилось углублять и дорабатывать. А. Фадеев не раз говорил о стоявших перед ним трудностях. Недостатки романа он связывал с малым писательским опытом. Новый роман, отмечал писатель, гораздо сложнее «Разгрома» по охвату событий, материалу, композиции. Задумано большое эпическое, «синтетическое» произведение, но «забивают детали, образы героев не перерастают в типические, расползаются». Стройность повествования нарушается из-за того, что «композиция романа попросту несовершенна…».

Роман создавался на протяжении многих лет, и не приходится удивляться тому, что он продолжал изменяться, уточняться, углубляться. Автор не во всем добился цельности, он все еще вынашивал планы кардинальной перестройки произведения. Не прекращалась работа над текстом «Последнего из удэге».

Эта работа преследовала и общие цели уточнения замысла всей вещи, и более конкретные задачи отработки каждого образа, каждой сцены. На произведении лежит печать строгой требовательности автора к своему труду. В архиве А. Фадеева хранятся главы, имеющие по десять – двадцать различных вариантов (например, объяснение Петра Суркова и Лены Костенецкой). Об авторской взыскательности свидетельствует и такое высказывание, относящееся к 1932 году: «Насколько (при том незначительном опыте, который у меня есть) мне трудно осуществить свои намерения, вы можете судить по тому, что я десятки раз начинал „Последний из удэге“ и всякий раз неудачно. То я начинал с того, что Сережа и Боярин стоят на перевале, то с того, что они проснулись в избе Боярина (с чего я впоследствии и начал роман), то с разговора в городе Ольге по телефону, то с описания жизни Лены Костенецкой, то с момента встречи партизан с хунхузами».

Взыскательное отношение А. Фадеева к своему труду сказывается и в поисках наилучшей композиции романа, и в стремлении добиться наибольшей точности в изображении каждой ситуации, каждого образа, в подходе к любому определению, эпитету, сравнению. Одной из множества возможных иллюстраций может послужить образ мальчика-удэге, выведенный в тринадцатой главе второй части. В первоначальном тексте написано: «высокий мальчик». Потом автор пытался конкретизировать образ, зачеркнул слово «высокий» и написал «стройный». Но, как говорится в романе, на удэгейцах, живших в условиях старого строя, уже лежала печать вырождения. Поэтому в последующем варианте А. Фадеев использует другое определение: «хилый».

Большие изменения вносятся Фадеевым и в журнальную редакцию при выпуске каждой части романа отдельным изданием. Вышедший в 1933 году первый том романа (первая и вторая части) существенным образом отличался от изданий обеих частей порознь. Автор композиционно перестроил произведение, внес много частных исправлений. В первоначальном тексте история Лены Костенецкой развивалась во второй части книги. Теперь автор вставляет ее в первую часть (сразу же после шестой главы, где описывается приход Сережи и Мартемьянова в город Ольгу). История Лены продолжается до конца первой части, а также охватывает пятнадцать глав второй. Лишь после этого вводятся главы о Боярине, стойбище удэге и другие, которые вначале входили в первую часть. Из журнального варианта второй части в ее книжную редакцию включены опубликованные в «Октябре» в 1930 году шестнадцать глав (от встречи отряда Гладких с хунхузами до приезда Лены к партизанам).

Изменения, сделанные в тексте, служат также уточнению социальной и психологической характеристики действующих лиц. Так, например, в нервам варианте протест Сережи против безобразного поступка учителя-реакционера Редлиха носил несколько случайный характер, после скандала в классе Сережу вызвали к директору и исключили из гимназии. В отдельном издании романа юноша сознательно бросает вызов Редлиху, а затем «во главе делегации» направляется к директору требовать от Редлиха извинения.

Существенные исправления делаются и в последующих частях романа. Сохранилось несколько набросков начала третьей части, где автор намеревался подробно осветить существо разногласий между обкомом партии и партизанским командованием и объяснить, почему для их ликвидации был послан именно Алеша Маленький («он был связан с Сурковым годами совместной работы и дружбы: областной комитет надеялся, что Алеша проведет директиву без излишнего обострения с Сурковым, известным своей грубостью и нетерпимостью»). На этот счет в дневнике Фадеева 15 ноября 1934 года появляется запись: «Начало 3-й части (Алеша Маленький) переделать: сейчас официально-казенно, газетно, – надо глубже показать, в чем существо спора и как он выглядит для обеих сторон».

Работая над сорок второй главой этой части, Фадеев много раз переписывал диалог Петра Суркова и Лены Костенецкой о человечности и революционной борьбе и, оставшись неудовлетворенным, в конце концов ограничился одной репликой.

В рукописях «Последнего из удэге» имеется несколько вариантов биографии Петра Суркова, начиная с детских лет. Жизненный путь Петра объясняет некоторые особенности его тяжелого, даже нелюдимого характера. У героя романа было очень трудное детство, пьяница-отец жестоко избивал его, и подросток стал с озлоблением относиться к людям. Но участие в революционном движении духовно выпрямило Суркова. В одной из рукописей романа имеется характерное заключение: «Впоследствии, когда Петр стал сам зарабатывать свой хлеб и научился читать книги и начал понимать, на чем стоит мир, он наново пересмотрел свое отношение к людям. Он понял, что в детстве его было много бессмысленной жестокости, прямого зверства. Но он понял также, что многое из страшного этого опыта пригодилось ему и еще больше пригодится в дальнейшей жизни, ибо жизнь такова. И тогда он по-новому взглянул на своего отца и многое простил ему.

Подняться на эту вышку понимания и своего отца, и своей жизни, и дальнейшего своего пути помогло ему семейство Чуркиных».

В окончательном тексте романа жизнеописание Суркова дано в более сжатом виде, гораздо лаконичнее.

Работа над «Последним из удэге» была прервана после написания шести глав пятой части (детство и юность Масенды). События Великой Отечественной войны, другие творческие замыслы надолго отвлекли внимание А. Фадеева. Но роман оставался для него любимым детищем. В 1951 году на вечере, посвященном его пятидесятилетию, А. Фадеев заявил: «…Среди моих произведений назывался незаконченный роман „Последний из удэге“. Я лично не удовлетворен этим романом и потому хочу этот роман переработать, в частности ввести туда образ Сергея Лазо. Но в силу того, что этот роман приобрел исторический характер, а я еще достаточно молод, чтобы работать на современном материале, то, пожалуй, я отложу эту работу к тем годам, когда А. М. Герасимов будет поздравлять меня с семидесятилетием».

Мысль о завершении «Последнего из удэге» не покидала А. Фадеева. Он просматривал прежние записи, делая новые заметки в дневниках, уточнял план последующих частей, однако никак не мог вплотную взяться за работу над романом. В октябре 1946 года в письме комсомольцам С. Иванову, В. Ищенко, М. Русевой и А. Николаевскому А. Фадеев рассказывает о своих творческих планах и, в частности, замечает: «Кроме того, у меня старый долг перед читателем: мне необходимо закончить роман о гражданской войне на Дальнем Востоке – „Последний из удэге“». О намерении вернуться к роману он пишет в 1950 году Б. Губареву («Над новыми главами „Молодой гвардии“ я сейчас работаю и надеюсь их скоро кончить, а потом уж придется кончать и „Последний из удэге“») и в 1952 году Никифорову. В письме ученице Чугуевской школы (1956) А. Фадеев рассказывает о работе над романом «Черная металлургия» и в этой связи снова заявляет: «…После окончания вышеназванного романа я буду заканчивать свой старый роман „Последний из удэге“».

Писатель предполагал переработать опубликованные ранее четыре части романа и написать пятую и шестую заключительную части. В июле 1954 года в одном из писем он высказывал предположение, что будет изменено и название произведения. Это, видимо, объяснялось тем, что линия удэге по мере работы над романом стала утрачивать свое главенствующее значение (хотя сохраняла существенное место в сюжете).

Высказывания самого писателя дают возможность судить о предполагаемом окончании произведения. «Всего в романе „Последний из удэге“, – сказал он в интервью с корреспондентом „Известий“ в 1935 году, – предусмотрено 6 частей, из них последняя должна говорить о современности». Л. Фадеев намеревался дать картину той же местности, где происходило действие в первых книгах, показать своих героев спустя десять – пятнадцать лет после разгрома белогвардейцев и иностранных оккупантов и отобразить, «как выросли люди за этот промежуток времени».

В одной из папок рукописей «Последнего из удэге» сохранились составленные А. Фадеевым «Наброски к плану 4-5-6 частей». Писатель предполагал закончить четвертую часть историей жизни Масенды (позднее эти главы были перенесены в пятую книгу). Первый вариант плана сформулирован следующим образом:

«Если четвертую кончить Масендой, тогда пятая: съезд, Боярин – Казанок, Сурков – Казанок младший, Кудрявый – Лена, перемена партизанской тактики, хунхузы, удэге, Сурков – Цой, Ланговой, Масенда, японцы, гибель Мартемьянова, Масенды.

Шестая: город, Алеша, гибель Хлопушкиной, Лена – Сурков – Кудрявый, зимовка, новая тактика, победа».

Вторично к плану заключительных частей романа Фадеев возвращается уже в 1947 году. В его дневнике уточняется общее развитие сюжета произведения. В пятой части намечалось разработать линию, связанную с жизнью Масенды и Сарла, с судьбой удэге. Автор собирался рассказать об освоении русскими Дальнего Востока в 60-х годах прошлого века, о наступлении цивилизации на живущие первобытной жизнью племена, о борьбе последних за свою независимость. В плане подчеркнуты следующие слова: «Восстание. Обращение к правительству. Безрезультатно. Месть. хунхузов. Гибель семьи Массивы». Тут же сообщается об исходе борьбы и трагическом положении малых народов Дальнего Востока: «В великом восстании в последний раз собрались все племена. И многие племена погибли целиком». После этого исторического экскурса следуют записи о красных партизанах, о тех людях, приход которых в вековую тайгу принес удэге спасение на путях революционного обновления жизни.

Записи 30-х и 40-х годов дают некоторое представление о содержании заключительных глав романа. Примирение Лены и Суркова оказалось невозможным, больше того, Лена намеревается освободить арестованного Лангового, но от этого шага ее отговорил полюбивший девушку Сеня Кудрявый; с Сеней, как упоминается в наброске эпилога, она и связала свою судьбу. К Суркову же всем своим существом тянется корейская революционерка Мария Цой. Изложив главу об истории Масенды, А. Фадеев в первом варианте плана писал: «В пятой части. Страстный идейный спор Лены и Суркова. Их разрыв. Лена любит Лангового. Она хочет повидать его в плену. Сеня объясняется Лене в любви, она хочет использовать его, чтобы повидать Лангового. Он удерживает ее от этого шага, фактически спасает ее». В записи от 7 сентября 1947 года подтвержден этот же замысел автора: «Найти место конфликта, окончательного, между Сурковым и Леной. Нужна ли здесь Цой? Кудрявый? Кудрявый – не после конфликта, а в связи с попыткой Лены освободить Лангового».

Ниже приводится план пятой и шестой частей романа, сложившийся у Фадеева в 1947 году.

«Итак – пятая:

Масенда.

Масенда – Боярин.

Боярин – старый Казанок.

Сурков – Лена – младший Казанок.

Съезд.

Хунхузы.

Гибель Боярина. Бегство обоих Казанков.

Поход отряда на хунхузов.

Масенда. Сережа. Кудрявый. Гладких.

Сурков – Цой.

Японцы.

Шестая:

Город. Алеша. Гибель Хлопушкиной. Японцы.

Ланговой – Гиммер.

Перемена тактики. Вызов отряда.

Перемирие с хунхузами.

Пленение партизанами Гиммера и Лангового.

Лона – Ланговой.

Лена – Кудрявый.

Суд над Ланговым.

Ланговой и вор.

Освобождение Гиммера.

Казнь Лангового и вора.

Японцы. Хунхузы. Удэге. Гибель Сарла.

Отряд Гладких в бою с японцами. Сережа – Кирпичев.

Гибель Масенды и Мартемьянова.

Лена – младший Казанок – Ванда – Сережа – Сеня.

Отход. Назначение Сережи.

Эпилог:

Победа. Лена – Кудрявый.

Над могилой Мартемьянова и Масенды».

Некоторые мотивы романа подробнее расшифрованы в записях, относящихся к апрелю 1948 года. Тема последнего из племени удэге раскрыта следующим образом: «Когда хунхузы истребляют последние свободолюбивые роды и Сарл гибнет в бою, жена его, притворившись мертвой и прикрыв сына своим телом, остается в живых и спасает сына. День и ночь несет она его в руках на север, к родичам по Бикину и Хору – несет последнего воина из племени удэге».

А. Фадеев излагает содержание эпилога: «Падение колчаковщины. Партизаны входят в город. Судьба всех героев. Заключительная сцена: жена Сарла у родичей на Бикине. Спасенный сын в колыскс. В нем черты Сарла. Он будет расти под счастливой звездой. Мало того: он будет преобразователем жизни своего народа под сенью свободы».

К сожалению, А. Фадееву так и не удалось завершить роман, который он сам считал своею «любимой книгой».