Сочинения в 8 томах. Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе

I

двокат Белотти, бойко виляя задом, подошел к столику перед кафе «За прогресс», вытер платком короткую шею и спросил, отдуваясь:

— Что, почта опять запаздывает?

— Известно, запаздывает, — в один голос ответили аптекарь и секретарь магистрата и, видимо, считая вопрос исчерпанным, замолчали.

Но тут всполошился приезжий коммивояжер:

— Надеюсь, ничего не случилось?

Остальные недовольно фыркнули, а лейтенант карабинеров, снисходя к неведению чужого в этих краях человека, пустился объяснять, какой отменный порядок на нынешних дорогах. Двое конных карабинеров постоянно сопровождают почту, и за все время им только раз пришлось вмешаться: какой-то крестьянин, не желая платить за проезд, полез на кучера с ножом.

— Такой уж это народ неотесанный, — заключил лейтенант.

— Скучное у вас ремесло, — заметил своим жизнерадостным баском аптекарь Аквистапаче. — Вытаскивать пьяниц из канав да загонять домой скотину, отбившуюся от стада, — куда как весело! То ли было в наше время! Верно я говорю, кум Акилле?

— Есть! — отозвался за стеной хозяин кафе. Он тяжело переступил через порог, шагнул к стулу, навалился грузным животом на его спинку да так и застыл, разинув рот и ворочая толстым языком.

— Что скажешь, старикан? — И аптекарь ласково похлопал его по животу. — Пожалуй, не одна граната разорвалась почти что у самых наших ног? Да хотя бы в той же Беццеке, помнишь, мы еще стояли бок о бок с генералом Гарибальди^{22}. Она, подлая, как трахнет! — мы, разумеется, назад, а генерал хоть бы что. Стоит в пороховом дыму и словно задумался. «Не трусить, друзья!» — сказал он нам, и, помнишь, весь страх как рукой сняло.

— Истинная правда! — подтвердил трактирщик. — Да что и говорить — лев был!

— Вот именно что лев! — подхватил первый старик и, поглаживая исполинский ус, свысока оглядел присутствующих. И вдруг как-то сразу сделался меньше ростом и залепетал, словно лаская младенца: — Но и ангельская душа — ангел невинный! Он знать не знал, что творится вокруг, верно, кум? Малый ребенок догадался бы, что Нино — переодетая баба, и только генералу было невдомек.

— А что? — полюбопытствовал адвокат. — Хорошенькая была женщина?

Аптекарь только присвистнул в ответ.

— Теперь такой не увидишь! И только когда ее дружок пал на поле битвы, все открылось. А ведь она и тогда не покинула нас. Пусть она потеряла того, за кем пошла в огонь сраженья, зато у нее оставались все мы. И она всех нас любила!

В его карих, по-собачьи добрых глазах светилось торжество. Хозяин беззвучно смеялся, и стул приплясывал под его животом. Подошел его сын, красавец Альфó, а за ним молодой Савеццо, — он только что завился в парикмахерской по ту сторону площади, — и видно было, что, слушая старика, все, все ему завидуют.

Но тут каждый вспомнил, что эта история стара как мир и что всем, вплоть до приезжего, она так же хорошо знакома, как Лучия-Курятница.

А вот и она, легка на помине, да и пора уже. В уличке, прилегающей к кафе, дробно стучат ее деревянные башмаки, — клохчет, что твоя наседка, поводит острым носиком, более похожим на куриный клюв, машет длинными руками, словно крыльями, гонит своих пернатых питомиц к фонтану напиться из лужицы. Ребятишки гогочут, толкают ее, теребят и прыгают от радости, глядя, как старуха в пестрых лохмотьях, словно большая тощая курица, мечется как угорелая.

Открываются ставни; на углу, наискосок от кафе, в одном из стрельчатых окон над сводами старой ратуши теснятся трое чиновников; толстуха мамаша Парадизи смотрит вниз со второго этажа своего домика, а подальше на Корсо, из окна табачной лавки выглянула служанка Рина, и адвокат Белотти сразу заметил у нее на шее новую косынку. «Опять эта егоза получила подарок! — подумал он с беспокойством. — От кого же на сей раз?»

Вскоре малютка захлопнула свое окно, а мамаша Парадизи свое; Лучия-Курятница со своим шумливым семейством скрылась до завтра в переулке; площадь снова дремлет в белых лучах солнца, и на нее изломанными линиями ложатся тени.

Тень палаццо Торрони на углу Корсо протянулась до самой церкви, а перед ее приземистым порталом — львы, поддерживающие массивные колонны, отпечатали на булыжнике свои черные силуэты. Причудливая тень колокольни перекинулась к фонтану. Но возле колокольни сумрак отступил назад и забился в укромный угол, туда, где, как все знали, стоял дом коммерсанта Манкафеде. Еле выделялись очертания окон, а за одним из них, верно, и сейчас стояла та, что стоит там неизменно, — таинственная Невидимка, загадка для всего города — Эванджелина Манкафеде: она никогда не выходила из дому, а между тем знала все, что творится вокруг, лучше, чем кто-либо другой. Что бы в городе ни произошло, было известно Невидимке. Из своего затененного уголка она, казалось, проникала взглядом сквозь стены домов на площади; единственное, что закрывала от нее колокольня, это палаццо Торрони. Впрочем, как говорили, Невидимка и знать не хотела, что там творится, и ни отец, ни служанка, которые одни имели к ней доступ, не решались произнести перед ней самое имя того, кого она когда-то любила и кто женился на другой. С тех пор она не выходила из дому. В то время ей было двадцать четыре года, а теперь пошел тридцать четвертый.

— Роскошная женщина! — шепнул адвокат на ухо приезжему. — А тем более сейчас, при сидячей жизни, воображаю, какие у нее пышные формы.

И он уже хотел изобразить эти формы в воздухе, но спохватился и опустил руки — она, конечно, за ним наблюдает.

— Значит, с тех пор как я последний раз был здесь, она так и не выходила из дому? — спросил приезжий.

— Ну что вы!

Все смотрели на него с возмущением.

— Она всякий раз пообещает отцу, и он тут же выписывает ей прекрасные платья чуть ли не из самого Рима — ведь что ни говори, а она у нас первая невеста в городе, и если бы подвернулся хороший жених, старик и ста тысяч не пожалел бы, — уж она и подружек своих старинных пригласит и даже экипаж закажет… А придет назначенный час, карета с подругами станет у крыльца, и сама Эванджелина в своем лучшем наряде спустится с лестницы… Но на середине остановится, скажет: «Нет, уж лучше как-нибудь в другой раз», и опять забьется в свою спальню.

Кое-кто из слушателей покосился туда, где стоял таинственный дом. Внизу, словно в черной пещере, мерцал огонек, а по тротуару перед лавкой медленно прохаживался старый коммерсант — вперед-назад. Глядя на его мерные движения, посетители кафе «За прогресс» чувствовали, как неотвратимо уходит время.

Старик Аквистапаче поднялся, в аптеку вошел покупатель, это был сын Маландрини, хозяина гостиницы. Что еще стряслось у Маландрини? Уж не что-нибудь ли с его женой? Хозяин табачной лавки видел ее вчера с бароном Торрони в весьма подозрительном уединении. Кто знает, что ей теперь потребовалось в аптеке.

— Ну?.. — Все взгляды устремились на старого аптекаря, который возвращался обратно, далеко выкидывая вперед свою деревяшку.

— Изжога у тещи.

Общее разочарование.

— У нас здесь застой, никакого движения, — посетовал лейтенант приезжему и кивнул на коммерсанта Манкафеде, который продолжал размеренно шагать перед дверью своей лавки.

Приезжий хотел уже любезно заступиться за город, но адвокат Белотти предупредил его.

— Что тут поделаешь, — сказал он, задыхаясь, — когда эта чертова почта вечно запаздывает, по меньшей мере на час! Разве мы бы с вами так жили! Ведь скажем прямо — нам со дня на день надо ждать величайших перемен. Мы на пороге событий, которые…

— …никогда не наступят, — закончил за него городской секретарь и откинулся на спинку стула, чтобы показать, какая у него стройная талия.

— Откуда вы это взяли? — захлебнулся адвокат и отчаянно замахал руками. — Кто у нас председатель комитета и кому лучше знать, что здесь должно случиться, или, вернее, что здесь может случиться?

— Еще до прихода почты?

— Почта!.. Почта, сударь вы мой, уже не раз приходила. Почта, например, мне, понимаете, сударь, мне, председателю комитета, доставила письмо ее светлости княгини Чиполла: ее светлость княгиня великодушно разрешает, чтобы в дворцовом театре состоялись представления той труппы, которую наш комитет собирался пригласить на гастроли. А это немалый успех, если вспомнить…

И, обращаясь к приезжему, адвокат дряблым пальцем, который выдавал его возраст больше, чем лицо, указал назад, туда, где узкая уличка каменными ступеньками уводила в гору, ко дворцу.

— …если вспомнить, что театр уже пятьдесят, нет, скажем для точности — без малого сорок девять лет стоит на запоре — с самого бракосочетания бедного князя…

— Ну и как спектакль, понравился? — язвительно осведомился секретарь. — Вы, конечно, и тогда уже выступали в роли импрессарио? Ведь без вас ни одно дело не обходится. Я полагаю, это у вас с пеленок…

Но адвокат движеньем плеч презрел его выпад.

— …бедного князя, которого ее светлость и поныне оплакивает. Все вместе взятое дает мне право считать это милостивое разрешение моей личной заслугой, тем более что я веду княгинины дела.

— Ну, а капельмейстер? — поинтересовался его противник. — Разве тут нет и его заслуг? Альфо, скажи нашему другу, разве ты и все остальные могли бы исполнять музыку «Бедной Тоньетты», если бы маэстро Дорленги не прошел с вами все партии?

— Что ж, он свое дело знает, никто против этого не спорит. Так ведь община и платит ему сто лир в месяц да церковь — пятьдесят. Но не кажется ли вам, господа, что актеры, которых он пригласил, заставляют себя долго ждать?

— Держу пари, они еще сегодня прикатят с почтой, — воскликнул аптекарь. Но адвокат в этом сильно сомневался.

— Боюсь, что мне, как председателю комитета, придется заняться еще и этим. Чего доброго, махну куда-нибудь, пожалуй, даже в Рим.

— А что вы, собственно, смыслите в театре? — не унимался городской секретарь.

— Что я смыслю? Вы забываете, синьор Камуцци, что я учился в Перудже. Туда то и дело наезжала какая-нибудь труппа, и мы, студенты, были с артистами на самой что ни есть короткой ноге, примерно, как я с вами. А хористки!.. Как много сказано одним этим словом! Конечно, и примадонна заслуживала внимания, но тут нужны были деньги, и большие деньги! Помнится, какой-то господин в городе выплачивал ей одной триста лир в месяц. Подумайте, триста лир в месяц женщине!

Видя вокруг одни только почтительные лица, адвокат приосанился. Он даже распахнул свой черный сюртук, хотя под ним не было жилета, и, округлив в воздухе руки, причем манжеты его дешевой желтой рубашки вылезли из рукавов по коралловую запонку, заговорил шепотом, переходившим в хриплый лай:

— Но таков высший свет: надо его знать. А уж всякие там служители искусства — актеры и писатели — это, можно сказать, сливки. Ведь как они живут, трудно даже себе представить. Что ни ночь — шампанское, женщины без счета, никто не встает раньше двенадцати.

— Когда мы квартировали в Форли, — вставил лейтенант, — мне показывали художника, который в один присест мог вылакать две фьяски. Правда, это был немец.

— Да и не удивительно, — продолжал адвокат. — Ведь они шутя зарабатывают больше, чем им нужно, — и никаких забот! Не то что наш брат обыватель. Но это даже хорошо, что есть на свете люди, которые не знают забот, ни с чем не считаются и всегда веселы и довольны. Вот заведется в нашем городе такой беспечный народец, и у нас другая жизнь пойдет.

— Да, неплохо бы, — согласился аптекарь. И тут же зажал себе рот ладонью и посмотрел наверх, на окошко своего дома.

Все улыбнулись.

— Никогда не знаешь, нет ли кого рядом, кто пляшет под поповскую дудку, — сказал он оправдываясь.

— Если бы мы не пригласили актеров для собственного удовольствия, — заявил адвокат, — это надо было бы сделать назло попам.

Городской секретарь пожал плечами, зато трактирщик рявкнул:

— Разве папа все еще командует нами?

Все закричали: «Браво, Акилле!», а тем временем из собора вынырнула какая-то черная фигура и, прошмыгнув по Корсо, скрылась в подъезде палаццо Торрони.

— Бедный барон! — вздохнул аптекарь. — Его они тоже с помощью жены связали по рукам и ногам. Да так скрутили, что и пикнуть не смей. Послушайте меня, молодые люди, не женитесь на бабах, которые знаются с попами.

Адвокат таинственно прикрыл рот рукой.

— А все-таки дон Таддео остался в дураках: барон тайно, понимаете, от лица, пожелавшего остаться неизвестным, внес свою долю в театральный фонд.

Сверкая очами и приложив палец к губам, он наблюдал за действием своих слов и после значительной паузы добавил:

— Вклад солидный и вполне может нас вознаградить за отказ старика Нардини.

— Ну и семейка эти Нардини! — сказал аптекарь, стукнув костылем о тротуар. — Своих сограждан они не удостаивают внимания, вступить членами в клуб отказываются, а тут еще и внучку заточили в монастырь.

— Еще не заточили, — отозвался молодой Савеццо, который стоял в неуклюже манерной позе, прислонясь к дверному косяку. — Когда я в клубе читал свой доклад о дружбе, она присылала горничную, чтобы та ей все рассказала.

— Ага! Тотó предпочел бы, чтобы она осталась мирянкой!

Под насмешливыми взглядами окружающих левый глаз молодого человека скосился на изрытый оспинами нос.

— Да, красотка эта Альба! — подтвердил красавец Альфо, сын трактирщика, и с самодовольно-независимым видом обвел взглядом окружающих.

— Красотка-то она красотка, да не про вас писана, — рассмеялся городской секретарь. — Даже Северино Сальватори пришлось убраться ни с чем, хотя другого такого шарабана с плетеным кузовом ни у кого в городе нет. Разве только от приданого откажетесь. Старик рад будет задешево сбыть ее с рук. У него скупость сильнее благочестия.

— Нет, старик и в самом деле благочестив, — возразил Савеццо. — Он и добрые дела творит. Старый Брабрá уже тридцать лет живет у него на хлебах. В Вилла-скуре каждое воскресенье после обедни раздают беднякам муку. Сама Альба раздает.

— Да, сама Альба, — подтвердил Альфо.

— А когда я пришел к нему с подписным листом, — заявил адвокат, назидательно подняв палец, — знаете, что Нардини мне ответил?

Все знали, но готовы были в десятый раз вознегодовать по поводу этого ответа.

— Он сказал, что с удовольствием даст деньги, лишь бы актеры не приезжали.

Аптекарь хватил кулаком по столу. В молчании остальных чувствовалось возмущение. И только красавец Альфо с простоватой улыбкой, обнажившей его белые зубы, сказал:

— А я все-таки женюсь на Альбе.

Никто не удостоил его ответом.

— Да и за аренду водопада, — напомнил кум Акилле, — он безбожно много взял с города.

— Сами виноваты, — сказал городской секретарь, пожав плечами. — Я лично был против электростанции, да и сейчас против. Но меня ведь не слушают, — добавил он, покосившись на адвоката, который сразу же замахал руками.

— Так что же мы — за прогресс или против? — взвизгнул он, борясь с одышкой.

— И кому мы обязаны прогрессом, — подхватил молодой Савеццо, — если не адвокату?

— Допустимо ли, чтобы в таком городе, как наш, — продолжал адвокат, — все общественные места освещались керосином? Какими глазами мы будем смотреть на приезжих, которые повалят к нам, как только откроется театральный сезон?

— Разумеется! — поддакнули все. Только городской секретарь всплеснул руками в потряс ими в воздухе.

— В том-то и дело! Раз у нас открывается театральный сезон, подавай нам и электрическое освещение, а когда мы, в подражание Венеции или Турину, празднуем День конституции, нам необходимы фейерверки, а это значит пустить на ветер ни более ни менее как пять тысяч лир. Так, одержимые манией величия, творим мы одно безумство за другим, и приведет это в конце концов к банкротству. Ах, господа, меньше всего я могу винить в этом нашего досточтимого мэра, синьора Августа Сальватори, который давно уже не у дел и никуда носа не кажет. Вот кто виноват!

И он ткнул пальцем в сторону адвоката, который от возмущения заерзал на стуле:

— Так как же мы — за прогресс или против?

Лейтенант поднес ладонь к уху:

— Кажется, тарахтит, слышите?

Все насторожились. Савеццо и Альфо бросились за угол дома и стали всматриваться вдаль. И вдруг оба закричали, приставив руки ко рту:

— Эй, Мазетти! Потише!

Слышно было, как под яростное щелкание кнута прогромыхала внизу по шоссе почтовая карета.

Пока она заворачивала к воротам, все припоминали те поистине чудовищные опоздания, которые позволял себе этот Мазетти; надо сказать, он не торопится домой к жене, — и когда он выехал на площадь, его встретили оглушительным свистом. Оба карабинера спешились и, сняв треуголки, принялись вытирать потные головы. Дилижанс с громом подкатил к зданию почты. Только теперь все увидели, сколько в нем народу: внутри сидело восемь пассажиров, девятый слезал с козел. Это был коренастый человек с профилем Цезаря, — если бы не отливающие синевой бритые щеки и какие-то особенно эластичные и четкие движения, коммивояжер мог бы вполне принять его за собрата.

Не успели лошади остановиться, как из дилижанса, в панике наступая на ноги своим спутникам, выскочили две монахини и с такой быстротой пустились вверх по уличке, ступеньками ведущей к монастырю, что кресты у них на четках так и подпрыгивали. Вслед за ними показался молодой человек с красивым бледным лицом и равнодушно огляделся по сторонам.

— Нелло! — окликнул его из кареты женский голос. — Помоги мне, пожалуйста!

— Нет, уж позволь мне, — сказал худощавый старик, одетый во все белое, и с юношеским проворством протянул даме морщинистую руку, на которой сверкал крупный брильянт.

— Да ведь это они, актеры! — возгласил адвокат. — Мне, как председателю комитета, полагается их приветствовать.

Он встал и, виляя задом, поспешил к почте. Следом, немного отступя, потянулись остальные.

Из дилижанса между тем выгружали смеющуюся брюнетку, но кто же — адвокат обомлел и остановился на полдороге, — кто поддерживал ее сзади, подхватив под мышки, как не барон Торрони, на красном лице которого задорно топорщились белокурые усы! Он повернулся — из его ягдташа торчали птичьи клювы — и высадил на тротуар еще одну даму, маленькое, невзрачное существо в грязно-сером плаще, висевшем на ней мешком, и с пропылившимися волосами. За ней с игривой, но смущенной физиономией вылез хозяин табачной лавки Полли.

— Эй, Полли, что с тобой? — окликнул его адвокат. Полли поспешил присоединиться к компании.

— Не спрашивайте! Одна из них чуть-чуть не поцеловала меня. Та большая, черная.

— Великолепная женщина! Воображаю, какой у нее голос! — воскликнул адвокат.

— Да, такую крикунью поискать надо. А уж каких анекдотов наслушался я сегодня в старой скворешнице, прямо рот разинешь. Я подумал: неужто монашки их уже слыхали. Не зря они молились все громче и громче, а сейчас глядите, как чешут.

— И что эти монастырские юбки повсюду треплются? — возмутился адвокат. — По всем дорогам только их и видно.

— Посмотрите на старика, — шепнул Полли. — Он накрашен.

Вся компания украдкой оглядела актеров. Адвокату теперь труднее было найти с ними общий язык, чем представлялось ему по юношеским воспоминаниям. Коренастый человек, слезший с козел, еще до некоторой степени внушал ему доверие, но сейчас он вместе с кучером был занят выгрузкой багажа. Остальным тряс руки барон Торрони, обещая прислать им свою дичь в гостиницу. Он угловато раскланялся, как настоящий кавалерист, и стал пробираться сквозь толпу служанок и детей. Как только он, щеголяя кожаными крагами, подошел к своему подъезду, оттуда прошмыгнула в храм какая-то черная фигура.

Между тем к дилижансу подходили все новые торговцы осведомиться о присланных товарах. Коммерсант Манкафеде давно уже разыскивал свои. Несмотря на жару, он был в своей обычной коричневой стеганой куртке. Его выпученный глаз на заячьем профиле упорно и лихорадочно высматривал что-то среди нагроможденных на крыше тюков.

— А где же керосин? — спросил он невозмутимо, тыча сухим пальцем в кучера Мазетти.

Тот даже подскочил от злости и, свесясь вниз, закричал, что за те гроши, какие ему платят, нечего с него столько спрашивать. У этих приезжих багажа хватило бы на целый поезд. Позади едет телега с пассажирами и грузом, там с божьей помощью будет и керосин.

От такого недружелюбного приема лицо его пылало еще больше, чем обычно; весь красный, стоял он под голубым небом и, угрожая толпе, возмущенно размахивал руками.

Манкафеде посмотрел на него прищурясь и повернулся к соседу.

— Полли, а твоя служанка опять дома не ночевала.

Хозяин табачной лавки зарделся.

— Эванджелина тебе сказала?

— Она, — уверенно и веско подтвердил Манкафеде. — А еще говорила, что к нам в город приедут актеры… Уж не они ли это? — Он сделал вид, будто впервые их заметил. — Моей Лине известно, что с ними должен приехать знаменитый тенор Джордано.

Услышав это, старик в белом внезапно повернулся к ним.

— Кавальере Джордано — это я! — сказал он просто и вместе с тем величественно.

Мгновенье, и адвокат тряс руку старого певца.

— Вы кавальере? Какая встреча! Вы, конечно, не забыли нашего знакомства в Перудже? Белотти, адвокат Белотти. Мы с вами частенько встречались в кафе «Старые друзья». Играли в домино, я все время выигрывал, и вы платили за мой пунш… Как? Не помните? Ну, еще бы, ведь прошло уже тридцать лет, чего только вы не перевидали за это время! Слава, женщины, грандиозные турне! Вот это жизнь! Здесь, в нашем захолустье, — но нет, вы должны узнать нас поближе: и у нас умеют веселиться, и у нас есть ценители искусства. Мои друзья сочтут за счастье с вами познакомиться. — Он кивком подозвал их. — Синьор Аквистапаче, наш аптекарь; синьор Полли, ваш давешний попутчик; синьор Кантинелли, рекомендую: он с исключительным мужеством командует нашими вооруженными силами… — И для того, чтобы не представлять приезжему своего противника, городского секретаря, он выхватил из стоящей вокруг толпы первого попавшегося. — Синьор Кьяралунци, рекомендую, искуснейший портной, он, кстати, играет в оркестре на валторне.

— И еще как играет! — раздался насмешливый блеющий голосок парикмахера Ноноджи.

Но долговязый костлявый портной без всякого смущения выступил вперед, неторопливым, чистосердечным взглядом окинул приезжих, а затем торжественно в пояс поклонился маленькой невзрачной особе в грязно-сером плаще, да так низко, что затряслись кончики его отвислых рыжеватых усов. Невзрачная стояла сама по себе, в стороне от своих смеющихся и перешептывающихся коллег; по оттянутым карманам видно было, что руки ее стиснуты в кулачки, а широко расставленные глаза испытующе и холодно оглядывали все прибывающую толпу, словно одна держава бросала вызов другой. При виде склонившегося перед ней портного лицо ее неожиданно озарилось детской улыбкой, и она протянула ему свою маленькую серую руку.

После этого портной пожал руку старому тенору, который, не глядя, обвел остальных певцов широким жестом, словно государь, представляющий свою свиту.

— Синьор Вирджиньо Гадди, баритон.

Коренастый, с профилем Цезаря, не вынимая руки из кармана, смешался с кучкой горожан.

— Синьорина Италия Молезин, сопрано.

Плотная брюнетка, сверкая белыми зубами, подарила всех улыбкой и, кокетливо передернув плечиком, отбросила на спину шаль; как и стоявшие в толпе девушки, она была в шали и без шляпы.

— Синьор Нелло Дженнари, лирический тенор.

Молодой человек повернул к женщинам свое лицо, поражающее матовой бледностью. И так как черты его были высечены выразительным и смелым резцом, оно произвело впечатление и на стоявших позади. Все заволновались и вытянули шеи. Кто-то громко сказал;

— Ну и красавец!

Он поблагодарил всех взглядом, спокойно, но с затаенной насмешкой, точно принимая заслуженную дань.

Затем кавальере Джордано повернулся к девушке, стоявшей особняком, и, чуть склонившись всем корпусом, сказал с подчеркнутым уважением:

— А это наша primadonna assoluta ^[7], синьорина Флора Гарлинда, артистка с огромным будущим, надежда итальянской лирической сцены.

Он выразительно посмотрел на компанию горожан. Адвокат, стоявший всех ближе, слегка попятился, но тут же пламенно приветствовал примадонну, на которую вначале не обратил ни малейшего внимания. Спросил, пела ли она уже в Ла Скала^{23}. Она пожала плечами и скорчила гримаску, словно петь в Ла Скала ниже ее достоинства. Адвокат галантно расшаркался.

— Представляю, синьорина, каким вы пользуетесь успехом. От обожателей отбоя нет?

Она прыснула и отвернулась. Он покосился направо, налево, видел ли кто-нибудь его поражение, но вдруг зрители заволновались: кто-то прокладывал себе дорогу в толпе, усиленно выгребая руками поверх столпившихся зевак.

— Маэстро!

Тот пробрался вперед, с трудом переводя дыханье. Его щеки под редкой белокурой бородкой чуть порозовели. За улыбкой затаенного честолюбия проглядывал распиравший его гнев.

— Но ведь это просто… Разве не я здесь капельмейстер? Артисты прибыли по моему приглашению, и никто не дал себе труда позвать меня! Господин адвокат, я вынужден…

Адвокат добродушно потрепал его по плечу.

— Ничего, ничего, милейший Дорленги, все идет как по маслу. Я, как председатель комитета, вступил с этими господами в дружеский контакт.

— Но я не понимаю, как можно было без меня… Тогда уж сами и дирижируйте!

— Успокойтесь, Дорленги! — вмешался аптекарь, а хозяин табачной лавки Полли добавил:

— Охота волноваться по пустякам.

Но музыкант еще яростнее замахал руками.

— То есть как это по пустякам!.. Ага, кавальере! Ведь, если не ошибаюсь, вы кавальере Джордано. А меня зовут Энрико Дорленги, и я всего-навсего дирижер жалкой деревенской капеллы. Я сидел в своей каморке в укромнейшем уголке этого города, где ничего не видишь и не слышишь, и трудился над мессой, которую я еще нынешней осенью намерен исполнить в здешнем соборе. А эти господа между тем пожинали плоды моих трудов. Ибо я горжусь, кавальере, что это я пригласил вас выступить на местной сцене, вас и ваших коллег. Нечего сказать, пустяки! Если бы вы знали, какое это событие для бедного изгнанника, для обреченной жертвы…

Говоря это, он ходил со старым певцом вокруг дилижанса, и его прерывающийся голос то и дело тонул в гомоне толпы. Кругом кричали: «Браво, маэстро!» «Глядите, он совсем с ума сошел!» — восклицали другие. Большинство же, не зная, что здесь происходит, орало во всю глотку: «Эй, Мазетти!», обращаясь к кучеру, который совсем охрип, ругаясь, и теперь молча дергал вожжи, но тщетно — лошади не трогались. Какие-то мальчишки, пролезшие между колен у взрослых, исподтишка теребили и щипали его. Он замахивался на них кнутом…

Из-за дилижанса опять вынырнул капельмейстер, по-прежнему горячо жестикулировавший. Но тут он столкнулся с примадонной. Когда кавальере представил их друг другу, они обменялись взглядом. Музыкант словно онемел, молодая певица явно произвела на него впечатление; их протянутые для пожатия руки повисли в воздухе, и каждый отступил назад. После чего оба церемонно раскланялись: он, весь порозовев от затаенного честолюбия, она — все с тем же независимым видом, с каким одна держава бросает вызов другой. Капельмейстер проговорил:

— Я не осмелился бы и думать о «Бедной Тоньетте», если бы не рассчитывал на вас для главной партии, синьорина Флора Гарлинда.

Она милостиво улыбнулась.

— И ваше имя, маэстро, тоже находит все большее признание. Недавно в Сольяко директор Кремонези в моем присутствии сказал…

Он смотрел на нее голодными глазами. Но ее слова иссякли, как только он начал жадно впитывать их. Хозяин гостиницы Маландрини предложил примадонне одну из своих свободных комнат: высокий толстяк незаметно, ужом, пробрался сквозь толпу и любезно улыбался приезжим, безошибочно называя каждого по имени.

— Вас, кавальере, я помещу в мой салон для особо почетных гостей. К сожалению, я как раз жду одного постоянного клиента, коммивояжера, да еще у меня остановился приезжий без определенных занятий. А то я пригласил бы всех вновь прибывших дам и господ. Но для вас, синьорина Флора Гарлинда…

Примадонна отвергла приглашение; она не так богата, чтобы жить в гостинице.

— Директор Кремонези, — робко напомнил маэстро, — известен как человек со вкусом…

Но тут вниманием всех завладел парикмахер Ноноджи. Стоя на одной ноге, он сделал общий поклон и представился приезжим. В руках у него была болванка для парика, и он восклицал с нежностью:

— Посмотрите, какой парик! В таком парике вас ждет блестящий успех.

— Что я слышу! — сокрушался между тем хозяин гостиницы. — Кавальере уже договорился с городским секретарем? А синьорина Италия Молезин? По рукам, синьорина! Вы здесь самая очаровательная женщина…

— С его мнением считаются, — продолжал между тем капельмейстер. — Мне сдается, что из всех нынешних антрепренеров…

— А вы, синьоры, — надрывался щупленький брадобрей, — дотроньтесь до моей щеки и скажите, можно ли подумать, что здесь когда-нибудь росла борода. Вот как чисто я брею!

— Прошу, прошу также и вас, синьор Нелло Дженнари! Синьорина Италия и синьор Нелло! — воскликнул хозяин гостиницы. — Приветствую вас, как почетных гостей отеля «Лунный свет»! Мазетти — вещи уважаемых господ! Эй, вы там, расступитесь!

Какой-то полупьяный субъект позволил себе обнять на ходу плотную брюнетку, и та стукнула его веером по голове. При этом она засмеялась своим густым грудным голосом.

— Ишь веселая! — послышались голоса. — Славная девушка!

— А гляди, другая-то какая злючка! Ей только ведьм играть! — И женщины плотным кольцом обступили примадонну, уставясь на нее с откровенной неприязнью.

— Нет уж, на тебе я не женюсь, — заявил Альфо со своей неизменной глуповатой улыбкой.

Она серьезно оглядела его, не вынимая рук из карманов.

— На что ты мне нужен, красавчик!

— Какой там красавчик! — крикнула одна из женщин и ударила себя кулаком в грудь. — Разве его сравнишь с вашим тенором.

— Как есть святой отрок!

— Был бы у меня такой сын! Мой сущий ирод, да еще на мать с кулаками лезет.

— Взгляни на меня, мальчик, я тебя поцелую!

— Ах ты бесстыжая!

В толпе раздался звук пощечины.

— Браво! — закричали мужские голоса. — С ума посходили наши бабы!

— Я и сам не устоял бы на их месте, — пробасил аптекарь Аквистапаче, и множество звонких голосов со всех сторон, вблизи и вдалеке, закричали испуганно и блаженно, словно в светлом сне:

— Ах, какие глаза! Он смотрит на нас!

Он стоял один; товарищи, как бывало на сцене, когда публика только ему устраивала овации, отошли в сторону. Он стоял, скрестив руки на груди и приподняв плечи, и с легкой, чуть печальной улыбкой оглядывал толпу. Она отвечала криками:

— Да здравствует Дженнари!

Мальчишки визжали: «Ура!» Где-то раздались рукоплескания и, вспыхивая и ширясь, охватили всю площадь.

Тяжелый удар колокола оборвал аплодисменты, и когда с башни полились звуки «Ave» ^[8], все обернулись. Толпа раздалась двумя широкими крылами, и в самом конце улицы, образованной умолкшими людьми, открылась перед певцом голая церковная стена. Только здесь еще задержалась полоска вечерней зари. Вверху плыли одинокие звуки, внизу стояла бездыханная тишина, а там, в глубине, в полоске вечерней зари, одна, совсем одна, торопливым шагом шла женщина в черном. Невысокого роста, стройная, она слегка согнулась от быстрой ходьбы, и под черной вуалью, пронизанной закатным солнцем, Нелло Дженнари различил белый-белый профиль с упрямо опущенным веком. Она подошла к собору, поднялась по ступенькам между двумя львами, и на пороге готовой поглотить ее темноты сверкнул в лучах заката тяжелый узел ее отливающих бронзой волос — как вдруг она повернулась, вся повернулась, и посмотрела на простертую у ее ног живую улицу. А Нелло там, в самом конце этой улицы, уже опустил скрещенные на груди руки, и его нерешительный взгляд старался проникнуть сквозь дымку вуали, где смутно белел мрамор лица…

Еще мгновение, и звон умолк, толпа сомкнулась, точно ворота шлюза, и Нелло увидел перед собой физиономии, которые он успел уже начисто забыть.

Его товарищ, баритон, стоял перед ним и говорил:

— Я побегал тут кругом, искал комнату для своих. Если не быть очень требовательным, можно устроиться недорого.

— Кто была эта женщина, Гадди?

— Опять женщина! У тебя одни женщины на уме! Ах, Нелло, неисправимый Нелло! Ты не теряешь времени даром.

— Кто она?

— Да я никого не видел, голубчик Нелло! Что с меня спрашивать: я отец семейства, сколько у меня забот! Сейчас нагрянет вся моя орава, четверо душ, надо найти им какое-то пристанище. Я ищу некоего Савеццо, у него будто бы есть свободные комнаты.

— Никого не видел?.. А ведь ты, наверное… нет, не уходи, это крайне важно! — ты, наверное, прошел мимо нее.

— Да мало ли мимо каких женщин я проходил! И ты, Нелло, так же благополучно пройдешь мимо этой, как и мимо всякой другой. Ну, будь здоров!

И человек с профилем Цезаря степенно пошел своей дорогой. А тенор, не зная, куда девать себя, смешался с толпой. «Пройти мимо нее? — думал он. — Равнодушно разминуться с ней на дороге? Нет, это невозможно! Встретить ее — значит полюбить навек, навек!»

Но тут огромный веер пахнул юноше в лицо густой струей парфюмерии, и мамаша Парадизи, поддерживаемая с флангов двумя дочерьми, преградила ему дорогу.

— Это он! — воскликнули все три громким шепотом и, уставив на него манящие, густо напудренные одутловатые лица, опустили веера, открыв взорам прозрачные, соблазнительно колышащиеся блузки. Молодой человек, сам того не замечая, ответил дамам милой улыбкой. Тогда мягкими, как пуховые подушки, голосами, они стали уверять его, что ради него готовы пойти в театр.

— Мы просто обожаем искусство. Мы будем без конца хлопать вам, только спойте для нас какую-нибудь арию на бис!

Он обещал с горячностью, прижимая руку к груди, погружая взоры в три пары глаз.

Но вдруг испуганно шарахнувшаяся толпа разлучила его с дамами. Там, где над головами неистово жестикулировали чьи-то восковые руки, послышались визгливые, гневные проклятия:

— Покайтесь, пока не поздно! Бегите, бегите домой! За комедиантами бегаете, оглашенные, уцепились за хвост сатаны, тем вернее он ввергнет вас в ад!

— Дон Таддео встал сегодня с левой ноги, — произнес чей-то голос, и Нелло Дженнари увидел перед собой незнакомое лицо с целой копной искусственных кудряшек, изрытым оспой носом и необыкновенно подвижным левым глазом.

— Меня зовут Савеццо. Ваш коллега Гадди собирается у нас поселиться. Между прочим, я тоже причастен к искусству, мы с вами найдем общий язык.

Тенор рассеянно протянул ему руку. «Чего от меня хотели эти бабы? Ах, все то же! Вечно я попадаюсь на эту удочку! Мне уж, наконец, это опостылело… Но она… Кто же она такая?..»

— Послушайте, синьор Савеццо, я только что видел…

И тот же надорванный яростный голос, исходивший, казалось, от этих воздетых к небу, судорожно заломленных рук, оборвал его на полуслове. Голос звучал так властно, словно готов был в неистовом порыве сокрушить все вокруг:

— Гоните их отсюда, пока не поздно! Иначе порок пожрет все и испепелит вас. Горе тем, кто позвал сюда этих людей! Да будет проклят всякий, кто пустит их к себе в дом!

Слышно было, как женские голоса запричитали:

— Воистину так! Мы навлечем на себя вечное проклятие!

Молодой Савеццо пожал плечами:

— Что ему нужно? Почему такой порядочный человек, как синьор Гадди…

— Синьор Савеццо, я только что видел здесь даму. Она направлялась в собор. Не скажете ли вы, кто она?

— В собор? Мало ли кто ходит в собор…

— Она под черной вуалью, волосы, отливающие бронзой, уложены в узел.

— Нет у нас здесь никаких бронзовых узлов! Господи, как он кричит, этот священник! Вечно одно и то же, не могут люди понять друг друга.

— Стройная, а лицо белое-белое… — умоляюще продолжал тенор, но его собеседник оставался невозмутимым. Внезапно он отвернулся, и сквозь его стиснутые зубы вырвалось сдавленное «ого!»

— Что вы тут стоите? Якшаетесь с пороком! Прочь! О, если б небо явило знамение своего гнева! Слепцы!

Эти руки там, над головами, казалось, единоборствовали с небом, как девы страстотерпицы в свой смертный час.

— Что за омерзительный фанатизм! — задыхаясь, сказал адвокат. — Надеюсь, дамы не сомневаются, что, несмотря на этого сварливого ханжу, мы умеем ценить искусство. Что касается меня, то я именно сейчас позволю себе попросить вас, синьорина Гарлинда, быть моей гостьей.

— Спасибо! — ответила примадонна. — Это, пожалуй, неудобно.

Тут и аптекарь Аквистапаче набрался духу.

— Если синьорину смущает предложение холостяка, то разрешите мне: я женат, мы пользуемся уважением в городе и прекрасно знаем, что искусство не имеет ничего общего с пороком…

— Ромоло! — оборвал его позади резкий окрик.

— Душа моя! — Старый воин старался говорить твердым голосом.

Послышались пронзительные крики, толпа дрогнула и дала трещины, несколько мальчуганов с ревом пустились наутек.

— Священник пинает детей сапогами! — взвизгнул адвокат. — Он уже перешел к насильственным действиям. Неужто мы позволим этому извергу тиранить наших детей?

Сказав это, он незаметно отступил к парикмахерскому заведению Ноноджи. Аптекаря уже и след простыл, да и многие из тех, что стояли поближе, незаметно смешались с поредевшей толпой. Перед певцами образовался свободный полукруг. Портной Кьяралунци пересек его в полном одиночестве. Он остановился перед примадонной, так и не закончив последнего шага и держа ногу на весу, словно боясь обременить гостью своим присутствием. Заговорив, он не переставал потирать свои большие белые руки, и его воинственные усы смущенно шевелились.

— Потому как синьорина, единственная из уважаемых господ, еще не сняли комнату, и хотя я, конечно, недостоин, однако скажу, если моя жена что подаст на стол, так пальчики оближешь. Она готовит на генуэзский лад, потому у нее в Генуе была тетка…

— Значит, мне можно у вас остановиться?

— Да, синьорина, вот именно.

— С величайшим удовольствием. Пойдемте же! Все мои вещи здесь, при мне.

Портной вскинул легкий чемодан на плечо, словно на башню, и зашагал по заметно опустевшей площади, показывая дорогу маленькой растрепанной женщине, проворно следовавшей за ним.

— Правда, я играю на валторне, но, чтобы не беспокоить синьорину, буду уходить на Акрополь…

— Здесь как будто все на чем-нибудь играют! И маэстро учит вас?

— Кто-кто, а я в этом не нуждаюсь. Я, если хотите знать, сам управляю небольшим оркестром, мы по воскресеньям играем в окрестных деревнях. Каждый живет как может. Но все дело портит конкуренция. Синьорина, верно, слышали, что тут болтал про меня цирюльник Ноноджи. Это мой заклятый враг. У него тоже свой маленький оркестр…

— Ну, а маэстро, как вы с ним ладите?

— Маэстро — другое дело. Он учился в консерватории.

— Ах, вот как!

— Да, это хороший музыкант и человек хороший.

— Музыкант — возможно, но вряд ли он хороший человек. Мне он не понравился. Ваш маэстро, видно, из тех, что завидуют чужому успеху. Он не внушает мне доверия.

От неожиданности портной обернулся и с высоты своего роста уставился на особу, высказывавшую такие странные суждения. Но она так сурово и настойчиво взглянула на него, что беднягу в дрожь бросило.

— Синьорине лучше знать, — послушно сказал он. — Человеку не влезешь в душу. Вот так же был у меня на военной службе товарищ…

Они свернули в уличку, ту самую, где жила Лучия-Курятница. На площади уже никого не было. Последних замешкавшихся горожан разобрали по рукам их жены и с криком: «Пора ужинать!» — увлекли в темноту. Маленький старичок подошел к ратуше, зажег два керосиновых фонаря и заковылял через всю площадь к третьему, против палаццо Торрони. До четвертого, у собора, он так и не добрался: откуда ни возьмись, перед ним вырос тенор Нелло Дженнари и напугал старика.

— Послушайте, вы, конечно, знаете всех в городе?.. Ради бога, кто была эта женщина в черном? Она вошла в собор, когда звонили к вечерне.

И так как старик только ухмылялся…

— Хотите, я дам, вам денег? Ах, все напрасно! Со мной происходит что-то непонятное. Она вошла в собор одна, на глазах у всех, а между тем никто ее не видел. Покойной ночи, старик, весь мир безмолвствует.

Он убежал, простирая руки, и, приподняв кожаную завесу у входа в собор, скользнул внутрь.

«Может быть, она еще здесь. Что, если она ждет меня? Нет, то было скорее видение, и она явилась мне одному. — И, вглядываясь в прохладный сумрак: — О Альба, светлая заря^{24}, взойди! Я люблю тебя! Если я найду тебя, я сгорю в тебе! Неужто мне не суждено узнать любовь? Я ненавижу всех женщин, которых встречал до сих пор. Мне двадцать лет, Альба, и я хочу любить тебя, всегда, всегда».

Он шатался, словно в каком-то угаре. Когда он вышел, что-то сновало взад и вперед у колокольни, там, где темнота была особенно густой, что-то неспешно сновало взад и вперед. Юноша бросился туда.

— Добрый человек, скажите!..

— Что такое? — спросил коммерсант Манкафеде и остановился.

— Простите, сударь…

Смущенный юноша очнулся от грез. Вот уже час, как он жил в мире приключений, которые происходили на глазах у всех, а между тем касались его одного. Этот город и его чудеса были суждены ему. И он переходил от встречного к встречному — единственный чувствующий человек среди заколдованных камней — и спрашивал о чудной женщине.

— …я только хотел… — растерянно залепетал он. — Сударь, я здесь чужой…

— Это нам известно, — сказал купец. — Вы из этих, из актеров.

— Вы, разумеется, понимаете, сударь, что в моем возрасте трудно… что… О сударь, она вошла в собор!

— Ага, так в собор, говорите вы?

— Вы ее знаете?

— Нет, навряд ли. Но, чтобы сделать вам одолжение, я могу спросить у дочери.

— Неужели… О!..

Коммерсант вошел в дом. Молодой человек не стал спрашивать, что это за дочь, откуда ей знакомы тайны его сердца. Он больше не противился чарам, и они снова обволокли его своими туманами. Обеими руками он схватился за виски, стремительно, словно падая, сделал два шага вперед и задрожал всем телом.

— О Альба, светлая заря!

Тем временем купец вернулся.

— Моя дочь, конечно, знает, кого вы имеете в виду, но она вам этого не скажет.

— Почему же?

— Про то моя дочь тоже знает.

— Но ведь та женщина смотрела на меня! Она обернулась, входя в собор, и посмотрела на меня, на меня одного.

— Ага, так она посмотрела на вас?

Юноша топнул ногой.

— Это никого, кроме меня, не касается. Я не понимаю, что нужно вашей дочери. Да ничего она и не знает, ваша дочь!

— Ого! — Сдержанной холодности купца как не бывало. — Уж если моя дочь ничего не знает, то вам все это приснилось, молодой человек, а на самом деле ничего и не было. Что было, то ей известно.

— Что ж она молчит?

— А зачем посылать несчастной девушке человека, который наверняка ее погубит! Моя дочь не очень-то поощряет такие дела. Но знать она все знает.

— Сударь! — В голосе Нелло зазвучали искательные нотки. — Вот драгоценный перстень. Вы коммерсант. Вам нетрудно будет оценить достоинство этого рубина. Знаете, что я за него прошу? Имя, только имя!

— А ну-ка, покажите!

Манкафеде, ухватившись за палец с перстнем, потащил певца к фонарю у собора. Вдруг он поднял глаза и, насупившись, уставился на юношу поверх пенсне.

— Откуда у вас этот перстень, молодой человек?

Нелло, покраснев, вырвал у него свой палец и, бормоча что-то себе под нос, поспешно ретировался.

— О, я ее недостоин! Я все еще ношу этот подарок ювелировой жены!

И он бросился прочь в темноту.

Но темноты уже не было. С Корсо, направляясь к воротам, выбежала стайка мальчишек с мигающими бумажными фонариками и стремительно пронеслась по площади.

— Едут, еще едут! — кричали кругом.

И тотчас захлопали ставни, в окнах замелькали огни. Дома снова опустели, отовсюду выскакивали любопытные, вытирая на ходу губы. Все собрались у въезда на площадь, все указывали на ворота, спорили и шумели. А из-за ворот все явственнее доносился нестройный гомон, в котором сливались смех, визг, деревянная дробь трещоток, пение… И под громыхание, щелканье и лай, освещенная пляшущими огоньками фонариков, в ворота ворвалась телега, полная галдящих женских голосов, пестреющая всеми цветами радуги — даже в глазах зарябило! — выехала на середину площади и остановилась. Кругом уже толпились молодые горожане и, откинувшись назад, призывно поднимали руки — целый лес реющих в воздухе рук; и тогда на высоких грядках телеги вздулись пузырями разноцветные юбки и блузки — девушки, зажмурившись, бросались в раскрытые объятия, как в воду. За ними стали слезать мужчины.

«Хористы приехали!» — неслось снизу в открытые окна, и те, кто замешкался, спешили на площадь. В кафе ярко загорелись огни. Должно быть, и кондитер Серафини на Корсо снова открыл свою лавку — слышно было, как тележка с мороженым, дребезжа, прокладывает себе дорогу в толпе. Адвокат Белотти, пыхтя, пробрался вперед.

— Сударыни, у нас приготовлены для вас помещения! — выкрикивал он, задыхаясь. — Мы — комитет!

— Мы — комитет! — орали мальчишки, передразнивая его.

Адвокат судорожно размахивал над головой списком. Портной Кьяралунци и молодой Савеццо кричали друзьям, чтобы они несли на площадь инструменты.

— Господи, помоги мне в остатний раз! — плакалась старушка, которую затолкали в давке.

А жена соборного пономаря Пипистрелли не уставала причитать:

— Вот оно, светопреставление! Правду сказал дон Таддео — согрешили мы перед господом!

В кафе «За прогресс» люди стояли плечо к плечу.

— Стакан черного пунша, кум Акилле! — просили из первых рядов.

Но хозяин был словно зажат в тиски и не мог даже вытащить на стойку свой живот. Он только протягивал полные стаканы, а завсегдатаи сами пускали их по рукам.

— Кто выпил три порции, — рявкнул он, войдя в азарт, — четвертую получит бесплатно!

Его сына, красавца Альфо, носило в толпе, как щепку, Он блаженно улыбался каждой встречной женщине, а малютке Рине, служанке табачника Полли, послал воздушный поцелуй; но тут его бесцеремонно схватили за шиворот. Оказывается, он отдавил кому-то ногу — ба, да это тенор Нелло Дженнари; он забрел в уличку, где жила Лучия-Курятница, и, прислонясь к стене, кусал в темноте губы. Красавец Альфо миролюбиво извинился.

— А все девчонки, сударь. Если вы красивы, вас просто рвут на части.

Тенор воззрился на него.

— Хорошо быть таким красавцем, — сказал он, смеясь.

— Ох, не скажите, сударь! Ведь каждая норовит выскочить за тебя замуж, а я хочу жениться только на самой красивой — на Альбе Нардини, красавице из красавиц.

— Как ее зовут, вашу раскрасавицу?

Но тут загремели трубы, да с такой силой, что, казалось, вот-вот лопнут.

— Ее зовут Альба? Да говорите же!

Но красавец Альфо только кивнул в ответ. Людская волна понесла его дальше. Все рвались вперед. Вокруг музыкантов все пришло в движение: город плясал. Город шумел в темноте ночи, город бесновался и плясал. Нелло Дженнари, запрокинув голову и заломив простертые вперед руки, медленно побрел по тесному переулку Лучии-Курятницы.

— Ее зовут Альба!

И вдруг приник лицом и грудью к черной сырой стене и зарыдал, восхищенный этим чудом.

II

Ровно в пять часов, по утренней прохладе, адвокат Белотти, уже облачившись в черный сюртук, стоявший сзади торчком, вышел на обычную раннюю прогулку. Он хотел, как всегда, спуститься на шоссе кратчайшим путем, через сад палаццо Торрони, но не успел войти в сени, как из-за колонны выступил Саверио, здешний дворецкий, камердинер и садовник, и таинственно приставил ко рту ладонь:

— Господин адвокат!

— Что скажете, Саверио?

Адвокат говорил шепотом, как и слуга.

— Господин барон нынче дома не ночевали. Их и сейчас еще нет.

— Ох, уж эти охотники! Охота, мой друг, — пагубная страсть, она пожирает человека. Вот и про себя скажу…

— Какая уж охота! Господин барон как с вечера ушли в гостиницу «Лунный свет», так там и застряли.

Адвокат раскрыл рот и поднял вверх указательный палец.

— Скажите, скажите, — только и мог выговорить он и разразился беззвучным смехом, который тут же перешел в какое-то хриплое клокотание, а закончился кашлем и харканьем. Наконец адвокат успокоился и, вытаращив глаза, изрек: — А ведь, пожалуй, не миновать скандальчика, Саверио?

И он протянул слуге свой портсигар.

— Баронесса еще почивают. У хозяина в спальне я все раскидал, будто они куда-то собрались чуть свет, а сам как есть всю ночь проторчал в парадном.

— Счастье еще, что вы тут, Саверио! Хоть бы он одумался и вернулся домой, пока еще никого нет на улице. Ну, мне лучше пойти, а то как бы нас тут не застукали вместе. А теперь, Саверио, молчок!

Осторожно пятясь к двери, адвокат выбрался из дома. О прогулке он уже и думать забыл. Столь исключительное событие требовало его непременного присутствия. На Корсо он услышал чей-то торопливый шаг: дон Таддео! Адвокат предупредительно поклонился.

— Славное утро, не правда ли, ваше преподобие?

Священник воззрился на него воспаленными глазками и только плотнее запахнул сутану на своем тощем теле, словно боясь нечистого прикосновения, а потом — топ-топ — шмыгнул за угол. Адвокат растерянно поглядел ему вслед.

— Ишь ты! Еле-еле удостоил поклона! Уж не пронюхал ли чего-нибудь! Их ведь с баронессой водой не разольешь. Чую, быть скандалу!

С необычайной живостью засеменил он, виляя задом, по немноголюдному в этот час Корсо и против крайнего окна собора свернул в переулок, круто спускавшийся к гостинице. Здесь все еще сладко дремало под ласковый лепет фонтана — и старый дом, и усыпанная соломой площадь, и конюшни налево, и виноградная беседка в саду — и только во втором этаже стояло настежь окно.

«Эге, — подумал адвокат, — как видно, любители свежего воздуха. Но не довольно ли, не пора ли вставать?» Он нагнулся, поднял с земли небольшой камешек и, тяжело сопя, запустил им в окно.

«Должно быть, утомились и спят сном праведных».

Он было наклонился за вторым камешком, но тут в воротах показался сам барон в сопровождении хозяина гостиницы Маландрини. На бароне, как всегда, был охотничий костюм в коричневую клетку, за спиной висело ружье; судя по его виду, он уже успел пропустить стаканчик-другой.

— Ах! — воскликнул адвокат. — Какое приятное и полезное для здоровья занятие, господин барон! Если б я не был прикован к письменному столу… Но куда же вы собрались в это чудесное утро? В поле за жаворонками? Или, может быть, в горы на дикого кабана?

— Я зашел за молодым человеком, — объяснил тот, — за певцом, который здесь остановился…

— За синьором Дженнари, — услужливо подсказал хозяин. — Уж я потороплю его, господин барон, он вас не задержит. Не извольте беспокоиться!

— Он обещал, что в минуту соберется. Ну, а я пока двинусь в путь. — Барон пожал пухлую руку адвоката и поспешил скрыться.

Хозяин выжидательно кашлянул.

— Видите вон то открытое окно? — Адвокат подмигнул.

— Он и дома-то не был, — сказал хозяин. — Вообще домой не показывался.

— Так это, значит, не та комната?

Теперь подмигнул Маландрини.

— Нет, это другая, рядом. Мамзель-то опять заснула.

— Ей, пожалуй, не мешает выспаться. Ах, проказник барон!

— Что и говорить, — дворянская косточка! — поддакнул хозяин.

Они лукаво переглянулись.

— Ну, а тот? Актер? — поинтересовался адвокат. — Верно, тоже где-нибудь шатается. Ну, здесь жди чего-нибудь похлеще. Боюсь, мой друг, мы теперь такого насмотримся у себя в городе…

Трактирщик сокрушенно вздохнул. Но тут же сказал, потирая руки:

— А все-таки хорошо, что будет какое-то оживление. Простите, сегодня я сам хочу накрыть столики в беседке. Жена сойдет попозже. Бедняжка спит еще, с ней этой ночью был необыкновенный случай. Только я открыл глаза и стал шарить рядом, гляжу, а она идет в дверь с таким видом, будто и не ложилась. И объясняет мне, что ей явился покойный отец и приказал выйти к нему. А меня не велел будить. Ведь надо же — такая деликатность!

— Ох, уж эти мне суеверия! — вознегодовал адвокат. — Долго ли мы будем пренебрегать воспитанием наших женщин, поручая их монахиням! Надеюсь, сами-то вы, Маландрини, не верите этой чепухе?

— Ну еще бы! Но в женской душе такое иной раз происходит, что ни вам, ни мне в голову не придет. Туг нужно терпение!

— Но как вам нравится эта особа? А главное — в первую же ночь! Ну кто бы мог подумать, Маландрини?

— А почему бы и нет? Что, «Лунный свет» — монастырь, что ли? — вдруг рассердился хозяин. — Впрочем, ничего и неизвестно. Ведь я только от вас это слышу, адвокат!

— О! — И адвокат прижал руку к сердцу. — Священник-то недаром боялся подпускать актеров к своим овечкам, — добавил он, собираясь уходить. — Эти долгополые, надо признаться, в своем роде сердцеведы.

— Вам на шоссе? — крикнул ему вслед хозяин. — Пройдите лучше садом.

— Пожалуй, вы правы. — И адвокат повернул в обратную сторону. — Всегда надо держаться старых привычек. За последние двадцать семь лет я считанные разы не выходил утром прогуляться и льщу себя надеждой, что еще по крайней мере двадцать семь лет буду держаться этого правила.

Выйдя задворками, он по склону виноградника спустился на шоссе, еще густо исчерченное кружевной тенью платанов, и снял шляпу, чтобы вытереть обильный пот.

«Вот где легко дышится! Эта актерская братия не знает такого воздуха у себя в столицах… А барон, видно, не промах по части женского сословия. Говорят, когда он был на военной службе… в Рондоне у него будто бы растет ребенок… Подумаешь, невидаль! Если все сообразить, то и я, возможно… Сынишка Андренны — хотя постоянством она никогда не отличалась — что ни год все больше на меня смахивает, если только можно говорить о сходстве между мной и каким-то мужичонкой. Тогда я просто повалил Андреину в рожь… С актрисами тоже нечего церемониться…»

Он остановился и воровато посмотрел кругом, будто ища уже подходящего местечка, и снова вытерся платком. Пониже шоссе серебристые маслины террасами спускались к самой реке, омывавшей сверкающей лентой их черные корни. Вдали, меж стволами, белели деревенские строения, и казалось, что деревья и дома купаются в море, так густа была уже синева накаленной солнцем равнины. Сверху на адвоката глядел город — сверкающие стекла, белые, словно вставленные в темную зелень кипарисов стены, черные пещеры ворот.

«Куда же девался этот тенор? Уж верно, провел ночь где-нибудь в укромном уголке. Подумать только, что его могла пустить к себе жена моего же приятеля, из тех, кто дрыхнет как колода. Может быть, даже и Полли, ведь его не добудишься. Прошлой осенью было землетрясение, а ему хоть бы что. Пожалуй, это и по лицу заметно будет. Если мужчина рогат, это должно быть за версту видно. Хе-хе, что ни говори, а холостая жизнь имеет свои преимущества. Нет такого дома там, наверху, где бы актер не мог тешить черта, а у меня — шалишь!.. Ну, а Камуцци, как обстоит дело с Камуцци?»

Сияющее лицо адвоката вытянулось, когда он подумал о своем противнике, городском секретаре.

«Вот кто заслужил это, грубиян этакий, узколобый кретин! Сколько ни корчи насмешливую рожу, все равно, дружок, мы увидим, как у тебя надо лбом что-то прорезается! — Адвокат блаженно вздохнул: — Право же, утро хоть куда!»

«К сожалению, — подумал он тут же, — у милейшей синьоры Камуцци, кажется, нет оснований быть недовольной. Когда Северино Сальватори предложил покатать ее в своей плетушке, она, говорят, ответила: «Ни даже через площадь, до дверей собора!» А ведь он приглашал ее вместе с ее мамашей. Но Камуцци скромна и горда, она ни на кого не глядит и ходит только в церковь. Скоро она, чего доброго, совсем перемахнет на сторону дона Таддео… Нет, — вынужден был признать адвокат, — на нее надежды плохи… — Однако он сразу же воспрянул духом. — Но не надо пренебрегать и другими… Я лично не возражал бы, если б докторша… Вот уж распутная баба, сразу чувствуется! Прежде всего она слишком толста, чтобы быть добродетельной. Пусть только согрешит с этим актеришкой, а там посмотрим — собственно говоря, что такое актер и чем другие хуже? Признаться, у меня у самого были намерения… Не мешало бы показать ее муженьку, что сахар, который он будто бы у меня нашел, ничему такому не мешает. Подумать только, сахар, хотя бы и в самой чуточной дозе, у такого мужчины, как я. И мне будто бы надо принять меры! Я ему покажу, какие я приму меры! Ха-ха!»

Он потер руки, сделал пируэт и захохотал, словно бросая вызов городу. Но тут же задумался: город был сегодня не тот, что раньше. Многое еще вчера казалось бы невозможным. Конечно, и здесь не без того, что бывает в других городах. Не говоря уже о заведении на виа Триполи — вот и о прачках из предместья идет дурная слава, а уж кому-кому, как не ему, адвокату, знать, чем промышляет небезызвестная вдова некоего таможенного чиновника, якобы занимающаяся отделкой шляп. Недаром также в городе злословят на счет мамаши Парадизи и старика Манкафеде, а совсем недавно стали шептаться по поводу трактирщицы Маландрини и барона Торрони — хотя сегодня эта версия, по мнению адвоката, должна была отпасть. Но сейчас речь шла уже не о каких-то исключениях. Сегодня, когда по городу рыщет актер, ни на одну женщину больше нельзя положиться; и вот что было бы, пожалуй, пикантнее всего: пока барон обманывает жену с актрисой, пускай бы баронесса вознаграждала себя в обществе тенора.

Фантазия адвоката разыгралась, дух его воспарил над городом, как над собственным охотничьим заповедником. Он следовал за актером по пятам, провожая его в каждую спальню. Перед спальней баронессы ему пришлось преодолеть застарелую робость — впрочем, сегодня он шутя перескочил и через этот порог.

Омывшись в струях фантазии, он зашагал вперед, не замечая, как загребают воздух его руки и как из-под парика ручьями льется пот. И вдруг, уже за городской прачечной, на полдороге к Вилласкуре, он носом к носу столкнулся с тенором. Тот поклонился и хотел уже не спеша пройти мимо, но адвокат, задыхаясь, бросился к нему.

— Так это вы? Вы, собственной персоной?

— Да, я, к вашим услугам, — подтвердил актер.

— Ой ли? — И пергаментное лицо адвоката расплылось в циничной ухмылке. — Где уж нам знать, к чьим услугам вы готовы.

— Что вы этим хотите сказать? — вскинулся молодой человек. Лицо его приняло грозное выражение.

— Ничего, уверяю вас, ничего. Вы, я замечаю, гуляете, синьор Дженнари? Тоже ранняя пташка! Для меня, признаться, дело чести быть каждое утро первым на улице; но что стоит человеку вашего возраста разок подняться в пять часов утра, после приятно проведенной ночи!

— Мою ночь, — возразил со сдержанной враждебностью тенор, — трудно назвать приятной. Вчера вечером мне захотелось прогуляться, и я свернул с большой дороги. Но тут, как вы помните, небо обложило тучами, я заплутался и вынужден был заночевать где-то на винограднике. Как видите, я еще весь в глине.

Адвокат повернул его и внимательно оглядел.

— Удивительно! — Но затем лицо его приняло равнодушное выражение. — Итак, вы отдохнули. В таком случае проводите меня. Познакомьтесь с нашими окрестностями. Вилласкуру вы, конечно, уже видели, а?

— Не знаю, сударь, что это вы говорите. Я ведь доложил вам, что побывал там, внизу.

Адвокат укоризненно посмотрел на актера, вытащил карманное зеркальце и поднес к его лицу.

— Что вы делаете? — удивился тот и невольно заглянул в зеркальце. Он увидел глаза, обведенные кругами и потому сверкавшие чересчур мрачным огнем, и лицо еще более бледное, чем обычно. Из этой белизны зернистого мрамора ушла вся теплота, а черные завитки волос на лбу, густые полосы бровей и полные яркокрасные губы резко выделялись на ослепительно белом лице.

— Я отнюдь не хочу сказать, что вам не к лицу такой вид, словно вы провели бессонную ночь. Вас, молодежь, издержки ваших ночей только красят! Горе нам, зрелым мужам! Я это к тому говорю, что безмятежный сон на мягкой земле виноградника, в ночной прохладе, вряд ли оказал бы на вас такое действие. — Предупреждая гневную вспышку актера, он умиротворяюще простер обе руки. — Сударь, вы, кажется, принимаете меня за врага. А между тем я не враг вам, боже упаси! Напротив, меня только радует, когда молодые люди, особенно служители искусства, склонны повеселиться. Я, как убежденный холостяк, ничего от этого не теряю. Другое дело мои женатые друзья, им, конечно, будет труднее проявить такую снисходительность. — И адвокат отважился на улыбку. — Итак, я ваш друг, сударь, а если бы вы, — но вы для этого, разумеется, слишком джентльмен, — сочли возможным открыть мне, в каком доме нашего города провели вы эту ночь, то, поверьте, на адвоката Белотти можно положиться.

С лица тенора сразу сошла вся его воинственность, оно стало мирным и даже безучастным.

— Ах, так вы думаете, что я ночевал в городе? Ну что ж, пускай.

Он рассмеялся, и смех его прозвучал чисто и мелодично, как звон колокола. Адвокат довольно потер руки.

— Ну вот, мы уже понимаем друг друга. Да и как таким мужчинам, как мы с вами, не сговориться, когда дело идет о женщинах?

— Вы правы! — Тенор смеялся уже от всей души. Адвокат ткнул его пальцем в живот.

— Ах вы шутник! Так, значит, наш город понравился вам? Правда, он невелик, зато у нас процветают легкомысленные, галантные нравы. Наши дамы — но, я надеюсь, это останется между нами, холостяками?..

— Ну, конечно, говорите!

— С великим удовольствием! Кстати, та дама, у которой вы провели ночь, тоже, конечно, моя знакомая.

— Не сомневаюсь! — воскликнул актер, но теперь в его смехе сквозила горечь.

Адвокат пришел даже в какое-то исступление. Взмахами обеих рук он рассекал воздух.

— Вы бы удивились, если бы я порассказал вам кое-что о себе и о младших отпрысках некоторых наших самых уважаемых семейств.

Он остановился и посмотрел на молодого человека недрогнувшим взглядом.

— Изумительно, — заверил его артист, и они пошли дальше.

Когда адвокат немного отдышался, он деловито заметил:

— Не забыть бы купить яиц в Вилласкуре.

— Далась вам эта Вилласкура!

— Ну, вот вы опять нахмурились! Вам, верно, не нравится название: villa scura — унылая вилла. Я обычно запасаюсь там яйцами, чтобы не платить городской пошлины. Беру ровно две дюжины — для сестры. Это у меня вошло в обыкновение.

— Что-то я не вижу вашей Вилласкуры! Долго нам еще до нее тащиться?

— Погодите, вот обогнем гору. А пока полюбуйтесь на эти кукурузные поля, на эти оливковые рощи, вон они куда тянутся — до самой долины. Все это принадлежит к той самой вилле, которая вам так не угодила, уважаемый. Синьор Нардини главный производитель оливкового масла в наших краях: он продает триста гектолитров ежегодно. И хотя мы с ним в разных политических лагерях, я никогда не устану повторять, что дело свое он знает и оказывает великое благодеяние всему краю. Что касается его взглядов, то они достойны сожаления. Упрямый старик, назло всем, поддерживает местных клерикалов. А ведь лет пять назад он мог, при желании, стать министром! Ему достаточно было выдать свою внучку за племянника досточтимого Мачели, — он крупная шишка в палате… И план этот провалился только потому, что Нардини спит и видит, как бы заточить Альбу в монастырь. Но что с вами? Вы испугались?

— Ничего я не испугался. Я наступил на острый камешек. Эти башмаки не для загородных прогулок.

— Ну, уж на дороги наши грех жаловаться. Шоссейные дороги находятся в ведении округа, еще и семи лет не прошло, как правительство ассигновало на их ремонт около ста тысяч лир. — Адвокат выстрелил этой цифрой, как из ружья. — Остается добавить, что все проселочные дороги — по моему настоянию и против желания городского секретаря — были при равном участии города и княгини Чиполла…

— Так у вас здесь имеется женский монастырь? — спросил тенор.

— Нет, почему же! Княгиня, чьим поверенным я имею честь состоять, живет в большом свете, в Риме, Париже… Но, разумеется, у нас есть и женский монастырь, хотя лучше было бы вместо него иметь что-нибудь путное. Я вам непременно покажу его. А что, вы горите нетерпением испытать свои чары на наших монашках? Вот молодец, все ему нипочем! Но на один вопрос вы обязаны мне ответить: дама, с которой вы были ночью, — полная?

— Как сказать!

— У меня, видите ли, наметанный глаз: вы как раз во вкусе полных женщин, они и самые доступные, как известно. Но вот и вилла, до которой вам казалось так далеко. И поскольку вы находитесь в обществе адвоката Белотти, никто не возбраняет вам, толкнув калитку и углубившись в эту аллею, насладиться запахом окаймляющих ее розовых кустов. — Адвокат шумно вздохнул: он увлекся новой темой. — Не кажется ли вам, что это сон? В глубине аллеи из роз и кипарисов — тихий дом с двумя выступающими вперед флигелями, таинственный дом, прячущийся в зеленоватом сумраке, под сенью горы. Не говорите мне, что такое расположение на северную сторону нездорово: я знаю это не хуже вас. Но зато как поэтичен этот полумрак с его влажной свежестью и шумом водопада — кстати, там, наверху, наша новая электростанция — не говоря уже о благоухании цветов. Ах, сударь! Цветы, музыка, женщины!.. — Внезапно он захрипел, сложив ладони рупором: — Эй, Никколо! Яйца!

И, пока слуга подходил, принялся вытаскивать из заднего кармана длиннейшую сетку для провизии.

— Но только свежие, Никколо! Да смотри не ошибись при счете. Ровно две дюжины! — И вдогонку: — Синьора Артемизия еще не забыла, как в одном из яиц, когда их подали на стол, оказался совершенно готовый цыпленок. — Покончив с делами, он подхватил тенора под руку. — Пойдемте же, друг мой! Но откуда у вас эта робость? Со мной вы можете чувствовать себя здесь как дома.

Нелло Дженнари пытался унять дрожь. Его испугали яркие краски роз, которые ночью, когда он стоял здесь на коленях, казались поблекшими. Этот дом в глубине, между обоими флигелями, был тогда темен, как самая ночь, и только вон в том уголке, неподвижный и нежный, еле-еле мерцал замирающий огонек, к которому он воссылал свои моления.

Адвокат повел его в сторону от дома, к белой балюстраде, уходившей наверх. Кусты, которые Нелло задевал на ходу, обрызгивали его росой, а выше — могильный запах вековых кипарисов, никогда не видавших солнца, заставил юношу вздрогнуть. Массивные деревья парами, точно вереницы сумрачных пилигримов, поднимались на гору и, отступая перед ущельями, разбегались в стороны, чтобы потом чахлыми, поредевшими рядами вскарабкаться на макушку. Мрачное, почти без окон, здание на вершине скалы как бы служило естественным продолжением ее серых уступов. Оно возвышалось отвесно над домом, охраняя его и угрожая.

— Монастырь, — объяснил адвокат. — Обитатели дома постоянно видят его из своих окон и могут каждый день желать монастырским юбкам доброго здоровья. Они так и делают — на правах близкого родства: ведь все женщины в их роду в конце концов перебираются наверх. — Он вел молодого человека дальше и шептал ему на ухо: — Уже супруга деда окончила там свои дни. Ах, все эти старые истории давно ни для кого не тайна. Говорят, она бежала с офицером, а когда больная и кающаяся вернулась домой, старик заточил ее в монастырь. Да и дочь их после смерти мужа приняла постриг и вскоре отдала богу душу. Почему все они так рано умирают, почему они так печальны и знаются с попами? Надо думать, оттого, что сюда не заглядывает солнце. Разве только в полдень оно чуть-чуть коснется краешка сада. А что ни говорите, жизнь в постоянной тени портит кровь и озлобляет человека. Возьмите, например, Спелло, под горой: оно лежит на солнце. У мужчин в Спелло, как общее правило, отличные тенора, а женщины там красавицы и толстушки. А вот напротив, на северном склоне, селенье Лачизе. И заметьте: у женщин в Лачизе желтый цвет лица, все они наперечет грязнухи, а мужчины, кого ни возьми, разбойники.

— Понимаю, понимаю. Но вы сказали, что женщин в этой семье отдают туда…

— Все как одна кончают жизнь в обители. — И адвокат, растопырив всю пятерню, махнул рукой, словно отвергая малейшую надежду.

— Но в наше время… — Нелло проглотил слюну, — люди мыслят здраво, не правда ли?

И так как адвокат только негодующе засопел носом…

— К тому же одинокому старику не захочется расстаться с внучкой раньше, чем это необходимо.

— Необходимо? Плохо же вы себе представляете, что необходимо такому фанатику: любовь внучки или благословение попов! Увы, сударь, это печальный факт, нашему краю предстоит понести невозвратимую потерю: одна из самых богатых наследниц в округе будет отторгнута от мира, от света, от семейного очага, в ущерб общему благу.

В лице молодого человека мелькнуло мрачно сардоническое выражение.

— Воображаю, сколько на нее уже находилось охотников. И в городе, конечно, есть избранный круг, где Альба, на правах молодой дамы, танцевала бы на балах и читала стихи? И варила бы суп для бедных… И утешалась бы с любовниками… В том числе и с вами, господин адвокат!..

— Ну, что вы, разве это можно сказать заранее? — прохрипел Белотти, охорашиваясь и выпячивая грудь.

Молодой человек резко повернулся к нему, но тут же расхохотался.

— И монастырям жить надо; там она по крайней мере будет свободна и одна!

Ах, в тысячу раз лучше сознавать, что она исчезла и погребена заживо, чем представить себе ее среди пошляков, в пошлой обстановке, в пошлых объятиях!

«Она останется чиста, — подумал он, меж тем как адвокат мерил его разочарованным взглядом. И с глубокой болью: — Я никогда не увижу ее больше. Зато и никто другой не увидит!»

Но вдруг он отпрянул в испуге и схватился за балюстраду.

— Что случилось? — встревожился адвокат.

Однако тенор не ответил и только прижал руку к сердцу. Адвокат последовал за его растерянным взглядом, устремленным на открытую дверь террасы.

— Эй! Никколо, сюда! — крикнул он, и слуга направился к ним с полной сеткой.

— Экий вы пугливый, молодой человек! — сказал Белотти, хлопнув Нелло по плечу. — У вас, я замечаю, пошаливают нервы, впрочем, как у всех служителей искусства. Да оно и понятно.

Он подмигнул и снова благодушно похлопал его по плечу. Нелло отодвинулся подальше, склонился над балюстрадой и закрыл глаза. Это могла быть и она! Что, если бы он ее увидел? Уже эта ночь в ее владеньях, среди вещей, ей принадлежащих, привела его в экстаз и истомила.

Не обращая внимания на адвоката и слугу, вступивших в обстоятельный торг из-за яиц, он спустился вниз, в сад. Не это ли скамья, на которой он спал и на которую она, быть может, не раз садилась отдохнуть? В темноте он ощупью искал след ее ноги, погружал горячие руки в его прохладу, прижимался к нему губами. Где теперь этот след?

«Так, значит, я обманывал себя? И я еще льстил себя надеждой, что ночной ветерок доносит до меня благоухание ее комнаты, а на самом деле обонял лишь запах цветов на этой клумбе. Какой же я глупец, и как я смешон! Разве не мечтал я умереть здесь, на ступеньке фонтана, чтобы она нашла мой охладелый труп, когда утром придет освежиться его животворной струей? Сейчас уже палит зной, меня мучит жажда, и я под самыми ее окнами чувствую, как я одинок и как она далека».

Он увидел в водоеме свои горестные глаза, услышал на позеленевших плитах, тянувшихся вдоль стены кипарисов, свои глухие шаги, снова разыскал калитку, которую глубокой ночью приподнял в петлях, чтобы она не скрипела. Выйдя на дорогу, он поспешил прочь. И на ходу все простирал куда-то руки и качал головой.

Когда адвокат Белотти догнал его, Нелло растерянно оглянулся: куда он попал?

— Бедный мой юный друг, вы, видно, оглохли! Я кричу, кричу, а вы знай бежите вперед без оглядки…

Но так как молодой певец не догадался извиниться, пришлось это сделать Белотти. Он, кажется, заставил себя ждать, но если бы кто знал, какая дотошная хозяйка его сестра, как она потом допекает его этими яйцами, — и он взвесил в руке тяжелую сетку.

— За несвежие платить приходится мне. Горе с этими женщинами! Но полюбуйтесь на нашу городскую прачечную. Идея опять-таки моя, я отстоял ее назло этому кретину Камуцци. Что ж, я с большим удовольствием потрудился на благо женщин, и они платят мне той же монетой, прославляя меня как друга народа. Доброго утра, Фанья, привет, Нана!

Навстречу им попался парикмахер Ноноджи. Он шел вперевалку, весь перегнувшись на левую сторону. Правую руку оттягивала облупленная кожаная сумка, которой он помахивал на ходу, а левую он держал, не сгибая. Ноноджи уже издалека почтительно замахал им шляпой, касаясь ею земли, и, гримасничая, закричал:

— Доброго утра, господа! Ну и денек сегодня! В такой день умирать не хочется!

— Мы и не собираемся умирать, Ноноджи, — возразил адвокат. — Вы к Нардини? Кланяйтесь ему от меня. Я уже заходил к нему по делам.

— А вы, как я погляжу, порядком обросли, молодой человек, — сказал парикмахер, обращаясь к Нелло Дженнари. — Это не нравится дамам, сударь. Если вас вместо стула устроит вон тот камень, — кстати, он в тени, — я мигом вас обслужу. Не угодно? Напрасно отказываетесь! Ну, увидимся в другой раз. Ваш слуга, синьоры!

Однако адвокат окликнул его и, когда парикмахер подошел совсем близко, сказал вполголоса, оглядевшись по сторонам:

— Ноноджи, вы видели барона? Я тоже. Ноноджи, у него с этой приезжей в гостнице «Лунный свет», с артисткой, уже пошли шуры-муры.

— Ага!..

Маленький человечек то широко открывал, то крепко зажмуривал свои масленые глазки. Красные жилки на его лице отплясывали какой-то кровожадный танец.

— Ноноджи, — предупредил его адвокат, — необходима величайшая осторожность, ведь это такая родовитая семья. Но вам все равно кто-нибудь расскажет, а потому предупреждаю: строжайшее молчание!

Парикмахер уже давно прижимал руку к сердцу. Он подпрыгивал, извивался в поклонах, складывал рот сердечком и далеко отставлял руку с кожаной сумкой.

— До чего же огорчительно, — посетовал он, — что наши большие господа такое себе позволяют. А с другой стороны, это даже хорошо. Но довольно, ни слова больше! О, господин адвокат знает меня не хуже, чем я его!

— А иначе скандал неминуем, Ноноджи! В конце концов это вполне простительная слабость, но нам приходится считаться с такой публикой, как этот несносный священник.

— Еще бы не считаться, господин адвокат! А иначе что станется с нами самими? Сможем ли мы устоять перед искушением плоти? Потому что, если, к примеру, взять нашего брата парикмахера — жены у нас невозможные образины. Это странно, непонятно, но это факт. — Он недоуменно растопырил пальцы. — Не смейтесь, господин актер! Я говорю сущую правду! Когда мы на них женимся, они вроде и ничего, а потом глядеть противно. Посмотрите на жен местных цирюльников — Бонометти, Друзо, Макола, или на собственную мою супружницу. Нет, лучше не смотрите! Я и сам на нее не смотрю, чтобы не сглазить.

Он растянул рот до левого уха, помахал шляпой и сумкой и пустился дальше.

Всю дорогу до городских ворот адвокат смеялся. Здесь он сразу напустил на себя серьезность и прикрыл полой сетку с яйцами. Впрочем, без излишней торопливости.

— Так все же лучше для проформы. Хоть я здесь достаточно известен, и никто не осмелится…

Таможенный чиновник приложил к шляпе с пером два пальца.

— Здравствуйте, Чигонья, — милостиво откликнулся адвокат. И, повернувшись к своему спутнику, свысока добавил — Видали?

Тихонько насвистывая, он вытащил из-под полы сетку с яйцами.

На улице на них оглядывались. Между притворенными ставнями адвокат замечал в окнах бледные лица и глаза, жадно устремленные на актера, который шел, не поднимая головы. Тогда адвокат взял своего красивого спутника под руку и, дружески склонившись к нему, начал что-то говорить и смеяться, выказывая ему самые нежные, можно сказать, братские чувства. Когда, миновав площадь, они проходили мимо полукруглых аркад ратуши, на балкон второго этажа вышла, тихо напевая и держа перед собой тяжелую звериную шкуру, молоденькая синьора Камуцци и, развернув, стала вытряхивать ее. И тут же опустила от неожиданности.

— Ах, простите, господин адвокат! Я вас не заметила!

— Продолжайте в том же духе, сударыня! Для меня это честь! — воскликнул адвокат, шарахаясь от летящего сверху мусора.

Синьора Камуцци так и застыла, наклонясь над шкурой, которую она подняла и бросила на балконную решетку, и, вся зардевшись, пристально поглядела на юношу. Тенор снял шляпу. Она кивнула ему медленно и очень серьезно. Адвокат еще долго перхал и отплевывался. Не доходя до кафе, он снова остановился и зашептал, усиленно помогая себе руками:

— Скажите на милость, ведь это же форменное безобразие, что у кретина Камуцци такая жена, и притом она не обманывает его. Вот поймите женщин! Именно эта безусловно верна.

В дверях ратуши показался высокий, тощий, весь в белом, как вчера, но с еще более заметными мешками у глаз старый тенор Джордано и, не спеша, дабы все могли оценить игру бриллианта на его пальце, поднес руку к шляпе.

— А!. Кавальере! — Адвокат со всех ног кинулся к старику и засопел ему на ухо — Вам посчастливилось, кавальере! Вы квартируете у самой хорошенькой женщины в городе. Такой человек, как вы, конечно, не преминет воспользоваться случаем. Помните, на вас устремлены все взоры!

Старик небрежно кивнул, словно давая понять, что об этом не стоит много говорить, но тут адвокат, задрав вверх голову, в ужасе попятился.

— Что это значит? Возможно ли?

— Разве вы не знаете? — удивился кавальере Джордано. — Обыкновенный дуговой фонарь.

— Я и сам вижу, что дуговой фонарь, — огрызнулся адвокат. — Но он поставлен здесь без моего ведома. Очевидно, это сделано ночью, и я угадываю в этой проделке руку небезызвестного Камуцци. Он воспользовался минутой, когда я всецело посвятил себя искусству. Как общественный деятель, как государственное лицо, я должен быть сугубо бдительным!

Из переулка Лучии-Курятницы твердым шагом, держа руку в кармане брюк, вышел баритон Гадди. Плотный, коренастый, он присоединился к группе мужчин и загудел, как медная труба:

— Мы, очевидно, первые. Ты, Нелло, конечно, после очередного приключения; мне не дает спать мое семейство, ну, а кавальере в его годы не очень-то спится.

Старик Джордано сделал гримасу. Гадди, подняв вверх импозантный профиль, достойный Цезаря, похвалил архитектуру площади: занятный городок. Адвокат вызвался показать господам актерам местные достопримечательности; они не пожалеют, он знает назубок историю города, в ящиках своего письменного стола он уже двадцать лет копит материал для капитального труда.

Для начала он прочитал своим спутникам латинские надписи на мраморных плитах по фасаду ратуши. Одна из них была расположена так высоко, что прочесть ее можно было не иначе как взгромоздившись на плечи какого-то малого, которого подозвал адвокат. То же самое он предложил сделать кавальере Джордано и был крайне озадачен, когда тот отказался. Город по своему происхождению древнее Рима. Многие столетия здесь стоял храм Венеры.

— Он занимал все это пространство. Наш храм был величайшим святилищем богини, почитатели стекались к нему со всей Италии.

Все трое с вниманием слушали его.

— Доходное дельце, — заметил баритон.

— Ах, — воскликнул адвокат восторженно и вместе сокрушенно, словно он сам был очевидцем этого векового упадка. — Вот было времечко! Не то что сейчас, когда город получает какие-то гроши… — И прикрыв рот ладонью: — С заведения на виа Триполи.

Все трое понимающе кивнули.

— Да, жалкие гроши! Между тем как тогда, представьте себе, уважаемые, целые полчища жриц населяли сады, раскинутые по этим склонам.

Судя по выражению лица, слушатели представили себе и жриц. У Нелло Дженнари расширились зрачки и рот застыл в скорбной гримасе.

— Поселения их тянулись до самой Вилласкуры. Более того, у нас имеются доказательства, что именно в Вилласкуре жили наиболее благородные из этих дам.

Он хрипло рассмеялся, кавальере Джордано сочувственно заблеял, Гадди громыхнул медью. Молодой тенор прикусил губу и потупился.

— А теперь сами понимаете, — добавил в заключение адвокат, — какие внучки у таких талантливых прабабушек.

И он повел своих приятно возбужденных слушателей во двор ратуши к мадонне Вальвассоре^{25}.

— Великий мастер чинквеченто^{26} подарил ее родному городу. Обратите внимание, какой сочный колорит.

Но сколько восковых свечей ни зажигал адвокат, приезжие не видели за проволочной решеткой ничего, кроме черного, потрескавшегося лака. Пока слушатели не остыли, адвокат непременно хотел показать им деревянное ведро, которое местные жители триста лет назад похитили у населения Адорны. Между двумя городами разгорелась по этому случаю кровопролитная война. Обе стороны ради ведра не пожалели ни крови своей, ни имения. Сами боги, по преданью, разделились и воевали вместе с ними.

— И победили мы, ибо на нашей стороне была сама Афина Паллада. С тех пор ведро так и висит в колокольне, — заключил адвокат. — Вот поглядите, поглядите сами.

Он побежал вперед через площадь и, налетев на мачту дугового фонаря, снова возмущенно посмотрел наверх.

— Кто это сюда поставил? Здесь ему совершенно не место!

Когда они перешли на ту сторону, адвокат в нерешительности остановился и, повернувшись к своим спутникам вполоборота, зашептал:

— Вон там, рядом с колокольней, черный дом; но только ради бога не смотрите туда, за нами наблюдают. — Он потянул их за угол колокольни и каждому в отдельности шепнул на ухо: — Это одна из наших величайших достопримечательностей, можно сказать, ребус нашего города, нечто поистине загадочное; чудо, как сказали бы фанатики.

И он поведал им об Эванджелине Манкафеде, которая уже девять лет сидит у себя взаперти, однако видит и слышит все, что происходит в городе.

— Удивительно, — заметил баритон.

— Безобразие! — произнес Нелло сквозь зубы.

— Мало того, — продолжал адвокат, — насчет вас, кавальере, она предсказала, что вы к нам приедете.

Старый певец был явно озабочен: не к добру это.

— Мне предрекли, — пояснил он, — что я умру в городе с населением меньше, чем в сто тысяч жителей, при весьма таинственных обстоятельствах. Я должен быть очень осторожен.

— Вам, с вашим цветущим видом, не пристало говорить о смерти, — сказал Гадди, поглядывая на крашеные скулы старика.

— Слава — подлинный залог бессмертия, — изрек адвокат и толкнул дверь. Они гуськом полезли вверх по скользким ступенькам. Перед обитой железом дверью адвокат остановился; осенив головы идущих позади благословляющим жестом, он решил запечатлеть в их сердцах торжественность этой минуты.

— В истории с ведром заключен — особенно для вас, господа служители искусства, — поучительный смысл. Сонмы храбрецов сложили свои головы за ведро. Чего стоит человеческая жизнь!.. Долговечно только ведро! Слава не умирает.

— Браво! Браво! — воскликнули все трое. На глазах у Джордано показались слезы.

— Однако у нас нет ключа, — спохватился адвокат и крикнул куда-то наверх — Эй, Эрменеджильда!

Но только пустота ответила ему эхом. Адвокат поднялся еще на три ступеньки и на каждой снова принимался кричать. Наконец наверху показалась мрачная физиономия старухи.

— Чего вам? Нет у меня никакого ключа. На ведро смотреть больше не разрешается!

— Что такое? Да ты с ума сошла, Эрменеджильда! Разве ты меня не узнаешь? Я — адвокат Белотти!

— Знаю. Да ключ-то у дона Таддео.

— Что ты говоришь? У дона Таддео? Но ведь это сущий произвол! Грабеж среди бела дня! Господа, призываю вас в свидетели неслыханного насилия! Вам придется подтвердить мои слова, когда я обжалую это беззаконие в магистрате! У меня даже в голове не укладывается.

Адвокат трагически всплеснул руками, а потом ринулся вниз, чуть не сбросив актеров с лестницы, с развевающимися полами выбежал на площадь и кинулся опрометью ко входу в собор, охраняемому двумя львами. Остальные неслись за ним.

— Господин адвокат! — умолял баритон. — Бросьте, голубчик! Мы нисколько не в претензии…

Адвокат уже исчез в ризнице, но мигом выбежал оттуда.

— Как бы не так, теперь его днем с огнем не сыщешь! Он боится — и правильно делает. Но мы еще посмотрим, чья возьмет! Так это ему не сойдет с рук! Там, в этом капище мерзости, — он показал на ризницу, — очевидно, не только гнездятся козни и подкопы, это форменный разбойничий притон!

— Да ведь и вы когда-то стянули ведро, — урезонивал его баритон.

— Это просто какое-то недоразумение, — предположил старый певец.

— Подумаешь, событие! — небрежно бросил Нелло Дженнари. И, увидев, что адвокат в ужасе воздел руки, добавил — А может, священник и прав. Ведро ведь хранится в его владениях.

— Вот уж неслыханный софизм! Ведро, эмблема нашего города! Наше великое завоевание! И какой-то священник осмеливается… Но я знаю, где его искать… Он, конечно, в школе. Друзья, за мною в школу! Мы так отделаем мерзавца, что век помнить будет.

Его с трудом удалось удержать. Вокруг них собрались мальчишки. На площади и в примыкающих к ней переулках стихло пение и стук молотков, люди вышли на пороги своих жилищ. К компании присоединился аптекарь Аквистапаче. Он нашел, что это явная месть со стороны дона Таддео; священнику не по душе тот расцвет искусства, — и он указал на трех певцов, — какой теперь наблюдается в городе.

— Это вызов лично мне, ведь я пригласил их сюда, — продолжал горячиться адвокат. И все же его уговорили — до решающих боев пропустить стаканчик вермута у кума Акилле. Кстати, подошли Полли и Камуцци. Парикмахер Ноноджи, который вышел проводить их из своего заведения, при виде адвоката счел благоразумным скрыться. Мимо проходил лейтенант карабинеров. Адвокат не преминул воззвать к бравому воину, чтобы тот вооруженными силами вернул городу ключ. Но городской секретарь считал подобные методы противозаконными.

— Ага, к попам переметнулись? Я давно замечаю, Камуцци, не любите вы прогресса! Вот и фонарь вы поставили просто на смех, да еще тайно, под покровом ночи — пусть, мол, все на него натыкаются. Не думал я, что вы способны так низко пасть.

Секретарь уверял, что он судит вполне беспристрастно. Тут вопрос о сферах компетенции. Ибо если ведро принадлежит городу, то колокольня, где оно хранится, является церковным имуществом.

— То же самое говорю и я, — отозвался Нелло Дженнари. Перепалка между этими господами и та важность, с какой они толковали о своих делишках, глубоко претили ему. Нелло казалось, что и сам он и его чувство вправе требовать от окружающих почтительной дистанции и тишины. Пусть убивают друг друга, какое ему дело. — Священник прав! — выкрикнул он громко и раздраженно. — Да и вообще, нельзя же без религии!

Но адвокат пропустил его замечание мимо ушей. Он с торжеством посмотрел на окружающих:

— Вам нужны доводы? Извольте! Я приведу вам доводы. — И приставив к носу палец: — Ведро, как вы говорите, висит на колокольне? Хорошо, но заметьте, висит. Земли оно не касается, а веревка, к которой оно привязано, принадлежит городу. Я сам купил ее у канатчика Фьерабелли, потому что старая показалась мне ненадежной. Ну вот! Стало быть, ни сверху, ни снизу, ни с какой-либо стороны ведро не соприкасается с церковными владениями. Уж не хотите ли вы сказать, что окружающий его воздух принадлежит церкви?

— Это вопрос спорный, — сказал Камуцци, и Нелло поддержал его.

— Меня вам не переубедить. Воздух принадлежит всем. Я могу сколько угодно стрелять дичь над вашим виноградником, лишь бы я не топтал вашу пашню. — Сказав это, адвокат пригубил свой вермут и, плотоядно прищурясь, оглядел приунывшего противника. Победа его успокоила. — Держите ноги на перекладинах стульев, господа! — воскликнул он, развеселившись. — И к вам не пристанут блохи. Ах, в такое прекрасное утро голова у меня изумительно работает, а какое наслаждение поговорить о всякой всячине в мужской компании! Женщины для этого не годятся!

Все общество принялось отвешивать поклоны мамаше Парадизи, которая заполнила целое окно своими волнующимися телесами. В окошке рядом толкались ее хорошенькие дочки.

— Что-то они нынче рано навели на себя красоту, — заметил аптекарь. — Уж не вас ли они имеют в виду, синьор Дженнари, — не в обиду другим будь сказано, к себе-то я этого не отношу.

Тенор отвернулся.

— Вы избалованы, молодой человек. — И старый ветеран широкой ручищей похлопал его по спине.

Нелло вспыхнул:

— Нельзя ли запретить этим бабам открывать ставни на день? Вон они расположились вокруг площади, и каждая готова раскрыть тебе объятия. Женщина, не умеющая держать себя, внушает мне отвращение. Ничего не могу с собой поделать.

— Однако, Нелло, сколько я знаю, — возразил баритон, — ты и сам обычно не любишь проволочек. Да вот не далее как вчера ты еще и часу не пробыл в городе, а уже гонялся за какой-то красоткой, которая вошла в собор.

— Кто вошел в собор? Ну что ты опять выдумал! Уж не заплатила ли тебе какая-нибудь, чтобы ты ей посодействовал?

— Я не узнаю тебя, Нелло! Господа, этот безумец был еще недавно кумиром и отрадой всех женщин — в каждом городе, где нам случалось петь. Бывало, ни одной отказа нет. Какая муха тебя укусила?

Старик Джордано посылал направо и налево воздушные поцелуи.

— Их слишком много, на каждую не напасешься разговоров, — объяснил он окружающим. — А почему в некоторых домах ставни закрыты? — полюбопытствовал он мимоходом.

Все посмотрели на аптекаря.

— Ближайший дом — мой, — признался тот чистосердечно. — Но жена парикмахера Ноноджи тоже, как видите, не открывает ставен. Все они в подчинении у дона Таддео, а тот рад бы запретить всякое искусство. Моя жена не исключение. У него здесь целая партия сторонников. Сами знаете.

— Что ж, мы принимаем вызов, — провозгласил адвокат. — Вот увидите, он отдаст нам ключ. И хотя бы мне всю жизнь пришлось судиться с ним от имени города, я своего добьюсь. Я, адвокат Белотти, самолично поведу ваших хористок на колокольню и покажу им ведро. Мне и святой Агапит не помешает.

— Потолковали бы вы на эту тему с собственным братцем, — посоветовал Камуцци. — Это человек с головой. Да вот как раз и он, время-то десять часов.

Арендатор восседал между двумя огромными корзинами на спине маленького ослика, трусившего вверх по улице Ратуши. Поравнявшись с ратушей, он снял пенсне с синими стеклами и соломенную шляпу грибом и помахал ими. Потом подъехал к кафе и слез с ослика.

— Мое нижайшее честной компании! — приветствовал он всех.

— Вот адвокат утверждает… — начал Камуцци.

— Ничего я не утверждаю, — поспешил заверить адвокат.

Арендатор посмотрел на него с презрительным сожалением.

— Адвокат? Знаю я его. Небось все языком треплет: халды-балды! — И он злобно передразнил своего замечательного братца.

Адвокат с достоинством откинулся назад.

— Друг мой, есть вещи, о которых такому человеку, как ты, трудно судить.

— Ну, ладно, молчу, — ответил Галилео. — А это еще что за публика? — И он поочередно ткнул пальцем в каждого из трех артистов. Во время процедуры представления и обмена приветствиями он старательно шаркал, тяжело вздыхал и, наконец, повалился на стул, смачно сплюнув для облегчения души. Усевшись, он широко раздвинул толстенькие ляжки и свесил между ними загорелые кулачки, в то время как глаза его, презрительно щурясь из-под нависших седых бровей, испытующе оглядывали собеседников, а рот кривился ехидной гримасой на каждое их замечание. Наконец, потеряв терпение, он громогласно потребовал, чтобы его сосед, раз уж он такой артист, изобразил какой-нибудь фокус или рассказал анекдот. Старый певец с возмущением вскочил со стула. Он уже пятьдесят лет артист, негодующе заявил он, но ничего подобного… Каждая жилка на его лице дрожала, точно он вот-вот расплачется, и, разводя морщинистыми руками, он, видно, совсем позабыл о бриллианте.

— Чего ему надо? — недоумевал Галилео. — Этакий олух! Халды-балды!

Он говорил тем же издевательским тоном, каким передразнивал брата. Кавальере Джордано порывался уйти, но адвокат участливо и почтительно молил его остаться.

— Не обижайте нас, кавальере! Нигде вас так не ценят, как в нашем городе. Вы просто не поняли моего брата, он тоже вами восхищается. Галилео, о тебе сестра спрашивала, что-то у нее с козой.

— Что же ты раньше не сказал? Уж эти мне адвокаты!

Он вытер рот рукой, взял под уздцы осла, который, стоя за стулом хозяина, все время тыкался мордой ему в спину, и зашагал с ним вверх по ступенчатой уличке.

Адвокат продолжал улещать старого певца.

— Кавальере, вы заслуженный человек, ну можно ли обращать внимание на всякое ничтожество. Подумаешь, какой-то мужик не оказал вам почтения! Потому что мой брат самый обыкновенный мужик. В семь часов он заваливается спать, в час ночи выезжает в поле, а в десять, когда становится жарко, возвращается домой. Единственное его развлечение — перекинуться с соседями в картишки. При папской власти он ходил к обедне, теперь, натурально, бросил, но просвещенье так и не коснулось его. К выжившей из ума старухе Лучии-Курятнице он ходит узнать, какой будет урожай. Однако, — адвокат выпустил певца из своих объятий, — не будем отвлекаться по пустякам. Кавальере, время назрело! Господа, я вижу на Корсо священника.

Он сел, по-видимому ослабев от волнения. Кавальере тоже опустился на стул. Пережитые неприятности, должно быть, подкосили его. Он весь поник и только бормотал про себя:

«Я пятьдесят лет артист…»

— С ним баронесса Торрони, — сказал Полли.

— Он пользуется ею как прикрытием, — отозвался аптекарь.

— Ничего не значит. — Адвокат недолго усидел на стуле. — Я просто-напросто объясню баронессе, что у меня с этим священником…

— Он прощается, баронесса вошла в свой подъезд.

Старый певец вдруг вскочил как ужаленный.

— Меня его сиятельство граф Кавур самолично пожаловал в кавалеры ордена Королевской короны^{27}!

Никто его не слушал. Адвокат стоял уже наготове. Увидев его, священник вздрогнул и стал было отходить, но адвокат бросился ему наперерез.

— Взят в плен, — констатировал аптекарь.

— Я, наконец, флорентийский домовладелец! — Кавальере Джордано в сердцах стукнул стаканом по столу. — Какое мне дело до всего этого убожества! Мой дом полон драгоценных реликвий, воспоминаний о славной карьере, подношений от государей и знатных дам…

— Дон Таддео, ваш покорнейший слуга, — послышался голос адвоката. Он снял шляпу и даже шаркнул ножкой. Священник ответил так же вежливо и пронзительно посмотрел на него воспаленными глазками.

— Несколько слов, дон Таддео, если, конечно, вы не возражаете! Тут с вашей стороны была допущена досадная оплошность…

— Никакой оплошности, сударь! — Видно было, что священник говорит через силу. — Речь идет о ключе, как я понимаю?

— Вот именно. И я в полной надежде на вашу лояльность…

— Разумеется. Но дело в том, что ключ окончательно заржавел и уже не годился. Я отдал его слесарю Фантапие, чтобы он сделал новый.

— А-а-а!

Вздох, вырвавшийся из груди адвоката, звучал отнюдь не хрипло. У него прямо-таки гора свалилась с плеч. Полли, Аквистапаче и лейтенант тоже сказали «а!» и «а!» подхватил баритон Гадди. Только Нелло Дженнари не сводил глаз с кавальере Джордано. Знаменитый певец после своей неудавшейся патетической сцены окончательно скис и выглядел стариком, откровенным стариком с отвислой челюстью, бессмысленно уставленными в пространство глазами и бессильными руками. Его юный товарищ, мрачно разглядывая эту печальную фигуру, думал:

«Собственно, зачем он здесь? Богатый, уважаемый человек на старости лет терпит унижение, потешая каких-то хамов в этой грязной дыре! Да, но он уже совсем потерял голос, в большие города ему путь заказан, а так как нашему брату без аплодисментов, очевидно, жизнь не в жизнь, то он и ждет их теперь от мужичья: мы надеемся пленить служанку, когда от нас отворачивается госпожа… Так мы и живем, бездумно плывя по течению, как и я плыл до сих пор: все с той же детской беспечностью, в каком-то нелепом опьянении, без якоря, не находя в себе мужества пристать к берегу. Пока однажды, в кафе захолустного городишки, где блохи буквально прыгают у тебя по ногам, не заметишь вдруг, куда ты скатился… Но я — нет, никогда я не дойду до этого! Я молод, всю свою жизнь я отдам Альбе. Она узнает, как я ее боготворю… Я совершу какой-нибудь невероятный, отчаянный поступок, геройский подвиг, и она станет моей… Нашел! Освобожу ее из монастыря! Вот когда она меня полюбит! Мы убежим. А потом бросимся к ногам ее деда… Или все это романтический вздор? Ну что ж, пусть я не буду обладать ею, зато ничто не помешает мне жить у ее ног. Безвестный крестьянин, я буду проводить все дни под стенами ее кельи. А может быть, здесь есть и мужской монастырь? По праздникам мы виделись бы в храме — она в белых одеждах, я в рясе инока, — смотрели бы в глаза друг другу и пели…»

— Где вы витаете, молодой человек? — раздался чей-то голос.

Кавальере Джордано уже пришел в себя и со снисходительной улыбкой смотрел на Нелло.

Обмен мнений между адвокатом и доном Таддео заканчивался. Группа наблюдателей, стоя полукругом, не спускала с них глаз.

— Так, значит, я буду в надежде, — сказал адвокат и с поклоном отступил на шаг.

— Как же, как же! Честь имею, — ответил священник и в свою очередь поклонился, продолжая держать свою скуфейку в руках.

— Всегда лучше договориться, — продолжал адвокат и отступил еще на шаг.

А дон Таддео:

— Не должно ненавидеть братьев своих.

— Я совершенно того же мнения, ваше преподобие. Мое вам нижайшее! — И адвокат в последний раз дрыгнул ножкой.

Когда он вернулся, пот лил с него ручьями, глаза застилал туман. Среди наблюдателей цирюльник Бонометти с удовлетворением сказал:

— Ну и задал адвокат попу!

Жена пономаря Пипистрелли стукнула клюкой о тротуар.

— Сказал тоже! Это дон Таддео задал адвокату.

Мальчишки, засунув два пальца в рот, пронзительно свистели вслед священнику, а когда он оглянулся, принялись с невинным видом забавляться чем-то на земле.

— Ишь ты, хвост поджал! — сказал аптекарь, даже не понизив голоса. — На слесаря кивает!

— Известное дело, их только припугни хорошенько… — сказал Полли.

— А ведь вы, адвокат, разговаривали весьма уважительно, — съязвил Камуцци. — Священник не может пожаловаться.

— Кто, я разговаривал уважительно? Да я ему всю правду выложил. Конечно, такой обмен мнений требует элементарной вежливости…

— Зря только ты назвал его преподобием, — сказал хозяин табачной лавки. — Ведь он не титуловал тебя превосходительством!

— Что вы ко мне пристали? Не беспокойтесь, он не мог не почувствовать в каждом моем слове убийственную иронию. Он ясно понял, за какого подлеца я его считаю. Будь у него совесть чиста, никогда бы он так передо мной не пресмыкался. Да он дрожал как осиновый лист и, чуть завидев меня, готов был пуститься наутек.

— Что верно, то верно, — поддержал его баритон, а за ним и остальные.

— Ну, значит, победил адвокат! — подвел итог лейтенант.

Аптекарь Аквистапаче хватил кулаком по столу.

— Браво, адвокат! В тот день, когда он выдаст ключ, считай за мной две бутылки А…сти, — закончил он уже на другой ноте и незаметно убрал руку со стола. Из аптеки, накинув черный платок на голову и плечи, вышла его благоверная. Смерив мужа пронзительным взглядом, от которого старый вояка сразу сник и даже как будто стал меньше ростом, она направилась к дону Таддео. Священник все еще стоял у фонтана и разговаривал с женой парикмахера Ноноджи, которая жалобно воздевала руки к небу. А пока аптекарша сочувственно пожимала ему обе руки, на площади показалась синьора Камуцци. Не поднимая опущенных глаз, она прошла в трех шагах от столика, за которым сидели мужчины, и присоединилась к группе у фонтана.

— Горе с этими женщинами! — вздохнул адвокат, огорченный столь явным пренебрежением хорошенькой синьоры Камуцци.

— Погодите, скоро явится и баронесса Торрони, — пригрозил городской секретарь. — Она ведь тоже сторонница патера!

Адвокат и его друзья, приуныв, покосились на палаццо Торрони. Но вместо баронессы на той стороне площади, из-за угла гостиницы, показалась Италия Молезин, актриса.

— Эк они гогочут и машут крыльями, эти гусыни, — сказал хозяин табачной лавки, которому отсутствие жены заметно придало храбрости. — Что бы им языком вылизать жирные пятна с поповской рясы!

А между тем секретарь продолжал каркать, отравляя всем настроение:

— Не думайте, адвокат, что вам будет легко справиться с доном Таддео и его присными. Он увиливает, но тем хуже. Он прячется за слесаря Фантапие, который выполняет все работы для храма и монастыря и будет тянуть с ключом ровно столько, сколько понадобится священнику.

Целый рой школьников выбежал с Корсо, на мгновение облепил Италию Молезин и пронесся дальше, наполняя воздух таким жужжанием, что ничего нельзя было разобрать. Голуби, бродившие по мостовой, испуганно вспорхнули и уселись на карнизы собора. Некоторые, осмелев, снова опустились вниз и стали разгуливать по краям фонтана. Италия подошла поближе. Платок соскользнул у нее с плеч, она кокетливо играла глазами и бедрами и что-то усердно жевала на ходу. Увидев голубей, она присела и, нежно приговаривая, протянула им хлеб на ладони. Затем повернула голову, словно ожидая аплодисментов. Вместо этого она услышала слова синьоры Аквистапаче:

— Позволительно ли, ваше преподобие, чтобы потерянная женщина кормила церковных голубей?

Дон Таддео только вздохнул, а тетушка Ноноджи добавила:

— Вот побегу домой за метлой. Подумайте, в первую же ночь! Да еще с дворянином!

Синьора Камуцци, так и не поднимая опущенных ресниц, вместо ответа только крепче стянула у ворота кружевную косынку и вдруг плюнула — да так картинно: серебристый комочек описал дугу и, не задев ее черного платья, упал на мостовую. Италия поднялась и вопросительно огляделась. За столиком перед кафе никто сначала не проронил ни слова. Первым заговорил адвокат:

— Эти дамы, кажется, что-то знают. Неужели Ноноджи…

Аптекарь, избегая его взгляда, сказал:

— И без Ноноджи стало бы известно.

— Черт знает что, — вознегодовал адвокат. — Что до меня, то я тут ни при чем. Хотя, если на то пошло, узнал я первый.

Однако, услыхав, как докторша Йоле Капитани, тем временем присоединившаяся к женщинам, своим ленивым голосом спрашивает священника, нельзя ли арестовать комедиантку, чтобы в корне пресечь соблазн, адвокат по-настоящему вышел из себя:

— И эта туда же! Такая толстуха и смеет дурно говорить о других!

Италия подошла к ним, вся в слезах, и спросила:

— Что с ними, с этими дамами?

Общее молчание окончательно смутило адвоката.

— Ничего, — сказал он, запинаясь. — Не удивляйтесь. Ведь мы глубокие провинциалы. У нас осуждают женщину уже за то, что она долго спит.

— Хотя вы-то честно заслужили свой отдых, верно, барышня? — невинно спросил Полли.

— Еще бы! Вчерашнее путешествие, а до того, в Сольяко, что ни вечер — спектакль…

— А может быть, и любовь, — предположил лейтенант и молодцевато выпрямился.

— Вернее, страсть! — ревниво отозвался адвокат. — Ведь актрисы любят страстно, что очень утомляет. Кому и знать, как не мне.

— Какой вы отгадчик! — Италия поблагодарила его улыбкой и пощекотала глазами. Адвокат запыхтел.

— Ну, нашу Италию не так-то легко утомить, — заметил баритон Гадди. — Достаточно посмотреть, как она уплетает макароны.

— Никогда не смейтесь над женщиной! — галантно вступился старик Джордано. — Женщины — это целая проблема.

— Спасибо, кавальере! — Она пощекотала и его. — Люблю обходительных мужчин!

— Знаем, знаем! — И Полли так хватил по столу, что стаканы задребезжали. Весь красный, он перемигнулся с аптекарем.

— Барон! — сдавленно прохрипели оба и прыснули.

— Что с ними, с этими господами? — спросила Италия. На всякий случай она пощекотала их глазами, прихватив для верности и лейтенанта. Адвокат погрозил ей пальцем; она рассмеялась, но, заметив синьору Камуцци, которая, все так же потупившись, вышла из храма, с робким уважением посмотрела ей вслед.

— Это та дама, что плюнула в мою сторону? — спросила она шепотом. — Почему она плюнула?

— Да, и мне это не понравилось, — глухим голосом отозвался старик Джордано и, собрав лицо в глубокие складки, тупо уставился в одну точку.

Нелло Дженнари вздрогнул, словно очнувшись от сна; взор его, казалось, искал кого-то в пространстве.

— Здесь есть одна особа, которая все знает, понимаете, все! Разве это не ужасно?

— А я и забыл об этом, — сказал старик Джордано, поежившись. — Какой я беспамятный! Но теперь мне ясно, откуда все эти неприятности. Там за башней, в углу…

Вперив в Италию широко открытые глаза, он показал назад большим пальцем. Адвокат зашикал:

— Тс-с-с!

— Не смотрите туда! — прошептал Полли.

— Это ужасно — все время чувствовать на себе чей-то пристальный взгляд, — повторил, не поднимая глаз, Нелло Дженнари.

Баритон взял в руку цепочку от часов.

— Да, удовольствие среднее, — признал и он.

— Что такое? О чем это вы? — забеспокоилась Италия, прикрывая рот тыльной стороной руки.

— Брелок-рожки от сглазу при тебе, Гадди? — спросил старый тенор. — Смотри не снимай его.

Быстро и не оглядываясь, он вытянул два пальца в направлении дома Манкафеде.

— Что там такое, боже ты мой! — взмолилась Италия. — Я хочу сейчас же уехать отсюда.

— Ну, ну, — стал успокаивать ее адвокат, — ведь все мы здешние жители, и ничего нам не делается. Мы говорим об одной девушке, она не больна, но уже девять лет не выходит из дому, а между тем знает все, что происходит в городе, и даже то, что только должно произойти.

— Сказать по правде, — и городской секретарь насмешливо улыбнулся, — тут без привычки всякий испугается.

— Уедемте отсюда! — Италия вскочила и отодвинула свой стул.

Но адвокат схватил ее и решительно водворил на место.

— Вы — артистка, и вдруг испугались самого обыкновенного проявления человеческой натуры!

— Ну, не очень-то оно обыкновенное, — ввернул городской секретарь.

Италия, словно взывая о помощи, озиралась по сторонам в цепких объятиях адвоката.

— Значит, вот почему меня оскорбили, — опять заныл старик Джордано. — Я пятьдесят лет артист…

Италию тоже осенило:

— Так вот почему та дама плюнула в мою сторону!

— Однако наука утверждает… — вразумляюще начал адвокат, но тут его прервал Нелло Дженнари.

— Кто из нас может быть спокоен за себя! — Он вскочил и, скрестив руки на груди, в волнении забегал вокруг стола.

«Она знает, — думал он в каком-то трансе, — где я провел эту ночь и что я люблю Альбу. Лучше умереть, чем делить мою тайну с кем бы то ни было. А она знает ее. Еще вчера ей было известно имя. Она может меня выдать. Мне нестерпимо зависеть от ее прихоти». И он снова бросился на стул и схватился за лоб.

— Наука утверждает… — снова начал адвокат.

Но тут старик Джордано стал судорожно обмахиваться руками, как будто ему не хватало воздуха.

— Вот оно, предсказание! В этом городе меньше, чем сто тысяч жителей, и эти таинственные обстоятельства… Все ясно — я умру здесь!

— Н-да, осторожность не мешает, — подтвердил баритон, не переставая ощупывать брелок с рожками.

Старик весь съежился на стуле. С адвокатом началось нечто вроде приступа удушья: плечи отчаянно затряслись, руки судорожно хватали воздух, жилы вздулись, глаза выкатились из орбит, как у повешенного.

Внезапно перед столиком, словно из-под земли, вырос капельмейстер Дорленги. Он сказал, с трудом переводя дыхание:

— Господа, на репетицию, прошу вас!

Никто ему не ответил. Италия теребила зубами носовой платок, старик Джордано сердито смотрел в сторону. В конце концов слово взял адвокат.

— Мое почтение, Дорленги, присаживайтесь!

— Не будем терять времени, господа! Я уже и так задержался в этой несчастной школе. Ведь я простой деревенский музыкант, учу детей пению. Ну, идемте же! — Но так как никто не шевелился, он вдруг побледнел и спросил, запинаясь — Что случилось? Я не понимаю!..

Адвокат неистово замахал руками, а затем, сразу успокоившись, опустил руки и сказал как ни в чем не бывало:

— Они не хотят, Дорленги! У них изменились планы, они решили уехать.

— Да, да, уехать! — Италия с судорожной гримасой замотала головой, как будто змея обвила ее своими кольцами.

— Я тоже уезжаю, — сказал старик Джордано. — Я не согласен здесь умереть.

Капельмейстер хотел было опуститься на стул, но нечаянно сел мимо. Адвокат вовремя подхватил его и помог сесть.

— Не отчаивайтесь, Дорленги! Я тоже крайне огорчен, но что поделаешь! Актеры, как известно, подвержены настроениям. И раз мы уважаем их талант, надо считаться и с их настроениями.

— Все равно, — сказал баритон, не спуская глаз со своих брелоков, — лучше, пожалуй, уехать.

Нелло на минуту поднял голову, посмотрел на всех диким, смятенным взглядом, зажмурил глаза, решительно покачал головой и снова уронил голову на руки.

— Вы шутите! — с трудом выдавил из себя капельмейстер и улыбнулся напряженно, улыбкой манекена. — Миленькая шутка, право! Но не пора ли нам? Время позднее, а до театра порядочно добираться.

— Какие уж тут шутки, мой бедный Дорленги! — Адвокат похлопал его по плечу. — Наши артисты испугались Невидимки, ну той, за углом. Только, ради бога, не смотрите туда! И в конце концов кто его знает: это не лишено оснований; даже я начинаю сомневаться… По правде говоря, слишком уж много всяких странных происшествий сразу. Почему именно сегодня дон Таддео устроил нам эту неприятность с ключом? К тому же — вот память-то у меня! — как раз этой ночью жене нашего почтенного хозяина гостиницы Эрсилии Маландрини явился дух ее покойного отца.

Италия залилась смехом. Все удивленно посмотрели на нее.

— Так дух, говорите? — спросила она.

— Разумеется, дух, сударыня, — серьезно подтвердил адвокат. — Я отнюдь не принадлежу к тем, кто отрицает существование души. Я ни в коей мере не противник религии, хоть и враждую с ее служителями.

— Ну, уж это дух так дух!.. — Италию разбирал неудержимый смех.

— Не люблю, когда женщина смеется над религией, — степенно пробасил аптекарь.

Это замечание отрезвило артистку, и она внимательно и серьезно заглянула аптекарю в глаза.

— Синьорина смеется! Смотрите, она смеется! — обрадовался Дорленги. Он вскочил со стула, видно было, как по его нежным щекам разливается бледный румянец, сползая вниз, под редкую белокурую бородку. — Я так и знал, что вы меня не подведете! — сказал он голосом, дрожащим от наплыва чувств. — Но где же синьорина Флора Гарлинда?

— О, — рассмеялся Гадди, — насчет нее не сомневайтесь! Гарлинда будет петь! Она будет петь и одна, без нас, если придется. Ей не страшен ни черт, ни дурной глаз или примета — она ни во что не верит.

— Ну, так пошли, она нас догонит. Рояль уже там. — И он показал на уличку, ступеньками уходившую в гору. — Знали бы вы, чего мне стоило доставить его туда… Ну, так как же?.. Прошу вас, господа, убедительно прошу!

— А ведь, пожалуй, этак-то спокойнее — ни во что не верить! — рассудительно заметил адвокат.

— Если вы не пойдете, я погиб, — сказал капельмейстер, сжимая ладонями виски.

— Есть вещи, в которые невозможно не верить, — возразил кавальере Джордано. — А тем более нам, актерам.

— Все мои надежды!.. Неужели вы допустите, чтобы все пошло прахом?

— Как не верить, когда я сам это испытал. — И баритон ударил себя в пухлую грудь. — В Пезаро у примадонны прямо из-под рук исчезли банки с гримом, а потом, представьте, объявились в совершенно другой уборной. Мне все время приходилось бегать к ней за своими.

— Это стоит рассказать твоей жене, — ввернула Италия.

— Неужели я никогда не вырвусь отсюда? — И капельмейстер изо всех сил стукнул о спинку стула ребром ладони. А потом наклонился и стал разглядывать свои потные руки со вздувшимися жилами, торчавшие из чересчур длинных обтрепанных рукавов.

И услышал возмущенный ответ:

— Однако вы с великим удовольствием поехали сюда. И, надо полагать, сто пятьдесят…

Но кавальере Джордано повелительным жестом успокоил разгоревшиеся страсти.

— В Парме, в городском театре, водится привидение, хотя многие, кто там выступал, этого и не подозревают. Я видел его сам. — И он внушительно закивал головой, заглядывая каждому в глаза. — Это привидение было сто лет назад придворной дамой, которая, по преданию, любила актера, хотя обет запрещал ей любить кого-либо. Но вот с той поры всякий раз, как выступает молодой, еще неизвестный публике тенор, привидение подземным ходом пробирается из дворца в театр. Оно садится в ту ложу, где бывало при жизни, и ждет, как долго удастся актеру держать ту самую ноту…

— Ту самую? — эхом откликнулись слушатели.

Капельмейстеру не сиделось на месте. Он бросился на площадь, сердито разогнал кучку галдевших мальчишек и подошел к фонтану.

— Погибла моя увертюра! — повторял он то глухо, то с выкриками, скрежеща зубами. Он уперся обеими руками в каменный край фонтана и громко застонал. — Ее должны сыграть в театре! Гарлинда должна спеть мою арию «Увы, печальный жребий!» Иначе зачем она здесь, зачем все они здесь? Ах, они не хотят помочь мне завоевать то место, какое я заслуживаю. Они становятся на моем пути! — Он ерошил волосы, стискивал кулаки. — Ну, так несдобровать же им! Их контракты у меня! Я уничтожу, сотру их в порошок!

Он сплюнул в воду и повернул обратно, ковыляя на своих кривых ногах. И так как он чувствовал, что по мере приближения к ним его лицо помимо воли становится все покорнее, он принудил себя смотреть грозно.

— Но, когда ничего толком не знаешь, — продолжал кавальере Джордано, — сами понимаете, судари мои, в какое попадаешь трудное положение.

— Еще бы!

— Ну вот посудите сами: вы приезжаете в Парму, ровно ничего не подозревая, поете, разливаетесь соловьем, и вдруг, в последнем антракте, какой-то доброжелатель вам сообщает, что в третьей ложе от сцены сидит некая фантасмагорическая дама и только и ждет, удастся ли вам додержать до конца ту самую ноту, которая сотню лет назад стоила жизни ее любовнику. А если не удастся, с вами случится то же самое, — это уж вернее верного: вы просто задохнетесь.

— Нечего сказать, удовольствие!

— А вы и не догадываетесь, какая это нота. Самые разноречивые показания! Это может быть, судари мои, и верхнее ре — верхнее ре моей коронной арии «О, бледные звезды» в последнем акте «Галатеи^{28}». Так что же мне — отказаться от моего верхнего ре, которое покоряет все без исключения аудитории? Или умереть позорной смертью, проще сказать, задохнуться? Словом, передо мной был выбор — жизнь или слава! Господа, я был молод, я выбрал славу!

— Браво! Браво!

Адвокат вдруг неосторожно хихикнул, позабыв о приличиях, и громко засопел от волнения; он наткнулся под столом на чью-то ногу — если его не обманывали чувства, это могла быть только ножка Италии Молезин. Кавальере Джордано укоризненно посмотрел на него, и пойманный с поличным адвокат высоко поднял брови.

— Натурально, я успокаивал себя: не может быть, чтобы того шарлатана задушило верхнее ре. Никто в мире не способен держать его две минуты подряд, кроме меня, конечно. И все же стою я это перед суфлерской будкой — весь зал, натурально, затаил дыхание, и только я один задуваю во всю силу, — тяну, тяну, долго, долго, и, поверите ли, вдруг чувствую, что мне нехорошо. То ли меня в жар бросило, то ли туман поплыл перед глазами, а может, и дыханья не хватило. И вдруг точно какая-то высшая сила заставила меня посмотреть в сторону — я вижу, как в третьей ложе направо поднимается таинственная фигура и беззвучно аплодирует. Кровь у меня вскипела, я обрываю на сильном звуке, слышу, как весь зал гремит от рукоплесканий, и чувствую, что спасен. Я еще успел поклониться третьей ложе направо, прежде чем таинственная фигура отступила в глубину и исчезла. Кажется, я и сейчас вижу ее: бледная-бледная и одета, как аббатиса.

— Как абба…

Нелло Дженнари стоял, весь выпрямившись и прижав руку к сердцу, на бледном, без кровинки лице было написано смятение. Однако он постепенно овладел собой.

— Да, как аббатиса! Это была она. Монахиня! И тот тенор умер из-за нее. То, что вы рассказали, истинная правда, кавальере! Каждое слово — правда!

Он сел. Все еще находились под впечатлением рассказа.

— Я к вам обращаюсь, кавальере, — взмолился капельмейстер.

Он уже окончательно обессилел и выдохся. Как вдруг адвокат резким толчком отодвинул стул и, простирая руки и виляя задом, затрусил через площадь.

— Куда его понесло? — спросила разочарованная Италия, ибо тем временем и колено ее под столом встретилось с коленом адвоката. — С кем это он?

— Это коммерсант Манкафеде, отец той самой особы, что живет за башней; ради бога, не смотрите туда, она видит нас.

— Да он как будто совсем безобидный старичок.

— Господа, — не унимался капельмейстер, — подумайте о последствиях.

Те двое уже приближались. Адвокат, задыхаясь и горячо жестикулируя, нашептывал что-то своему спутнику. И вдруг вытолкнул его вперед и предоставил самому себе. Коммерсант сделал общий поклон и стал совать всем поочередно свою сухую безжизненную руку. Его старое лицо с заячьим профилем и выпученным глазом рывками поворачивалось от одного к другому.

— Если господа не возражают…

Каждый из присутствующих должен был кивнуть, прежде чем Манкафеде решился, наконец, сесть. Все благосклонно смотрели, как он в своей ворсистой коричневой куртке, очень похожей на оперенье сыча, нахохлился и сделался кругленьким и незаметным.

— У вас, кажется, есть дочь? — свысока спросил его кавальере.

Манкафеде скромно улыбнулся.

— Моя дочь, кавальере, намедни говорила о вас.

— Вот это уж напрасно!

— Как вам угодно, сударь! Ей, видите ли, много приходится бывать одной, и она часто задумывается, а кое-кому кажется, будто ей больше, чем нам, грешным, известно о жизни, а также о тех предметах, — он приложил руку к сердцу, — которым мы, смертные, придаем слишком большое значение. Ваша слава, кавальере, лишила мою Эванджелину сна. Обычно она отдыхает после обеда. А вчера, представьте, сразу же встала, вздохнула раз, другой, и говорит мне: «Отец, он едет сюда!» — «Кто, доченька?» — «Он, кавальере Джордано!» И в самом деле, взгляните, господа, разве она не оказалась права и разве не чудо, что человек, которого только и ждут во всяких там Лондонах и Парижах, всем отказывает и едет к нам? Даже не верится, что он сидит здесь с нами, как равный!

— В самом деле! — Горожане задумчиво покачали головой.

— Отличный случай прибить к ратуше мемориальную доску! — выскочил вперед адвокат.

Секретарь Камуцци изобразил на лице сомнение, но большинство было не на его стороне. Посыпались возгласы:

— Адвокат дело говорит! Это поистине патриотическое начинание! Вполне заслуженная честь для города!

Кавальере Джордано, распираемый величием и счастьем, кланялся на все стороны. После чего он доверчиво обратился к купцу:

— Не правда ли, уважаемый, на мысль о моем приезде навела вашу дочь самая обыкновенная случайность, а никакое не внутреннее чутье или таинственное указание свыше? За этим ничего не кроется, не так ли?

Манкафеде молча выслушал мольбы кавальере. Сказать что-нибудь неугодное старому певцу значило поставить под угрозу целую кипу красной фланели, от которой отказалось все местное крестьянство и которую он теперь надеялся сбыть актерам. Однако отцовское честолюбие превозмогло, и он передернул плечами.

— Какая же тут может быть случайность, когда единственно, кто это знал, был маэстро. Скажите сами, маэстро, проронили ли вы хоть слово кому-нибудь в городе?

— Ничего я не говорил, я боялся осрамиться, если кавальере откажется приехать. Но что толку, — и голубые глаза капельмейстера увлажнились и загорелись гневом, — раз он все равно собирается уезжать, не спев ни единой ноты.

Коммерсант в ужасе всплеснул руками; в толпе горожан послышался скорбный ропот. Но кавальере царственным жестом призвал всех к спокойствию.

— Не волнуйтесь! — сказал он и, мысленно представив себе мемориальную доску, после внушительной паузы продолжал: — Я остаюсь!

— А-а-а-а!..

— Мне пришло в голову, что ведь остался же я в Парме, несмотря на опасность, о которой вы уже знаете. Вполне возможно, что это тот самый город с менее чем стотысячным населением, который угрожает мне бедой; и все же с неменьшей твердостью, чем тогда в Парме, я избираю не жизнь, а славу! — И, описав рукой полукруг, он уронил ее на стол.

Капельмейстер схватил ее в обе ладони и стал неистово трясти.

— Кавальере, не знаю, как отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали! — И залепетал голосом, в котором звучали слезы: — А тогда, смею надеяться, и другие…

— Они останутся! — договорил за него коммерсант. — Это так ясно, что не стоит даже беспокоить мою дочь.

И он напомнил отцу семейства Гадди, что, если сборы будут полные, каждый актер получит прибавку к жалованью. Баритон мечтательно улыбнулся. Синьорине Италии коммерсант обещал богатого и влиятельного покровителя. Италия и адвокат покраснели, боясь взглянуть друг на друга.

— Что же касается Нелло Дженнари, — продолжал коммерсант, — то мы уверены, что его грезы сбудутся.

Гадди протянул было руку, чтобы остановить своего друга, но Нелло не тронулся с места. Он судорожно глотнул и, к всеобщему изумлению, опустил глаза под насмешливым взглядом Манкафеде.

— Ну, незачем больше задерживаться из-за пустяков, — потребовал капельмейстер, в нетерпении переступая с ноги на ногу. — Предупреждаю, господа, вы будете в ответе, если мы…

— А ведь, пожалуй, маэстро прав, — сказала Италия.

Адвокат слишком сильно надавил ей на ногу, и она поторопилась встать. Стали собираться и другие. И только Нелло Дженнари продолжал сидеть неподвижно.

— Я еще не в состоянии петь, — заупрямился он. — Мне надо сначала побыть одному. Ступайте все, через десять минут я буду на месте! Дайте мне собраться с мыслями.

Он обхватил голову руками и больше не откликался ни на какие просьбы. Горожане были слишком возбуждены и явно не собирались расходиться. Но так как капельмейстер решительно возражал против их присутствия на репетиции, было решено перенести заседание в табачную лавку Полли.

Капельмейстер впопыхах налетел на кучку мальчишек, игравших на мостовой в камешки, расшвырял их в разные стороны и потребовал, чтобы они очистили площадь. Он уже еле сдерживался: все, казалось, сговорились мешать ему — собаки, мастеровые, зевавшие у стен. Но пробило двенадцать, и под разноголосый звон колоколов все разбрелись кто куда.

Италию Молезин провожал адвокат. На первых же ступеньках каменной лестницы капельмейстер, который шел рядом с Гадди и кавальере Джордано, обернулся назад и крикнул:

— Господин адвокат, вам известно, что на репетициях посторонним делать нечего?

— Как же, как же, — ответил адвокат. — Ручаюсь вам, что никто не придет. Все отправились к Полли.

И он наклонился, чтобы отогнать козу, разлегшуюся посреди дороги. Но Италия уже с визгом перепрыгнула через упрямое животное.

— Люблю, когда красивые женщины ничего не боятся, — похвалил ее адвокат. Ступая по куриному помету среди кудахтающих наседок, панически разбегавшихся при их приближении, они проходили мимо почернелых домов, откуда сквозь щели густо валил дым.

— Хорошо, что мы никуда не уехали, — сказала Италия и рассмеялась. — А то и не знаю, чем бы я расплатилась за проезд и по счету в гостинице.

— Как так? А разве барон?..

Спохватившись, адвокат прикусил язык.

— Кто? — спросила она.

— Ах, нет, ничего!

Италия только искоса на него посмотрела, смешливо повела плечиками и бегом пустилась вверх по ступенькам. Он, задыхаясь и кивая направо и налево, с трудом поспевал за ней.

— Видите, как все толпятся у себя на пороге? Каждому из этих людей я в свое время помог участием и советом. Справедливо или нет, — но меня здесь считают влиятельным лицом… И, я бы сказал, богатым. Видите вон то палаццо: дом на углу с двумя колоннами? Он самый поместительный и красивый в городе. А так как сестра моя, вдова Пастекальди, была выделена при замужестве, то дом принадлежит только нам с братом Галилео — каждому в половинной доле. У меня прекрасная квартира в четыре комнаты, — адвокат остановился и прищелкнул языком, — а также коллекция картинок известного рода. Ну да, тех самых, их обычно никому не показывают. Но вам, синьорина, если вы навестите меня… О, не бойтесь, вы ступите под кровлю истинного джентльмена. — И он отгородился от нее красноречивым жестом.

Италия рассмеялась, однако исполнилась к нему уважения. Не часто встретишь человека с такими рыцарскими чувствами! Человека, который сразу выкладывает тебе все про свои дела, как будто у него самые серьезные намерения!

— После репетиции я, так и быть, навещу вас, — обещала она, — посмотрю ваши замечательные картины… И ваши замечательные комнаты… — Она запнулась, не зная, обещать ли больше, и ограничилась вкрадчивым взглядом из-под опущенных ресниц, скромным, но манящим.

Он галантно улыбнулся и поднес морщинистую руку к сердцу.

— О синьорина Италия, я чувствую, мы поймем друг друга!

Она попыталась вырваться вперед на две ступеньки, но он упорно не отставал.

— Я всегда был почитателем женской красоты и, едва увидев вас…

— А, вот и он! — послышался голос сверху, и полногрудая женщина в тесно облегающем бархатном корсаже, стянутом красной шнуровкой поверх рубашки с короткими рукавами, показалась в окне и погрозила адвокату пальцем. — А где же яйца? Вот он каков, наш адвокат! Ему нипочем, что дома есть нечего. У него одни женщины на уме!

— Душа моя, — возразил адвокат, адресуясь наверх, — есть вещи, о которых не тебе судить.

— Ничем его не проймешь, этого адвоката! — воскликнула сестра и в отчаянии заломила руки; однако на ее детском, обрамленном седыми прядями лице расцвела восхищенная улыбка.

— А уж какой молодец да красавец, не правда ли, синьорина? Ну, ступай себе, бездельник, развлекайся! Оставляй свое семейство без пропитания!

— Яйца я достал, спроси в кафе, тебе их отдадут. Но только на будущее, душа моя, избавь меня от подобных поручений, у меня теперь найдутся дела посущественнее.

— Оно и заметно, — успела еще крикнуть ему вдогонку вдова Пастекальди, прежде чем отойти от окна.

— Видите, какое ангельское надо иметь терпение, — пожаловался адвокат. — Вот что значит жить в маленьком городе.

Он опять поднес руку к сердцу, и Италия, хихикавшая втихомолку, напустила на себя подобающую случаю серьезность.

— Увидев вас, — продолжал он, — я с новой силой почувствовал, какие великие замыслы дремлют в этой груди. Может быть, здесь погребен талант великого артиста. Ах! Думали ли вы когда-нибудь о превратностях судьбы?

Но Италия с изумлением показала ему на фигурку, которая в полном одиночестве стояла на просторной лестничной площадке позади палаццо Белотти. Это был древний старичишка в потрепанной господской одежде. Все его лицо в сухих морщинах и потухшие глаза, казалось, улыбались свысока несуществующей толпе, губы шевелились, он препотешно шаркал ножкой и, прижав левую руку к груди, описывал круги своей ветхой шляпой без полей.

— Пустяки! — успокоил ее адвокат. — Это Брабрá; его так прозвали, потому что это единственное, что он способен произнести, когда хочет объясниться. Бедный старикашка слегка рехнулся, но большого интереса не представляет. Взгляните на меня! Человек моих дарований должен был бы вознегодовать на судьбу… Но, поскольку я встретился с вами… — Чтобы подняться на последние, крутые ступеньки, он подал ей руку. — Здесь, на этой террасе, вы видите дворец ее светлости княгини Чиполла. Я горжусь тем, что могу показать его вам, словно это мой собственный дом, — а там, направо, женский монастырь с церковью. Король лангобардов^{29} — как бишь его — основал этот монастырь для своей дочери, когда застал ее с любовником.

— Скажите, какой сердитый! — Италия с уважением посмотрела вверх на угрюмую черную стену.

— После нашей славной победы государство все пустило с торгов. Но монахини выкупили обитель. Нет спасения от этих монастырских юбок!.. Не забудьте полюбоваться на раскинувшийся перед нами ландшафт. Отсюда можно увидеть тридцать два селения. А какая упоительная синева; не кажется ли вам, что это то самое море, из которого вышла Венера^{30}? То, что вы видите здесь невооруженным глазом, приносит такие доходы, что если бы всем этим владел один человек, у него было бы не меньше трех миллионов на личные траты.

— Ай-ай! Грех какой! Можно ли так сорить деньгами!

— Для женщины я не пожалел бы никаких денег! — воскликнул адвокат, воспламенившись, и первым полез под полуразрушенную арку подле княжеского дворца. — Быть может, сестра моя и права. Для женщины я способен на любое безумство. — Он выпрямился и начал очищать о ступеньки подошвы башмаков. — Вот ведь никто не догадается очистить подходы к театру. Жители соседних улиц уже с давних пор облюбовали для своих нужд это местечко. Дома у них, понимаете ли, нет удобств…

Но тут с лестницы к ним посыпались штукатурка и камни — это наверху топал и выходил из себя капельмейстер.

— Где вы там пропадаете, Молезин? Если у нас и дальше так пойдет, мы с вами никогда не поставим «Бедную Тоньетту». А я убил на это по крайней мере год жизни.

— Ваша правда, Дорленги, — сказал адвокат и успокоительно помахал рукой. — Мы идем, одну минуточку.

— Вам уже сказано, что мы не нуждаемся в вашем присутствии! Но где же примадонна, ведь я за ней человека послал. И где Дженнари — он сказал десять минут, а прошло уже полчаса!

Капельмейстер углядел за аркой какого-то мальчугана и бросился к нему, налетев при этом на адвоката, который от неожиданности потерял равновесие и сел на груду мусора.

— Беги что есть духу к куму Акилле! Там сидит молодой человек. Если он сию минуту не явится, я его оштрафую, слышишь? Да слетай тут же к портному Кьяралунци! Пусть пришлет сюда свою жиличку. Если поспеешь вниз за две минуты, увидишь, что я тебе подарю!

Мальчик побежал со всех ног. Повыше дома Белотти дорогу ему преградил Брабра, он оттолкнул старика и, едва переводя дух, помчался дальше. Молодой человек по-прежнему сидел у кума Акилле, но он только пожал плечами и велел мальчику проваливать. И даже на кума Акилле, который сам к нему вышел, не обратил никакого внимания…

Когда пробило половину первого, Нелло Дженнари вздрогнул и поднялся, но, сделав несколько шагов по направлению к ступенчатой уличке, тут же повернул обратно. Дороги, что вели не к ней, люди, которые не знали ее или упоминали о ней с гнусными мыслями, — все это оскорбляло Нелло. Все, что не было Альбой, оскорбляло его. Презрительно щурился он на пустую площадь с ее обычным солнцем и повседневными тенями. Теперь все ставни были наглухо закрыты. Настанет вечер, и их снова откроют. Ну что это за жизнь! И на такую жизнь он, Нелло, обречен. То благородное, к чему он стремится, не допускает его к себе. Узнает ли о нем когда-нибудь Альба? Она недоступно высока и далека. Ночь под ее окнами давно канула в прошлое и вряд ли когда-нибудь вернется… Но вот наверху в ратуше что-то зашевелилось. В решетчатых дверях на втором этаже приоткрылась щель, оттуда глядели на него чьи-то глаза и белое лицо — что это, кивок? Он подошел ближе: лицо медленно склонилось вниз.

Тайный знак! Ведь надо же, чтобы именно синьора Камуцци, эта недотрога, сделала ему знак! Нелло скрестил руки на груди. Да, вот его удел: доставлять наслаждение и лгать! А почему бы и нет? Разве не будет местью слишком недоступной для него чистоте Альбы, если сам он вываляется в грязи? И разве это не служение Альбе, если он сорвет обманчивую стыдливую маску и мишурный венец гордости с других женщин, чтобы только одна-единственная красовалась на пьедестале? То лицо наверху снова склонилось и исчезло за дверью. Нелло вошел под аркаду, поднялся на крыльцо. Сзади послышался шум — он быстро обернулся и увидел, что Флора Гарлинда смотрит на него. Она вышла из переулка позади кафе и своим торопливым шагом пересекала площадь. Не замедляя шага, она смерила взглядом ратушу, щель в балконной двери и молодого человека, поставившего ногу на крыльцо, презрительно улыбнулась и скрылась. Нелло Дженнари густо покраснел. Затем сердито расправил плечи и вошел. Каблуки примадонны отбивали уже дробь по ступенькам улички, уводившей в гору.

Она бежала так быстро, что ее маленький провожатый остался далеко позади, бежала в своем длинном вылинявшем дождевике, который путался между ногами, потому что она из бережливости надела только нижнюю юбку, — в грязно-белой фетровой шляпе, с грехом пополам прикрывавшей пыльные волосы; бежала вверх, прочь отсюда, огибая углы, пересекая тесные площадки, взбираясь по ступенькам, — и, когда сквозь щели заборов взор ее улавливал играющих детей или семью, мирно сидящую в беседке вокруг стола, она только выше задирала голову. Поднявшись наверх, она уже не смотрела ни вправо, ни влево: под аркой у дворца собрались зеваки, откуда-то, из невидимого окна доносился визгливый голос Италии Молезин.

«Пропустите меня!» Она даже грязь под аркой не удостоила взглядом.

Она рванула дверь: ее глаза, ослепшие от полуденного солнца, не увидели ничего, кроме густого мрака. Идя по стене и нащупывая дорогу, она наткнулась на что-то живое, на какого-то человека.

— Простите! — сказал чей-то голос.

— Откройте дверь на сцену! Я ничего не вижу. Кто вы такой?

— Я адвокат Белотти. В качестве председателя нашего комитета присутствую на репетиции.

— Тут, впотьмах? Идемте! Или вы не знаете дороги?

— Не знаю дороги? Я в этом дворце свой человек! — сказал он и вдруг растянулся на полу.

— Так я и знал, что здесь ступеньки. Это я просто не подумал.

Темнота сгустилась, звуки рояля и пенья доносились все глуше.

— Мы пошли не в ту сторону, — решила Флора Гарлинда. — Пойдемте назад, и теперь следуйте вы за мной. Раз это театр, я уж как-нибудь разберусь… Тут коридор, мы его не заметили… А почему вас оставили здесь?

— Да разве его переспоришь? Ведь он ни с кем не считается! — По голосу адвоката было слышно, что он размахивает в темноте руками. — Дорленги окончательно спятил. Кричит, что посторонним нечего делать на репетиции. Как будто я посторонний! Председатель комитета — посторонний! Он забывает, что скорее он здесь посторонний и что мы в любую минуту можем его попросить отсюда.

— Ну нет, зачем же? Кем вы его замените в такой короткий срок? Ничего, положитесь на меня.

— На вас!.. Синьорина Флора Гарлинда, недаром я с первой минуты почувствовал, что вы великая артистка. Я сразу же сказал Полли — у него тут табачная лавка…

— Это хорошо, адвокат, что вы остались.

— Я не решился уйти. Ведь на улице народ, не правда ли? А вдруг они догадались бы, что меня… что этот маэстро осмелился…

— Вот мы и пришли, — сказала Флора Гарлинда.

Перед ними открылась сцена, она казалась огромной; свет, сочившийся из жестяной лампы, поставленной на рояль, тщетно боролся с мраком; четыре человеческих силуэта терялись в этом полутемном пространстве. Капельмейстер, стоявший в центре освещенного круга, неистово размахивал кулаком.

— Я не потерплю возражений, даже от вас, кавальере! Вы — это вы! Но маэстро здесь я!

— Что ж, это не так уж мало, — согласился баритон Гадди, сидевший верхом на стуле.

— Что за невоспитанный человек, — пожаловалась Италия Молезин, подойдя к двери. — Меня он назвал идиоткой.

Флора Гарлинда вступила в полосу света. Глаза ее сверкали, выражение иронического торжества кривило тонкие губы.

— Маэстро… — очень мягко сказала она. — Я прошу вас уважить просьбу моего друга адвоката Белотти. Он хотел бы нас послушать.

Капельмейстер так и вспыхнул.

— Как, он все еще здесь? Да ведь я его вышвырнул за дверь!

— Такого человека, как я, нельзя вышвырнуть за дверь. — И адвокат с достоинством выступил вперед.

— Повторяю, — крикнул молодой музыкант, весь дрожа, — хозяин здесь я, и если кто не хочет слушаться…

— Ну, что дальше? — И Флора Гарлинда с зловещей улыбкой взглянула ему в глаза.

— Может убираться вон, — закончил он значительно тише.

Она утвердительно кивнула.

— У вас, очевидно, есть другая примадонна?

— Только вчера, — с трудом выдавил он из себя, — я получил письмо от Фузинати.

— Ну, конечно, ведь она в положении. Тут не будешь особенно разборчивым. Но вы, маэстро, не ждете ребенка, я думаю, для вас не составит труда подыскать себе другой ангажемент, если эти господа из комитета пожелают вас…

— О, прошу вас, синьорина Гарлинда, об этом не может быть и речи, — возопил адвокат, переступая с ноги на ногу. — Разве все мы здесь не друзья?

— Это еще как сказать. Во всяком случае, я — примадонна и, значит, могу петь перед кем захочу.

— Я ни в коем случае… Вы просто не поняли меня.

На ее лице все еще играла зловещая улыбка. Капельмейстер замолчал, втянув голову в плечи, ко всему готовый.

— А кроме того, — начала она снова, — я привыкла иметь дело только с режиссером.

— Совершенно верно, — поддержал ее кавальере Джордано, бросая ноты на рояль. — Кто смеет здесь говорить, что у меня не хватает голоса? Этот молодой человек раскритиковал мое исполнение партии Джеронимо, забывая, что я взялся за эту роль только из любезности, — по всей Италии и за границей известно, что моя партия — Пьеро.

— Говорите прямо, что вам от меня нужно? — Капельмейстер беспомощно развел руками; веки у него покраснели.

— Мы требуем режиссера, клянусь Вакхом, — сказал баритон.

— Так ведь режиссер — я!

— Господа, — пролепетал адвокат, умоляюще простирая руки, — мне было бы крайне неприятно, если бы из-за меня…

— Маэстро! — Флора Гарлинда склонила голову на плечо. — Вы еще не работали в театре. О, вам не нужно в этом признаваться, весь этот эпизод первое тому доказательство. Так вот, окажите услугу и нам и себе и будьте сговорчивее. Мы уполномочиваем Гадди быть режиссером. Тем более что реквизит и костюмы устроил он.

Италия Молезин и кавальере Джордано уже поздравляли баритона.

— А я, — захныкал капельмейстер, — я собрал хор, да и всех вас. Мне принадлежит идея спектакля, я весь город зажег этой идеей, я сделал все возможное, я пустил в ход всю машину. И все это — ничто, оказывается, все это не имеет значения.

Он ходил вокруг рояля, пошатываясь и поминутно хватаясь за лоб.

— Никто этого не отрицает. — И Флора Гарлинда зашагала за ним следом. — Но именно потому, что вы все это сделали, не придавайте значения таким мелочам.

— Я требую пятьдесят лир прибавки, — послышался голос баритона.

— Он требует пятьдесят лир прибавки, — повторила Флора Гарлинда, презрительно поджав губы. И вдруг, сменив гнев на милость: — Но кто из нас может сравниться с вами, маэстро!.. Ведь вы написали оперу, не правда ли? А что, если я возьмусь исполнить в ней первую роль?

И так как у него пресеклось дыхание…

— Но со мной или без меня — неважно: быть может, уже в будущем году вы окажетесь в Милане. Ведь мы… — И она склонилась перед ним в глубоком реверансе. — Мы для вас только ступенька.

— О! — воскликнул он, счастливый и подобревший. — Только не вы, Флора Гарлинда! Только не вы! Мне никогда не сравниться с вами.

— Вы думаете? — И, потупившись, она отошла в сторону.

— Однако поскольку я остаюсь дирижером, — обратился он к остальным, — давайте пройдем все сначала, пока я не сочту себя удовлетворенным.

Все поспешили выразить согласие. Адвокат тоже не остался в долгу.

— Никогда, маэстро, — заверил он капельмейстера, — не сомневался я в ваших блестящих дарованиях.

— Ну, что ж, кавальере, — воскликнул капельмейстер, — еще раз сначала, прошу: «Плодитесь и множьтесь, о дети мои…»

Старик, кляня его в душе, встал и запел глухим, дрожащим голосом: «Плодитесь и множьтесь, о дети мои! Отцами вспаханное поле достанется в наследство внукам».

— Ну как? Слышите вы его? — Капельмейстер, утирая пот со лба, в ярости подскочил на стуле. — А ведь это всего-навсего рояль. Что останется от его голоса, когда заиграет оркестр?

Лицо старика перекосилось от обиды, казалось, он вот-вот расплачется. Его нижняя челюсть запрыгала, он силился что-то сказать и не мог.

— Я слышала каждый звук, — заявила сердобольная Италия Молезин и посмотрела на Флору Гарлинда, которая, видимо, предпочитала наблюдать и отмалчиваться.

Но тут вмешался баритон:

— Я, как режиссер, считаю, что кавальере исполнил эту арию с блеском, с не изменяющим ему блеском.

— Ну, еще бы, такая знаменитость!.. — заохал адвокат.

Но капельмейстер схватился за голову.

— Если адвоката не заставят, наконец, молчать, я ни за что не ручаюсь! Понимаете, ни за что!

Адвокат попятился назад. Капельмейстер снова приготовился аккомпанировать.

— Синьорина Флора Гарлинда!

— Здесь!

— «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах». Но куда же запропастился Пьеро? Боже мой, я совсем забыл об этом человеке! Он все не идет. Видано ли подобное бесстыдство!

— Гм, да, — отозвался на этот раз и Гадди. — Придется наказать Нелло на стаканчик вермута для каждого. Это заставит его призадуматься.

— Стаканчик вермута! — Капельмейстер возмущенно фыркнул. — Нет, мы найдем на него управу. Доставим его сюда с жандармами. Но куда же он девался? Не знает ли кто, где он? Синьорина Гарлинда, может быть, вы знаете, вы пришли последняя!

— Какое мне до всего этого дело! — презрительно бросила она и отвернулась.

— Уж не с женщиной ли он? — шепнул ей Гадди.

Но она точно и не слышала. Капельмейстер яростно заиграл аккомпанемент и воскликнул, стараясь перекричать рояль:

— Не будем терять времени! Синьорина Флора Гарлинда!

Она вступила: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах».

Как только она запела, капельмейстер стал играть мягко и бережно, прислушиваясь к ее голосу. При всем его желании сохранить серьезную мину, сквозь нее уже пробивался какой-то детский восторг. И вдруг лицо его исказилось гримасой страдания. Голос певицы оборвался. — Это не имеет смысла, — пожаловалась она. — Я не слышу себя, когда рядом нет партнера.

— Я буду подавать вам его партию! О изверг! Я спою за него. Все, что вам угодно.

— Оставьте, маэстро! Ничего вы не понимаете. Я должна играть. Если я не чувствую его тут, рядом, ничего у меня не выходит. Дома я обхожусь хозяйским мальчишкой. Дайте мне адвоката.

— Господин адвокат! — И капельмейстер протянул ему руку. — Мы просим вас! Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

— Что вы, маэстро!

Он с чувством пожал протянутую руку. Затем Гадди поставил адвоката в позу, подложил его руку под протянутую руку примадонны, так что кончики его пальцев упирались в ее плечо, и придал голове нужное положение.

— Прошу сюда старого Джеронимо. Италия расхаживает по сцене, обмахиваясь веером. Адвокат, вы любуетесь закатом!

Адвокат вытаращил глаза. Он не мог стоять спокойно и все топтался на месте.

— Ну как, готовы? — резко спросил капельмейстер и тут же кивнул певице.

Но как только ее мелодия перешла к роялю, а она умолкла, адвокат счел себя обязанным занять партнершу приятным разговором.

— Ах, вот она, наконец, эта знаменитая ария, мне первому удалось ее услышать здесь. Все эти годы мы знали ее только по пластинке у Полли.

— Молчать! — заорал на него капельмейстер, побелев от ярости.

— Но она разбилась, — успел еще сказать адвокат и сам испугался своей смелости.

А Флора Гарлинда уже снова пела. Теперь она сложила руки у подбородка и запрокинула лицо.

— «Прости мне, о небо, что я так счастлива!»

— На колени! — громким шепотом приказал режиссер, но адвокат думал только о том, как бы не выпустить из-под пальцев плечо примадонны и не потерять из виду солнечный закат.

— Говорят вам, на колени! — Гадди толкнул его с такой силой, что затрещали половицы.

— Ай! — взвизгнул адвокат.

Примадонна как раз закончила свое объяснение с небом и, издав заключительный крик, припала лбом к его лбу.

— «И умереть за тебя готова…»

— Вы слишком добры, — пробормотал адвокат, теряя всякое соображение.

Гадди отвернулся и так и прыснул со смеху. Кавальере упал на стул. Из-за веера Италии послышалось подозрительное взвизгивание. Капельмейстер стоял с потерянным видом, уронив руки, из груди его вырвался только тихий стон. Наконец он пришел в себя и принялся им выговаривать:

— Ну, что вы, в самом деле? Разве мы клоуны в цирке? Я просто слов не нахожу. И в такую минуту, в такую минуту! — Он подошел к примадонне и низко склонился перед ней. — Синьорина Флора Гарлинда, я прошу у вас прощения от имени этих господ.

— За что, собственно? — холодно сказала она.

Он весь покраснел и схватился за лоб.

— О чем это я? Да, на сегодня хватит. После обеда у меня еще хор, а вечером оркестр. До завтра!

И он убежал. Остальные переглянулись.

— Пошли обедать, — сказал баритон. — Адвокат, вы что, так и не намерены встать?

Внизу, на площади, Гадди и кавальере Джордано стали прощаться с Флорой Гарлинда и только тут обнаружили, что Италия с адвокатом куда-то исчезли.

— Готово! — сказал баритон, а старый тенор добавил:

— Италия права. Таково наше призвание. Наше призвание требует молодости.

— А не говорит ли в вас, кавальере, пустой желудок? — спросила Флора Гарлинда.

Оба певца еще раз крикнули друг другу на прощание:

— В пять часов в кафе!

В пять часов они уже сидели вдвоем на пустынной площади. Красавец Альфо прислуживал им все с той же самовлюбленной улыбкой. В кафе, свесив руки со стойки, храпел кум Акилле. Проходили минуты, а они сидели все так же праздно, с надеждой взирая на удлиняющуюся тень навеса над их головой. Из переулка Лучии-Курятницы тянуло зловонной свежестью. Кавальере Джордано вытащил из рукава бумажный веер.

На улице Ратуши показался Нелло Дженнари; он плелся, понурив голову, и по привычке слегка сутулился, руки болтались как плети.

— Ты похож на грустного Пьеро, — крикнул Гадди ему навстречу.

Молодой человек медленно поднял на него беспомощный, жалобный взгляд. Баритон вскочил, схватил юношу за руку и потянул за угол дома.

— Скажи, Нелло, что это с тобой со вчерашнего дня?

Он прижал пальцы юноши к своей груди.

— Ничего, — произнес Нелло.

— Но у тебя такая физиономия, точно ты сейчас похоронил мать, и весь день ты рычишь на всех, как продувшийся игрок. Почему не был на репетиции?

У Нелло внезапно задергались плечи, взгляд потерял обычную твердость, дыхание стало прерывистым. Схватив приятеля за руку, он только и произнес:

— Вирджиньо, ты мне друг! Не спрашивай меня! — Он сжал эту руку с лихорадочной мольбой. — Я пропащий человек! Тебе не понять этого. Я сам себе гадок, когда чувствую в твоей ладони теплоту своей.

— Ты болен.

— Нет, я здоров: но это хуже болезни. Понимаешь, я убил свое счастье! И теперь приходится как-то жить.

Он потупился и, к своему удивлению, увидел, что плачет: слезы капали на землю. Старший актер ласково провел по его волосам.

Но вдруг они выпрямились и приняли невозмутимый вид: сзади приближались шаги. Коммерсант Манкафеде, проходя по площади, заметил их, и надо было набраться мужества, чтобы посмотреть в его ухмыляющуюся физиономию. Он, конечно, уже все знает! Его ужасная дочь уже все знает. И теперь эта весть пойдет гулять по городу, перекинется за городские ворота, долетит до Вилласкуры. Нелло протянул коммерсанту руку, слегка отвернувшись, словно давая ее на отсечение, и посмотрел на него все тем же пугливым взглядом исподлобья. Но тот лишь усердно расшаркивался, словно желая заверить их в полной своей безобидности. Сегодня он учитывал товар на складе, а дочь мариновала помидоры; они вне всяких событий. И Нелло опустил голову, покраснев и чувствуя, что ему объявлено помилование.

На пороге своей аптеки показался Аквистапаче и поднял вверх палец, в знак того, что ему что-то известно. Нелло опять испугался. Но как только старик заказал себе кофе с ромом, поудобней устроил под столом свою деревяшку и многозначительно похлопал каждого по коленке, он выкрикнул:

— А как вам нравится наш адвокат?

И так как все три певца лишь недоуменно пожали плечами, он восторженно потер руки.

— Вы просто ушам своим не поверите! Ну и адвокат! Но у меня вернейшее доказательство. Он прислал в аптеку за вишневой настойкой. Он устроил настоящую оргию, наш адвокат. Оргию с женщиной! И вы ее знаете, господа!

— Мы? — удивился Гадди.

— Я знаю, — заявил Манкафеде. — Мне дочка рассказала.

Нелло весь застыл.

— А вы расскажите нам!

Но коммерсант только хитро ухмылялся, и у Нелло упало сердце.

— Мы понятия ни о чем не имеем, — сказал кавальере Джордано.

— Ну, угадайте. — И аптекарь приставил палец к носу. — Ваша очаровательная приятельница: синьорина Италия.

— Быть того не может! — покачал головой баритон. — Это в высшей степени порядочная девушка.

— И все-таки, все-таки…

Собачьи глаза старого воина сияли. Он приставил палец к груди.

— У меня сведения из первоисточника.

Ибо сама синьора Артемизия, сестрица адвоката, забежала к нему за вишневой настойкой и все как есть выложила. В замочную скважину разглядела она в комнате брата дамскую шляпку; шляпка висела над софой, а на софе восседала обладательница шляпки.

— Ну, что вы скажете, господа, каков адвокат!

К столику подошли Полли и городской секретарь.

— Ни за что не поверю! — объявил Гадди и незаметно подмигнул кавальере Джордано. — Наша Италия в высшей степени благонравная молодая особа.

— Это ваша-то Италия! — воскликнул Полли и хлопнул себя по ляжкам. — Рассказывайте! Вы лучше мясника Чимабуэ спросите, он вам такое про нее распишет!

— А что он ее, потрошил, что ли?

— Он послал туда столько телячьих отбивных, что у нее на три дня обеспечено несварение желудка. А кто приходил к нему забирать товар, как не та же сестрица адвоката Белотти!

Секретарь в волнении развел руками.

— Я не верю ни единому слову. Адвокат хвастун, каких мало, форменный капитан Спавенто^{31}. Он в жизни ни одной женщины не соблазнил. Это все его фантазии.

Полли и аптекарь протестующе подняли руки:

— А как же Андреина из Поццо, ведь у нее от него ребенок?

— Чтобы у адвоката был ребенок, это дело немыслимое. — Камуцци решительным движением пальца перечеркнул эту возможность. — Нет, вы только подумайте — у адвоката ребенок!

— Как, уже? — осведомился лейтенант Кантинелли, отвешивая общий поклон. — Пока установлено, что мальчишка из кондитерской Серафини носил им мороженое. Адвокат сам вышел к нему в халате, и мальчишка заметил, что под халатом он в чем мать родила. А потом прошмыгнула и сама актриса, и, представьте, на ней и того не было.

— А-а-а! Вот тебе и адвокат!

— Так я же говорю вам, — настоящая оргия! — И аптекарь ударил другой рукой по столу, на котором стояли чашки.

Коммерсант Манкафеде все нетерпеливее ерзал на своем стуле. Наконец и он подал голос:

— Мне известно то, чего никто из вас не знает. Моя дочь рассказала мне, сколько раз они… сколько раз адвокат ее… Ну, сами понимаете.

Секретарь движением руки отверг все эти домыслы, как нечто, недоступное его пониманию. А между тем Полли, лейтенант и аптекарь только переглядывались, все больше багровели и, наконец, не выдержав, прыснули, выпустив воздух из раздутых щек.

Полли вскочил с места и затопал ногами, то и дело поддавая себе кулаком по заду. Лейтенант стонал и пристукивал саблей о мостовую. Аптекарь подвывал не своим голосом, так что вокруг стал собираться народ< Но тут кто-то пронзительно крикнул:

— А вот и они!

И ватага мальчишек во главе с белоснежным кондитерским учеником ринулась в сторону ступенчатой улички. Люди, судачившие у фонтана, подошли поближе; парикмахер Ноноджи и кондитер Серафини выбежали на порог; любопытные двумя шпалерами протянулись через площадь, и тут взорам толпы предстал адвокат Белотти, который спускался по лестнице вместе с артисткой. Остановившись на последней ступеньке и выпятив грудь, адвокат торжествующей улыбкой приветствовал толпу, ответившую ему восторженными кликами, — а также столик перед кафе, где царило изумленное молчание. После чего, подставив руку калачиком, он повел свою даму сквозь строй зрителей. Здесь был и молодой Савеццо, он горячо аплодировал.

Завсегдатаи кафе, все, за исключением Камуцци, который с улыбкой покачивал головой, встретили достойную пару стоя, приветственно подняв руки. Италия, со следами свежей пудры на одной щеке, кокетливо поводя плечами, протягивала каждому пальчики. При этом она то и дело игриво оглядывалась на адвоката, который сиял и пожимал подряд все руки, даря каждого благожелательным словом.

— A-а, мой добрый Аквистапаче!.. Выше голову, Полли!

Он заказал для своей спутницы кофе покрепче, и она должна была признать, что изрядно утомлена.

— У адвоката столько всего интересного. А картинки… Вы просто не поверите…

— Тс-с… — остановил ее адвокат.

— А уж как там едят! Да, в доме адвоката знают в этом толк. У них берется мясо только первого сорта.

— По этой части он всегда был знатоком, — не отставал от других Полли. — Ему подавай самое нежное упитанное мясцо.

Однако адвокат считал, что наиболее лестная сторона его успеха еще недостаточно освещена.

— А как же барон? — шепнул он хозяину табачной лавки.

Слова его услыхал и аптекарь и зашептал в ответ:

— Ты натянул ему нос, адвокат! Если кто когда оставался с носом, то уж безусловно он.

— Молодчина, адвокат! — воскликнул Полли с искренним восхищением.

Но в эту симфонию славословий ворвался режущим диссонансом противный голос секретаря.

— А вот вам и плоды! — воскликнул он и указал на собор. На паперти толпились мальчишки, с жадностью следя за представлением, которое давал им ученик кондитера. То тут, то там над головами мелькали его руки, и хор отвечал ему взрывами смеха.

— Не нужно особой смекалки, чтобы угадать, чем развлекается эта банда.

— О чем это вы, Камуцци? — невинным тоном спросил адвокат, хотя чувствовалось, что он неприятно задет. — Что вы мелете? — Однако, увидев, как густо зарделась Италия, он сказал, прижимая руку к жилету: — Честью вас заверяю, мальчишка ничего не видел.

Секретарь угрюмо покачал головой.

— Ага, вот когда в нем заговорила совесть, в этом стареющем сластолюбце; наконец-то он узрел дело своих рук. Ведь он отравляет умы наших детей. Господа, наша молодежь в опасности!

— Эк куда хватили! — отпарировал адвокат и, прочитав на всех лицах одобрение, окончательно осмелел. — Эти сорванцы еще нас с вами поучат. Колетто из кондитерской Серафини только на днях застали с девочкой-судомойкой из гостиницы. Лейтенант здесь, он вам расскажет… Но смотрите, смотрите, друзья, вот и священник!

Дон Таддео приподнял кожаную завесу, скрывавшую вход в собор, и, словно тигр, приготовившийся к прыжку, наблюдал за мальчишками. Внезапно он вихрем налетел на них и, раздавая тумаки направо и налево, разогнал всю ораву. Те, что опомнились первыми, исчезли в мгновение ока; белый колпак маленького кондитера давно уже скрылся среди домов на Корсо, а дон Таддео все еще чинил расправу: полы его сутаны развевались, и он, не помня себя, срывал свой гнев на самых неловких и слабеньких, которые только прятали голову в плечи и ревели. Горожане заволновались.

Кум Акилле, просунув живот в дверь, бормотал:

— Ишь как его разобрало, гнусного стервеца!

— Самого бы таким манером, — предложил Полли, и даже коммерсант Манкафеде согласился, что патер хватил через край.

— Вот они, союзники синьора Камуцци, — подвел черту адвокат. — И этим людям он помогает обделывать свои делишки!

— Основы морали, — попытался возразить секретарь, — не меняются оттого…

— Ах, что там! — И адвокат с шумом отодвинул чашку. — Основы морали тут ни при чем! Законы свободной человечности, которые все мы чтим… — Он посмотрел на Италию, — не в пример чище и куда более угодны богу, чем ваше постное отрицание.

— Браво, адвокат! — воскликнул кавальере Джордано.

— Он дело говорит, — подтвердил Гадди.

А молодой Савеццо, скосив глаза на нос, добавил:

— Просвещение, прогресс, расцвет: от кого нам и ждать этих благ, если не от адвоката?!

Адвокат с выражением сурового достоинства на лице приготовился выслушать поздравления своих сограждан. И даже Италия с важной миной обвела взглядом стол, ожидая признания своих заслуг. Как только последний хнычущий мальчишка, прихрамывая и держась за пострадавшее место, поравнялся с ними, адвокат усадил его за столик и стал утешать, давая волю священному негодованию, а Италия сунула ему в рот кусок сахара. Секретарь, уставясь на них рыбьими глазами, поправил элегантный галстук и принялся протирать стекла пенсне. Чтобы как-нибудь сгладить свое поражение, он вступил в разговор с актерами.

— Я не хочу прослыть ханжой или обскурантом, но всякое хвастовство мне претит. Ибо, что бы мне ни говорили, я не верю в любовные победы адвоката, равно как и в другие его победы; вообще не верю, что у нас что-то происходит или может произойти.

— Почему же — многое может произойти, — пробормотал молодой Савеццо, больше обычного кося глазом, — только нечего нам надеяться на адвоката. Нечего надеяться все на те же считанные семьи, будто бы только они могут подарить нам гения, а все остальные на это не способны.

Под насмешливым взглядом секретаря он окончательно закусил удила.

— Здесь превозносят бездарность. И мне приходится этому поддакивать; а вот таланты, которые были бы просто неоценимы для общества, гибнут в душной конторе где-нибудь на задворках.

— Например, в конторе вашего отца? — съязвил секретарь.

— Да, и в конторе моего отца, а почему бы и нет? Кто знает, какие политические планы я таю в груди? Уж во всяком случае не такие, как устройство прачечных или благоустройство окрестных дорог. Единственное, что мне нужно, это больший простор для моей инициативы, движение вместо застоя и свобода соревнования. Но ничего этого у меня нет, вот и приходится гнуть спину перед посредственностью.

На лбу его пиявками шевелились густые брови, на скрещенных руках ходуном ходили вздутые мускулы. Городской секретарь пожал плечами.

— Вы еще кончите тем, что провозгласите кого-нибудь великим человеком: пожалуй, даже самого себя.

Нелло Дженнари завидел вдали маленькую одинокую фигурку примадонны, шедшей по переулку Лучии-Курятницы, и со всех ног бросился к ней.

— Тут, кажется, прохладнее, — сказал он, переводя дыхание; и, нагнувшись к самому ее уху: — Славная ты девушка, молодец, что не выдала меня.

— Очень нужно! Валяйся в грязи, если охота.

Он прикусил губу.

— Какая ты бессердечная, Флора. А впрочем, ты права. Видимость против меня. — И, так как она только фыркнула в ответ: — Завидую я тебе. Кто способен, как ты, жить исключительно для искусства! Преследовать одну лишь цель, быть честолюбивой только в одном!

Она смерила его своим холодным быстрым взглядом. — Все это не для тебя, малыш. Будь самим собой.

— Но и я, — с вырвавшимся из груди сухим рыданием, крикнул он, — верю в нечто единственное, великое!.. — И тихо, вкладывая в слова всю душу: — Ради чего я хочу жить — за что я умереть готов…

На ее лице мелькнуло беспокойство.

— Ты будешь учиться петь? Скажи, ты хочешь учиться петь?

— Вряд ли я когда-либо достигну большего, чем то, что дано мне от природы.

— Этого тебе вполне достаточно, — сказала она, успокоившись.

За столиком перед кафе все встали, чтобы освободить ей место.

Адвокат, приложив правую руку к жилету, запел:

— «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах…» — Недостаточные голосовые средства он возместил тем, что закатил глаза под лоб. — Ах, синьорина Флора, кто слыхал вас, ввек не забудет!

— Хорошо, что вы это поете, синьорина, — галантно заявил Полли, — значит, мне незачем отдавать в починку мой граммофон: деньги целее будут.

— Не могли бы вы дать несколько уроков моей жене? — спросил Камуцци.

Лейтенант хотел уже обратиться с тою же просьбой, как вдруг аптекарь приставил к уху ладонь. Послышалось дребезжанье, потом щелканье кнута; из улицы Ратуши выбежали мальчишки, а там показался и Мазетти на козлах своей колымаги.

— Верно, порожняком едет, — сказал коммерсант.

— Я тоже заметил, — подтвердил Полли, — что у него то полным-полно, то никого.

— А кто еще тебе нужен, раз синьорина уже с нами? — И адвокат склонился перед примадонной.

Италия укоризненно толкнула его в бок, и он, чтобы загладить свою невежливость, наступил ей под столом на ногу.

Из дилижанса вышли две монахини и юркнули в уличку, ступеньками уходившую к монастырю. Аптекарь выругался.

— Удивительно, — сказал адвокат, — зачем эти девы все разъезжают? Что они никак не успокоятся…

Он запнулся: из дилижанса ловко выпрыгнул в своих кожаных крагах барон Торрони.

— О, — начал лейтенант, — на этот счет рассказывают любопытные истории…

Секретарь довольно улыбнулся.

— Ага! Адвокат зрит врага и трепещет!

— А ведь верно, — догадался Полли, — адвокат некоторым образом нарушил права барона.

И он опасливо покосился на Италию. Та вспыхнула.

— Да что вы, в самом деле! Неужто вообразили, будто я… Ах, какие же вы пакостники! Дождетесь, что я все расскажу!

Она зарыдала. Адвокат поднялся с места.

— Синьорина находится под моим покровительством, а синьор Камуцци напрасно думает, что я трепещу. Скажите, трепетал я перед доном Таддео? А ведь никто не станет отрицать, что церковь куда более опасный противник, чем аристократия.

— На всякий случай имей в виду, — вставил аптекарь, — сегодня утром заезжал ко мне боргосский крестьянин, которому барон проломил череп. Что касается драки, он любого за пояс заткнет.

— Да ведь барона ждет баронесса! — крикнул Полли. — И раз синьорина Италия с тобой, чего тебе еще надо?

От адвоката тоже не укрылось, что баронесса стоит подле львов и ждет, и шаг его стал тверже. Италия догнала адвоката и вцепилась в его рукав.

— Только без глупостей, адвокат. — И, пройдя несколько шагов: — Ты, стало быть, все еще веришь, что я с бароном… Веришь, после того, что я тебе сказала и что я сделала для тебя? О, я несчастная!

В столь критическую минуту адвокату было уже не до галантных прикрас.

— Еще бы мне не верить, когда я своими глазами видел!

Однако больше всего убеждало его то, что она ему отдалась. Это могло случиться только оттого, что барон положил начало, а иначе он никогда бы не добился Италии.

— Ты лжешь! — воскликнула она и вся побледнела, ее воодушевлял справедливый гнев: в кои-то веки она, многогрешная, была обижена безвинно. — Что ты видел?

— Как что? Он ни свет ни заря вышел из гостиницы, и хозяин знал, от кого он идет.

— Ничего он не знал! А вот я, я скажу тебе от кого. От самой хозяйки гостиницы! Дух ее покойного отца и был барон Торрони, но я слишком порядочная девушка, чтобы рассказывать об этом направо и налево.

— Тише, — остановил ее адвокат, — мы не одни на площади. — И после некоторого раздумья: — О женщины! И ты хочешь, чтобы я поверил этой басне?

Он поднял плечи и, выставив вперед ладони, огляделся по сторонам, словно призывая всех в свидетели того, сколь это сомнительно. Разумеется, если Италия не врет, то отпадает его конфликт с бароном! А как же горделивое сознание, что барон им обманут? Хотя, с другой стороны, лестно, что он первый, — и он тотчас же принял смелое решение — в наказанье бросить ее.

— Я люблю одного тебя, — сказала Италия примирительно.

— Гм, — промычал он и повернул обратно.

— Скажи, ты больше меня не любишь? — допытывалась она.

— Ты добрая девушка, — отвечал он снисходительно.

Когда они снова уселись за стол, аптекарь сказал на ухо адвокату:

— Счастливец, она любит тебя больше, чем барона. Видишь, как она дрожит за тебя.

— Ты думаешь? — Адвокат погладил усы.

— А насчет этих путешествующих монашенок, — снова начал лейтенант, — рассказывают прелюбопытные вещи…

Нелло Дженнари вдруг пришел в себя. Как? Почтовая карета уже пришла? «Я прибыл с ней вчера — возможно ли, что это было вчера? А потом я стоял вон там и видел, как Альба вошла в собор… Но было ли это на самом деле? Или мне приснилось? О, я больше никогда не увижу ее! — И Нелло покраснел при мысли, как он хвалился перед Флорой Гарлинда, каких только громких слов не наговорил ей. — О, как я жалок и мал, я только промелькнувшая тень, я исчезну, как облачко пыли, взлетевшее под ее ногами. — Но сердце уже в сотый раз твердило ему, что он будет ее любить и что все его будущее — это она! И в сотый раз им овладевало отчаяние. — Я сам себя не понимаю. Дух мой лихорадит, мои мысли — то огонь, то смерть!»

— А где же маэстро? — спросил кавальере Джордано, который сидел все время, уставившись в пространство. — Хор уже, наверно, давно кончил репетировать.

— Пожалуй, — ответил Гадди. — Но ведь начинающие юнцы всегда не в меру ретивы. Сколько ненужных волнений было сегодня утром! Хотел бы я знать, что еще можно требовать от человека, который выполняет свой долг и кормит семью?

Старый тенор изобразил на лице величавую иронию, но баритон этого не заметил; увидев, что одного из его сыновей одолевают мальчишки, он кинулся на выручку. Когда старик остался один, забота снова заволокла его взор непроницаемой пеленой.

«А может быть, все и в самом деле сводится к этому?» — пробормотал он про себя.

Флора Гарлинда незаметно наблюдала за ним. Она сидела у стены в небрежной позе, положив локоть на стол и подперев кулачком голову, отчего ее старенькая фетровая шляпка сползла набок, — не пила, не курила и только, зорко наблюдая за всем, что творится вокруг, словно маленькая злая обезьянка, отрывала зубами куски от своей булки.

Адвокат выбросил вперед руку:

— То, что вы рассказываете о священнике в Ноди, уважаемый лейтенант, вполне могло случиться и с нашим доном Таддео. Частенько, когда я вижу, как он пробирается наверх, к монашенкам…

Но честный аптекарь Аквистапаче решительно тряхнул головой.

— Позволь мне тебе не поверить. Конечно, он презренный фанатик, но уж насчет предосудительного поведения — этого за ним никто не замечал. Была у нас служанка, красавица девка, которая прямо-таки бросалась на мужчин…

Но Италия прервала его рассказ.

— Адвокат, — сказала она дрожащим голосом, — помните, как он посмотрел, когда попался нам на дороге?

— Ну, конечно, он позавидовал! Да, я и забыл рассказать вам, господа, он как раз спускался вниз, когда мы выходили от меня. Должно быть, ему не повезло у монашек, потому что я лично гроша ломаного не дам за его нравственность; словом, он посмотрел на синьорину Италию таким взглядом…

Она закрыла лицо руками.

— Я пойду к нему на исповедь. Может, это смягчит его сердце и он больше не будет смотреть на меня так. И вообще это очень рекомендуется — исповедаться перед началом гастролей.

Адвокат пришел в ужас от такого суеверия. Камуцци, наоборот, похвалил Италию за ее чистую веру, которая так украшает женщину; что касается остальных присутствующих, то их мнения разделились.

Флора Гарлинда неожиданно сказала:

— Я тоже схожу исповедаться.

Все вытаращили на нее глаза.

— Как, разве вы верующая?

— Не понимаю, что здесь странного, — рассердился Гадди. — И среди артистов встречаются порядочные люди.

— У меня бывает потребность разобраться в самой себе, — объяснила примадонна, переводя свои ясные глаза с одного на другого. — Когда я постою на коленях в темной исповедальне и хорошенько выговорюсь, мне становится понятнее, кто я и что мне предстоит.

Адвокат не выдержал:

— И вы, образованная женщина, воображаете, что какой-то священник может даровать вам отпущение грехов?

— А почему бы и нет, если его на это достанет. — И она посмотрела куда-то поверх всех этих голов. — Но обычно мне приходится быть собственным духовником: священник просто не понимает меня.

— Какая вы чудная! — сказал хозяин табачной лавки.

— Мои грехи нельзя ухватить рукой, как кусок мяса. — Говоря это, примадонна сжала белый локоть Италии. — Они замысловатые, а священники такие простецы! В Сольяко был священник, я пришла к нему в исповедальню и говорю: «Отец, я причинила зло одной женщине. Это Цуккини — она нескладная и толстая, а туда же — позволяет себе быть честолюбивой. Полная бездарность, но так как живет с директором Кремонези, то в Парму явилась чуть ли не на правах примадонны. Вот я и оконфузила ее, отец мой, подговорив спеть Лучию, а где уж ей! Незаметно, исподволь, я разожгла в ней это желание, а сама притворилась, будто больна: тогда она потребовала себе мою роль, а потом спела ее в день спектакля. Ну и провалилась же она, отец мой! Теперь ее долго никуда не пустят! И представьте, бедняжка в тот же вечер прибегает ко мне и чуть ли не на коленях просит прощения: это, мол, ей поделом за то, что она так со мной поступила, отняла у меня роль!»

— Вот это номер так номер! — воскликнул аптекарь, и все присутствующие захохотали.

Флора Гарлинда с улыбкой обвела их взглядом.

— Видите! Вот и священник смеялся — он ровно ничего не понял. Он так грохотал, что взлетела занавеска в исповедальне.

— Репетиция хора кончилась, сейчас и маэстро придет, — сказал кавальере Джордано.

Из монастырской улички вырвалась пестрая орава, в мгновение рассеялась по площади, и прозрачные блузки, крашеные волосы и нарумяненные лица причудливо расцветили серую толпу, словно рой экзотических насекомых, залетевших бог весть откуда.

Адвокат шепнул Нелло Дженнари:

— Ах, эти девушки! Счастливец! У вас всегда огромный выбор! Однако и нашими дамами, — добавил он, — не следует пренебрегать; сегодня они представлены здесь полнее, чем когда-либо. Пойдемте, я покажу вам их.

Они пошли. Адвокат был на седьмом небе. Правой рукой он взял за локоть красавца актера, а большой палец оттопыренной левой просунул в пройму жилетки. На удачливого любовника актрисы устремились восхищенные взоры, и адвокат ощущал их на своем блаженно млеющем животе и лоснящейся физиономии.

— Маленькая Парадизи, — шептал он, — метит на вас. Ну, ну, не пугайтесь! Мы с вами, можно сказать, царим в сердцах.

— Кажется, я ее знаю, — ответил Нелло и, слегка поколебавшись, продолжал: — Скажите, в этом городе не бывает так, чтобы в один и тот же час на площади собирались одни и те же люди? Увижу ли я всех, кого видел вчера?

— Разумеется, — сказал адвокат, — а кроме того, сейчас сюда явится Лучия-Курятница. Ее вы еще не знаете, потому что почта вчера запоздала, а Лучия-Курятница никогда не опаздывает. Кстати, это самое занятное, что у нас здесь есть. Хотя, конечно, с вашим приездом положение резко изменилось. А вот и почтовая карета, вчера она доставила сюда всех вас. Сударь, я сделал одно открытие, которое и вам будет небезынтересно: никогда нельзя знать заранее, что может выйти из почтовой кареты вместе с пассажирами. — Он оглянулся, словно ожидая аплодисментов. — А вон стоит синьора Йоле Капитани, жена нашего популярного врача. Он вечно разъезжает по вызовам — и даже ночью, вы меня понимаете? Мне кажется, эта женщина переживает душевный кризис. Я охотно вас представлю, но познакомьте и вы меня с той рослой хористкой, видите, крашеная блондинка, она беседует с сыном Полли. Не понимаю, что нужно от нее этому олуху. А вот и Северино Сальватори, смотрите, он уже посадил в свою плетушку двух артисток. Э, да он не прочь прихватить и ту рослую, крашеную, — напрасно стараешься, дорогой, она ни за что не расстанется со своим Олиндо! Ну и повезло же этому сопляку. Ибо, к вашему сведению, сударь, Северино Сальватори у нас первый щеголь. Он проматывает отцовские капиталы. Таких лошадей, как у него, нет ни у кого в городе. Я обычно говорю, что он удвоил отцовское состояние, потому что его монокль вдвое больше, нежели отцовские золотые дукаты.

Кое-кто в толпе рассмеялся, и адвокат поклонился особо каждому. Нелло думал: «Вот то место, откуда я ее вчера увидел. Была такая же сутолока, как сейчас. И вдруг, при первом ударе колокола, зазвонившего к молитве, толпа раздалась. Раздастся ли она и сегодня, словно по мановению искусного режиссера? Пройдет ли и сегодня передо мной Альба — торопливым шагом, в глубине улицы, образованной людьми: одна, совсем одна, провожаемая одиноким звоном и бездыханным молчанием толпы, одна, в полоске закатного солнца, пронизывающего ее вуаль. Я вижу ее! Вижу ее белый профиль, бронзовые в искорках заката волосы…»

— Лучия-Курятница! — крикнул адвокат и тряхнул его за локоть. — Вот она!

Она стояла и размахивала длинными рукавами, как крыльями. Со всех сторон ее обступила галдящая толпа, и старуха тщетно кривила свое красное личико с острым, как клюв, носиком, силясь перекричать этот гам. И вдруг ее пронзительный крик пробился сквозь этот шум, и сама она, простирая руки, упала на край фонтана, очевидно, бросившись за петухом, который взлетел и сорвался вниз.

Мальчишки толкали ее в воду, она поднимала столбы брызг, кругом визжали, разбегались в стороны…

Когда Лучия-Курятница снова исчезла в своем переулке, адвокат все еще давился смехом.

— Сегодня она была в ударе. Я наблюдаю ее уже тридцать лет и каждый раз смеюсь до упаду. А вот и маэстро спускается вниз. Эй, маэстро! — позвал он. — Тот, что с ним, это солист хора. Я их всех знаю наперечет, — объяснял адвокат окружающим. — Ну как, все в порядке, маэстро? — крикнул он, сложив руки рупором.

Капельмейстер не слышал, он попрощался с сопровождавшими его мужчинами и поспешил в кафе «За прогресс».

— Отлично, — сказал он, пожимая руки завсегдатаям. — Я доволен.

— Ну что, хористки нас не осрамят? — спросила Италия.

— Они будут несравненно лучше вас, дражайшая синьорина. В этой стране самое лучшее народ. Я стою за народ.

Он уселся рядом с Флорой Гарлинда, не глядя в ее сторону, откинул голову, скрестил руки на груди и, весь порозовев от тайных вожделений распаленного честолюбия, предоставил остальным глазеть на себя. До сих пор они знали его лишь как человека, который обучал их детей пению и по праздничным дням шагал по Корсо во главе музицирующих ремесленников. А теперь он принадлежал к сонму этих знаменитых приезжих артистов, он распоряжался несметным числом людей, хлопотал и суетился, словно он самое занятое лицо в городе, на нем лежала подготовка великого, неслыханного, сказочного события, которого все они ждали: оперной постановки! Капельмейстер схватился за сердце — казалось, оно выскочит из груди.

— Еще — оркестр, и тогда я смогу сказать, что день прошел не зря, — заявил он и вздохнул.

— Вы, молодой человек, находитесь в лучшей поре жизни, — отозвался кавальере Джордано.

Баритон Гадди отдавал предпочтение более зрелому возрасту. Хорошо после обеда завалиться на диван и проснуться оттого, что по тебе скачут ребятишки. Горожане поддержали точку зрения кавальере. Ах, быть молодым и любить! Поэзия, черт побери! Начался оживленный спор об идеале. Между тем капельмейстер, слегка пододвинувшись, обратился к Флоре Гарлинда:

— Никто так не пел «Взгляни, любимый», как Ливия Даманти, — сказал он, задыхаясь от волнения.

Она ответила ему улыбкой.

— Вы думаете?

— В ее исполнении столько чувства!

Флора Гарлинда сделала гримаску:

— Так выражаются любители… Когда же вы ее слыхали?

— Прошлой зимой, — сказал капельмейстер и залился краской. — В Парме.

— Она уже год как в Америке. — И все с той же застывшей улыбкой — А впрочем, «Взгляни, любимый» не в ее репертуаре, ведь она контральто.

Он молчал, не поднимая глаз и внезапно побледнев. Она незаметно передернула плечами. Ну, конечно, он не может простить себе, что сегодня на репетиции расхваливал ее выше всякой меры. Вот и начал выдумывать. А теперь попался и молчит. Но с нее довольно и молчания, — и она отвела взгляд в сторону.

— Я, видно, что-то перепутал, — сказал он и смущенно глотнул. — Так или иначе, с тех пор как я вас слышал, все, что было раньше, не идет в счет. И это — истинная правда.

— Правда или неправда, — Флора Гарлинда весело рассмеялась, как добрый товарищ, — ведь мы уже немножко знакомы, не так ли, маэстро? И каждый из нас знает, кому он пророчит самую блестящую будущность. Скажите, маэстро, какого вы мнения о себе?

— О себе? О себе? — Он ткнул себя в грудь. — Что могу думать о себе я, деревенский капельмейстер?

Но тут молодой Савеццо изысканно протянул ему кончики пальцев.

— Маэстро, ваша слава гремит. Слухи о ней проникли даже в мой укромный кабинет.

— Вы и сами некоторым образом знаменитость, адвокат, — вмешался коммерсант Манкафеде.

Молодой Савеццо от радости покосился на свой изрытый оспинами нос. И вдруг испуганно обернулся, ища глазами настоящего адвоката — Белотти. Но так как того не было поблизости, он слегка откинул голову и с приятностью помахал рукой.

— А как вы думаете, уважаемые дамы и господа? Нашему брату приходится не щадить себя и урывать время от дел, чтобы поддерживать духовную жизнь того города, где судьба предназначила нам жить. Считать ли это заслугой? Право, не знаю. Для некоторых это внутренняя потребность. Когда на меня находит, я запираюсь в своем кабинете от деревенского люда, который домогается моих советов, и в этом уединенном уголке, куда не проникает шум толпы, прислушиваюсь к осаждающим меня вдохновенным мыслям.

И он устремил глаза в потолок и приложил к уху ладонь. Увидев, что молодой человек приготовился слушать, капельмейстер воспользовался этим для продолжения прерванной беседы.

— Я, деревенский капельмейстер, пишущий оперу. Конечно, нас много таких, что одновременно со мной пишут, оперы, и все же я ощущаю в себе ту музыку, которой жаждет народ, и порой, увлеченный работой, слышу в отдалении глухой ропот народа — он ждет.

— А вы, синьор Савеццо? — спросила Флора Гарлинда.

— То же самое! — ответствовал тот и, проведя рукой по волосам, подумал, что недаром он прошедшей ночью отказался от мягкой подушки — вчерашняя завивка еще держалась. — Совершенно то же самое. Когда я работал над моим докладом о дружбе — собственно, это скорее стихотворение в прозе, — я все время видел перед собой членов нашего клуба и слышал их одобрительный шепот. Впереди сидят дамы, и как раз под кафедрой она — красавица Альба Нардини. Все потом сбылось в точности — только Альба прислала вместо себя горничную. И даже лимонад я сперва увидел духовными очами.

— Честолюбие! — воскликнул капельмейстер. — Но честолюбие неотделимо от потребности дарить счастье — слава и любовь едины. Вы-то понимаете меня, Флора Гарлинда! Увидеть мир, большие города, побывать за морем! Дирижировать своим творением и, прислушиваясь к ликованию слушателей, знать, что я дарю им себя! Чувствовать, что я нигде не чужой, что всюду меня знают благодаря моему детищу и что при первом моем появлении тысячи возлюбленных в порыве благодарности устремятся мне навстречу!

— Тысячи возлюбленных! — Савеццо довольно захохотал. — Что ж, я не возражаю, я и в этом смысле имею основания верить в себя. Ведь это же кое-что значит, если после моего доклада о дружбе некая дама — честь не позволяет мне назвать ее, но одна из наших первых дам — снизошла…

Он покосился на свой нос и принялся усиленно растирать пальцы-обрубки в надежде, что они станут белее.

— Я вижу, вы, господа, понимаете друг друга, — сказала Флора Гарлинда, глядя с застывшей улыбкой куда-то вдаль.

Капельмейстер вскочил и протестующе поднял руки, но, словно почувствовав, что все его слова разобьются об эту улыбку, он так и не произнес их и тяжело повалился на стул. Савеццо спросил:

— Передать вам бутылку? Кстати, представитель этой марки вермута в городе — я.

Он продолжал говорить, а капельмейстер думал: «Возможно ли, что она ставит меня на одну доску с ним? А впрочем, она права: чем могу я доказать, что не похож на него? По-видимому, дело обстоит так, что оба мы торчим здесь, в захолустном городишке, и считаем себя лучше других. А ведь насчет меня это очень сомнительно. Нет, ничего из меня не выйдет! За минуты опьянения, в которое меня приводит плохая музыка, я, верно, так и буду расплачиваться тяжелым похмельем, как после скверного вина. Не буду больше писать музыку!»

Он не мог оторвать глаз от ее улыбки.

«Этого она и добивалась! Унизить меня, довести до отчаяния! Она злая, я ненавижу ее! А как бы я хотел, чтобы она в меня поверила, именно она из всех людей на свете!»

Не помня себя от неизъяснимой боли, капельмейстер спросил:

— А сами вы, синьора Флора Гарлинда?

Она пожала плечами.

— Я! О, я скромнее в своих желаниях, господа, и менее верю в свою гениальность, в предстоящие мне триумфы. Я буду много работать: вот единственное, что я знаю. Может быть, сразу вернусь в Сольяко, а может быть, еще не один год буду колесить по таким вот городишкам. Пять, а не то и семь лет пройдет впустую, прежде чем удастся попасть в Милан. Зато уж тогда… — Видно было, как дрожит ее маленький кулачок, так крепко она его стиснула, — стоит им только раз меня услышать, как они уже не забудут меня. А тогда я больше не буду зависеть от случайной удачи и не затеряюсь в толпе. Я еще молода, и мой голос, мое богатство, слава, все, что я себе завоюю, пребудет со мной до старости, до самой смерти. — Она поднялась. — Ну, мне пора, я хочу еще прогуляться.

— Да куда вы в такую жару, вам станет дурно, — зашумели горожане.

Она засмеялась и ушла.

Капельмейстер, опустив голову, угрюмо смотрел в землю. «Ей принадлежит будущее, потому-то ей и не нужны услуги провидицы-мечты».

Кавальере Джордано внезапно повернулся к нему и повторил:

— Вы в лучшей поре жизни, молодой человек!

Капельмейстер побледнел… У этой самонадеянной знаменитости не хватает даже ума, чтобы над ним посмеяться.

Солнце село, небо подернулось фиолетовой дымкой. Все стремительнее сновала толпа между площадью и Корсо. Вокруг фонтана прохаживались вереницы юных девушек, казалось, что вертятся спицы огненного колеса. Но вдруг все смолкло, стоявший кругом шум оборвался, и, всколыхнув пелену сумерек, с колокольни полился вечерний звон.

Адвокат Белотти силился перекричать его. Они с тенором Нелло Дженнари, побродив по площади, вернулись к кафе.

— С чего это Камуцци вздумал уходить в такую рань? — крикнул он в раздражении. — Что на него напало? — Ибо адвокату было скучно без своего недруга, и он держался за его привычки, как за свои собственные. — Зато во всем остальном, — продолжал он, — Лучия-Курятница, дон Таддео со своим душеспасительным трезвоном — как видите, уважаемый, мы ведем правильный образ жизни — сегодня как вчера.

— Но молящиеся, которые сегодня торопились в собор, были не те, что вчера. Я нарочно обратил внимание.

Молодой Савеццо стоял, прислонясь к стене, уставя в землю шишковатый лоб, и незаметно следил за ними.

— Ах да, — сказал Савеццо, — некоему господину уже вчера не терпелось завязать знакомство с одной из молельщиц. Так вот, не мешает ему знать, что это не так-то легко и что, помимо него, имеются еще и другие.

— О чем говорит этот господин? — Нелло порывисто шагнул вперед.

— Некий господин прекрасно меня понял, — заявил Савеццо. И тут же, непринужденно — Но как это синьорине Флоре Гарлинда позволили уйти совсем одной! Где наши рыцарские чувства? Сейчас же побегу за ней и займу ее разговором, перескажу ей мой доклад о дружбе.

— Что это он болтал? — посыпались вопросы, как только Савеццо ушел.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Нелло.

Адвокат поднял указательный палец.

— Это относится не к вам, мой милый, это относится ко мне, вашему другу. А передо мной этот трус трепещет, ведь я опять уличил его в том, что он в своих проспектах, обращенных к крестьянам, самозванно именует себя адвокатом. Потому что, к вашему сведению, этот сын сыровара, — кстати его происхождение чувствуется за версту, — осмелился прибить на дверях своей так называемой конторы вывеску адвоката, пока я не пригрозил обратиться к властям. Несмотря на все его заискивания, я прекрасно вижу, как он завидует мне и ненавидит меня.

— Он на редкость способный молодой человек, — ввернул Полли.

Адвокат пытался отрицать это, когда же ему напомнили недавний успех Савеццо в клубе, ответил:

— Бывают черты характера, которые могут испоганить и самое блестящее дарование.

— Мое нижайшее всему обществу, — возгласил парикмахер Ноноджи и, расшаркавшись, помахал шляпой у самого пола. — Приветствую всех, а особливо господина адвоката!

Он так егозил перед Италией и так гримасничал, что все кровяные жилки ходуном ходили на его лице.

— А-а-а, — зевнул адвокат, и казалось, все в нем потягивается от истомы.

— Знал бы я, — заверил его парикмахер, покрепче зажимая под мышкой свою флейту-пикколо, — я бы задал нашей парочке серенаду.

— Ах, так вы к тому же и музицируете, Ноноджи? — спросил баритон Гадди.

— К вашим услугам, сударь. Все мы здесь понемногу этим пробавляемся. Если б только не было среди нас прохвостов. Я имею в виду одну определенную личность.

— Вы имеете в виду Кьяралунци, — сказал аптекарь. — Но все мы знаем, какой это хороший человек.

Брадобрей так и подпрыгнул.

— Кто, портной — хороший человек? Может, он хорош, когда выписывает счета своим клиентам или когда примеряет заведомо испорченный сюртук. Но играть на валторне еще никто не научился за выпивкой.

— Да ведь Кьяралунци среди нас самый воздержанный!

— Кто, он? В Спалдине его уже и пускать не хотят, потому что он со своим оркестром всякий раз напивается до бесчувствия.

— То-то и оно! — заключил адвокат. — Вы не можете поделить между собой те деревни, куда ходите играть. Вот почему вы враждуете. Нехорошо это, Ноноджи.

Брадобрей развел руками и склонился до самой земли.

— Может, оно и нехорошо, но между мной и портным примерно такие же отношения, как между синьором адвокатом и синьором секретарем.

Адвокат величественно откинул голову.

— Вы заблуждаетесь, мой друг! Мы с секретарем — идейные противники… А вот и ваш лютый враг. Сейчас мы нальем вам по стаканчику вермута и заставим вас помириться.

— Не в обиду вам будь сказано, этот вермут показался бы мне горше полыни. Честь имею, господа! За углом меня дожидаются обойщик и мой шурин Коккола. Мы идем наверх, маэстро!

— Что! Что такое? — испуганно вскинулся капельмейстер.

Явился портной, держа в своих ручищах валторну и боа из перьев. Он нес его с величайшей осторожностью, шаг за шагом, балансируя им на вытянутой руке, чтобы не измять эту нежную вещь, и отставив как можно дальше, чтобы, боже сохрани, не задеть ее. От напряжения он еле дышал.

— Что, синьорина Флора Гарлинда уже ушла? — спросил портной и, поставив валторну на тротуар, снял шляпу. При этом он глаз не спускал с боа. — Простите, господа, никто не скажет мне, куда ушла синьорина? Теперь уже нечего ждать ее до поздней ночи. И вчера то же самое, так недолго и простудиться. Вот собираюсь ей отнести, пусть хоть шею закроет.

— А как же репетиция? — спросили его.

Он задумался, потом посмотрел на боа:

— Правда… репетиция…

— Вашу Флору теперь не поймаешь, — сказал хозяин табачной лавки. — Поди, далеко ушла.

Но тут капельмейстер вскочил с места и протянул Руку, к его лицу прилила кровь.

— Доверьте это мне, Кьяралунци, я ей передам. Не важно, мне все равно не мешает подышать свежим воздухом.

— А как же мы будем репетировать? Без вас, маэстро?

Он схватился за лоб, упал на стул:

— Я и забыл… замечтался… Вот и сказал, не подумав.

Кум Акилле предложил взять боа на хранение, пусть полежит в кафе. Портной испуганно отпрянул.

— В кафе? Бог с вами!

Все начали его уговаривать. Наконец он сам прошел в прихожую, развесил свое сокровище на вешалке и стал переминаться с ноги на ногу, покручивая то правый, то левый кончик ржавых висячих усов.

— Еще захватают руками. Нет, сюда слишком много народу ходит, — решил он, наконец, и снял боа с вешалки. — Отнесу-ка я его лучше домой. Прошу прощенья, господа!

Положив валторну на пол, он перекинул боа через обе руки и шаг за шагом побрел обратно по той же улице, откуда явился. Остальные пожимали плечами, глядя ему вслед.

— Влюблен, бедняга!

— Однако мне пора, — заторопился капельмейстер, — партитура для оркестра лежит у меня дома.

Кавальере Джордано тоже встал.

— Нам по пути, маэстро. Ведь вам идти мимо гостиницы, не так ли? — Но, выйдя на Корсо, он сказал: — Не пойду еще обедать. Сейчас или позже — не все ли равно. Ведь мне предстоит сидеть за столом в полном одиночестве. Италия, конечно, уйдет со своим адвокатом, у Гадди семья, Флора Гарлинда довольствуется тем, что ей сготовит жена портного, а Нелло — понять не могу, где он все время пропадает. Я мог бы пойти домой, к моей маленькой хозяюшке синьоре Камуцци; но увы, маэстро, наступает время — вам это еще трудно понять, — когда присутствие молодой женщины наполняет нас горечью. Если вы не возражаете, я не прочь заглянуть в вашу партитуру.

— Кавальере… я не знаю… — Капельмейстер схватился за горло. — Вы были бы первым, кто ее увидел.

Старый тенор благосклонно улыбнулся.

— Я на своем веку перевидал немало партитур — и даже написанные собственноручно ноты великого маэстро Россини, те, что он подарил мне.

С минуту длилось молчанье, наконец Дорленги пробормотал:

— Вы знаменитость… я крайне польщен…

У префектуры им попалась Рина, молоденькая служанка из табачной лавки; она испуганно и радостно уставилась на капельмейстера, а когда он проходил мимо, ее красная ручка как будто сама отделилась от фартука и так и застыла в воздухе незамеченная. Кавальере Джордано еще долго вертел шеей и оглядывался на девушку. Она стояла, прикусив губу, на ее остановившихся глазах блестели слезы.

В самом конце Корсо они поднялись вверх к обрывистой площади, где находилась гостиница «Привет новобрачным» и рядом — кузница. Над увитыми плющом обломками старой городской стены, заглядывавшей в просвет между двумя крайними домами, высилась угрюмая гора. Маэстро показал на крышу кузницы.

— Там наверху.

К самому коньку крыши на широком коротком выступе прилепился мезонин, с островерхой кровлей, с окнами чуть ли не во всю стену и веселенькими лепными завитушками. Когда они поднялись по темной лестнице, маэстро сказал:

— У меня вы вздохнете полной грудью. Чего-чего, а воздуху здесь хватает.

Но старик боялся сквозняка.

— Вы правы, здесь со всех сторон продувает. Зимой даже в постели не согреешься. Ну, да не беда! Зато днем меня просто в жар бросает от множества мыслей. Я, наверно, не одну тысячу раз успеваю обежать вокруг комнаты. Отовсюду ко мне смотрит небо, я словно врываюсь в самое небо, и разлитый в нем колокольный звон и перестукивание молотков в кузнице — все, все становится музыкой. А может, это и плохо?

Он достал пачку нот, взвесил ее в руке и, залившись слабым румянцем вплоть до рыжей бородки, выпустил, наконец, пачку из рук. Гость внимательно, чуть шевеля губами, листал ноты. Наконец капельмейстер не выдержал.

— Я сыграю вам. Сыграю второй акт, или финал, или хотя бы дуэт. Вы должны его послушать! — Он уселся за рояль и тут же вскочил. — Боже! В комнате один-единственный стул. Что делать? О кавальере! Вы и в самом деле не побрезгаете… Сядете на кровать?..

После заключительного аккорда он так и не поднял головы и продолжал смотреть на клавиши.

Знаменитый певец слегка похлопал в ладоши и сказал:

— Браво, маэстро!

И только тогда капельмейстер вздохнул свободнее.

— Что ж, очень мило, я даже не прочь спеть теноровую партию экспромтом. — Кавальере, перегнувшись из-за его плеча, взял указательным пальцем первую ноту. — А вы пойте партию баритона. Пожалуйста, без комплиментов. Темнеет, но здесь еще достаточно светло. Ну, приступим!

Голоса уже давно отзвучали, а капельмейстер все еще к чему-то прислушивался. Наконец он воскликнул, сияя:

— Кавальере, сердечное вам спасибо, вы осчастливили меня.

Голос старика уже не звучал глухо. Он показался Дорленги сильным и звонким. «Где были мои уши сегодня утром!» Он даже нисколько не дрожал. Капельмейстер все еще тряс руку певца.

— До вас никто еще так не исполнял мою музыку.

Бедняга забыл, что его музыку и вообще-то никто еще не исполнял. И, загораясь все большим восторгом:

— Ваше кресчендо было здесь удивительно уместно. Лицо старого тенора засветилось умной улыбкой.

— То же самое сказал мне маэстро Верди, когда я позволил себе кресчендо в его «Дон Карлосе^{32}», потом оно стало обязательным для каждого певца.

— Вы пели у него дома?

— Я был у него в Буссето^{33}, стоял перед ним, и он играл мне свою оперу, как вы, маэстро, только что играли свою.

— Верди!

Дорленги вскочил и забегал по комнате. Кавальере Джордано подошел к окну.

— Отсюда далеко видно. Эти сотни крыш, уходящие вниз, и рассеянные кругом в густых сумерках огоньки. Хорошо вам, маэстро! Вы молоды!

— Если бы не темнота, вы увидели бы вон там, за синими стенами тумана, — на самом деле это горы, — полоску моря. Оно всегда передо мной, когда я работаю, как символ и обещание того, что ждет меня, — жизни, полной до краев, и неумирающей славы.

— Не сомневаюсь, маэстро, что вы и за море поедете и привезете оттуда целые мешки долларов.

— А вы были там, кавальере?

— Мои лучшие годы прошли в России. Чтобы послушать меня в Петербурге, люди заказывали билеты по телеграфу из Москвы и даже из Крыма. На первом представлении «Джоконды^{34}» в мою уборную пожаловал сам царь, а когда я давал свой прощальный спектакль, он послал военный оркестр к дверям моего дома и другой такой же к подъезду театра. Но все это ничто по сравнению с тем, что было со мной в двадцать лет. Однажды я вместе с Мустафой и Розати исполнял в храме Санта Мария в Валичелле ораторию «Сант Эустакио», сочинение маэстро Сальваторе Капоччи^{35}. И вот когда я кончил, в храме раздались громовые аплодисменты, и все молящиеся принялись кричать «бис». Пришлось ввести карабинеров, чтобы их утихомирить.

— В двадцать лет! — повторил капельмейстер.

— Да, — сказал старик. И словно рядом никого не было: — Прошло уже почти полвека.

Молодой человек перевел взгляд туда, где, как он знал, лежало море и необъятные горизонты. Тут ли они еще? И вдруг ему показалось, что искать их не к чему. Этот старик побывал там; и он вернулся, а что у него осталось? Голос у него дрожащий, глухой, да и сейчас он звучал не иначе. «Только счастье услышать мою музыку в живом исполнении подкупило мой слух — а может быть, он и хотел меня подкупить?» У капельмейстера мелькнуло подозрение, что старик нарочно увязался за ним, чтобы его задобрить. «А пожалуй, это верно, ведь на репетиции я пристыдил его перед всеми. Какой срам! И как только у меня повернулся язык! Я — начинающий, а его имя знает весь мир!» Он радовался, что в темноте старик не видит, как густо он покраснел — за себя, за него, за человеческую гордыню.

— Пора, — пробормотал он. — Меня ждет оркестр. Кавальере Джордано споткнулся на лестнице.

— Не спешите, кавальере, а я пойду, с вашего разрешения.

Старик заторопился, чтобы еще на несколько минут оттянуть предстоящее одиночество. Но он скоро отстал.

На углу, когда Дорленги пробегал мимо гостиницы «Привет новобрачным», из тени выступила малютка Рина и сказала ему что-то. Но он уже промчался мимо и только крикнул ей в ответ:

— В другой раз! Я страшно занят!

Он вышел на площадь и, увидев на той стороне адвоката Белотти, табачника Полли и аптекаря Аквистапаче, которые сворачивали в переулок, на ходу снял шляпу. Они погрозили ему пальцем и подтолкнули друг Друга.

— А, маэстро! Кто его знает, после каких он возвращается похождений.

Сами они вышли на охоту и то и дело, остановившись перед каким-нибудь домом, шептали друг другу:

— Здесь наверху тоже живет одна.

— Я и сюда одну устроил, — говорил адвокат несколькими шагами дальше, и все трое смеялись возбужденным, захлебывающимся смехом.

Сегодня им все было внове: эти ряды старых, почерневших, скупо освещенных домов с тяжелыми, затейливо разукрашенными подъездами, откуда тянуло пряностями и запахами ремесла, с тесными, как церковные кафедры, балкончиками, с решетчатыми окнами и нависающими кровлями, под которыми, в продуваемых насквозь чердаках, сушились кукурузные початки и хворост; эти узкие каменные тротуары, местами расширяющиеся в затененные домами площадки — их безошибочно узнавали самые ноги горожан по выбоинам и щербинам в плитах, — все это сегодня казалось незнакомым и будило в них чисто детское любопытство. Они поднимались на цыпочки, чтобы поверх красной занавески заглянуть в помещение кабачка, где хористки сидели со своими партнерами, а потом долго обсуждали, состоят ли эти пары в законном супружестве, или же в простом сожительстве. И когда столяр Витторино Баккала, подхватив под руку какое-то миниатюрное пестрое создание, скрылся с ним в подъезде у соседнего фонаря, табачник заметил со вздохом:

— Он совершенно прав.

— Ничего, на всех хватит, — сказал адвокат и похлопал его по плечу. — Но откуда их столько берется? — добавил он, когда в полоске света позади промелькнула еще одна парочка. — Ведь их всего тринадцать, а кажется, будто весь город кишит ими.

— Чувствуете, пахнет пудрой? — пробасил аптекарь.

Оба его спутника раздули ноздри.

— Она сыпется с них, — сказал адвокат, — как с бабочек пыльца. — И он оглянулся, точно и впрямь почувствовал над головой трепыханье крыльев.

В самом деле, на низком балконе дома Филиберти какая-то рослая незнакомка обмахивалась веером, и от нее тоже пахло пудрой. Видно было, как за ее спиной отступил в темноту мужчина — кто бы это мог быть? Табачник мгновенно узнал его.

— Эй, Олиндо, иди сюда, сейчас же! — И он ткнул в землю указательным пальцем. — Или прикажешь стащить тебя за шиворот, негодный мальчишка?

За балконной решеткой показался юный Полли.

— Папа, — пролепетал он, — синьоре понадобились свечи от комаров, а ведь лавка закрыта, — вот я и принес их на дом.

— Сию же минуту сойди вниз!

Молодой человек не знал куда деваться от стыда. Видно было, как на его белом, как мел, лице под рыжими вихрами растерянно моргают глаза. Хористка с громким смехом подтолкнула его к выходу.

— Что ж, ступайте к папеньке!

Молодой человек исчез. Внизу папаша шумно выражал свое негодование.

— Ведь надо же! Если эти дамы начнут развращать нашу молодежь, так уж черт с ним, с этим искусством!

Адвокат советовал не хватать через край. Водить двадцатилетнего верзилу в детских штанишках, значит разжигать его самые темные инстинкты. Но тут, из осторожности отвернув лицо, в воротах показался Олиндо и стал красться по самой стенке, стараясь держаться в тени пузатого фасада.

— Уж не думаешь ли ты улизнуть?

Папаше пришлось подпрыгнуть, чтобы схватить за плечо свое заблудшее чадо, но Олиндо, из сыновней покорности, сам подставил его разъяренному родителю. Он пригнулся, и Полли потащил его за фалды к месту расправы.

— Мальчишка, сопляк, а туда же, за женщинами утрепывает! Вот оно, современное поколение! Теперь я понимаю, куда девался десяток сигар, которых я хватился сегодня. Продать-то он их продал, а деньги приберег для этой дамы. Так вот тебе, вот тебе, будешь знать, негодяй! Да смотри скажи от меня матери, чтобы она тебя тем же попотчевала.

Повернув сына к себе спиной, отец пинком послал его прочь. И только тут, вытирая честно пролитый пот, заметил, что все кругом смеются. К реву аптекаря и хрипенью адвоката присоединился пронзительный хохот, доносившийся с балкона. Табачнику стало не по себе.

— Уймитесь вы, — взмолился он, — не то еще всех баб в околотке разбудите. Вон они, полуголые, высунулись из окошек. Нам, солидным людям, нельзя поднимать такой шум. Пошли отсюда.

— Да ведь это же самая хорошенькая, — возразил адвокат, не двигаясь с места. — Твой сын выбрал самую хорошенькую, ту, крашеную. Еще вечером я видел их на площади вместе. В этом отношении ты прав, Полли, она не для такого сопляка. А вот с нами, — пронзительно зашептал он, обращаясь наверх, — синьорина, может быть, не откажется закусить в гостинице «Лунный свет», где мы распорядимся подать премиленький и весьма изысканный ужин. Я, как председатель театрального комитета, могу быть вам полезен.

— Отлично, я сейчас же спущусь к вам, господа, — ответила она, и они увидели, как в комнате при свете свечи замелькала ее пуховка. Подобрав шуршащие юбки, девица показалась на пороге и тотчас же протянула руку хозяину табачной лавки.

— Ваш сын еще ребенок, — сказала она, — зато вы, синьор, настоящий мужчина.

— Надеюсь, — сказал он грубовато, но все его лицо неудержимо расплылось в улыбке. Потом он спохватился и поспешил предложить даме руку. Адвокату пришлось тащиться с аптекарем позади.

— Экое счастье привалило Полли, — негодовал он. — Куда ему такая! — И тут же вслух: — Сударыня, я уже раньше о вас слышал, вы ведь самая красивая, это я содействовал, чтобы вас пригласили сюда.

Она повернулась к нему через плечо своего спутника.

— А, так вы знаменитый адвокат Белотти! Счастлива, сударь, с вами познакомиться.

Ни с того ни с сего она вдруг показала ему язык и снова повернулась к Полли, перед которым сгибалась так же почтительно, как Олиндо.

— Что за женщина! — От восхищения адвокат сделал чересчур широкий жест и пребольно стукнулся о стену. — Ай-ай, я чувствую, что способен ради нее на безумства.

— И тебя любит такая девушка, как Италия, — укоризненно сказал аптекарь. — Ведь в Италии, можно сказать, есть что-то ангельское, чего и намека нет в этой, — даром что волосы у нее, как у куклы.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Адвокат с силой сжал руку старого воина. — Хочешь, возьми себе Италию! Отдаю ее тебе! Я чувствую, что не способен остаться ей верен — ни ей, ни любой другой женщине. Все они влекут Меня к себе — да, я не боюсь этого слова — все! Мещанское постоянство в сущности всегда было мне в тягость; я чувствую, что создан для жизни богемы, я только сейчас понял, какой у меня темперамент.

Сказав это, он предоставил другу в одиночестве ковылять на своей деревяшке, а сам ринулся следом за белокурыми волосами и могучими бедрами, которые покачивались уже где-то на Корсо.

Как только Полли и адвокат, держа хористку под руки, дошли до усыпанной соломой площади перед гостиницей, оба в один голос закричали — Полли даже стукнул кулаком по столу:

— Эй, кто там есть! Дайте людям выпить!

Адвокат приставил ко рту ладони.

— Выходи, Маландрини, не прячься, нам тут потребуется изысканный ужин. Вместо закуски вели подать салами и ветчину, а потом основательное блюдо макарон, одно из тех блюд, на которых у тебя умещается целый поросенок. Да сооруди нам эскалоп в мадере…

— Не извольте беспокоиться, господа, — заюлил перед ними хозяин, раскланиваясь с масленой улыбкой. — Моя жена для такой компании не поленится приготовить даже куры a la Villeroy — это, правда, канительная штука, но зато уж останетесь довольны.

— Мне печенку в масле, — потребовала девушка.

— Печенку в масле, и чтобы на самой большой сковороде, Маландрини! — закричал адвокат в спину убегающему хозяину, а Полли рявкнул вдогонку:

— Да не забудь насчет сабайона!

Аптекарь услышал это с улицы и крикнул во весь голос:

— Яйца с марсалой я сам взболтаю! Только я и умею придать сабайону нужную густоту.

— Что это он там надрывается? — спросила Италия Молезин, обращаясь к Нелло Дженнари, — они вместе проходили по Корсо.

Молодой человек пожал плечами.

— Должно быть, решили выпить.

— Адвокат-то уже ухлестывает за белобрысой Джиной. Хватает же его!

— Наш приезд, — возразил ей Нелло, — живительно подействовал на местных горожан. Они вдруг расхрабрились и готовы выставить напоказ все свои пороки.

— Как это ужасно! Тут радуешься, что можно отдохнуть эти полтора месяца. Я уже решила быть верной адвокату, а глядишь, в этот же самый день… — В голосе Италии звучали слезы. — Эти люди принуждают нас вести безнравственный образ жизни.

— Кому ты говоришь! — произнес юноша, стиснув зубы.

— Неужели и ты обманут? — спросила она.

— Я сам себя обманул, — пробормотал он в ответ. — Слишком высоко метил, хотел недостижимого, Но я недостаточно чист для этого.

— Ничего не понимаю!

— Ах, и я побежал на зов какой-то здешней дамы.

— Точно нас для этого сюда приглашали!

— Да, мы здесь, чтобы развлекать их. Собачье ремесло!

III

— Что это, или мой муж звонить не умеет? — В голосе жены пономаря Пипистрелли слышался вызов; она вздернула плечо, которое и без того было выше другого, и ее глаза под зеленым козырьком испытующе забегали по лицам окружающих. — Он так и будет, не сходя с места, названивать им прямо в уши во все колокола, пока идет их безбожное представление. Посмотрим, удастся ли им отслужить эту дьявольскую мессу.

— Дон Таддео истинный слуга господень, — сказал слесарь Фантапие и набожно перекрестился.

Слесарь Скарпетта, у которого тоже не шел с ума заказ для ризницы, последовал его примеру. Синьора Ноноджи закатила глаза под лоб.

— Все равно, скоро там соберется весь город. Бегут, как на пожар. Вот-вот, так тебе и надо, подверни себе на лестнице ногу, голубчик, прежде чем сатана свернет тебе шею.

— Как мало нас, праведников, — вздохнула синьора Аквистапаче. — Неужто никто не удержит этих несчастных?

Услышав это, матушка Пипистрелли замахала в воздухе клюкой.

— Эй, мужчины, не ходите наверх! Ничего хорошего вас там не ждет, только накличете на себя вечное проклятье!

Галилео Белотти, выходивший из кафе с целой ватагой крестьян, заорал, стараясь перекричать трезвон колоколов:

— Ишь пристала! Нет, нынче этим басням никто не верит. Да и кому захочется в рай, если у ворот торчит такое огородное чучело.

И они всей гурьбой повалили вверх по каменной лестнице.

Небольшой отряд правоверных уныло оглядел пустынную площадь.

— И подумать только, что Галилео при папе исправно ходил к обедне, — сказал слесарь. — Недаром говорил его преосвященство, когда приезжал последний раз: упования церкви с каждым днем иссякают!

— Ах, что там, действовать надо! — заявила синьора Аквистапаче. — Взгляните на дона Таддео, вот кто подает нам пример бесстрашия!

Время от времени из-за тяжелой кожаной завесы, скрывавшей вход в собор, выбегал священник и ястребом налетал на очередную кучку подростков, нет-нет да и появлявшуюся на углу Корсо. Он с яростью тащил их к собору и вместе с ними исчезал за кожаной завесой. Но стоило ему оставить свое убежище и устремиться за новой кучкой, как предыдущая пользовалась этой благоприятной минутой для бегства. Так, когда патер схватил и поволок в плен кондитерского ученика Колетто, из собора, точно зайчата, выскочили маленький Кьяралунци и Микелино, сынок цирюльника Друзо, и оба с разбегу налетели на матушку Пипистрелли, которая от неожиданности хлопнулась на мостовую.

— Какой позор для всего нашего сословия! — возопила тетушка Ноноджи вслед удиравшему Друзо-младшему, а слесарь Скарпетта сделал движение в сторону беглецов, но их уже и след простыл.

Тут у жены парикмахера и вовсе опустились руки, ибо не собирался ли ее собственный супруг задать стрекача? Не успел он выставить за порог свой стул, словно приготовившись читать газету, и вот уже крадется с кларнетом под мышкой по самой стенке да еще так независимо помахивает рукой, словно торопится к клиенту, а сам прячет голову и глаза прищурены — обычная его повадка, когда совесть не чиста.

— Эй, Ноноджи! — опомнившись, крикнула она и бросилась за ним вдогонку. Он что-то пробормотал в свое оправдание и даже пытался скорчить гримасу, но без особого успеха, — попробуй покривляйся, когда глаз прищурен.

— Брось свои фанаберии, милочка, и не ссорь меня с клиентами, а то как бы потом не плакать. Если спектакль провалится, все будут говорить, что виноват Ноноджи, — оркестр нельзя было слушать без его кларнета. — Он похлопал означенным инструментом по ее щеке. — Пока идет разговор, я жене и попу не перечу, — объяснил он подоспевшим слесарям, — но как дойдет до дела, тут цирюльнику есть о чем подумать.

— Ай! — вскрикнула жена, ибо его добродушное похлопывание становилось все чувствительнее.

И вдруг, словно желая показать, что он ее не боится, Ноноджи открыл и второй глаз и одним прыжком очутился на каменной лестнице.

— Нас предали, спасайся кто может! — закричала тетушка Ноноджи и, ломая руки, устремилась вслед за мужем. Оставшиеся в молчании считали свои редеющие силы.

— Теперь нас четверо, — установил слесарь Скарпетта.

А синьора Аквистапаче, вытянув руку из-под черного платка, зловещим жестом показала на аптеку:

— Со мной этого не случится. Он там пилюли готовит и, ручаюсь головою, так и будет возиться с пилюлями.

Четверо верных с злобной решимостью кивнули друг другу.

— Посмотрите на нашего храброго святого дона Таддео! — сказала матушка Пипистрелли. — Не принести ли ему воды?

Ибо в сгущавшихся сумерках измученный беготней священник полулежал на спине одного из соборных львов, держась рукой за лоб. Но вот на ступенчатой уличке раздались шаги, и взорам верных предстал адвокат во фраке. Он уже издали кричал, задыхаясь:

— Дон Таддео, извольте прекратить этот трезвон. От имени комитета и всей общины заявляю вам, что этот шум должен прекратиться!

Он твердил эти слова, переходя через площадь, чтобы придать себе храбрости, пока еще не дошло до драки. Дон Таддео долго не замечал его, а заметив, сразу поднялся.

— Что вам от меня нужно? — очевидно, спросил он, ибо яростный гул неба заглушал их голоса, и видно было только, как оба размахивают руками, потрясают кулаками и поворачиваются туда и сюда, словно взывая к невидимым свидетелям. Когда верные приблизились, дон Таддео восклицал — А я вам заявляю, что сегодня канун престольного праздника: завтра день святого Теофраста, коему посвящен один из наших соборных приделов.

— Какой еще там придел! — кипятился адвокат. — Подумаешь, невидаль! А если вы каждый кирпич назовете именем какого-нибудь святого, что ж, прикажете нам ежедневно слушать такие концерты?

— Я запрещаю вам, сударь, смеяться над религией, — взвизгнул священник на самой высокой ноте, какая была доступна его глухому голосу.

Его налитые кровью глазки сверкали бешенством, а руки так неистово жестикулировали в воздухе, что адвокат невольно отступил. Для храбрости он правой рукой хлопнул себя по манишке:

— От лица комитета, вернее, от лица народа!..

— Это какой же народ? — спросил старик Фантапие и всей своей коренастой фигурой надвинулся на адвоката, который предусмотрительно отступил еще шага на два. Однако адвокат снова собрался с силами.

— Народ — это я! — заявил он убежденно. — Берегитесь, как бы я не зазвонил в «Народный колокол»!

— Ничего, и у нас есть газеты! — сказал дон Таддео.

— А мы что же, не народ, по-вашему? — угрожающе отозвалась синьора Аквистапаче.

— А мой муж, — взвизгнула матушка Пипистрелли, — уж как-нибудь сумеет дозвониться до самого господа бога, если ваши комедианты будут распевать свои акафисты дьяволу.

Слесарь Скарпетта помалкивал, укрывшись за колонной. Он недаром прослышал о кое-каких работах, намечаемых ратушей; и дон Таддео и адвокат Белотти могли быть одинаково правы, потому что и церковь и ратуша нуждались в слесарных работах.

Чувствуя себя на безопасном расстоянии от священника, адвокат сорвал с головы коричневую соломенную шляпу и описал ею в воздухе широкий полукруг.

— Так вот, сударь, наше последнее слово: если ваш приспешник не перестанет злостно срывать общественное начинание, каковым является театральное представление, мы не остановимся перед вооруженным вмешательством.

Сказав это, он с возможной поспешностью ретировался задом.

Четверо верных обступили священника. У каждого на устах был один и тот же вопрос:

— Неужели мы станем терпеть такое надругательство, ваше преподобие?

Дон Таддео оглядел их ряды и махнул рукой.

— Чаша долготерпения переполнится, друзья мои, надо подождать!

Синьора Аквистапаче поняла его с полуслова.

— К сожалению, нас мало, ваше преподобие. Весь город ушел наверх, словно на богомолье. Стыд какой! Немало среди них и тех, кто обещал не идти. А уж матушка Ноноджи, вот срамота! Побежала за своим мужем. Может, они раньше сговорились?

— Мне тоже показалось, — послышались голоса.

— А Йоле Капитани, та прямо дождаться не могла, несмотря на ваши увещания, ваше преподобие. За ней зашел адвокат Белотти, — судите сами, пристало ли это супруге доктора!

Доп Таддео подтвердил страдальческой гримасой, что и это ему известно.

— Из всех почтенных горожан, — выкрикнула жена пономаря, — только Нардини устояли… да еще семейство Аквистапаче, — поспешила она добавить, потому что аптекарша так и впилась в нее глазами.

— И добрая, благочестивая синьора Камуцци не поддалась соблазну, — присовокупил слесарь Фантапие. — Никто не видел, чтобы она выходила из дому.

Все подтвердили это, и только священник молча понурился. Ибо он видел, как его духовная дочь, выскользнув из домика прачки Гратталупи, вбежала на каменную лестницу и, подобрав юбки, скрылась за поворотом. Должно быть, поднялась со двора ратуши, не побоявшись оступиться на старых, давно искрошившихся ступенях, тайно последовала зову греха. Видно, правду говорит Эванджелина Манкафеде, что синьора Камуцци спуталась с самым молодым из актеров.

Дон Таддео содрогнулся. От картины, представившейся его взорам, его бросило в жар и голова пошла кругом.

— Все будем гореть в геенне огненной, — пробормотал он, — а уж та, кого зовут Италия, это у них самая отъявленная погубительница!

Матушка Пипистрелли и синьора Аквистапаче сочувственно закивали.

— Блудница вавилонская, — сказал старик Фантапие.

— Клянусь Вакхом, — отозвался слесарь Скарпетта, — после того как адвокат, барон, синьор Полли и чуть ли не конюх трактирщика Маландрини имели с ней дело, каждый может считать, что теперь его черед.

И так как обе женщины с презрением от него отвернулись, он смущенно отвел глаза. Все замолчали, а перед доном Таддео всплыл образ этой женщины, какой он ее увидел, когда взобрался на вышку собора, чтобы посмотреть на окошко, впопыхах разбитое Пипистрелли. Дон Таддео и не подозревал, что оно глядит в одно из окон гостиницы «Лунный свет». То была как раз ее комната, а увидел он там греховное объятие. У дона Таддео так задрожали руки и ноги, что он еле спустился с лестницы. И теперь, когда перед ним в сумерках возникла эта картина, его опять охватила дрожь.

— Дон Таддео! — окликнул его барон Торрони, выбегая из дому; он явно куда-то торопился. — Если вы не заняты, баронесса просит вас зайти.

Дон Таддео робко поднял голову, поклонился барону, не смея взглянуть на него, и направился к палаццо Торрони; слышно было, как сутана на каждом шагу бьет его по ногам.

— Баронессу-то мы и забыли, — сказала матушка Пипистрелли. — Вот еще одна овечка во утешение пастырю. Зато уж барон, — все посмотрели ему вслед, — наверняка побежал в театр. Ишь краги нацепил. Бедняжка баронесса! Воображаю, чего это ей стоило!

— И все это зря, раз их проклятый комитет осмеливается поднять руку на церковь.

— Не кажется ли вам, что Пипистрелли стал звонить тише? — спросила его жена. — Боюсь, как бы они там на него не напали.

— Что ж, мы как-никак мужчины, — возмутились Фантапие и Скарпетта.

— В данном случае и мы тоже! — ввернула синьора Аквистапаче. — Сейчас мы покажем этим господам.

Она двинулась вперед, и все четверо гуськом направились через площадь.

— За дона Таддео есть еще кому постоять, — объявила матушка Пипистрелли, припадая на одну ногу.

А Скарпетта, чтобы придать себе храбрости, остановился в тени каменной лестницы и, глядя вверх, крикнул:

— Еще посмотрим, кто кого!

Как только они скрылись из виду, из-под аркад ратуши выступил адвокат Белотти и, деловито виляя задом, подошел к аптеке. Он поднял занавеску и пронзительно зашептал:

— Пошли! Путь свободен.

В ответ послышался радостный вопль, и старик Аквистапаче выскочил наружу, стуча на всю площадь своей деревяшкой.

— Тс-с! — прошептал адвокат. — Как бы не всполошить врагов искусства! Ты слышал, как я их тут пробирал? Ну что ж, все идет как по маслу!

— Да и я не промах, — ликовал аптекарь. — Надел халат поверх парадного сюртука.

Они взялись под руку и, приплясывая, зашагали наверх, то и дело по-приятельски толкая друг друга в бок.

— Экий ты старый осел!

Через ступеньку они останавливались и прислушивались к шагам тех, что были впереди. Адвокат оглянулся.

— Неужто и Лучия-Курятница там? Весь город точно вымер. На площади ни души. Впрочем, нет. Брабра, как всегда, на своем обычном месте.

Последний отблеск заката, сразу же затерявшийся в тени колокольни, на мгновение осветил древнего старичка; он широким жестом приветствовал всю площадь, словно она была заполнена многочисленным обществом.

— Сегодня ты мог бы посодействовать мне насчет Италии, — как мальчишка клянчил Аквистапаче. — Все равно скоро я окажусь последним. А уж у кого столько женщин, как у тебя, — ведь говорят, та рослая крашеная тоже не устояла.

— Э, мало ли что говорят. — И адвокат захихикал масленым смешком. — А насчет Йоле Капитани нет разговоров?

— Как, и она тоже?

— Ее муженек будто бы обнаружил у меня сахар; представляешь, сахар у такого мужчины, как я! Пусть теперь убедится, что мне это нисколько не мешает…

— Адвокат, ты гений, я и не подозревал!..

— Э! Давай поговорим о более серьезных вещах. Сколько еще, по-твоему, протянет священник?

— По-моему, он при последнем издыхании. Твои статьи в «Народном колоколе» его доконают.

— Ты думаешь? Так вот я скажу тебе, я… — И адвокат ткнул себя в манишку. — Дон Таддео не протянет и недели. Я сообщил Ватикану об этой истории с ключом. Кроме того, я написал епископу по поводу боргосских событий, указав ему на несомненную причастность дона Таддео к восстанию суеверной черни.

— Но ведь он же… — и старый гарибальдиец в ужасе воздел руки, — ведь это он урезонивал крестьян; говорил, что, мол, ваша мадонна и не думала мигать — они его чуть камнями не закидали.

Адвокат передернул плечами и, растянув рот, оскалил зубы.

— Враг он нам или нет? И хотим мы посмотреть «Бедную Тоньетту» или не хотим?

— Конечно, хотим! Еще бы! — Аптекарь вымахнул своей деревяшкой на самую верхнюю ступеньку.

— Осторожно, — сказал адвокат. — Освещение здесь далеко не блестящее; пришлось все бросить на иллюминацию фойе и зрительного зала. Однако в общих чертах картина мне ясна. Твоя жена находится не в толпе, осаждающей княжеский дворец в надежде услышать увертюру; скорее всего она в кучке суеверных мятежников, вон там, у стен монастыря: видишь, стоят, задрав головы, словно ожидая, что с колокольни вместо этого дикого гула к ним в рот посыпятся макароны. Э, да им явно не до нас. Они и оглянуться не успеют, как мы удерем из-под самого их носа. Я укрою тебя в своей ложе, мой бедный друг! Эй, вы, пропустите тех, кто деньги платил!

— Мы тоже хотим послушать, — отвечали из толпы.

Под сводчатыми воротами дворца горел электрический фонарь.

— Тем лучше, — сказал адвокат и полез в своем фраке, который от напряжения трещал по всем швам, прямо через кучу щебня и мусора. — Хорошо, что здесь фонарь, по крайней мере не наступишь на какую-нибудь гадость. Уму непостижимо: эти люди все еще пользуются для своих естественных надобностей входом в театр. Экий, право, невоспитанный народ…

— Хорошо, что вы догадались осветить фойе, адвокат, а то тут последнюю ногу сломаешь. Какой великолепный красный занавес у входа в партер! С золотыми кистями!

— Занавес мы взяли напрокат у Манкафеде. Он-то норовил совсем сбыть его с рук. Уж мы пригрозили отнять у него концессию на дилижанс в Кремозину. Старый плут!

Они вошли в узкое фойе перед ложами.

— Добрый вечер, папаша Корви! — приветливо воскликнул адвокат. И, увидав протянутую руку билетера: — Билетов с нас не спрашивайте, вы же знаете, что это моя ложа.

— Никак невозможно, господин адвокат. Я знаю, что ложа ваша, но без билета я вас все равно не пропущу, да и господина аптекаря тоже.

На расплывшейся красной физиономии старика насмешливо поблескивали озорные глазки, он загораживал брюхом проход в ложу.

— Не говорите глупостей, Корви, — строго прикрикнул на него адвокат. — Не забудьте, что вы просите место весовщика у городских весов.

— Совершенно верно, господин адвокат, надеюсь, вы замолвите за меня словечко? Но не могу же я выложить за вас две лиры из своего кармана, — у меня их попросту нет.

— Если бы вы не объявляли себя трижды банкротом, — адвокат заплясал на месте от раздражения и замахал руками, — вам не пришлось бы сегодня вечером приставать к порядочным людям и требовать с них билеты.

— Это мне от господа такая напасть, — прошамкал старик, но адвокат уже ринулся прочь.

— Входите, входите, синьор Аквистапаче, — обратился Корви к аптекарю, — а насчет места весовщика разрешите на вас рассчитывать!

В ложе аптекарь застал вдову Пастекальди с юной Амелией, но он только молча пожал им руки, так ошеломил его ярко освещенный, битком набитый зал. Такого зала еще не видели в городе! Вдоль ярусов сверкали огни, а под потолком горел такой яркий дуговой фонарь, что не видно было, кто сидит в задних рядах.

— Посмотрите, еще один старый дуралей приплелся! — крикнул кто-то с галерки, и аптекарь покраснел, узнав голос служанки Феличетты, на которую он в свое время исподтишка заглядывался, пока его супруга, по совету дона Таддео, не прогнала ее со двора. Увидела-таки, негодная девка! Он невольно покосился наверх. Феличетта открыто скалилась в его сторону и нашептывала что-то своей соседке. А соседка была Помпония, служанка купца Манкафеде — первая сплетница в городе!

Обе наперебой пересказывали левой галерке последние городские новости. Феличетта не могла знать столько, сколько знала наперсница Невидимки, а потому на каждую историю Феличетты Помпония отвечала двумя. Жена портного Кьяралунци расселась в креслах, будто благородная, — экое бесстыдство, — это ей за то такая честь, что муж ее живет с ихней жиличкой, актеркой. Хорошо, что барон Торрони оставил жену дома, ложа-то его у самой сцены, и уж наверно ему захочется перемигнуться с той, другой актеркой, его симпатией. Наискосок от барона сидит докторша — говорят, будто доктор Капитани определил черную меланхолию у плотника, того самого, с виа дель Торкио, что трех жен схоронил, а докторша, видать, не дождется своего Нелло, ненаглядного Нелло, — а пока его не видно за занавесом, тоже времени не теряет, кокетничает напропалую с молодыми людьми, недаром и ложу она себе достала рядом с ложей клуба. Ах, грех какой, мамаша Парадизи устроилась рядом с ложей Манкафеде! Он то и знай сует голову ей под шляпу, а шляпа такая, что и в ложе-то не умещается, поля о стенки шаркают. Уж если старики себе такое позволяют, значит, молодым сам бог велел. Вон Рина из табачной лавки забралась на верхотуру, где толкутся школьники, а сама перевесилась через перила и глаз не сводит с пустого стула, на который сядет ее маэстро. Чудачка, нашла в кого втрескаться, он теперь, поди, со всеми этими вертихвостками крутит.

— Рина, смотри, свалишься! — кричали с галерки.

— Не слышит. Шум-то какой!

Кум Акилле увидел своего слугу и, как бык, заревел из ложи:

— Эй, Ноно, ты здесь, оказывается? Пить до смерти охота! Что это за порядки, почему подают только чистой публике?

Но какое там! В оркестре уже настраивают инструменты.

Ноноджи блеет, как коза. Зато обойщик Аллебарди такое разделывает на своем тромбоне, что мертвый в гробу перевернется… А, синьорина Цампьери! Значит, она и вправду будет играть на арфе? Молодая девушка, а туда же! И хватает же у людей бесстыдства! Не встретить ли ее свистом?

— Бедняжка, какая она хорошенькая! — расчувствовался Микеле, работавший у слесаря Фантапие.

— Им с матерью не сладко живется, — участливо отозвался Карлино, подмастерье булочника. — Моему хозяину они так и не заплатили, а у самой Нины от игры на арфе постоянно кровь идет из пальцев.

— Ах, Нина, душечка, — заволновались девушки. — Как она мила в своем белом платье и до чего же ангельская улыбка! Кто это с нею говорит? Да вон тот, что держит скрипку, черный, лохматый?.. А, это Мандолини из Народного банка, сразу видно, что он по ней страдает. Что ж, дай ей бог счастья!.. Но что это с красавчиком Альфо, совсем парень спятил, так наяривает на своих цимбалах и литаврах, как будто мы пришли только его слушать.

— Бедняга играть-то не умеет. Его взяли вместо Витторино Баккала, столяра, а того дон Таддео не пустил.

— Моего дядю Коккола дон Таддео стращал, что подагра у него на сердце перекинется, если он вздумает пойти в театр.

— А теперь дон Таддео приказал звонить в колокола, чтобы нас тут черти не сцапали. Ведь представление не начнется, пока стоит этот звон. Никколо, закрой там окошко!

— Они и то все закрыты. Нет, это какой-то особенный звон. Никогда его не было так слышно. Может, дон Таддео и не зря говорит.

— Просто ветер сегодня с востока. А против попов давно пора устроить демонстрацию. Долой попов!

— Потише там, наверху! — послышались возгласы в партере.

Мальчишки под предводительством кондитерского ученика, одетого во все белое, ответили на них свистом. В ложе клуба раздались аплодисменты, в других ложах смеялись дамы. Старикашка Джоконди, высунувшись из ложи спиной и глядя наверх мимо ложи Сальватори, крикнул в сторону галерки:

— И ты с ними орала, Клотильда?

— Мы кричали: «Да здравствует дон Таддео и актеры!» — не растерялась его служанка.

— Правильно, Клотильда! А еще кричи: «Да здравствует семейство Сальватори!»

В ложах одобрительно смеялись.

— Шутник этот Джоконди! Сальватори отнял у него цементный завод, вот он и мстит теперь.

Сальватори пришлось кланяться, потому что многие шутки ради хлопали ему. Усердно раскланивался и откупщик Валлези, сидевший в литерной ложе у самой сцены, над ложею адвоката Белотти; он приветствовал самых аккуратных налогоплательщиков: сначала сидевшего визави — барона Торрони, потом подальше — коммерсанта Манкафеде, потом через третью, пустующую ложу — трактирщика Маландрини и, сделав поворот в девяносто градусов, отвесил поклон доктору Рануччи, который поторопился заслонить свою супругу. В стоячих местах партера раздался смех, и Галилео Белотти, брат адвоката, принялся объяснять арендаторам:

— Умора с этим доктором, воображает, будто все только и гоняются за его уродиной женой. Подумаешь, кому она нужна! Придешь к нему с каким-нибудь чирьем, а он ее непременно в приемную посадит, думает, на людях-то вернее. Сам только и знает, что в дверь выглядывает, и достаточно ей кому-нибудь руку подать, он сейчас же отведет ее в сторонку, притиснет, да как начнет перед ней выплясывать. Халды-балды! — Так Галилео передразнивал всех, кто говорил иначе, чем он. — А стоит лишний раз на нее посмотреть, он тебе еще вместо одной обе ноги оттяпает. Не мешало бы проучить ревнивца.

Того же мнения держался и толстяк Цеккини: когда-то ему принадлежал «Базар», а теперь от прошлого великолепия у него остался только большой живот. Он обещал, что его друг Корви что-нибудь придумает, чтобы досадить хирургу, и его многочисленные собутыльники заранее радовались. Но тут весь стоячий партер шарахнулся и расступился в обе стороны.

Что такое?.. Не сон ли это?.. Или неудачная шутка?

А между тем дамы — Рафаэлла, Тео и Лауретта — под прикрытием с тыла мамаши Фаринаджи выступали с таким уверенным видом, словно перед ними был не зрительный зал, а их привычный салон на виа Триполи. В ложах все вскочили с мест, и среди мертвой тишины Галилео Белотти возгласил:

— Добрый вечер всей честной компании!

Наверху и внизу прокатился по рядам смех. Музыканты в оркестре встали, всем хотелось увидеть появление дам. Они прошествовали через весь партер, направляясь к первому ряду кресел, где еще пустовали три места. Синьор Серафини так растерялся, что не сразу убрал шляпу с кресла Рафаэллы, и ей пришлось повелительно обратить на него свой подведенный взор, который в свое время подвигнул его не на одно деяние. Он вежливо поклонился.

— Браво, Серафини! — раздался голос сверху, и его ученик Колетто пронзительно свистнул, вложив в рот два пальца.

Мамаша Фаринаджи тщетно пыталась то справа, то слева втиснуть свои пышные формы в кресла второго ряда, где было ее место. В конце концов таможенный досмотрщик Лоретани и обе сестры Перничи вместе с лейтенантом Кантинелли вынуждены были, чтобы пропустить ее, выйти в проход. Лейтенант даже приложил руку к каске. Слуга кума Акилле подошел поближе со своим лимонадом, и вся эта группа так забила проход, что сапожник Малагоди с супругою не могли пробраться на свои места в первом ряду нумерованных скамей. По этому случаю между почтенной четой и булочником Крепалини состоялся обмен мнений весьма язвительного свойства, а между тем мамаша Фаринаджи тихонько попискивала, так как какой-то арендатор, стоявший по ту сторону прохода, делал небезуспешные попытки ее ущипнуть. С галерки неслись возгласы:

— Самая шикарная шляпка у Лауретта!

Или:

— Рафаэлла, как могла ты мне изменить и отдаться другому!

Толстуха Лауретта не поднимала глаз и только усердно жевала что-то. Тео показывала молодым клуб-менам, которые аплодировали двумя пальцами, кончик языка; Рафаэлла же, словно важная иностранка, оглядывала в публике женщин. Та, кого она удостаивала внимания, наклонялась к соседке и, не спуская глаз с нахалки, шепотом произносила одно лишь слово: «Безобразие!» «Безобразие!» — шелестело в ложах. «Безобразие!» — летело с верхнего яруса, и даже мужчины, занимавшие стоячие места в партере, не переставали повторять, стуча об пол палками: «Безобразие!» Мамаша Фаринаджи, кое-как добравшись до своего места, рухнула на него как подкошенная и, прижав руку к пышной груди, стала бросать во все стороны умильные взгляды. Невзирая на это, обе барышни Перничи уселись друг на дружку, словно боясь обжечься, и, как встревоженные наседки, беспокойно вертели головой, а синьора Камуцци, чья ложа приходилась рядом, очень медленно отвернулась и сплюнула. После чего она переставила свой стул в правый угол ложи и бесцеремонно уткнулась глазами в оркестр. Северино Сальватори, внимательно оглядывавший зал в монокль, поторопился стать между ней и тремя девицами.

— Спасибо, синьор, — сказала синьора Камуцци своим нежным голосом, — очень тронута вашим вниманием. Мой супруг запаздывает, да и кто бы мог подумать, что порядочные женщины не защищены здесь от оскорблений. Видно, дон Таддео прав, что запрещает нам это развлечение и приказывает бить в колокола, словно накануне Страшного суда.

— Да, это форменное безобразие, сударыня, а виноват во всем старый пьянчужка Корви, никто его не уполномочивал продавать билеты кому попало.

— Скажите! А мой муж еще собирался устроить его городским весовщиком. Теперь пусть простится с этим местом.

— Сударыня, вы строги, но справедливы!

Да и вообще состав публики оставлял желать лучшего. В первом ряду нумерованных скамей расселось семейство одного из актеров. После этого не удивительно, что булочник Крепалини потребовал во что бы то ни стало ложу.

— Нам стоило немалого труда, — пояснял Сальватори-младший, — обуздать притязания среднего сословия. Сперва мы уверили этих людей, что пресловутая третья ложа абонирована семейством Нардини. А когда стало широко известно, с каким предубеждением старик Нардини относится к театру, мы убедили всех, что ложа оставлена для префекта. Правда, пришлось оставить ее пустой и отказать кое-кому из наших именитых горожан, как, например, семейству Филиберти, но зато и булочник остался ни с чем.

Справа и слева к юноше наклонились синьоры Торрони и Манкафеде.

— Но как же быть с этим звоном? Здесь собственного голоса не услышишь! Неужели нельзя что-нибудь сделать?

— Боже сохрани! — вознегодовала синьора Камуцци. — Да я тотчас же убегу домой.

— Но ведь вы пришли сюда слушать оперу, а не этот трезвон!

— Я готова слушать то и другое вместе. Мы обязаны совмещать светские обязанности с религиозными.

Веер, которым она обмахивалась, еще быстрее заходил в ее руках. Маленькая Цампьери, видно, бог весть что о себе вообразила, стоя за золотыми струнами своей арфы; через голову бедняги Мандолини, в котором эта девица слишком уж уверена, она строит глазки всем мужчинам в зале.

— Подумать только, что старик Мандолини умер как раз, когда его должны были назначить префектом, а теперь сын его попал в лапы этой маленькой интриганки и готов для нее поступиться своей карьерой!

Мужчины были согласны с синьорой Камуцци. Но тут все заметили, что в зале стало тише и что причина этого — адвокат Белотти, он появился в ложе супрефекта и, задыхаясь, что-то шептал ему на ухо. Даже сдержанный синьор Фьорио не мог скрыть свое волнение. Наконец он развел руками, словно в знак того, что он бессилен помешать чему-то, и тогда адвокат бросился вон из ложи… Весь зал забурлил: что случилось? Уж не собираются ли власти закрыть театр, поскольку правительство оказалось на стороне дона Таддео? Но уж это, знаете ли, чистейший произвол. Да и вообще, Италия отсталая страна… Тогда по крайней мере верните нам деньги!.. Но протестующие возгласы сами собой улеглись, как только в партер влетел адвокат. Лейтенант Кантинелли уже ждал его, стоя в проходе, и сейчас же размеренным, но быстрым шагом последовал за ним. «Фонтана! Капачи!» — негромко позвал он на ходу, и подчиненные, покинув свои посты у парадного входа, присоединились к начальнику. Во главе вооруженных сил, которые, позванивая шпорами, шествовали в парадных мундирах с алой подпушкой, выступал адвокат Белотти; он так выпятил грудь, что его крахмальная манишка внушительно поскрипывала, и толпа с уважением расступалась перед ним. Он смотрел прямо перед собой с решительным видом, и никто не решался беспокоить его вопросами.

— Какой молодчина этот адвокат! — с восхищением произнес кучер Мазетти, которого шествующие власти притиснули к стене.

— Я всегда говорил, что это великий человек! — отозвался цирюльник Бонометти, вместе с другими устремляясь за адвокатом.

— Куда вас всех понесло? — кричал Галилео Белотти, пытаясь удержать дрогнувшую лавину. — Что случилось? Разве вы не знаете, что адвокат — сущая балаболка? Халды-балды! Этого еще не хватало — принимать адвоката всерьез!

Но даже собственные его дружки напирали сзади, и вскоре по каменным ступеням загрохотали сотни ног. Мамаша Парадизи поднялась со стула и, призвав обеих дочек под сень своей широкополой шляпы, только и ждала сигнала удирать. Коммерсант Манкафеде, осмелев в этой неразберихе, приложил высохшую руку к жилету и клялся ей, что, если положение станет угрожающим, он защитит ее своей грудью. Вдова Пастекальди умоляла своего соседа-аптекаря предупредить об опасности ее сына, игравшего на контрабасе.

— Не беспокойтесь, синьора! — успокаивал ее аптекарь. — Адвокат заткнет дону Таддео глотку — только и всего!

— Адвокат заткнет дону Таддео глотку! — повторила юная Амелия Пастекальди и, подобная сильфиде в своей накрахмаленной кисее, мечтательно закатила глазки.

В ложе синьоры Мандолини старичок литератор Ортензи склонил на бок голову с незрячими глазами.

— Вы слышите, Беатриче, — сказал он, посмеиваясь, — священнику собираются заткнуть глотку! Запахло добрым старым временем!

— Мы еще живем, Орландо! — отозвалась старая синьора Мандолини глубоким грудным голосом; на ее длинном белом лице, обрамленном белоснежными буклями, смеялись одни только черные глаза.

— Ни за что не поверю! — воскликнул хозяин табачной лавки Полли и опрометью выбежал из ложи.

Воспользовавшись этим, экономка старика Ортензи свесила через барьер ложи свою полную руку и, когда Олиндо Полли со страхом ее погладил, посмотрела на него так плотоядно, что беднягу пот прошиб. А так как от барышень Джоконди ничто не могло укрыться, несмотря даже на суматоху в зале, они злобно подтолкнули друг друга.

— Все они вроде нашего папеньки, — заметила Чезира и обернулась назад. За ними сидела их маменька и, свесив на грудь седеющую голову, как видно, опять дремала. — Такие женщины вносят в чужую семью несчастье, тут каждая будет выглядеть, как маменька. Нет, лучше уж и не мечтать о замужестве.

— Я о нем и думать забыла! — вздохнула оставленная женихом Розина.

Тут в дверях, выставив вперед свое кругленькое, но задорное брюшко, показался старик Джоконди. Глаза его блестели.

— Все идет как по маслу, — объявил он и сделал рукой широкий жест. — Сейчас звонаря будут снимать с колокольни. По этому случаю я угощу вас мороженым, да не распить ли нам бутылочку марсалы? Ах, девочки, поцелуйте меня, со вчерашнего дня ваш папенька снова с вами!

— Я знала, что ты вернешься к нам: родная кровь не вода! — ликовала Чезира, повиснув на шее у заботливого родителя.

Опозоренная Розина, которую отец не удостоил внимания, отвернулась от этой нежной сцены и подумала:

«Ну вот эта дура и растаяла, позволяет себя обнимать да еще и плачет. Как будто поцелуй заменит ей приданое. То, что дает папеньке страховое общество, уходит у него на всякие удовольствия во время поездок. Мы с маменькой только жильцами и кормимся. А уж если достанется тебе какой-нибудь завалящий чиновник, так и тот после трех лет жениховства сбежит, потому что у папеньки ничего не вытянешь на обзаведение».

— Эй, Цеккини, как дела? — крикнул ее нежный родитель в партер. — Что, он все еще трезвонит?

— Адвокат предупредил его последний раз, а затем башню займут вооруженные силы! — И герой кабаков, растолкав животом публику, снова выбежал наружу.

Другие возвращались со свежими новостями и тут же докладывали их ложам. Правоверные окружили колокольню, но адвокат обратил их в бегство! Монахиням, которые выставились из окон монастыря, он приказал немедленно убраться, потому что один вид их белокрылых чепцов разжигает в народе мятежные чувства! Между тем снаружи послышались торжествующие клики, а потом тихий, торопливый топот отступающей толпы, и снова грянуло победное ликование. От партера к галерке взметнулось восторженное «а-а-а!»

— Звон прекратился! Браво! Долой попов!

Кто-то крикнул:

— Да здравствует адвокат!

— Что такое? Какой там еще адвокат? — Галилео Белотти еще усерднее заработал руками и плечами. В ту же минуту снова раздался звон. — Вот видите! — закричал преданный братец. — Говорят вам, это не адвокат, а шут гороховый. Пипистрелли еще наложит ему с высоты колокольни…

Но голос его потонул во внезапно разразившемся шуме. Снаружи доносился адский рев, свист и завыванье, так что у сидевших в ложах дам сердце замерло. Синьора Камуцци перекрестилась.

— Дон Таддео был прав. Хорошо, если все обойдется мирно! — И купец Манкафеде, побледнев, покосился на двух своих приказчиков, которые от усталости храпели, привалясь к стене.

— Бог знает, что такое! Можно ли давать столько воли толпе! Сначала она будто бы против попов, а там — извольте радоваться! — каждый потребует себе места в наших ложах и потянется к нашим кошелькам.

— Господи, куда деваться? — стонала вдова Пастекальди, которую аптекарь покинул на произвол судьбы. — Нас, женщин, оставили на растерзание.

— Не бойтесь народа, дорогая! — раздался подле нее глубокий грудной голос; у старой синьоры Мандолини ни один мускул не дрогнул в лице. — Народ великодушен. Когда в Чезене папские солдаты вели моего мужа на расстрел^{36}, толпа ринулась на них и всех рассеяла. Какой-то шорник по имени Шаккалуга воспользовался переполохом, чтобы занять место моего мужа. Солдаты не стали устанавливать его личность, ведь каждую минуту им могли снова помешать. Так его и расстреляли впопыхах, а Марио спасся. Народ любил Марио, потому что и Марио любил свой народ.

— Что им, наконец, надо? — спрашивала Розина Джоконди, и ее блестящие круглые глаза на белом, прозрачном, как желатин, лице испуганно блуждали по толпе зрителей. Все повскакали с мест, все кричали наперебой. Кто хлопал, кто шикал, кто требовал прекратить это безобразие. Но какое ей дело до священника, которого здесь смешивали с грязью? Или до адвоката, которого превозносили до небес? «Ни Белотти, ни дон Таддео на мне не женятся, а мой Амадео по собственному желанию перевелся в другой город!»

Теперь каждый мог убедиться, что колокольный звон умолк — такая глубокая воцарилась тишина. Ибо впереди, налево, у барьера своей ложи, появился адвокат Белотти. Его крахмальная манишка была измята, парик съехал набок. Он помахал коричневой соломенной шляпой в знак того, что хочет говорить. Сначала у него вырывались только какие-то невнятные звуки — мешало сердце, бившееся где-то у самого горла. Но постепенно хрипенье перешло в членораздельную речь.

— Наконец-то можно сказать, что мы свободны!

— Уррра!

Адвокат расшаркался перед галеркой, партером и ложами. После чего он упал в объятия Аквистапаче и, задыхаясь, объявил:

— Я счастлив, мой друг! Но и жаркую же пришлось выдержать баталию! А уж твоя жена хуже всех! Она чуть сюда не ворвалась, хорошо еще, что Корви самоотверженно отстоял ложи. Я устрою ему место при городских весах.

— Адвокат заткнет дону Таддео глотку! — шептала юная Амелия; на ее щеках горел неровный румянец.

— Да здравствует адвокат! — надрывалась галерка.

— Но ведь это слова Гарибальди! — возмущался городской секретарь Камуцци.

Услышав это, какой-то шутник в ложе клуба потребовал, чтобы сыграли «Гимн Гарибальди^{37}». Это же требование, но уже всерьез, поддержал аптекарь Аквистапаче. Зная, что жена до него не доберется, он так кричал, что лицо его налилось кровью, а рядом отбивала себе ладони старая синьора Мандолини.

В партере кто-то зашикал, это был булочник Крепалини.

— Долой! — заорали с галерки.

— Меня — долой? — взревел булочник и угрожающе поднял к галерке свою бульдожью физиономию. — Я заплатил за шесть мест, больше, чем стоит ложа, а мне не дают слова сказать?

— Он прав, булочник прав, — заметил наверху слесарь Фантапие, обращаясь к своему собрату Скарпетта, и оба грозно огляделись по сторонам.

— Вы что, подзатыльника захотели? — Какой-то дюжий детина в блузе возчика двинулся на них, раскидав всех, кто стоял у него на дороге.

В оркестре портной Кьяралунци постучал валторной о рампу.

— Гимн!

— Однако вот он каков! — сказал барон Торрони синьоре Камуцци. — Такому смутьяну не следует давать работу.

— Галерка обвалится от их топота, — волновался коммерсант Манкафеде. — Смотрите, как бы все это не полетело на нас. Вот что натворил болван адвокат со своим дурацким гимном.

— Да, это никуда не годится. — И синьора Камуцци отодвинулась в тень. — Воображаю, как будет недоволен дон Таддео!

Рафаэлла, Тео и Лауретта прижали ко рту платки и тоже со страхом и неодобрением смотрели на то, как наверху и позади бушевал народ.

— Какой там еще гимн? Халды-балды! — кривлялся Галилео Белотти.

В оркестре цирюльник Ноноджи закричал петухом. Но тут на него налетела жена и, схватив за шиворот, тряхнула как следует.

— И тебе тоже захотелось гимна, безбожник ты!

Кругом смеялись. На галерке Феличетта и Помпония хлопали себя по ляжкам и визжали. Синьора Сальватори и трактирщица Маландрини показывали веерами на ложу Йоле Капитани. Все взоры обратились туда, и даже старуха Мандолини поднесла к глазам лорнетку.

— Адвокат у Йоле, — загоготали вокруг. — Значит, и в самом деле… А она-то, глядите, как воззрилась на него! Совсем голову потеряла, дурочка!

— Синьора, — сказал адвокат, — я пришел, чтобы сложить к вашим ногам то поклонение, которым почтил меня народ.

Докторша грациозно повернула шейку и покосилась на зрительный зал, ей и страшно и соблазнительно было стать центром внимания.

— Как жаль, что у меня нет пластыря, — проворковала она. — Я перевязала бы вам рану. У вас весь палец в крови.

Адвокат подхватил ее реплику и выступил вперед.

— Сограждане! — крикнул он и от напряжения поднялся на цыпочки. — Борьба за свободу нанесла нам свежие раны. Сейчас, по вашему желанию, зазвучит гимн, которым народ приветствовал героя борьбы за независимость всякий раз, как он…

— Что такое! Какой там еще гимн! — взвился Галилео Белотти.

— На что он мне сдался, твой гимн! — крикнул булочник Крепалини. — Мне ложу подавай! Зря, что ли, я уплатил за шестерых!

— Хорошо, что сказали, Крепалини! Надеюсь, я знаю свой долг! — откликнулся адвокат.

— Ничего ты не знаешь, шут гороховый!

Адвокат вздрогнул. Казалось, весь зал перешел на сторону его брата. Везде слышался смех и злорадное хихиканье; кто-то пронзительно свистнул… Мертвенно бледный адвокат беззвучно лепетал какие-то извинения и, быстро-быстро расшаркиваясь во все стороны, пятился в глубину ложи. Докторша с ужасом наблюдала это отступление, пока он, последний раз дрыгнув ножкой, не скрылся за дверью.

«Что, собственно, случилось? — спросил себя адвокат, очутившись один и вытирая вспотевший лоб. — Что на них напало? Только что они на руках меня носили… Кто же это мне вредит? А Йоле — ведь я уже считал ее своей! О насмешница судьба!»

Его качало и швыряло о стены узкого фойе. Каждую минуту могла открыться дверь, и тогда все стали бы свидетелями его слабости! Он бросился вниз по лестнице; с каким наслаждением он вырвался бы отсюда — но и там, на улице, поверженного ожидало только злобное любопытство. На цыпочках проскользнул он в коридор налево, крадучись, открыл дверь в свою ложу… Сестра его как раз говорила аптекарю:

— У нашего адвоката одни женщины на уме. Да будь он даже министром, они вертели бы им как вздумается, и это бы плохо кончилось. А вот и он! — Она встретила его с ворчливым восхищением. — Так тебе и надо, адвокат! Конечно, их зло взяло, когда они увидели тебя с хорошенькой дамочкой! Говорила я — доведут тебя женщины до беды!

Верный друг Аквистапаче сжал его руку, но адвокат, кряхтя, опустился на неосвещенный конец скамьи.

— Адвокат заткнет дону Таддео глотку! — сказал рядом восторженный голосок, и юная Амелия с обожанием посмотрела на дядю. Он рассеянно кивнул ей: так в тяжелую минуту человек рассеянно глядит на тихую воду, на нежно пахнущий цветок или какое-нибудь другое милое явление бессознательной природы.

— Чувства народа переменчивы, — изрек он. — Все великие люди испытали это на себе.

Над его головой послышались осторожные шаги: это вернулся к себе в ложу супрефект, синьор Фьорио. Горожане почтительно перешептывались: вот это настоящий государственный муж, как искусно устранился он от партийных раздоров. Галерка держалась другого мнения, здесь супрефекта называли трусом. Многие шикали, но вот раздался иронический возглас синьора Джоконди:

— А как же «Бедная Тоньетта»?

— Правда, куда они девали «Бедную Тоньетту?» — подхватила галерка, а из стоячих мест партера донесся голос Галилео Белотти:

— Довольно с нас этого шутовства!

— Маэстро! Маэстро!

Галерка топала.

— Половина десятого! Мы ждем целый час, — заявил коммерсант Манкафеде.

На другой стороне синьора Полли жаловалась:

— Эти актеры издеваются над нами.

Чтобы угодить супруге, Полли засвистел. Теперь свистели во всех концах зала.

— Даешь «Бедную Тоньетту»!

«Нужна мне ваша «Бедная Тоньетта»», — думали адвокат Белотти и отставная невеста Розина Джоконди.

— Маэстро! Маэстро!

И вдруг тот показался из дверцы под сценой.

Его встретили ироническими хлопками и криками «а-а-а!»

Он шел, сутулясь, не зная, куда деть руки, белый, как мел.

— Бедный молодой человек, — умилялись дамы.

«Канальи! — думал он. — Они не представляют себе, что я перенес за этот час. Они безобразничают битый час, а ты стой за темной кулисой и мучайся, как бессловесный скот! А потом вызывают тебя, чтобы встретить свистом…»

Он взобрался на свой стул, постучал палочкой и, теребя жидкую бородку, обвел глазами оркестр.

— Ноноджи, в моем присутствии всякие разговоры прекращаются… Синьор Цампьери, следите за вашими квинтами!

«Он обязательно соврет, как всегда, — думал капельмейстер. — Все заняты не тем, спектакль начинать немыслимо, почему я не бросаю палочку и не ухожу?.. Достаточно посмотреть на эту публику…»

Он невольно оглянулся.

«…Для кого только писал свою оперу маэстро Вивьяни! Нас немного, нам следовало бы жить в затворничестве. Народ нас не слышит…»

— Альфо! — прохрипел он яростным шепотом. — Если ты не оставишь в покое литавры, я не знаю, что с тобой сделаю! — И очень тихо добавил: — Голубчик Мандолини, приветствую вас.

Он оставил в покое свою бородку и поднял левую руку. В поднятой правой руке замерла его палочка. Капельмейстер затаил дыхание: среди глубокой тишины ему показалось, что стул его воспарил ввысь.

«Ничего из этого не выйдет, обязательно что-нибудь помешает!»

— Гимн! — послышался с галерки какой-то пьяный голос. — Мы требуем гимн!

— Долой его! Долой!

— Аллебарди, вы еще узнаете, каково иметь со мной дело! — Капельмейстер накинулся на него с таким лицом, что обойщик, опустив глаза, уселся со своим тромбоном как следует.

…Наконец палочка пришла в движение.

— Это еще что? Увертюра? — заворчал Галилео Белотти. — Мы пришли сюда смотреть!

И, словно повинуясь его приказу, уже на третьем такте занавес раздвинулся.

Галерка затаила дыхание. Но постепенно то тут, то там раздался шепот:

— Чего им нужно? Ага, вина! Вон те двое поженились, а остальные — провожатые… Слышишь, поют точь-в-точь как в Поццо сборщицы винограда. Будто нам для этого нужны актеры! Ну эти-то, конечно, лучше понимают свое дело. Ох, и как еще понимают! Слышишь, Феличетта, какие голоса? Вот уж не думала, что эта белобрысая жердь еще на что-нибудь способна, а не только с мужчинами валандаться… Эх, музыка-то наяривает. Особенно Аллебарди старается. У меня и сейчас звон в ушах, хотя они уже замолчали и поют только дети. Будто гроза отгремела и теперь птички чирикают… Погляди, Нинетто, миленький, ведь это же Карлино Кьяралунци впереди. Ты бы и сам мог стоять там и поздравлять эту парочку! Давай похлопаем им.

— Браво! — Старый толстяк Цеккини подтолкнул локтями своих собутыльников, сгрудившихся в стоячих местах партера. — Вон и тот старый хрыч тоже времени не теряет. Держись, дружище, не подкачай!.. И говорит он им все как оно есть, этот старикан: плодитесь, детки, и растите мне внуков. Молодец, папаша!

Стоявшие впереди арендаторы объясняли друг дружке:

— Не разберешь, что к чему… Ага, он хочет, чтобы усадьба осталась у них в роду. Сразу видно разумного человека… Ну вот еще, обязательно баба должна впутаться. Что ей нужно от молодого? Видите ли, лучше б он на ней женился. А как же тогда дом? Хотя, конечно, эта посмазливее той.

— Уж очень она на Италию смахивает, — заметил в своей ложе хозяин гостиницы Маландрини. — Теперь она подсылает к нему знакомых парней: Тоньетта будто ему изменила. А ведь сама изменила барону с адвокатом и другими.

— Да замолчи ты! — сказала синьора Маландрини и уперлась подбородком в воротник, отчего лицо ее стало похоже на вареную свеклу. — Замолчи! Ты сам не знаешь, что говоришь. Станет барон заглядываться на такую…

И вдруг прикусила язык.

«Что это я болтаю? — подумала она. — Это музыка так действует. Тут не заметишь, как голову потеряешь и проговоришься».

На галерке слышалось хихиканье.

— Ну и девушки! Подошли к окошку и заглядывают в спальню молодых. Только зря вы на Тоньетту наговариваете. Эта беленькая всех лучше, она бросает цветок на постель. А теперь и другие бросают цветы. Но что это мне как грустно, прямо реветь охота?

Мамаша Парадизи с дочерьми тоже проливали слезы, а вдова Пастекальди рыдала, как ребенок.

— Ничего. Это от музыки, — успокаивал ее адвокат.

— Но ведь постель теперь больше на гроб похожа, а они оба еще так молоды.

— Так молоды!

Чезира Джоконди склонила свой длинный нос к уху сестры.

— Наверно, Тоньетта так же капризничала насчет мебели, как ты, — вот и у нее все сорвется, увидишь.

Лауретта и Тео с виа Триполи растроганно кивали друг другу, и только долговязая Рафаэлла краешком глаза вела меткий огонь, беспокоя толстяка арендатора, стоявшего за ее плечом. Мамаша Фаринаджи, всхлипывая ей в затылок, шепнула:

— У тебя сердца нет!

Синьора Камуцци обернулась к супругу, который, войдя в ложу, пожелал узнать, в чем тут дело.

— Молчи, у тебя сердца нет.

И она снова впилась глазами в своего тенора.

Она смотрела, не отрываясь. Он стоял с Тоньеттой перед деревенским домиком, утопавшим в зелени и цветах, но, когда он обнял ее за талию, синьора Камуцци опустила веки и с горечью поджала губки. Прядь его длинных гладких волос отделилась и то и дело падала ему на лоб и широкую крутую переносицу. От белой одежды он казался бледнее обычного, и эта бледность и несмеющийся взгляд черных глаз говорили о том, что среди полноты счастья, в толпе веселых гостей, на него одного пала тень неумолимой судьбы.

Но вот, услышав, как товарищи злословят о его жене, он бросается к ним. Происходит словесная стычка, он кусает себе пальцы; потом, выпрямившись, отделяется от других и выходит на авансцену… После бурного нарастания действие останавливается. Он поет свою арию: «Я обманут, сегодня мне суждено любить вероломную, познать счастье с обманщицей, а завтра я встречусь с ее возлюбленным, и счастье уйдет…»

«Счастье уйдет, — думала синьора Камуцци. — Почему он тогда не вернулся? Ведь он говорил, что я прекрасна, что он любит меня. Я обещала спуститься в темный чулан под лестницей, пусть проберется туда после обеда. А он так и не пришел. И вместо меня, говорят, любит других: баронессу, и Маландрини, свою хозяйку, и даже мамашу Парадизи. Ну что ж, мне нужна не верность, а хоть немного счастья. Мой муж мог бы умереть; я могла бы уехать из этого города, где никто меня не понимает… Но скорее я сама умру, так и не изведав счастья; я всех, всех ненавижу: его за то, что он не захотел мне помочь, и Камуцци за то, что он стоит у меня на дороге…»

«…счастье уйдет вместе с обманом. Оно продлится лишь ночь. Так насладимся же этой ночью! Драгоценная ночь — она, быть может, будет стоить мне жизни».

«Драгоценная ночь» вторил хор, сопровождая ликованьем мрачные и грозные интонации Пьеро. Свадебный поезд полями возвращался в деревню, где уже звонили к вечерне. И, когда звон умолкал, слышно было пение флейт: незримо и где-то вдалеке, словно то сон и наваждение, пели они ту самую мелодию, которая мощно звучала на авансцене в страстной жалобе влюбленного. Теперь он был один на сцене, допевая последнюю ноту своей арии; и в то время как внизу, в оркестре, валторна Кьяралунци повторяла его скорбный крик, Пьеро схватился обеими руками за виски, стремительно, точно падая, кинулся вперед и задрожал всем телом…

Он исчез. В зале все еще стояла тишина; слышно было, как похрапывает синьора Джоконди; но не успел муж ущипнуть ее, как все руки поднялись и зал загремел от рукоплесканий. Все неистово хлопали, точно пытаясь догнать в воздухе смолкнувшие звуки. И то, что оркестр рвался вперед, выводило всех из себя.

— Бис! Бис!

— Да замолчишь ты наконец! — зашипела синьора Камуцци, обернувшись через плечо к мужу.

— Но ведь он же отлично пел, дорогая, — не сдавался городской секретарь. — Все находят это.

— Только не я! — Она до крови прикусила губу. «Он счастлив, — думала она, — но я ему отомщу».

Он появился из-за левой кулисы со своей загадочной улыбкой на устах.

— Бис! Бис!

Синьора Камуцци с чарующей любезностью повернулась к мужу.

— Ты слишком добр, мой милый. Для жены твой характер — сущий клад, но в общественной жизни надо быть пожестче. Почему ты уступил, когда адвокат Белотти вздумал выписать эту жалкую труппу? А уж если ты не мог помешать этому, надо было захватить инициативу в свои руки.

— Ты находишь, душа моя? Признаться, я не верил в эту затею. Я думал, адвокат сядет в лужу… Но что это, у тебя, кажется, веер сломался? Мне послышался треск.

— Тебе показалось… А теперь остается одно, друг мой. Надо укрепить партию дона Таддео, постоять за правое дело. Да и вообще не мешает немного осадить адвоката. Посуди сам!.. Ты слышал, какую булочник Крепалини поднял бучу из-за того, что ему не дали ложи? Среди этой публики много недовольных. Договорись со средним сословием, мой Гино.

— Что ж, это мысль, — согласился городской секретарь и, сунув руки в карманы брюк, стал в позу рядом с признанной красавицей женой, выставляя для обозрения свою стройную талию. — Увидим, уцелеет ли детище адвоката в драке между двумя партиями. Думаю, театральный сезон у нас особенно не затянется. Я уже высчитал, что за недостатком средств придется остановить электрическую станцию.

— Какие у тебя планы?

— Планы?.. Надо будет переговорить со слесарем Фантапие, он приверженец священника, пусть перетянет своих друзей на сторону дона Таддео.

— Так ступай же, мой друг! — Но как только он вышел, синьора Камуцци уронила сломанный веер и наступила на него ногой. «И это — муж!»

С чарующей улыбкой, стиснув зубы, отвечала она на поклоны приветствовавших ее мужчин.

— Бис! — продолжал неистовствовать зал.

Капельмейстер дирижировал руками и всем телом, словно несся куда-то галопом, словно ему надо было укрыться от своры собак. Но они гнались за ним по пятам и настигли его. Изнемогая, он опустил палочку; оркестр умолк; Тоньетта поспешила скрыться в доме, из-за кулис снова вышел Пьеро. Он поклонился и хотел убежать. Но неутомимые руки снова вытащили его на сцепу. Капельмейстер поднял голову и палочку. Тогда тенор сделал ему знак рукой, не то уступая, не то прося. Он стал на прежнее место. Хор вернулся и построился. Капельмейстер постучал палочкой. На стоячих местах партера молодые люди в широкополых шляпах и ярких галстуках с радостным удовлетворением следили за тем, как единственно благодаря крепости их ладоней, победивших время и повернувших его вспять, повторяется минувшее блаженство.

Когда Пьеро кончил, рев публики заглушил валторну.

— Браво! Молодец!

Многие оглядывались с гордостью, словно это пели они. Сборщик налогов Лоретани, сидевший за толстухой Лауреттой во втором ряду, по неопытности снова дал волю энтузиазму:

— Бис!

В ложе клуба купеческие сынки с издевкой подхватили:

— Бис!

Кто-то зашикал. Пьеро исчез. Молодые люди в партере аплодировали, не жалея рук, чтобы отомстить за него. Ложи заволновались. В зале пришли в движение языки и руки. Синьора Камуцци шикала, прикрывшись носовым платком. Каждое шиканье в зале пронизывало ее точно электрическим током, и на ее потускневшем личике злобно разгорались глаза.

Капельмейстер продолжал дирижировать, но теперь на его губах играла сардоническая улыбка.

— Дайте послушать Тоньетту! — надрывалась галерка.

И только тут в публике заметили, что Тоньетта уже поет, повернувшись плечом к залу. Она склонила колени у входа в дом, перед стенным изображением мадонны.

— Да ведь это же ее молитва! — крикнул старик Джоконди. — Замолчите вы!

Все уже понимали, что в то время как лунный луч, пробиваясь сквозь листву, дробится и играет на ее непокрытых волосах, Тоньетта молит небо, чтобы оно хранило ее счастье. Голос ее отбросил от себя весь этот шум, подобно тому как душа сбрасывает телесную оболочку, и понесся ввысь. Люди, разинув рот, с горящими глазами следили за его взлетом. «Господи!» — то здесь, то там вырывалось у женщин. А потом они свесились с галерки и стали хлопать, опустив руки как можно ниже, чтобы приблизиться к этому хрупкому созданию, которое кланялось там внизу. При первом же взрыве аплодисментов Тоньетта поднялась с колен, нехотя, словно еще утомленная своим вдохновенным полетом и равнодушная ко всему земному.

— Какой голос! Би-и-ис!

— Только сейчас видно, какая она красивая. Волосы блестят, как золотая пряжа. Би-и-ис!

С каждым шагом походка ее становилась все легче и быстрее. И вот она уже у авансцены и кланяется с какой-то бездушной гибкостью — сначала галерке, потом партеру и наконец ложам. В ее улыбке что-то неуловимое, она обращена ко всем и ни к кому. А мгновеньями лицо ее мрачнеет и суровый взгляд устремляется на капельмейстера.

— Бис!.. Бис!..

Капельмейстер, не смущаясь, отбивал такт. На этот раз он им не поддастся. Пусть орут.

«Хоть бы даже никто не услышал ни звука, я доведу акт до конца!»

Он свысока посмотрел на примадонну и не заметил, что, улыбаясь публике, она топнула ногой. Потом круто повернулась, не глядя на него, сделала ему знак и снова опустилась на колени перед домом.

— Браво! Сейчас повторит!

Но вместо этого появился Пьеро, они увидели друг друга и сошлись, вступив в лунный круг. Наверху по-прежнему орали:

— Би-и-с! Би-и-с!

— Бис, бис, какого беса вам еще надо! — крикнул Галилео Белотти и этим только подлил масла в огонь.

Актеры стояли друг против друга, неуверенно подняв руки. Видно было, как открываются и закрываются их рты, но не слышно было ни звука.

— Сначала! Браво, Тоньетта!

Примадонна обвела своим ясным взглядом беснующуюся публику, опустила его с презрением на капельмейстера и, пожав плечами, продолжала петь. Тенор так же пожал плечами и протянул руку, стараясь утихомирить публику. Холодная дрожь охватила капельмейстера. Он уже не отрывал от пюпитра опущенных глаз. Одиночество вокруг него было подобно смерти. На мгновенье ему представилось, что даже оркестр покинул его и молчит. Спасаясь от преследований этой своры там, позади, он повис над пропастью. Может быть, они выбьются из сил и отстанут?.. Ладно! Он уже хотел опустить руку и покориться неизбежности. Левой рукой он вытер лоб.

— Ничего не слышно! Замолчите вы, черти! Мы тоже деньги платили!

— Тише! Теперь начнется самое интересное! — кричал неунывающий синьор Джоконди. Сверху донесся визг служанок:

— Да уймитесь вы, сейчас Нина будет играть на арфе!

Это подействовало. Синьора Цампьери в первом ряду партера нагнулась вперед и с просветлевшим лицом смотрела туда, где за золотой изгородью струн сидела ее лилейно-белая девочка. Ведь только благодаря ей все перестали бесноваться. «У нас не нашлось денег на пудру, а ручки у нее все-таки белые-белые». Все молчали. Лишь тихое пение скрипки легким дуновеньем вторило звукам арфы, и эти звуки тянулись, подобно лунным лучам, и таяли в воздухе. Казалось, стоит ей умолкнуть, как наверху, над сценой, погаснет луна, и Тоньетта с Пьеро перестанут петь. Синьора Цампьери в своем черном, а сейчас выцветшем от старости платье высоко подняла плечи, трепеща, как бы эти звуки не оборвались.

«Когда Лучано получит, наконец, место младшего учителя, мы кое-как перебьемся… Знать бы, какие намерения у молодого Мандолини. Он все отрывается от своей скрипки, чтобы посмотреть на Нину. Играй же, играй, Нинетта!»

— Видишь, — говорила Лауретта, обращаясь к Тео. — Я так и знала, что Тоньетта честная девушка, а не какая-нибудь… А теперь, похоже, и он этому поверил, и они показывают друг другу свою убранную цветами постель. Господи, до чего трогательно!

— Но ведь они хотят умереть…

— Это он только говорит так: у мужчин одна песенка, и, пока мы неопытны, мы готовы им верить.

Мамаша Парадизи тайком от дочерей перегнулась через стенку ложи и вздохнула от глубины души.

— Тоньетта права, надо и в несчастье любить друг Друга.

Коммерсант Манкафеде кивнул, озираясь, как бы приказчики не увидели.

Розина Джоконди с презрением отвернулась: «Все это враки! А если бы она не принесла ему в приданое этот дом? Недаром она то и дело напоминает ему»: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах».

Кругом шептались.

— Ага, вот оно, это самое место! Я давно его жду… Потише, Эленучча, ничего прекраснее ты в жизни не услышишь… Минуточку, синьора! Этот дуэт — самое замечательное место в опере, весь мир его знает… Ах!.. Ах!.. Ну что же это такое? Да разве это человеческие голоса? Не поют ли и деревья? Не поет ли луна?.. Эта музыка из чистого шелка!

Старый литератор Ортензи говорил своей подруге, старой синьоре Мандолини:

— Прекрасная опера, она рождает в душе возвышенные мысли. У меня глаза уже не видят сцены, но под действием музыки она превращается в целый мир, где царит бесконечная любовь. Я вижу миллионы людей, целый народ, они обнимают друг друга, как братья. И лица у всех добрые, одухотворенные, лучше, чем обычно бывают у людей. Но вот их ряды расступаются и появляется гений… Разве не это грезилось нам, Беатриче, когда мы были молоды?

— Но у нас ведь так и было, Орландо! Да и сейчас мы не изменились! — отвечала старуха.

— Никакого сравнения с нашим граммофоном, — говорил жене хозяин табачной лавки Полли. — У нас поют Таманьо и хор Берленди^{38} — шутка ли! Не то что какие-то замухрышки-актеры!

Под рыжими вихрами их сына Олиндо тоже роились мысли: «Какая любовь! Но бывает ли так на самом деле? И каким надо быть, и что нужно для этого делать?»

— О Рина! — шептал на галерке подмастерье слесаря Фантапие. — Если ты меня не полюбишь, мне остается только одно: наложить на себя руки!

— О чем ты сейчас думала, Клотильда? — Доктор Рануччи, широко расставив руки, стал перед своей благоверной. — Я вижу, у тебя все этот тенор на уме. О, лучше бы мы сюда не приходили!

Она потупила свои русалочьи глаза и стыдливо повела плечами.

— Молодцы! Би-ис!

Весь партер был на ногах. Через головы сестер Перничи, обливавшихся горючими слезами, лейтенант Кантинелли, не помня себя, говорил мамаше Фаринаджи, содержательнице дома на виа Триполи:

— Божественно, ничего не скажешь!

— Ну что? Вот мы все и слышали! — Молодые люди в шляпах и ярких галстуках трясли руки крестьянам и Галилео Белотти. А он только ругался в ответ:

— Бис, бис! Выдумали тоже! Какого беса дался вам этот бис!

Но люди не слушали друг друга. Адвокат Белотти, сопя, обращался то к своему другу аптекарю, то к сестре Артемизии:

— Разве я не говорил вам, что это самое лучшее место? И я первый его услышал — еще на репетиции!.. Синьора! — И он через перегородку расшаркался перед синьорой Мандолини. — Я мог бы заранее предсказать вам успех этого дуэта, потому что, говоря без лишней скромности…

Но она не слушала его, и адвокат стал искать глазами своего врага Камуцци. Ведь ложу, где сидела старуха Мандолини, он приберегал для Камуцци! Как же так получилось? Почему не было рядом с ним Камуцци, который хочет во всем видеть одно плохое?

«Сплошное надувательство — этот актер со своей любовью! Знаю я их!» — думала синьора Камуцци. А синьора Цампьери думала: «И все это сделала Нина! Моя Нинетта!»

— Выходите! Би-и-ис!

Влюбленные, все еще не разжимая объятий, вышли из домика. Капельмейстер уже опустил палочку. «Ну что ж, раз они так хотят! Придется нам всю ночь проторчать здесь. Я больше и пальцем не пошевельну, чтобы помешать этому».

Он взглядом спросил актеров и приступил к повторению последней сцены. Теперь в зале царила полная тишина. Многие потом даже хлопать забыли и только качали головой.

На этот раз было еще лучше. Даже не верится!

Примадонна и тенор кланялись, каждый в свою сторону, и их сомкнутые руки двигались от одного к другому, словно каждый из них отказывался от овации в пользу своего партнера. Затем, так же обнявшись, они вошли в дом.

В клубной ложе посмеивались:

— Покойной ночи!

Сцена опустела и только играл оркестр.

— Единственная возможность намекнуть на то, что там теперь происходит, — зашептал супрефект откупщику, прикрывая рот рукой.

В клубной ложе ораторствовал Савеццо:

— От арфы мелодия переходит к виолончели, тут она звучит уже менее платонически, и так все дальше, вплоть до литавр. Понимаю! Теперь и я напишу оперу.

— Т-с-с! — испуганно махал руками адвокат.

Его сестрица так расчувствовалась, что скоро никакая музыка уже не могла бы заглушить ее рыданий.

— Если бы Пастекальди не так обожал вино, он бы и сейчас был жив! — сквозь слезы бормотала она.

По ту сторону зала размечталась Йоле Капитани:

— Бедный адвокат! А ведь, пожалуй, он по-настоящему любит меня одну.

Девица Сальватори нечаянно встретилась глазами с сыном Серафини, сидевшим в клубной ложе, и смущенно потупилась. Розина Джоконди поймала устремленный на нее взгляд Олиндо Полли, и в сердце ее что-то боязливо дрогнуло, словно туда по стершимся следам опять прокралась надежда; сапожный подмастерье Данте Маринелли, обняв свою девушку, которая облокотилась на перила галерки, шептал ей в пыльные локоны:

— Знакомая музыка, Целестина! Ты столько раз мне ее напевала!

Долговязая Рафаэлла с насмешливой миной наблюдала разгоряченную публику.

В стоячих местах цирюльник Бонометти и портной Коккола с сомнением качали головой:

— И как это у них получается? Ведь Ноноджи и Кьяралунци горе-музыканты — всякий знает.

— Да что там! Никакие они не музыканты! — уверял Галилео Белотти.

— А как здорово получается! Этак, пожалуй, и мы бы… Это большая честь для нашего сословия. Молодец, Кьяралунци! Браво, Ноноджи!

В первом ряду нумерованных мест синьора Ноноджи говорила синьоре Кьяралунци:

— Слышите, как Ноноджи заливается. У вашего только и видишь, как надуваются щеки, как будто от него все зависит, но тогда и все другие поднимают страшный шум, а моего всегда расслышишь; при этом он корчит такие рожи, будто бреет клиента. Я считаю, он тут самый главный.

На что жена портного возразила с тихой улыбкой:

— Если бы мой дал себе волю…

Жена баритона Гадди в третьем ряду давно уже присматривалась к жене сапожника Малагоди, нерешительно ерзала на месте, отворачивалась и снова придвигалась. И наконец не утерпела:

— Сейчас смотрите главное место, на сцену выйдет мой муж. Он играет графа, это у них самое важное лицо, как только он появится, тут и начнется трагедия. У него голос — как ни у кого. — И хотя синьора Малагоди только бессмысленно таращилась на нее, супруга певца продолжала: — И музыка сейчас такая сердитая оттого, что он стоит за сценой. Уж я-то знаю.

Мамаша Фаринаджи повернула к ней свое накрашенное лицо, изрытое ручейками слез.

— Лучше бы он куда-нибудь убрался. Смотрите, его еще нет, а луна зашла… А ведь какая кругом была поэзия! Чувствуется, что у молодых влюбленных скоро начнутся неприятности. Мне это не по сердцу.

Она испуганно вздрогнула: за кулисами послышалось громкое щелканье бича; чей-то густой голос требовал Пьеро, а потом зазвенели шпоры, и на сцену выплыл плотный живот, обтянутый красным жилетом.

— Браво, маэстро! — кричали молодые люди в стоячих местах. — Бис, оркестр, бис!

— Не надо никакого биса! — закричали кругом. — Давайте смотреть, что будет!

— До чего же он грязный! И это — важный барин? Скорее извозчик!

— Так у него же стеклышко в глазу и бородка рыжая, сразу видно — барин!

— А кулачища-то! А голосище! А нож какой, глядите! Ах, бедняжка Пьеро, только что он обнимал свою Тоньетту, а теперь вот с кем приходится дело иметь. Черт возьми, по столу барабанит, требует вина.

— Пьян как стелька. Рассказывает, что выгодно продал в городе свой сыр! Ну и барин!

— А вы не замечаете? Ведь он в точности, как граф Фоссонери из Кальто. Если приглядеться, так и барон Торрони…

— Но голос Пьеро заглушает его, как он там ни гуди. Нет, Пьеро его одолеет. Не сдавайся, Пьеро!

— Он говорит, что ему принадлежит право на наших жен… Это потому, что он барин! Пес ты, вот ты кто! Свистите! Освищем мерзавца!

— Не верь ему, Пьеро! Это он заливает — у нас, у женщин, на это наметанный глаз. Ничего у него с Тоньеттой не было!

— Долой!

— Эх, Пьеро, Пьеро, зря ты теряешь голову! Господи, да он в дом побежал, задаст он ей трепку! Ну и дурачье эти мужчины!

— За что же ему хлопают? За то, что спел хорошо? Черт побери, про такое разве поют?

— Придушить бы гада, пока не поздно!

— Ох, беда! Пьеро выволок Тоньетту из дому. Он с ума сошел! Ну да, ты совершенно права, он твой муж, так с женой не обращаются. Помолись мадонне, она женщина, она докажет, что ты невинна. Все мы докажем… Ах, все напрасно, он уже стащил ее вниз с холма, в деревне проснулись, люди выбегают на дорогу, а вон и старый Джеронимо вышел на порог. Беги к нему, Тоньетта, ведь это отец твой!.. Да как же он тебя домой не пускает? Мужчины все заодно, в том-то все и дело!

— Как она молит его, как негодует! Так пели в дни нашей юности, Орландо! У меня сердце трепещет!

— Скажи, Целестина, ты в самом деле никогда не обманывала меня?

— Ах, Данте, опять ты меня терзаешь!

— Как все перепуталось, поглядите! Мужчины ополчились на бедняжку Тоньетту, и эти дуры девчонки туда же за ними, будто Тоньетта крутила с графом. Глядите — она вцепилась какой-то в горло! Той самой, белобрысой! Так ей и надо! Нет, та сильнее! А теперь накинулась на ее соседку. Брось, Тоньетта, тебе с ними не справиться!

— Что они там в оркестре, сбесились, что ли? Тут и самой завыть впору!

— Тише, вы там, наверху! Вывести их вон!

— Наконец-то! Одна-таки сжалилась над ней, вон та, самая маленькая. Бедняжка Тоньетта! Да, правду ты говоришь, бедняжка Тоньетта! Посмотри — стоит и плачет. Ну, теперь вы понимаете, что она порядочная?

— Я и мысли не допускала, Помпония!

— Я тоже. Разве можно верить всякой сплетне! Ох, как она плачет! Поневоле заплачешь вместе с ней.

— Она проходит через толпу. Все молчат. Набросила юбку на голову, словно ей бог весть куда идти, это босиком-то, милая ты моя!

— Приходи к нам, у нас тебя никто не обидит!

— Что такое? Занавес опустили?! А куда она ушла? Мы же должны знать!

— Не беспокойся, все узнаешь. Эй, Корви, твоя лампа гудит, как шмелиный рой, а гореть не горит.

— Выходите! Все выходите! Молодцы! Браво, маэстро!

— Разве ты не видел, Маландрини, как Пьеро потом каялся? Он закрыл лицо руками.

— Уж когда в сердце закралось подозрение, душа моя…

— Значит, не надо подозревать… Как бы потом не каяться.

— То-то, — говорил хозяин табачной лавки своему сыну Олиндо, — в жизни всяко бывает. С ней, брат, шутки плохи, имей в виду.

В их разговор вмешался старик Джоконди.

— Мне в Риме рассказывали один случай. У крестьянина…

— Молодцы! Браво, маэстро!

— Кому кофе, мороженого, лимонаду? Кому холодной анисовой воды?

— Выйдемте покурить на свежий воздух!

— Молодцы!

— Как председатель комитета я считаю своим долгом приветствовать артистов, — заявил адвокат Белотти.

Аптекарь мгновенно вытащил деревяшку из-под стула.

— Я тоже член комитета. Пошли. Кажется, перестали хлопать.

Дверь в занавесе пятый раз закрылась за капельмейстером и певцами. Флора Гарлинда поспешила вырвать у него свою руку.

— Покорно благодарю, — яростно прошипела она, — За что? — спросил он, густо покраснев, но с той же дурацкой улыбкой, с какой выходил к публике.

— Вы еще спрашиваете?

Примадонна подбоченилась и выпятила грудь. Ее обнаженная шея вся пошла пятнами, лицо вытянулось от ненависти и злобы.

— Мне, разумеется, известно, что вы круглый невежда. От близких друзей, которые знают ваше прошлое, я слышала, что консерватории вы и в глаза не видали. Или скажете, это неправда, маэстро?

Он отступил, побледнев.

— И все же вам не мешало бы знать, что при таких овациях, какие устроили мне, арию повторяют!

— Мы и повторили дуэт, — возразил он, хрустя пальцами.

— Не притворяйтесь ребенком! Что мне в овациях, которые приходится делить с другим! Нелло тут ни при чем.

— Как? Что такое? — спросил молодой человек, не отрываясь от глазка в занавесе.

— Ничего! Видно, он для вас слишком ничтожный соперник, если его арию вы повторяете, а мою боитесь.

— Но ведь я и свое интермеццо не стал играть на бис.

— Потому что его все равно никто не слушал. Что ж, спасибо! Хорошо уже и то, что я вас узнала. А теперь придется вам узнать меня.

Она убежала. Дверь уборной с шумом захлопнулась за ней. Гадди и кавальере Джордано прошли, пожимая плечами, мимо оторопевшего капельмейстера.

— В конце концов она права… Надо понимать, что такое искусство… Не мешало б быть догадливее, маэстро.

— Я на ее месте поступила бы так же, — сказала Италия, величественно обмахиваясь веером.

Капельмейстер воздел руки к небу:

— Но ведь никому из вас, господа, не угрожает опасность петь на бис!

— Если вы о нас такого мнения, нам нечего здесь делать.

— Очень неосторожное замечание, маэстро, — презрительно рассмеялась Италия.

А старый тенор:

— Конечно, я щадил себя, но ведь это мое право, не так ли? Когда у тебя в каждом действии другая партия…

— Что там такое?

Баритон бросился на шум за сценой.

— Кого я вижу — господин адвокат?

— Я говорил ему, — оправдывался сторож, — что на сцену входить запрещено.

— Но я, как председатель комитета, — заохал адвокат, поднимаясь с земли и подбирая свой растерзанный букет. — Синьорина Флора Гарлинда, видимо, меня не узнала.

— Или не пожелала узнать, — сказал Гадди. — Она, кажется, в дурном настроении.

Аптекарь взял букет у адвоката.

— Я говорил тебе, адвокат, цветы надобно отдать синьорине Италии, — сказал он.

— Ах, это вы, господа, — обратился к ним супрефект, входя за кулисы вместе с откупщиком. — Я вижу, и вы явились почтить искусство. А нельзя ли увидеть примадонну?

— Еще бы — такая великая честь, — расшаркался адвокат. — Она и меня только что удостоила…

Тут дверь отворилась, и с порога засверкала ослепительная улыбка примадонны.

— Господин префект, — и она склонилась в глубоком реверансе. — Надеюсь, ваше превосходительство простит мне это неглиже. Я счастлива вас приветствовать.

— Господин адвокат… — она сунула ему руку для поцелуя, и он не замедлил воспользоваться этой милостью, — кажется, произошло маленькое недоразумение? Но вы, конечно, понимаете, как взвинчены нервы у бедной дебютантки. Поверьте, мне слишком дорога ваша похвала… И ваши цветы, — добавила она с плутовской улыбкой.

Синьор Фьорио готовился выразить артистке свое глубокое восхищение.

— Они немного пострадали, — промямлил адвокат.

Но она уже протянула к ним руку…

— Неважно, я знаю, что это подарок друга. — И она вырвала букет из рук аптекаря.

— Я рад малейшей возможности быть полезным восходящей звезде, чей многообещающий дебют я сегодня имел счастье видеть… — начал супрефект.

— Благодарю вас, сударь… К сожалению, я не могу попросить вас присесть, мне нужно еще переодеться.

Синьор Фьорио с поклоном ретировался. Адвокат хотел последовать за ним, но у выхода на сцену ему загородили дорогу двое рабочих. Все кричали, все сломя голову бегали взад и вперед, так что он не знал куда деваться; а тут еще его чуть не ударила по голове кулиса, которую как раз внесли на сцену. К счастью, Флора Гарлинда оттащила его в сторону. Адвокат до смерти перепугался.

— Вы спасли мне жизнь! Как мне отблагодарить вас?

— Отомстите за меня, милый друг! Вы, очевидно, будете писать рецензию для «Народного колокола». Разоблачите же происки маэстро, который всячески оттирает меня, заклеймите всю его гнусную низость!

— С удовольствием, — ответил тот, — то есть я хочу сказать, рад служить вам. Но, конечно же, и заслуги маэстро не должны…

— Господин адвокат! — Она отступила на шаг. — Я отнюдь не хочу, чтобы вы писали что-то против собственных убеждений. Если вы его похвалите, я буду знать, что вы с ним заодно против меня. В таком случае нам не о чем больше говорить. — И так как он с горячностью стал уверять ее в противном: — Но, может быть, я заблуждаюсь? Неужели передо мной, наконец, человек, который, в противоположность другим, не побоится принести жертву на алтарь справедливости? Он, конечно, возненавидит вас — ведь маэстро отчаянный интриган. Но мне стало известно, и я могу доказать это, что он совсем не то, за что выдает себя, он никогда не учился в консерватории. И вам действительно не нужно другой награды, кроме сознания, что вы пришли на помощь женщине и восстановили справедливость?

Адвокат приосанился и ударил себя в грудь.

— Увы, то, что я узнала на опыте, мешает мне этому верить, — сказала примадонна, раздумчиво качая головой, и застенчивая кротость этого лица положительно заворожила его. Ее синие затуманенные глаза казались глазами ребенка. — У меня нет ничего, кроме моего искусства, — добавила она, и в голосе ее зазвучала гордость.

Потрясенный адвокат схватил ее маленькую ручку.

— Синьорина Флора Гарлинда, никто лучше меня не знает, каково это — сражаться за великое дело, полагаясь единственно на собственную доблесть, лишь для того, чтобы в минуту усталости оказаться жертвой злокозненных интриг и малодушных шатаний в народе… Но истинное величие познается в минуты поражения! Родственные судьбы делают нас союзниками. Рассчитывайте на меня, синьорина Флора Гарлинда!

Он склонился перед ней и, отступая, все еще прижимал к губам кончики ее пальцев. Когда тащить их за собой дальше было уже невозможно, ему пришлось выпустить свою добычу, и певица, потупя голову, скрылась у себя в уборной. Не успел адвокат выпрямиться, как что-то снова ударило его сзади. С трудом устояв на ногах, он подумал: «Ах, эти женщины, они посылают нас на великие подвиги, которые лишь в самих себе заключают награду! А впрочем, как знать… — И он снова бойко завилял задом. — Может быть, она и еще что-то имела в виду».

— Эй, адвокат! — окликнул Полли, но голос его затерялся в окружающем грохоте и стуке.

— Оставьте его, — сказал молодой Савеццо, который пришел вместе с ним. — Я сам найду дорогу.

Старикашка Джоконди, нимало не задумываясь, направился куда-то вглубь.

— Артистическую уборную я мигом отыщу. Странствуя по свету, все изучишь.

Весело насвистывая, он постучал в дверь, подмигнул своим спутникам и приоткрыл ее.

— Кто там? — крикнула Флора Гарлинда, вскакивая из-за туалетного столика. — Кого это еще принесло? Нет, довольно! Хватит с меня. Я вас не знаю и предпочитаю быть одна. Поняли? Ведь я буду петь для вас, чего вам еще от меня нужно?

— Ничего, ничего, простите! — Джоконди все еще лепетал какие-то извинения, когда дверь уже плотно захлопнулась перед его носом.

— Вот чертовка-то! — возмутился Полли. — Видели: у нее лицо старой ведьмы. Ни за что не поверю, что ей двадцать два года. Она просто накрасилась, чтобы обмануть нас.

— Так ведь это же искусство, — возразил молодой Савеццо. — Видно, что вы, господа, далеки от подобных вопросов.

Когда вся тройка убралась с дороги, к уборной на цыпочках подошел портной Кьяралунци. Он постучался и замер в почтительной позе, втянув голову в плечи; на его торжественной физиономии уныло свисали длинные усы. Бережно протянул он вперед огромный букет. В уборной что-то загремело, и примадонна так стремительно распахнула дверь, что ударилась в живот портного. Она отпрянула, а он даже с места не сдвинулся.

— Ах, это вы, — сказала она с явным облегчением. — И даже с цветами! Ну, входите. Кстати, вы мне понадобитесь, будете подавать мне гребни. Тут была какая-то женщина, но я приказала ей убраться, она ужасно бестолковая, я не выношу таких людей. Вы прекрасно исполнили свое соло. Когда слушаешь вас, чувствуешь, что играет честный человек.

— Кто это у нее? — спросил между тем Полли. — Мне показалось…

— Кому же и быть, как не любовнику, — ответил Джоконди. — Потому-то она и не приняла нас. Мы бы им помешали.

— Хорошо бы выяснить, кто это, — предложил молодой Савеццо, снедаемый черной завистью.

Друзья крадучись обошли сцену, уже загороженную декорациями, и увидели между кулис адвоката, которого облепил целый выводок хористок. Они порхали вокруг него, задевали его своими смуглыми, облепленными пудрой ручками, закатывали глазки, склоняли головки и вдруг — фыркали ему в лицо.

— Скажите, адвокат, вы, говорят, покровитель женщин, ну не издевательство ли, что мне велят надеть это ужасное платье цвета кофейной гущи?

— Так это вы сегодня спасли нас от верной смерти? Какой вы храбрый!

— Ни один учтивый кавалер не откажет даме в маленьком задатке, — прощебетала другая, подставив свое пестрое личико к самым его губам.

Однако стоило ему сделать движение, как она упорхнула и издали показала ему язык. Но тут на них грозно воззрился сторож, и вся стайка разлетелась с визгом, оставив после себя только облачко пудры.

Полли шепнул адвокату:

— У Флоры Гарлинда сидит любовник. Мы слышали, как она разговаривала с мужчиной. Кто бы это мог быть?

Адвокат напустил на себя таинственность:

— Откуда мне знать. — И переведя дух: — Впрочем, я только что от нее. Я прошел через сцену и немного опередил вас.

Полли вытаращился на него.

— Ну и адвокат!

— Я ничего не сказал. — Лицо адвоката сияло торжеством.

Мимо проходили супрефект и аптекарь; Аквистапаче, ковыляя на своей деревяшке, старался не отстать от синьора Фьорио, потому что с противоположной стороны к ним подходила, обмахиваясь веером, Италия. Супрефект поклонился первым.

— Синьорина, я приветствую в вашем лице будущую звезду и счастлив, что видел ваш многообещающий дебют.

И он погладил свою холеную бородку. Аптекарь толкнул адвоката в бок, но тот только завел глаза.

— Однако…

— Я вижу, вы одеваетесь быстрее других, — продолжал синьор Фьорио. — Очень мило. И какой живописный костюм! Вы не романьолку ли изображаете^{39}?

— Я, сударь, жена трактирщика, трактирщика с площади Монтанара, — я вышла за него замуж, хоть он и старик, чтобы утереть нос этой разлучнице Тоньетте. Она моя подруга, а отбила у меня Пьеро, и я за это ее оговорила, а теперь она промышляет на площади Монтанара.

— Ну, за это я вас не хвалю. Надеюсь, на самом деле вы не способны на такие поступки, — возразил супрефект.

Горожане одобрительно смеялись, и больше всех старался адвокат.

— Нет-нет, она этого не сделает. Она для этого слишком добрая девушка, ручаюсь вам, сударь!

У представителя власти был недовольный вид. Италия щекотала глазами и его и адвоката попеременно. И от греха решила перевести разговор на более отвлеченные темы.

— Что поделаешь, синьоры: в новых операх обычно все кончается дурно и печально. Мне даже не пришлось надеть мой прекрасный костюм — трактирщица в таком большом городе, как Рим, конечно, одевается, как все. Но неужто же отказываться от всякой красоты?

— Ни в коем случае! — с горячностью отозвался супрефект; и после некоторого колебания — Я, собственно, и пришел, чтобы почтить ее, потому что вы поистине сочетаете в себе искусство и красоту. Ваша жизнь, синьорина, конечно, полна радости.

— Не скажите, сударь, бывают и у нас огорчения. Мало ли несправедливости на свете! Представьте, маэстро только что вычеркнул у меня арию. Правда, во втором действии у меня их две, но зато в первом не было ни одной. Он говорит, что мы запаздываем на полтора часа и что, мол, в следующий раз он позволит мне спеть ее. Но это, знаете ли, слабое утешение. Одно дело — рядовой спектакль, а другое — премьера! И почему он именно на мне решил отыграться? Небось у Гарлинда не тронет ни одной ноты! Хотя благодарности от нее ждать нечего! Вся опера состоит из ее арий да из ее дуэтов с Пьеро. Как только они снова встретятся и залягут спать под этой древней аркой, остальные хоть домой уходи…

— Как, разве они еще встретятся? — удивился Полли.

— Обыкновенное дело — на улице, — пояснил Джоконди.

— Но чем же я могу вам помочь? — осведомился супрефект.

Италия скорчила гримаску.

— Какая уж тут помощь, ведь это все Гарлинда крутит, а маэстро в нее влюблен.

— Бедный парень ищет ее, — продолжал объяснять Джоконди, — потому что не в силах забыть, а она заговаривает с ним на улице, как с первым встречным. В общем, грустная история!

— Что такое? — чуть не задохнулся адвокат. — Это невозможно! Маэстро влюблен в примадонну?

— А почему это вас удивляет? Конечно, радости ему от этого мало. Ведь она совершеннейшая рыба… или вернее, — Италия изобразила на лице величайшее отвращение, — у нее противоестественные наклонности.

— Ну, верно, не такие уж противоестественные, — возразил адвокат, развеселившись.

— Что ж, я рад случаю быть полезным восходящей звезде, чей многообещающий дебют я имел счастье приветствовать. — Говоря это, супрефект склонился перед Италией, которая вертелась перед ними, играя бедрами. — Я в этом же антракте поговорю с маэстро насчет вашей арии и думаю, что молодой человек прислушается к моим словам.

Он откланялся, но Италия побежала догонять его. Подошедший тем временем баритон Гадди сокрушенно заметил:

— Вот и видно, как наше ремесло портит человека! Даже Италия злобствует.

Слышно было, как она сказала:

— Вы это всерьез, сударь? Тогда поторопитесь, у нас всего один антракт. Между вторым и третьим играет оркестр.

Синьор Фьорио галантно предложил ей руку.

— Синьорина, я буду удовлетворен, если мне удастся восстановить справедливость.

— Как мне отблагодарить вас, сударь?

— И вы еще спрашиваете? Скажите лучше — где? В здании префектуры, моя цыпочка!

И синьор Фьорио бережно снял руку Италии со своей.

Кучка горожан с восхищением проводила его глазами.

— О, он в точности знает, сколько можно себе позволить! А сейчас он снова вернется в зал! Какая тонкость обхождения!

Аптекарь Аквистапаче был больше не в силах сдерживаться и громко выругался. Едва дождавшись возвращения Италии, он застучал деревяшкой ей навстречу.

— Синьорина, этот субъект бессовестно обманул вас!

— Да бог с тобой, Ромоло! — пришли в ужас его друзья.

— Я знаю, что я Ромоло. Так что же мне, по-вашему, терпеть его враки? Разве примадонне он не отпускал те же самые комплименты, что и синьорине Италии?

— Но ведь для меня он собирается что-то сделать! — оправдывалась Италия, испугавшись этого налитого кровью лица с трясущейся нижней губой.

— Я старый солдат Гарибальди! — воскликнул он и, чтобы не задохнуться, забегал по сцене. — Я в этих ваших интригах ни черта не смыслю!.. — И, так как она с мольбой кинулась за ним, он добавил сердито: — Зато, если я кого-нибудь полюблю, так уж по-настоящему!

— Поверьте, господин аптекарь, — принялась она его улещать, — иногда и я мечтаю о великой страсти…

— Не везет бедняжке Ромоло! — захихикал адвокат тихо и злорадно.

— Может, позвать его жену? — предложил Полли, — Молодой певец сам не свой, — заметил старикашка Джоконди. — Он все время бегает туда и сюда перед занавесом. Вон опять в дырку уставился. А то еще высунул голову в щель, — видно, его заметили и подняли крик.

— Эй, синьор Нелло! — крикнул адвокат.

— Оставьте его, — вмешался Гадди. — Это его обычное состояние во время премьеры. Посмотрите лучше, какой удачный грим у нашего кавальере.

Кавальере Джордано в знак приветствия величественным жестом, но дрожащей рукой сорвал с головы дырявую фетровую шляпу и обнажил совершенно голый, похожий на яйцо череп. Кутаясь, словно от холода, в свой выцветший плащ, он семенил мелкими, заплетающимися шажками, почти не двигаясь с места. На руке, придерживавшей край плаща, сверкал крупный бриллиант.

— Ну? — спросил он, задыхаясь от напряжения, — что скажете, Гадди? Уж вы-то понимаете в этом толк. Ну как? Не правда ли, на сей раз я их всех покорю! Должен сознаться, господа…

Он подбежал к группе горожан и, переводя взгляд с одного на другого, заговорил с неподвижной улыбкой, сопровождая свои слова торопливыми, но какими-то Деревянными жестами:

— … в первом акте мне не удалось по-настоящему показать себя. — И, так как возражений не последовало, продолжал: — Старый Джеронимо — исключительно неблагодарная роль. Другое дело — нищий. Не правда ли, сразу чувствуется былое величие?

— Как, вы играете короля?

— Я хочу сказать, что человек этот знал лучшие дни и отдает себе отчет в необычности своей судьбы. Когда влюбленные приходят, чтобы потревожить старика в его убежище — ах, господа, это кульминационная сцена, в ней весь трагизм этой драмы, я бы сказал… трагизм жизни… Я смело заявляю, что моя роль — центральная в этой опере. Потому-то я и отказался в первом и третьем акте играть трактирщика. Да ну его, трактирщика, можно отлично обойтись и без него. Лучше я все свое умение и весь свой темперамент отдам роли нищего. Вы будете восторгаться! Да что там, я вас заставлю плакать!

— Черт подери!

— Но что я тут болтаю! Хотите, я сыграю вам это место.

И кавальере улегся под аркой, у подножья лестницы, уходившей куда-то вверх. Вскоре из темноты послышался его голос:

— Гадди, реплику!

— «А вот и наша спальня, узнаешь, любимый?»

На что старик, вскакивая, словно из люка, пропел речитативом:

— «Я раньше сюда пришел!»

— «Ну что ж, пойдем еще поищем», — загудел медью Гадди.

— «Не надо!» — И старик, треща суставами, как призрак, выступил из темноты. Замогильным голосом он запел: — «Я вижу, вы влюбленные, и уступаю вам свое ложе. В мои молодые годы оно было мягче и со мной делила его моя жена, Микелина. Но ее уже нет, и мне остался лишь этот камень. Если вы счастливы, он покажется вам мягче пуха».

И старый певец, припадая на одну ногу, вынырнул из-под арки. Он стоял, скособочившись и растопырив руки, а полы его разлетайки свисали с них сломанными крыльями.

— Ха-ха-ха! — прыснул Полли.

Адвокат давился от смеха, а низенький синьор Джоконди звонко хлопал себя по толстеньким ляжкам.

— Ну и потеха! Это, знаете, хорошо, когда есть чему и посмеяться. Это даже необходимо!

Кавальере Джордано отпрянул. Он схватился рукой за лоб.

— Как, вы смеетесь? Но это же… — Он проглотил слезы и подошел ближе. — Так вам смешно? Что ж, я подумаю. Значит, это производит впечатление? — И он стал ходить взад и вперед, свесив голову на грудь. — Конечно, можно и так повернуть… Пусть смеются!

— С вашим тенором что-то творится, — объявил молодой Савеццо, сдвинув брови, — зря вы его выгораживаете.

— Ну, что с ним творится? — пожал плечами Гадди.

Но Нелло беспокоил его. После неустанной беготни вдоль занавеса молодой певец вдруг остановился и стал прислушиваться, словно силясь различить какой-то один голос в общей сумятице голосов, и лицо его при этом выражало такую полную отчужденность, что баритон не выдержал — подбежал и принялся трясти его.

«Ее голос! — думал Нелло. — Ее нет в ложе, а между тем оттуда, именно оттуда послышался мне ее голос. А может быть, она умерла и со мной говорил ее дух, как дух той аббатисы в Парме? Боже мой, ведь это третья ложа справа — та самая ложа!.. Безумец! Сказки кавальере Джордано не повторяются, и Альба от меня дальше, чем если бы она умерла сто лет назад».

Он повернул голову и со страстной жалобой посмотрел в лицо друга.

— Семь дней, прожитых в мучительной тревоге, — пробормотал он. — Как упряма надежда! Смешно! Постоянно дрожать, чувствуя ее близость, ни разу не увидеть — и все же знать сердцем, что близок вечер, когда она откроет мне свое лицо: мне, который все… все…

— Перестань, Нелло!

— Значит, все кончено? Или она еще придет?

— Замолчи! Нас слышат… Он спрашивает насчет третьей ложи в первом ярусе, с правой стороны! — крикнул Гадди остальным. — Почему она пустует при полном сборе? Признаться, и я…

— Так ведь это ложа семейства Нардини, — пояснил Полли.

— Однако… — начал издалека адвокат.

Нелло, сплетя пальцы, повернулся к Полли.

— Неужели это правда? — спросил он.

— А как же! Клянусь Вакхом…

Но молодой Савеццо пронзил певца злобным взглядом из-под взъерошенных бровей. Его изрытый рябинами нос торжествующе задрался вверх.

— Не думаю, — заявил он злорадно. — Старик Нардини так и не сдался. Ложу оставили за ним лишь для вида, чтобы она не досталась среднему сословию, которое на нее претендовало…

— И, надеюсь, напрасно, — ввернул синьор Джоконди.

— Я все отдал народу, а чем отплатил мне народ? — вопросил адвокат, меж тем как Нелло схватился за голову.

— Можете быть уверены, что семейство Нардини не придет, — еще раз подчеркнул Савеццо.

И тут молодой певец зашатался. Гадди бросился к нему, но он уже лежал на полу; глаза его были закрыты. Все отскочили, только друг склонился над бесчувственным юношей. И когда те потом столпились вокруг, забрасывая его вопросами: что такое? что с ним? — Гадди так и взвился от негодования.

— Могут быть у человека нервы — как вы думаете? Я сам человек суеверный, и эта единственная пустая ложа мне тоже не нравится.

— Да, — сказал Савеццо и с самодовольной усмешкой посмотрел на распростертого Нелло, — артисты — народ хлипкий.

— Надо бы позвать врача, — забеспокоился кавальере Джордано.

— Да нет, пройдет, — уверял аптекарь.

— Как сказать, — усомнился адвокат. — Вот и со мной раз было…

— Доктора, доктора! — уже кричал Полли, размахивая руками и расталкивая рабочих, собравшихся поглазеть.

Прибежал капельмейстер.

— Что такое? — спросил он, и по его лицу разлилась мертвенная бледность.

— Ничего, — отмахнулся Гадди, тряхнув юношу за плечо. — Принесите воды, Дорленги!

Капельмейстер пошарил в карманах. И вдруг рухнул на колени перед бесчувственным телом.

— Скажите мне только: сможет он петь? — Он снова вскочил. — Боже мой! Я окончательно погиб!

Синьор Джоконди тихонько толкнул аптекаря и многозначительно подмигнул адвокату.

— Кстати, маэстро, — сказал он, — тут и примадонна выразилась в том смысле, что не намерена больше петь. Она очень не в духе, не правда ли, господа?

Но капельмейстер оставался нем, и адвокат счел уже своевременным, расставив руки, зайти ему в тыл. Однако Дорленги и не подумал грохнуться наземь, а только дико засмеялся и крикнул не своим голосом:

— Я так и знал! Так и знал!

Гадди оторвался от своего занятия — он растирал юноше виски — и выпрямился.

— Замолчите вы! Не видите разве, что над вами смеются? Да и этот чудак уже открыл глаза.

— Ничего не значит, — важно сказал адвокат. — Человеку с сверхчувствительными нервами, вроде меня, не так-то легко с ними справиться.

— Доктора! — все еще кричал Полли, мелькая между кулисами. Но он побежал не в ту сторону и, к своему удивлению, увидел Олиндо: ухватив крашеную хористку под мышки, юноша прижимался к ней с пугливым восторгом. На минуту отец, энергично выгребавший руками, словно прирос к месту. И внезапно прыгнул.

— Как? Ты видишь меня и продолжаешь свое? А ну-ка посмотрим, отец я тебе или нет?

И рука его — раз-раз — зашлепала по лицу сына, на котором теперь изобразилось жестокое разочарование.

— Но я так люблю ее, — растерянно зарыдал он, — я на ней женюсь, отец!

— И ты это смеешь говорить мне! Ну и тип!

— За что вы его, собственно, бьете? — спросила девушка. — Что в этом плохого? Дайте-ка мне лучше папиросу.

— Пошел вон! Да поживей! — Став на цыпочки, Полли повернул юнца к себе спиной, чтобы дать ему пинка. И спровадив его: — Я запрещаю вам, синьорина!

— Брось, папаша, это просто ревность! — Она пощекотала его под подбородком. — А люблю я по-прежнему одного тебя.

— Ну, ну, надеюсь! Только не вздумай еще раз наведаться ко мне в лавку. Попадись тебе тогда моя жена… Так завтра в три. Но помни, если ты не оставишь мальца в покое, между нами все кончено.

— Ай-ай, как страшно! — крикнула она ему вдогонку. — А где же папироса?

— Несчастный! Ты все еще не убрался отсюда?

Ибо Олиндо, присев на картонный пень, проливал обильные слезы.

— Вместо того чтобы бежать за врачом и спасать человека, этот несчастный болван сидит здесь и ревет из-за какой-то актрисы, из-за женщины, у которой нет ни гроша за душой и которая будет изменять ему с кем попало!

— Это неправда, отец!

— Ах, вот что? Ну так спроси адвоката! Спроси барона! А еще лучше спроси ее самое насчет них обоих!

— Быть того не может! — Олиндо вскочил с видом фанатика, готового взойти на костер.

Но отец выпрямился, ткнул себя в жирную грудь и, широко ухмыляясь, сказал:

— Ну, так спроси ее насчет меня!

Олиндо покраснел до корней своих рыжих вихров, опустил глаза долу и зашатался. Отец похлопал его по плечу.

— Раз ты здесь свой человек, покажи, как пройти к выходу.

Через дверцу под сценой они вышли в оркестр, где было еще пусто. Только Нина Цампьери и молодой Мандолини сидели у арфы, всецело занятые друг другом, да похрапывал старик чиновник Дотти, зажав под мышкой свой кларнет. В партере Полли говорил каждому встречному:

— Мы ищем доктора, на сцене что-то случилось.

Но никто не понимал его из-за общего хохота, виновником коего был Галилео Белотти. Он стоял перед низеньким человечком, прислонившимся к стене у входа, под ложей семейства Джоконди.

— А ведь у вас, похоже, горб? — обратился к нему Галилео, высоко вздернув брови.

Тот вздрогнул.

— Что вам от меня нужно? Я вас не знаю!

— Видите! Я сразу догадался, что у вас горб. — И Галилео безжалостно ткнул в человечка пальцем.

— Отстаньте, или я запущу вам в голову этим стаканом, — взвизгнул горбун, весь дрожа и проливая воду.

— Может, вы и запустите в меня стаканом, — отвечал Галилео, — но дела это не меняет, горб есть горб.

— Ишь ты какой находчивый! — восхищались арендаторы, протискиваясь вперед.

— Я позову карабинеров! — надрывался калека.

— Ну что ж, и зовите. Много это вам поможет! Все равно у вас будет горб. — И Галилео шире расставил ноги.

Толстяк Цеккини и его собутыльники выли от восторга. Снаружи прибежали любопытные, чтобы принять участие в общей потехе.

— Я на вас заявлю! Я засажу вас в тюрьму! Я… я убью вас.

Длинное лицо карлика позеленело. Теряя сознание, он стал биться горбом об стену, стакан выпал из его судорожно дергающихся рук, на губах выступила пена.

— Хоть на голову становитесь, а как были горбуном, так горбуном и останетесь.

И Галилео невозмутимо огляделся по сторонам, между тем как его жертва забилась в припадке. Цирюльник Бонометти и портной Коккола, неприятно пораженные таким исходом дела, подхватили катавшегося по полу человечка и понесли на улицу.

Перед театром кучками толпился народ. По краям обрыва, под вечнозелеными дубами в тихой вечерней прохладе вереницами бродили девушки и только поеживались под градом шуток, которыми их осыпали парни. Женщины и дети в ярком свете электрического фонаря окружили тележку мороженщика. То тут, то там вырывался из толпы голос доморощенного тенора, напевавшего отрывки из молитвы Тоньетты или из торжественного, уносящего ввысь дуэта «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах!»

— Чудная музыка! — воскликнул с блаженным вздохом один из молодых людей в широкополой шляпе и ярком галстуке. — Какая печальная опера, а когда слушаешь музыку, кажется, будто на свете больше нет ни одного несчастного.

— Однако вон там несут какого-то, — сказал другой, и все заговорили разом:

— Неужто никто его не знает? Что с ним? Да он из Спелло, писец нотариуса. Хозяин посылал меня к ним в контору… Как же он доберется домой в таком виде? Ведь ему три часа тащиться… Есть ли у него по крайней мере деньги, чтобы где-нибудь переночевать? Как хотите, кум Фелипе, а придется вам пустить его.

Но хозяин гостиницы «Привет новобрачным» отказался наотрез. Мыслимо ли, когда в городе столько приезжих, а главное, в такой день! Ведь сегодня за один ночлег можно взять три лиры.

— Плачу одну лиру, — заявил какой-то паренек. — Хоть я рабочий и получаю две лиры семьдесят пять в день.

Он с вызовом посмотрел вокруг.

— И я даю лиру!

— И я.

Они взвалили больного на плечи и побежали с ним вниз по каменной лестнице. В театре все еще продолжался хохот. Дамы в ложах спрашивали, что случилось. Обе барышни Джоконди пронзительно кудахтали.

— Ну и хват этот Галилео! — стал рассказывать им вернувшийся папаша. — На что адвокат голова, а он и ему не уступит.

Галилео, подняв вверх седые брови, куражился и лопотал, воодушевленный своим успехом:

— Халды-балды, шутить никому не запрещено. А ты, Полли, — обратился он к хозяину табачной лавки, который держался за бока от смеха, — тебе доктор нужен? Для тенора? Что ж, надо послать Рануччи, а тем временем пусть кто-нибудь подсядет к его жене. Вот это будет потеха так потеха!

— Доктор, — крикнул он, адресуясь в ложу партера направо, — на сцене кто-то умирает. Бегите туда!

— Я не могу, — крикнул доктор и стал у перил, заслонив жену. — Обратитесь к коллеге Капитани.

— Да его здесь нет. Если вы не пойдете, человеку — крышка, что вы, не понимаете, черт вас дери?

Галилео орал так громко, что кругом все стихли. Взгляды устремились на ложу врача, который стоял, растопырив руки и пританцовывая на месте. Его большое тело казалось ему недостаточно широким и плотным, чтобы закрыть от всех этих глаз маленькую тихую женщину.

— Вы бы лучше пошли, — сказала ему мамаша Парадизи. — Там, кажется, что-то серьезное.

Он видел, как синьора Сальватори по ту сторону зала обменялась с синьорой Маландрини осуждающим взглядом. Старая синьора Маландрини гневно постукивала веером по перилам ложи, а с галерки кричали:

— Оставьте его! Он живых не лечит, это не доктор, а могильщик.

Под давлением общественного мнения Рануччи все-таки схватил шляпу и выбежал из ложи. Для Галилео Белотти это послужило сигналом к наступательным действиям.

— Давайте сюда красавца Альфо, — потребовал он. — Сам я для этого дела физией не вышел. — И, как только того привели, он крикнул ему: — Сейчас я тебя представлю одной дамочке — пальчики оближешь!

Видно было, как они вместе вошли в ложу. Синьора Рануччи сжалась в комочек за своим веером. Галилео, густо вздыхая, шаркал короткими ножками, а красавец Альфо кокетливо улыбался залу. Оттуда поднимались руки, сложенные лодочкой, как для рукоплесканий, и неслись приглушенные поощрения. Старикашка Джоконди в своей ложе крепился, крепился, да и не выдержал:

— Сил моих нет! Вот умора! А ведь идея-то моя! В том-то и дело, что идею подал я.

Даже покинутая Розина тряслась от смеха, а Чезира ущипнула отца за руку:

— Такого папочку за деньги не купишь!

Ее ликование разбудило мать, и та подняла седеющую голову.

— А как же с деньгами за квартиру, Оттоне? — спросила она глухим голосом. — Откуда я их возьму?

— Нашла о чем думать — деньги за квартиру! Да тут животики надорвешь!

Однако дочери заметно притихли.

— Ну, не подвезло ли нам? — весело продолжал папаша. — Надо же, чтобы этот тенор заболел. Горбун скис, тенор скис — только мне ничего не делается.

Дочери переглянулись, прикусив губы. Обеспокоенный родитель покосился на них.

— Или я все-таки болел, по-вашему? — И так как они по-прежнему хранили молчание: — Потому что, если человек сломал себе на лестнице ногу, этого болезнью не назовешь. — Теперь щеки у него отвисли и голос звучал жалобно. — Я еще на этих днях в Адорне побился об заклад с торговым агентом, что съем за один присест тридцать голубей, и вот выиграл же пари! — Как вдруг он опять ударил себя по коленке: — Глядите-ка, Галилео уже треплет ее по щечке! Ну, эта комедия почище той, что на сцене. Прямо жалко пропустить случай. Пойти туда, что ли?

— Лучше не ходи, — остановила его синьора Джоконди. — Кто его знает, что сделает доктор, когда вернется… А вот и он.

Все затаили дыхание, слышно было, как доктор сказал:

— Как вы смеете? — Он схватился за голову. — Вы посылаете меня к больному, который уже полчаса на ногах, а сами…

Лицо его побагровело, он грозно шагнул вперед. Красавец Альфо отступил в угол, дурацкой улыбки точно не бывало. Не успел доктор протянуть руку, как юноша перемахнул через барьер ложи и затерялся в зале.

— Браво, Альфо! — кричали ему, и это еще больше распалило доктора.

Всей своей грузной фигурой он вдвинулся между женой и Галилео Белотти, который, все так же, вздернув брови, развязно лопотал:

— Да уж больной или здоровый, а с женой вашей мы теперь знакомы. Халды-балды! Честь имею, доктор, докторица у вас первый сорт…

Но тут он запнулся, и только из горла его вырвалось какое-то клокотанье — доктор рукой разжал ему челюсти, а другую сунул в рот. Галилео глухо взвыл — доктор взмахнул в воздухе окровавленным зубом. Послышались хлопки — аплодисменты перешли в овацию. Рануччи ничего не оставалось, как только кланяться. Галилео и след простыл.

— Видишь, Оттоне, как ты мог нарваться? — сказала синьора Джоконди. Ее муж держался за щеку, словно зуб вырвали у него. Он поискал взглядом глаза дочерей. Розина опустила свои долу, Чезира прятала под прищуренными веками язвительную улыбочку. Отец отпихнул ногой плюшевую табуретку и с сердцем выругался.

— Все равно это не считается болезнью!

Смех волнами пробегал по залу: затихая наверху, он снова вспыхивал внизу. Галерка все наполнялась, оттуда кричали:

— А ведь он отличный зубодер, наш доктор!

Отцы сажали детей на плечо, чтобы и они увидели доктора.

— Очевидно, любимец публики сегодня доктор Рануччи, — иронически заметил адвокат Белотти, обращаясь к соседям по клубной ложе.

Его брат Галилео снова появился в партере. Ему выражали сочувствие, но он отмахивался и говорил упрямо:

— А все-таки я позабавился. Опять же и зуб был с дуплом.

— Фу ты, от смеха прямо жарко делается, — пожаловалась мамаша Парадизи и, воспользовавшись минутой, когда Манкафеде отвернулся, достала флакончик и протерла у себя под мышками.

Синьора Полли нагнетала веером мощные струи воздуха.

— Жарища-то какая! Что же они не начинают?

— От экономки синьора Ортензи такое амбре, прямо в нос ударяет, — шептал ей муж. — Слепой-то он слепой, но обоняния-то не потерял? От этих девиц на сцене и то так не пахнет. Как член комитета я ведь обязан был там побывать. Так что бы ты думала — твой Олиндо и туда поспел. Смотри у меня, постреленок, сиди теперь на месте!

— Театр прямо ломится от публики, — говорила синьора Камуцци молодым людям, выстроившимся полукругом перед ее ложей. — Даже здесь нет спасения от запахов галерки. Хоть бы им в театре запретили есть чеснок. Но чего можно ждать от комитета, который распорядился посадить дам такого пошиба рядом со мной — буквально рядом?

И она кивнула головой на партер, стараясь при этом не смотреть туда. Долговязая Рафаэлла, уверясь в чувствах арендатора, сидевшего позади, сразу же потеряла к нему всякий интерес. Теперь она занялась оркестром, где обойщик Аллебарди то и дело выдувал рулады в ее честь. Но механик Бландини очень скоро затмил его свободными импровизациями на кларнете.

— Погляди, как Ноноджи на тебя пялится, — предупредила Лауретта свою подругу Тео. — Он то и знай корчит тебе рожи.

— Подумаешь, нужен он мне, — ответила та. — Я пришла музыку слушать. А уж после этого певца мне ни на кого и глядеть не хочется. Вот ему бы я не отказала, да оградит его мадонна от всякой напасти!

— Жаль мне бедненького молодого человека, — просюсюкала мамаша Фаринаджи, и обе сестры Перничи так и шарахнулись от нее — прямо на лейтенанта Кантинелли.

— …как и всякой доброй христианке, — благочестиво поправилась хозяйка заведения на виа Триполи, поворачивая то к одному, то к другому свой пышный бюст и набожно крестясь.

На галерке шептались.

— Ты слыхала, Помпония, тенор-то, говорят, отдал богу душу.

— Не иначе как из-за примадонны, Феличетта! Он так ее любит, что ему сделалось дурно.

— Это ты от хозяйки слыхала?

Но служанка купца Манкафеде только повела плечами и приставила палец к губам.

— Говорят, он влюблен в примадонну, — доверительно шепнула синьора Сальватори синьоре Маландрини. — Это сведения от Эванджелины. Да и по его выразительной игре видно, что мальчик прямо сам не свой. А она просто бессердечная кокетка и гадко с ним обращается.

Жена откупщика наклонилась к сестре супрефекта:

— У примадонны будто бы сын от тенора. Ну и нравы у этих актеров!

— Да ничего подобного, душечка! Они просто муж и жена, но скрывают это для пущего эффекта.

— Этот тенор, как там его… — запнулась синьора Камуцци и заглянула в свою программу. — Он, оказывается, еще хуже, чем я думала. Ни малейшего чувства.

— Вот уж нет, — возразил городской секретарь, — он и в обморок-то упал скорее от избытка чувств.

— Кстати, насчет его обморока: вам не кажется, господа, что это специальный трюк по заказу комитета? А может быть, сам актер до этого додумался, чтобы подкупить публику?

— Замечательно остроумно, синьора! — оказал Сальватори-младший.

Молодой Савеццо, скрестив руки на груди, исподтишка наблюдал, как вспыхивает ненависть в глазах благородной дамы.

Старая синьора Мандолини дотронулась веером до плеча своего слепого друга.

— Орландо, мне все время вспоминается представление «Целимены» в театре Пальяно во Флоренции — помнишь? С тех пор прошло уже лет сорок пять, верно? Малютка Гарлинда, пожалуй, единственная напомнила мне Бранциллу — Бранциллу в молодости.

— Да что ты говоришь, Беатриче! Ведь то же самое показалось и мне. Когда эта девушка пела, в ушах у меня звенел другой, давний, милый сердцу голос — словно сон, который при пробуждении забывается.

— Дженнари очень неплох, хоть и поет как бог на душу положит — видно, нынче не любят учиться, а кавальере Джордано сделал бы лучше, бедняга, если бы вовсе не пел.

— Да, он словно назойливо напоминает нам, что и мы состарились.

— Должно быть, одна только малютка Гарлинда унаследовала что-то от великих дней.

— Зато уж красотой она не отличается, — заметила экономка слепого.

— Быть не может! Она изумительно хороша!

— Ведь вы ее не видели!

— Она должна быть прекрасна!

— Пора! — загремел сверху голос сапожного подмастерья Данте Маринелли.

— Маэстро!

Вся галерка внезапно затопала и закричала:

— Это издевательство! Позор!

Ученик из кондитерской Серафини пронзительно свистал, засунув в рот два пальца. Адвокат, подойдя к барьеру клубной ложи, поклонился и обнажил голову перед ним и перед остальной публикой.

— Минутку терпенья, господа!..

В наступившей тишине из последнего ряда партера раздался голос булочника Крепалини:

— Ага, адвокат пролез и в ложу клуба! Сколько же у него лож? А я-то за шесть мест уплатил…

— Молчать!.. — Наверху уже размахивали кулаками. — Из-за тебя мы голодаем. Он единственный булочник в городе, потому что все власти у него на откупу. Вот он и дерет сколько хочет и морит нас голодом! Говори, адвокат!

— Видите ли, — прохрипел адвокат, — мы еще новички в этом деле. За последние сорок лет и девять месяцев это первое представление в городе. А тут еще неприятный казус с нашим молодым, но высокоталантливым артистом, который заслуживает всяческого сочувствия…

— Бедняжка! Да, да, мы подождем, — отозвались женщины.

— Однако мы сделаем все возможное, потерпите пять минут, господа, и все ваши законные требования будут удовлетворены.

— Браво, адвокат! — Ему похлопали.

Цирюльник Бонометти возгласил:

— Адвокат — великий человек!

— А вот Брабра! Браво, Брабра!

Весь зал разразился хохотом. Молодые люди в широкополых шляпах и ярких галстуках поясняли всем:

— Когда мы относили горбуна, он попался нам на площади, стоит один-одинешек и объясняется в любви луне, — мы и прихватили его с собой. Ты услышишь музыку, Брабра!

И адвокату пришлось смотреть, как этот древний старичок, словно пародируя его самого, раскланивается с публикой. Держа на отлете шляпу, от которой осталась одна тулья, он описывал ею круги в воздухе, приветствуя ярус за ярусом, прижимал руку к сердцу, шаркал ножкой — и под ликующий рев галерки словно и в самом деле оживали те видения, за которыми он безуспешно гонялся по пустынным уличкам — перед ним наконец-то была толпа, призванная венчать его лаврами.

— Однако это среднее сословие становится опасным! — заметила синьора Камуцци барону Торрони.

Ибо булочник Крепалини продолжал агитировать. Видно было, как, выпучив глаза и ощерив волчьи зубы, он разоряется в партере, собирая вокруг себя народ и призывая к мятежу.

— Почему вы стоите где-то сзади, кум Фелипе, где вас толкает каждый, кому не лень? Ага, вы сами не знаете! Тогда спросите Маландрини! Он хозяин «Лунного света», вы — хозяин «Новобрачных», а ложа, видите ли, нашлась только для него. Потому что он женат на сестре синьоры Полли, а сам Полли — дядя доктора Капитани, а жена доктора Капитани — родная внучка мэра!

— Господа все стоят друг за дружку, — сказал слесарь Фантапие — он вместе со слесарем Скарлетта успел перебраться с галерки в партер. — У нас одна надежда — дон Таддео.

У сапожника Малагоди глаза налились кровью:

— Кумовство — вот что нас заедает. Почему меня не сделали членом магистрата? Потому что Северино Сальватори вздумал приставать к моей ученице Элене, да так и ушел ни с чем. Эти господа слишком много себе позволяют.

— Господа!.. — фыркнул булочник, и его непомерно большая, как у деревянного щелкунчика, голова гневно затряслась над тщедушным тельцем. — Добро бы одни господа! А посмотрите на Джоконди, он уже вторую жену вгоняет в гроб. Шатается по всей округе под видом страхового агента. Кто больше господин, он или я? Ведь я стою в городе на первом месте как налогоплательщик. Но оттого, что его первая жена была Пастекальди, — ну, вы знаете, золовка адвокатовой сестры, — ложу получил не я, а Джоконди. А одна и вовсе не занята. Чем дать такому человеку, как я, пусть лучше стоит пустая!

— Ну, уж и до меня дошло. — И заслуженный герой кабаков Цеккини вклинился толстым животом в кучку недовольных. — Если злостному банкроту полагается ложа, то чем я хуже других?

— Что такое? Какая ложа? — залопотал Галилео Белотти. — Разве вы не знаете, что пустая ложа — адвокатова? А то у него было бы только три, — та, где наша сестра, та, где докторша Капитани, да еще ложа клуба, — а такому человеку не пристало иметь меньше четырех.

Молодой Савеццо будто ненароком пристал к кучке недовольных.

— У нас адвокат Белотти все равно что в Риме Цезарь, — принялся он объяснять. — Так уж ему положено по чину. Из уважения к великому человеку я охотно мирюсь с тем, что моя матушка и сестры должны были остаться дома, потому что для них не нашлось ложи.

— Надо быть такой смирной овцой, как вы, синьор Савеццо, — упрекнул его старый канатчик Фьерабелли, — чтобы не видеть, сколько в мире несправедливости.

Цирюльник Друзо поддакнул ему; цирюльник Бонометти заступился за адвоката:

— Адвокат много сделал для народа. Правильно сказал синьор Савеццо, адвокат — великий человек.

— Какой он великий! — накинулся на него Галилео. — Уж позвольте мне знать, что такое адвокат. Я вам говорю, что он и рядом не сидел с великими людьми.

— Меня заставили снять шляпу, — пожаловалась сапожница Малагоди. — За нее плачено, может, не меньше, чем за воронье гнездо, что на голове у Парадизи. А ведь ей ложу отвели!

— Манкафеде тоже хорош, насажал полную ложу приказчиков, — отозвался ее муж. — Старый скупердяй хочет зажулить у них наградные.

— Против господ нам поможет только дон Таддео! — стоял на своем слесарь Фантапие.

Но булочник держался иного мнения.

— Я знаю еще одного человека, который мне поможет, это я сам.

И, подняв с мест жену и четверых детей, он погнал их впереди себя, точно стадо.

— Куда ты, Крепалини?

— А вот хочу посмотреть, кому досталась пустая ложа. Пошли, Малагоди!

Сапожник тоже собрал гуртом свое семейство.

— Вы только начните, а уж мы не подкачаем! — крикнул толстяк Цеккини им вслед, животом прокладывая себе дорогу в толпе.

Весь партер клокотал и ревел, как морской прибой.

— Что это они внизу, взбесились, что ли? — недоумевала галерка. — Потише! Это все штуки кровососа-булочника, наложить бы ему как следует. Ничего не слышно! Громче, маэстро! Глушите их трубами!

В партере только теперь заметили, что капельмейстер взобрался на свое место и дирижирует. Он ни разу не обернулся на шум в зале и, склонив голову, тихо и плавно взмахивал руками, словно он тут один со своим оркестром. Булочник Крепалини, который уже достиг выхода, вдруг отскочил: кто-то больно залепил ему в ухо надкусанным яблоком. Сапожника Малагоди что-то мокрое шмякнуло по лысине, и ликующий голос мальчишки наверху констатировал:

— Попадание в центр!

Как вдруг весь этот галдеж захлебнулся в кромешной тьме. В зале потухли все лампы. Каждый в испуге оглядывался на соседа. Слышен был только сдавленный шепот и какая-то непонятная возня. Над всеми нависло предчувствие чего-то страшного. «Что случилось?» В ложах задвигали стульями. Какая-то женщина взвизгнула:

— Родимые, режут!

С галерки неслись крики:

— Пожар! Спасайся кто может! Мы здесь погибнем!

— Да ничего подобного! — крикнул кто-то фистулой, и, прислушавшись, многие узнали голос адвоката Белотти. — Все в порядке, я сейчас прикажу дать свет.

Первым прыснул синьор Джоконди. Он так хохотал, что, если бы не дочери, кажется, свалился бы со стула. Постепенно дошло и до галерки.

— Это устроил адвокат. Ловко придумано! Ну и шутник!

— Довольно, зажгите свет! Куда девалась Эленучча?.. Браво, адвокат!

— Вот и видно, какой это великий человек! — воскликнул цирюльник Бонометти.

Адвокат кланялся в темноте.

И когда снова загорелись лампы:

— А-а-а! Зажгите и большую, под потолком!

— Тише! Музыка играет!

— Да вот и Пьеро! Браво! Какой ты красавчик, Пьеро!

— Благодарение мадонне, он поправился!

— Потише там, бабы!.. Ты говоришь, это площадь в Риме? А почему такой фонтан, как у нас? Только арки у нас нет, хорошо бы город построил такую.

— Так вот что стало с твоей Тоньеттой, бедный Пьеро! Зря ты прогнал ее — не послушал нас, а ведь, режь меня, она была невинна.

— Бис! Бис!

— Как он бледен, Данте!

— Это потому, что скоро ночь. Ушли друзья, которые сказали ему, что стало с Тоньеттой. Он стоит один, закрыв лицо плащом, и плачет… Поет… О Целестина, слушай его, слушай! Вот так же было и со мной, когда я думал, что ты меня обманываешь.

— А кто там за углом? Да это она, Тоньетта!

— Ох, молчи! Что теперь будет?

— Послушай, как у меня бьется сердце. Я вся дрожу: она его узнала!

— Что ты выдумал, Руфини? Я приехал в город продать теленка, а не плакать из-за каких-то небылиц. Да я не из-за них и плачу; мне вспомнился пожар, который был у нас три года назад, когда и дом мой сгорел дотла и сыночек мой погиб в огне. Уж не от музыки ли это — мне кажется, я снова брожу среди развалин. И все же никуда я не уйду отсюда; ведь это первый раз кто-то так душевно меня пожалел.

— Может быть, он ей хоть теперь поверит! Поверит ли? Да, он ей верит!

— Ну, знаешь ли, поздно! Я бы на нее такую и глядеть не стал!

— У тебя, Маландрини, никакой поэзии нет в душе. Послушай, что они поют. Им представляется, будто они, как в брачную ночь, стоят перед своим домом, под оливами, и сквозь ветви светит луна. Когда человек любит, ему обязательно что-нибудь такое представляется.

— А ты почем знаешь?

— Слышишь, Полли, опять: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах».

— Нет, положительно никакого сравненья с нашим граммофоном! А вот это неплохо получилось: «Взойдем на наше ложе». Но я не вижу никакого ложа, а небо такое, что того гляди дождик пойдет. Ага, это они хотят устроиться под той аркой; но вопрос, как еще они будут вести себя и можно ли Олиндо оставаться здесь?.. Что скажешь, Джоконди?

— Нищий вышел! Ай да кавальере, как он потешно играет! Смотрите внимательно, дочки. На это стоит поглядеть! А я уже видел. Он мне показывал, просил совета… Браво, кавальере!

— Бис! Бис! До чего же все смеются. У меня даже под ложечкой заболело.

— Они остались вдвоем, их еле видно в потемках. А в музыке все время звучит: «Взгляни, любимый, все призывает нас к цветению».

— О Нина, твоя арфа!

— Вот уж это вправду неземные звуки!

— Стоило так много пережить, чтобы узнать такое счастье!

— Конец!.. А почему нельзя похлопать? Ведь занавес закрылся!

— Но оркестр играет! Говорят, он будет играть, пока артисты как следует отдохнут и снова выйдут петь.

— Халды-балды! А не пойти ли покурить, пока здесь ничего не предвидится?

Молодые люди в широкополых шляпах и ярких галстуках, скрестив руки на груди, понимающе переглядывались.

— Сколько величия в том, что сейчас происходит! Возможно ли? И такова жизнь? Неужто так и будет, когда народ добьется справедливости?

— Но уж это, — и старый литератор Ортензи раскинул дрожащие руки, — это не любовь народа, которая породила гения. Здесь, Беатриче, выражено отречение и жалкое величие героя, вынужденного покинуть завоеванную землю. Любовь обреченного смерти! Единственное, что нам еще осталось!

Старая женщина молча погладила его руку.

— Как жаль, что Гарибальди не знал этой музыки, — говорил аптекарь Аквистапаче, обращаясь к вдове Пастекальди. — Он распорядился бы почаще играть ее своим полкам, чтобы мы лучше представляли нашу великую цель — свободу. Эта музыка окрыляет душу. Когда я слушаю, мне кажется, что я снова гляжу в лицо героя.

В клубной ложе молодой Савеццо глубокомысленно щурился на свой нос.

«Какое мне дело до забот этих людишек и до того, в зале или на сцене они живут и умирают! Все это касается одного меня, ибо только я здесь избранник судьбы. Я восторжествую над всеми, кто не дает мне ходу, и стану славен и велик… Я сам мог бы написать эту музыку, но и ее у меня украли».

Подальше, в ложе Йоле Капитани, куда адвокат наведался тайком, сей достойный муж раскачивался на каблуках и шарил глазами по полу, предаваясь мечтам о низвержении дона Таддео, о создании газеты, об оживлении и процветании города. «Никогда я в такой мере не чувствовал своей кровной связи с ним». И его масленые глазки обшаривали докторшу снизу вверх, задерживаясь на бедрах, словно это были площади его родного города, и упираясь в аппетитный вырез на ее сдобной шее. Она повернулась к нему, и он сказал:

— Тот, кто сочинил эту музыку, знал, что такое великий человек.

Где-то под ними истерически всхлипнула женщина. Оба прислушались. Нет, этот звук больше не повторился.

— Синьора Камуцци? Быть не может! Она слишком хорошо воспитана, и потом с чего бы ей горевать?

— О, у каждой женщины могут найтись причины, — возразила Йоле Капитани, и адвокат с торжеством прочел в ее робком взоре беспомощную мольбу.

— Браво, маэстро!

Капельмейстер то и дело поворачивался на своем стуле и, не поднимаясь, отвешивал частые и быстрые поклоны. Волосы слиплись у него на лбу, и он каждый раз небрежным движением, словно делая что-то бессмысленное, к чему вынуждал его неправомерный закон, указывал палочкой на оркестрантов.

«Ну вот, музыка опять зазвучала трагически, — думала Розина Джоконди. — Посмотрим, что будет, когда откроется занавес… Разумеется, первый, кого видишь перед трактиром, — это граф Танкреди, который будто бы когда-то обольстил Тоньетту. А что до Пьеро, — бедняга стал горемычным сапожником, — то ему прислуживает за столом та женщина, которая так упорно его добивалась, — она теперь, очевидно, трактирщица. Она показывает ему свою ножку и вообще заигрывает с ним. Тоньетта сверху, должно быть, видит это и, стоя на своем сломанном крылечке, кокетничает с графом. Так, значит, счастью снова конец, мои милые! Старая песня! Мы слишком склонны надеяться… Видно, и насчет Олиндо Полли мне просто показалось, не то он во время такого длинного антракта догадался бы проведать маменьку».

— Эй, не зевай, Пьеро, как бы он ее не сманил! — крикнул кто-то с галерки.

— Молчи, разве он не видит! Танкреди уходит, все расходятся, сейчас он ей покажет!

— Что ты, Данте, как ты можешь так говорить про бедную Тоньетту! Я, твоя Целестина, очень даже ее понимаю!

— Значит, ты понимаешь, что она может опять его обманывать, когда он сжалился над ней.

— Я понимаю, что она говорит: «Ты уже раз оскорбил меня, хотя я была честна перед тобой».

— Но и он по-своему прав: «С тех пор ты забыла, что значит быть честной». Ведь стала же она потаскухой, а?

— А кто толкнул ее на это?

— Молодец! Он запирает ее и уходит. Так ей и надо!

— Не уходи, Пьеро! Как бы тот не пришел! — крикнула Целестина, да так громко, что Нелло Дженнари невольно остановился и повернул голову. В ложах смеялись. Секунду он смотрел в зал предписанным ему ролью мрачным взглядом, потом круто повернулся и пошел, заложив руки за спину. И стал тут же за кулисой. Флора Гарлинда, облокотясь на подоконник, пела: «Какое счастье навек позабыть о любви!» Это была ее лучшая ария, и она пела, как ангел. Разумеется, публика потребует повторения… Как? Только жиденькие аплодисменты, да и их заставляют прекратить.

«Зрителей томит любопытство. Они чувствуют приближение развязки, и сердце у них замирает. В зале ни звука, полная тишина. Да глядите, глядите! А вот и Гадди со своей плеткой, подтягивает брюки, встряхивая тугим пузом. Негодяй! Он помогает моей Тоньетте выпрыгнуть из окна и ведет ее на улицу, чтобы увезти с собой. Она еще противится, но будьте уверены, она уйдет с ним. Такой уж я незадачливый!»

— Мой мальчик, — обратился к нему кавальере Джордано, успевший разгримироваться. — Ну, что вы скажете о моем нищем? Не правда ли, сногсшибательный успех?

Но молодой человек был слишком погружен в свои мысли.

«Гадди превзошел самого себя… «Я не ревнив, как он: мне нравятся девки» — его коронный номер… Но все молчат, в зале ни одного хлопка. Бедняга! Он уже приложил левую руку к груди, чтобы выйти к публике. Ты забываешь: мы здесь для того, чтобы развлекать их. Они жаждут сильных переживаний, — о наших же никто не думает… Третья ложа по-прежнему пуста. Как сверкают там внизу их глаза! Мне кажется, их дыхание обжигает меня. Скоро, господа, вы будете удовлетворены! Скоро разлучница Италия позовет меня. Я ринусь на них, и обоих… О Альба! — Он высоко вздернул плечи, крепко зажмурился, тряхнул головой и закрыл лицо руками. — Возможно ли? Ни малейшего отклика на все, о чем кричит душа? Играть перед пустой ложей? А потом? Что потом?»

— Я тут! — И он выбежал на сцену. Он чувствовал, как дрожь ненависти, дрожь горького озлобления передается и толпе, всему этому тонущему во мраке миру, чье воспаленное дыхание вырывается из его груди, чьи муки звучат в его голосе. Когда он схватился с соблазнителем и господином, до него доходили слабые возгласы страха. Но вот злодей повержен, буря ликования сотрясла весь зал, и на сцену посыпались цветы.

— «Ты любила его? Скажи правду! Только правду!» — Сжалься! — крикнул женский голос сверху, но рука его не дрогнула.

— «Я любила одного тебя, Пьеро!» — прошелестел голос умирающей Тоньетты.

А на галерке ей вторила возлюбленная сапожника: — Ты слышишь, Данте?

— Браво! Выходите все! Маэстро!

Капельмейстер уже мчался на зов. Вереница актеров, державшихся за руки, вытащила его из-за кулис. И только когда рука, за которую он схватился, сжала его руку, он заметил, что она принадлежит Флоре Гарлинда. Кланяясь в публику, примадонна все время поворачивалась к нему с улыбкой нежной покорности. Круглый черный рот баритона, казалось, выражал глубокое волнение; Италия щекотала глазами всех столпившихся у сцены, и только Нелло Дженнари послушно, как автомат, сгибался и разгибался, направляемый рукой кавальере Джордано, который уже без грима, но все еще в костюме нищего неутомимо отвешивал поклоны. Свободной рукой он махал публике.

— Браво, кавальере! — неожиданно громко крикнула синьора Камуцци, а синьор Фьорио, супрефект, специально вернулся в ложу, чтобы похлопать прославленному певцу и увеличить его торжество.

Синьора Камуцци собиралась последовать за своим супругом, как вдруг молодой Савеццо появился у дверей ложи и преградил ей дорогу.

— Сударыня, — он заглянул ей в глаза, — обморок тенора был непритворным. Ему стало дурно оттого, что та ложа осталась пустой.

И, так как она побледнела, молодой человек из деликатности скосил глаза на свой нос. Синьора Камуцци отступила в глубину ложи.

— Почему вы говорите это мне? — спросила она сдавленным голосом.

Он прижал руку к груди.

— Только чтобы сообщить вам последнюю новость. Надеюсь, я первый?

Из всех, кто еще аплодировал, ее блуждающий по залу взгляд выхватил Северино Сальватори-младшего. «Он делал предложение этой Нардини, — подумала она, — и он недурной фехтовальщик. О изменник! Я подошлю к тебе убийц!»

От нахлынувших мыслей у нее закружилась голова. Она вынуждена была опуститься на стул.

«Но Сальватори хвастун, он не станет молчать. К тому же дуэль невозможна. Старик Нардини дознается, кто запутал его внучку в скандальную историю. Он пользуется влиянием, мой муж потеряет место. Какая жалкая участь — быть привязанной к интересам такого человека!»

Она похлопала и крикнула:

— Браво! Браво, Дженнари!

«Мне нужен человек, — думала она, — которым руководило бы нечто большее, чем тщеславие — ненависть, как у меня, таящаяся в тиши. Пусть его гложет мысль о капиталах Нардини — не то что этого фатишку Сальватори, у которого одни глупости на уме. Он должен быть беден и честолюбив, только такие идут напролом».

Тут она перехватила взгляд стоявшего подле нее молодого человека; из-под насупленных бровей он смотрел на Дженнари. Зависть, которую обличал искривившийся рот, землистая бледность этого изъеденного оспой лица пробудили в ней надежду, сильные мышцы его скрещенных на груди рук влили в нее бодрость. На его лаковых туфлях выделялись зачерненные ваксой трещины. Увидев их, она решилась.

— Муж, должно быть, меня ищет. Надеюсь, вы проводите меня, синьор Савеццо?

— Да здравствует адвокат! — раздалось позади, и когда синьора Камуцци оглянулась, взглядам ее предстал адвокат Белотти: в качестве центрального звена в цепочке чествуемых актеров он расшаркивался перед публикой. Подошел ее муж. Синьора Камуцци весело ему улыбнулась.

— Хоть бы один догадался крикнуть: «Да здравствует городской секретарь!»

— Браво, адвокат!

Казалось, вся галерка, сбившись в кучу, повисла у него над головой. Адвокат смотрел на нее сияющим взором.

— О народ! — бормотал он.

— Не плачь, Целестина, — говорил наверху сапожник Данте Маринелли. — Жизнь потеряла для них всякий смысл. Хорошо, что Пьеро положил всему конец.

— Но разве она виновата?

— А он?.. Нет, Целестина, это судьба.

— А у нас с тобой какая судьба, Данте?..

Он обнял ее за плечи, и людской поток подхватил и понес их к выходу. Так, прижавшись друг к другу, они затерялись в сутолоке.

— Театр опустел, — сказала старая синьора Мандолини. — Теперь мы можем идти, Орландо, тебя не затолкают в толпе. Обопрись на мою руку, мы в фойе, сейчас будет лестница.

— Конец был, правда, трогательный, — сказала экономка, бросая через плечо ответные взгляды синьорам Полли и Джоконди.

— Мало сказать трогательный, — возразил слепой. — Не правда ли, Беатриче, он больше взволновал нас, чем какая-нибудь любовная трагедия, разыгравшаяся где-нибудь в нашем околотке, под самым нашим окном. Но почему же? Что делает эти вещи такими значительными?

— То, что ими живет весь народ: народ, который мы любим! Тот самый народ, которому мы отдали нашу юность. Ты слышал, как они призывали этого беднягу выполнить их приговор — расправиться с тираном, с рыжебородым тираном?

— Так, значит, это символ? — воскликнул старый литератор. — Символ того, что мы свершили? Но и то, что мы свершили, лишь символ; человечеству предстоит вновь и вновь свергать тиранов, — дух и впредь будет восставать против силы.

— Что ж, за нами дело не станет!

Старик откинул голову.

— Но ведь Пьеро убивает также и свою Тоньетту. Значит ли это, что мы напрасно боролись и что наша цель — свобода — равнозначна смерти?

— Все равно, — ответила его подруга. — Это не помешает нам бороться и дальше.

Они вышли на улицу.

— Я пойду с тобой, Орландо, мой внук пошел проводить Нину Цампьери. Скорее бы он женился на этой славной девочке, — у бедной матери все одним ртом меньше будет.

— Скоро ли ступени, Беатриче?

— Да вот они. Но каменная лестница так плохо освещена, что я вижу немногим больше твоего. Обопрись на меня крепче, друг мой!

— Лучше, сударыня, пусть он на меня обопрется. — И экономка, просунув между ними руку, разлучила стариков. — Пожалуйста, синьор Ортензи! — А потом сердито зашептала: — Больше ты не скажешь с ней ни слова! Весь вечер ты и не вспомнил обо мне.

Синьора Маландрини сострадательно улыбнулась.

— Ступай вперед, Орландо! Я пойду за вами.

И они стали медленно спускаться в темноте.

Хозяин табачной лавки Полли вдруг спохватился:

— А где же Олиндо?

Он остановился. Сзади напирали его семейство и семейство Джоконди, образуя пробку.

— Ты что же, не можешь присмотреть за собственным сыном, Клотильда?

Старикашка Джоконди, дернув головой, бросил многозначительное «э-ге!», а его дочери, поджав губки, обменялись взглядом: им не надо было объяснять, что произошло с молодым человеком, которого родители хватились в такой поздний час.

— Ну и достанется же голубчику, пусть только придет домой, — погрозился Полли.

Олиндо, притаившийся за выступом особняка Белотти, услышал это и затрепетал. Однако, подождав, пока родители скроются за поворотом, он в несколько прыжков взобрался по лестнице наверх и проник в театр. Огни рампы были потушены, на полутемной сцене носился парикмахер Ноноджи — строил потешные рожи и низко кланялся партеру.

— Точь-в-точь кавальере! Браво, Ноноджи! — кричали его приятели из скудно освещенного зала, где еще клубились испарения, оставленные здесь городом.

— Пусть и нам похлопают! Куда бы годилась «Бедная Тоньетта», если бы не мы, я вас спрашиваю! Полезай сюда, Аллебарди! Бландини, мы ждем тебя!

Позади них Олиндо незаметно проскользнул за кулисы.

— Что это у вас за рисунки на нотах? — спрашивали друзья. — Глядите, обойщик Аллебарди так задувает на своем тромбоне, что из него пух летит, а куры Лучии-Курятницы от страха падают, задрав вверх лапки. Ага! Кларнет артиллериста Бландини лежит на пушечном лафете, а Ноноджи играет на своей флейте перед зеркальцем для бритья. Какие гримасы он строит! Да вы и сами великие артисты!

Появился капельмейстер, он искал свою шляпу, заглядывая под стулья, и когда, наконец, выпрямился, все увидели, что он стоит и улыбается.

— Ну что, маэстро, хорошо мы сегодня играли? — спросил его обойщик.

— Да, да, вы славные люди. — И капельмейстер, ни на кого не глядя, стал рассеянно пожимать руки. — Я вытянул из вас все, что возможно.

Сказав это, он взял с суфлерской будки свою шляпу и удалился.

— Слыхали? — Обойщик подмигнул портному Кьяралунци, который в сердцах стукнул кулаком по пюпитру.

— Спятил он, что ли? — предположил Бландини. — Мне весь вечер казалось, будто маэстро не в себе.

— А он не того?.. — спросил Ноноджи, сделав вид, будто что-то вливает себе в рот из пустой горсти.

Но тут вмешался портной.

— Маэстро — плохой человек, — сказал он веско. — Я его за порядочного считал, спасибо, меня предупредили.

— Послушайте, что говорит портной! — крикнул Ноноджи. — Да он больше понимает, чем маэстро и все мы вместе взятые. Он еще научит меня играть на флейте-пикколо!

— Маэстро — плохой человек, — убежденно повторил портной. — Он ругал мое соло на валторне. И даже синьорину Флору Гарлинда обидел, не дал ей спеть на бис.

— Синьорину!.. — передразнил Ноноджи. — Хороша синьорина! Говорят, она таскалась по кабакам. Прихвати ее с собой, Кьяралунци, когда поедешь в деревню со своим оркестром.

Весь красный, онемев от возмущения, портной хотел накинуться на него с кулаками, но парикмахер вовремя улизнул. Выйдя из театра, он увидел в дубовой аллее капельмейстера и вприпрыжку, с распростертыми объятиями бросился к нему.

— До чего это обидно, маэстро, но портной — отчаянный склочник! Нет дня, когда бы он про вас что-нибудь не говорил: то будто вы пьяны, то будто завидуете чужому успеху. Слышите, маэстро? И сам он будто больше разбирается в музыке, чем вы.

Капельмейстер стоял, прислонясь к дереву, сдвинув шляпу на затылок.

— Отлично, мой друг, — сказал он с каким-то странным смешком. — Все сошло отлично. Я доволен.

— А портной?..

Но капельмейстер сделал движение, словно отгоняя назойливую муху. Когда он отделился от дерева, видно было, что он нетвердо стоит на ногах.

«Значит, маэстро и вправду под мухой, — подумал цирюльник. — А мне и в голову не приходило».

С удивлением следил он за тем, как капельмейстер сбегает вниз по лестнице, беря с маху по три широких ступени и без всякой надобности прыгая через тумбы.

На маленькой покатой площади перед домом Белотти он остановился, чтобы отдышаться, и долго стоял, выпрямившись, обратив лицо к небу.

«Итак, я видел народ, народ, для которого маэстро Вивьяни написал свою оперу. Я знал, что мы не одиноки: народ слышит нас! Это мы, мы пробуждаем его душу. И он отдает ее нам!.. Теперь я знаю, чьи голоса проносятся через мою комнату вместе с голубым ветром, когда я пишу музыку. Народ изобретает для нас новое, он смеется и поет в наших сердцах. В музыке «Бедной Тоньетты» он узнает свои собственные интонации, свои жесты и ритмы. Потрясающая реальность этих звуков и образов превосходит, быть может, то, что было им когда-либо пережито в действительности. Еще ни разу с вершины Акрополя не открывалась ему страна столь многообещающая, никогда не видел он в ней ни такого яркого света, ни таких сумрачных теней. Среди нагромождения страстей слушателей объемлет просветленное восприятие окружающего мира; борьба, наслаждение и страдание растворяются для них в его гармоническом звучании. Эти поющие герои сильнее и чище, нежели они сами, и все же это они сами. Так открывается им счастье быть людьми. Их сердца тянутся друг к другу. Между тем как мы… мы…»

— Кто это? пьяный? — спросила, остановившись на следующей площадке, синьора Камуцци, обращаясь к молодому Савеццо.

Тот пожал плечами:

— Маэстро. Человек, который ни о чем не думает.

— Только ради бога, как бы мой муж и адвокат чего-нибудь не услыхали. Они впереди, за углом. Все это должно остаться в тайне, ведь здесь затронута честь нашей первой фамилии. Да и сама Альба — не забывайте, я ее ближайшая подруга, поскольку может быть подруга у бедняжки, которая почти что ушла от мира. Но даже и это не удержало актера. Ибо, не будем обманывать себя, он, конечно, обольстил ее. Благодаря вашим рассказам, синьор Савеццо, мне стало совершенно ясно, что это значит, если на рассвете, когда никто, а тем более лентяй-актер, не покажется на улице, он возвращается откуда-то через городские ворота. — И, услышав, как ее спутник скрежещет зубами, она добавила: — Притом он очень бледен, платье его измято. По всему видно, что у него позади ночь… одним словом: бурная ночь!

— Что мне до этого! — пробормотал Савеццо.

— Как? Или у вас нет сердца? Разве вы не понимаете, что Альбу надо спасти и что именно в вас должна она найти спасителя?

— Я не Иисус, ее небесный жених!

— Синьорине кощунствуйте!.. Однако мы не можем раскрыть глаза ее деду: старик этого не перенесет. Нет также смысла предостерегать Альбу, только безумная может поступать так, как она. Остается одно средство — убрать этого актера. — Она почувствовала, как человек, шагавший рядом, вздрогнул, и быстро прошептала: — Конечно, осторожно, щадя его жизнь.

Они замолчали и замедлили шаг, так как немного пониже их остановился адвокат. Он обратил к противнику выпяченную грудь и предостерегающе простертую руку.

— Я отказываюсь вас понимать, Камуцци, хотя и привык к тому, что вы невесть что городите. Итак, наш спектакль был посредственным и провинциальным? Допустим! Оркестр и хор плохо спелись и сыгрались, исполнители — кто слишком молод, кто слишком стар? Допустим! А «Бедная Тоньетта», этот шедевр маэстро Вивьяни, который заставил весь мир преклониться перед гением нашей расы, — по-вашему незначительный пустячок, балаганная музыка, вульгарная оперетта? Допустим, что вы и в этом правы. Но тогда скажите мне одно: если мы так и будем пребывать в спячке, что станется с коммерцией в нашем городе, с его духовными интересами, с прогрессом?

Так и не закрыв рта, с поднятой головой ждал адвокат ответа. Его противник ухмылялся про себя.

— Спросите лучше, что станется с домогательствами некоторых честолюбцев?

На что адвокат ответил, задыхаясь от негодования:

— Домогательства некоторых честолюбцев, сударь, необходимы для общего блага. Видели вы когда-либо, чтобы возвышение государственного деятеля не влекло за собой возвышение народа?

Он так кричал, что даже капельмейстер его услышал. Но капельмейстер отмахнулся от адвокатского красноречия и повторил вслух со страстью:

— Мы, которым дано черпать из народной сокровищницы, как должны мы любить народ! Узнает ли он себя и в моем творении? Вон снизу, из темного города, доносятся голоса: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах». Будут ли когда-нибудь мои арии доноситься из каждого переулка, звучать у всех на устах? Назовут ли меня великим за то, что я любил свой народ?.. Боже, все кружится передо мной. Извините, сударь! Сударыня, прошу прощения!

— Не беда, маэстро! Мы охотно пропустим вас вперед. Бедняга, видно, пьян не от вина, а от собственной музыки. Однако я, синьор Савеццо, не предполагала, что вы так малодушны. Как, вы не решаетесь во имя благородной цели сломать несколько виноградных лоз и внушить какому-нибудь крестьянину, что актер, который постоянно кружит около Вилласкуры, нанес ему этот ущерб? Какая легкая и благодарная задача для человека ваших дарований направить руку такого неотесанного мужлана! Впоследствии он и не вспомнит, кто вразумил его. А между тем обольститель получит предостережение — о, ничего серьезного, наши крестьяне — народ не промах, — но вполне достаточное для того, чтобы обезвредить его сейчас, да и впредь отбить охоту увиваться за девушками из лучших семейств. Господь, которому вы сохраните его верную рабу, воздаст вам.

Он сухо засмеялся.

— Для господа я не стал бы рисковать свободой; я жду благодарности не от него, а от вас, милостивая государыня!

Синьора Камуцци вздохнула.

— Зная ваш энергический характер, я так и думала. Ну что ж, если Альбу не отдадут небесному супругу, уж лучше, чтобы она досталась вам, нежели бродяге, который ее погубит. Обещаю, что сделаю для вас не меньше, чем вы для меня. Я кое-что шепну Альбе, что восстановит ее против любовника и бросит в объятия его убийцы. Рассчитывайте на меня!.. Но мы слишком отстали. Я вижу, этот чудак маэстро налетел на моего мужа и на адвоката.

— Ничего, ничего, — кричал адвокат. — Это и вам стоит послушать, маэстро! Это никакой не секрет, а только маленькое объяснение с моим другом Камуцци, у нас с ним давние счеты. Ибо, синьор Камуцци, если мы хорошенько подумаем, то убедимся, что в этом городе малейшее новшество, малейшее поступательное движение, малейшее мероприятие на благо народа возможно лишь вопреки вам — и благодаря мне. Кто противился улучшению проселочных дорог и чьими стараниями этот проект был проведен через магистрат? Кто возражал против того, чтобы наши бедные женщины получили, наконец, прачечную, и кто оказал им это заслуженное благодеяние? Не буду напоминать вам о недавних боях за электрическое освещение и театр. Вы всегда были противником всего нового. Я бы сказал, что вы, синьор Камуцци, воплощенный дух отрицания, тогда как я, адвокат Белотти, гений действия!

— Однако у моего мужа фрак сшит гораздо лучше, — заметила, глядя на них сверху, синьора Камуцци. — Не находите ли вы, что этот адвокат невыносимо вульгарен?

А Савеццо:

— Итак, сударыня, я надеюсь на вас. В случае если бы я просчитался, — он скрестил руки на груди, и она увидела, как напряглись его мускулы, — я уж постараюсь, чтобы актер выболтал все, что ему известно о дамах нашего города.

Она встретила эту угрозу, устремив на него снизу лукавый взгляд и не переставая обмахиваться веером.

— А также о мужчинах? — спросила она вкрадчиво. А потом, открыто улыбаясь, подняла голову. — Мы прекрасно понимаем друг друга, синьор Савеццо, и если так будет и дальше, мы можем стать силой. Кто знает, каких бы мы натворили с вами дел, — вы, человек столь недюжинных дарований, и я, быть может, не совсем заурядная женщина, — если бы жили ле здесь, а в каком-нибудь большом городе…

Он подхватил:

— …среди людей, лишенных предрассудков, в яростном водовороте интересов и страстей. Кому вы это говорите? Словно надавив на рычаг, вы поднимаете со дна моей души всю осевшую в ней горечь. Там я бы мог стать политиком, приводящим в движенье целый мир, любовником влиятельных дам, великим поэтом, совестью целой нации. Ко всему этому я чувствую себя призванным. А здесь, если не принадлежишь к правящим семействам города, тебе остается только пресмыкаться в пыли и завидовать тому, кто поднялся над посредственностью.

— И мириться с тем, что твой муж — городской секретарь и останется им навеки. Здесь нужно лицемерить, — лицемерить и в радости и в горе.

— Быть может, эта годами накопившаяся ложь и заставила нас сегодня открыться друг другу?

— Или, может быть, — еле слышно прошептала синьора Камуцци и, смертельно побледнев, прикрыла веки, чтобы удержать накипевшие слезы, — может быть, музыка вывела из равновесия не одного только маэстро?

В молчании прошли они до конца лестницы. Внизу размахивал руками адвокат.

— Разве я стал бы замечательной личностью, какой меня все считают, если бы у меня не было вас, Камуцци? Пожалуй, именно ваше противодействие, стимулируя мое творческое начало, и привело к тому, что прачечная и театр, проселочные дороги и электрическое освещение стали фактом. Порой мне думается, что если престарелый представитель нашего избирательного округа удалится от дел — напрасно вы морщитесь, Камуцци, кавальере Ланцеротти когда-нибудь должен же удалиться от дел — и если народ окажет мне доверие, послав меня депутатом в столицу, тогда, думается мне, неплохо было бы встретиться с вами и в палате, Камуцци! С вашей помощью я там возвеличусь… Вы говорите, что я краснобай! Но вы не знаете, мой друг, что такое вдохновение, а иначе сегодня вечером оно зажгло бы и вас. — Он протянул подошедшей паре руки. — Ну, как, сударыня? Движение и деятельность, вот чему учит нас музыка маэстро Вивьяни, не правда ли?

— Женщине недоступна деятельность, а в том, что я сегодня побывала в театре, мне завтра придется исповедаться дону Таддео. Я всю ночь не сомкну глаз от угрызений совести.

— Я так и знал, душа моя, что этим кончится, — сказал Камуцци.

— А где же маэстро? — воскликнул адвокат, оглядываясь. — Мы, оказывается, его потеряли.

Капельмейстер, прежде чем оторваться от парапета, еще раз помахал рукой туда, вниз, где в непроглядном хаосе дворов и строений, казалось, дышала и прислушивалась толпа.

«Да, я осыплю вас своими милостями. Благодаря мне вы узнаете счастье и будете любить друг друга. Девушка, поющая мою арию у открытого окна! Юноша, который, сгибаясь под корзиною с гипсовыми статуэтками, тащится по пыльной дороге и в моей мелодии находит живительную отраду! Я буду подобен королю, чей образ запечатлен на каждой монете и передается из рук в руки — ибо он воплощение всего народа». Он сбежал с последних ступенек.

— Вот мы и снова сошлись, — заметил адвокат, — и если наш театр не слишком удобно расположен — постройка нового городского театра здесь, в самом центре, одна из наших ближайших задач, как бы вы ни выходили из себя, Камуцци, — зато он доставил нам возможность этой прогулки, которая, надеюсь, всем вам была приятна.

— Каждому на свой лад, — возразила синьора Камуцци.

Она непременно хотела вернуться домой, и у порога ее дома друзья распрощались. Адвокат вместе с Савеццо и капельмейстером собирались уже присоединиться к шумному обществу в кафе «За прогресс», как вдруг у подножья каменной лестницы показалась Флора Гарлинда. Адвокат извинился и поспешил к ней сквозь праздничную сутолоку на площади. Однако она не дала ему рассыпаться в комплиментах.

— A-а, адвокат! Вот человек, на которого можно положиться! Вы, очевидно, хотите прочесть мне свою рецензию? Как, она еще не написана? Неужели вы попусту болтали все время, подобно этой толпе?

И так как он пробормотал что-то несвязное…

— Ах, господин адвокат, я вообразила себе столько лестного о вас, что вам, пожалуй, трудно будет удержаться на этой высоте… Давайте зайдем под арку ратуши. Это укромный уголок, а мне так ненавистно воркованье этих разряженных пар и их бессмысленное кружение на месте. Скажите же, что вы собираетесь писать?

И хотя он уверял, что ему нужно еще обдумать это в тиши своего кабинета…

— Разумеется, в первую голову хвалите кавальере. Он — знаменитость. Это могучий талант и первоклассный певец. Так и напишите, господин адвокат! О Гадди достаточно сказать, что за последние десять лет он нисколько не сдал и продолжает радовать нас своим талантом.

«Такой отзыв никого не заинтригует», — подумала она и окинула ясным, проницательным взглядом своего собеседника, который, пыхтя, старательно шевелил губами, словно заучивая наизусть каждое ее слово.

— Что касается Италии, подчеркните ей во славу, что, очарованная внешностью певицы, публика даже не заметила, что обе ее арии были начисто вымараны. Бедняга Нелло дает вам прекрасный случай растрогать ваших читателей. Не выдержав напряжения, которого требует его роль, он упал в глубокий обморок. Что касается маэстро…

— О нем я просто умолчу. — От усердия адвокат растопырил пальцы. Про себя он думал: «Она недаром завлекла меня сюда: так я и чувствовал». И он повел ее за собой в темный, как чернила, двор ратуши.

— Нет, так нельзя, — возразила примадонна. — Напишите, что, несмотря на отсутствие настоящего музыкального образования, он в качестве дилетанта превзошел самого себя и что публика не только из чувства местного патриотизма поддержала инициативу главных исполнителей, пожелавших разделить с ним свой успех.

— Да ведь так оно и было, примерно! — воскликнул адвокат. — Я все больше преклоняюсь пред вами, право! Ну, а о вас что писать?..

— Очень мало, но приберегите меня к концу.

— Я напишу, что Флора Гарлинда — светило, которое пока еще сияет только над крышами нашего небольшого города. Но скоро оно засверкает над крышами нашей столицы, а затем и Парижа, Лондона, Нью-Йорка!..

— Вы просто гений, адвокат!

— А к этому я прибавлю, что предпочел бы не петь вам панегириков, дабы не потерять вас слишком скоро. Однако истину не удержишь под спудом.

Приложив руку к сердцу, он сделал шаг вперед. Она отступила на шаг.

— Так как это ваше искреннее мнение, господин адвокат, то я не стану благодарить вас. Такого человека, как вы, еще рассердишь, приняв за особую милость то, что он думает на самом деле.

— Как мы понимаем друг друга! — И, отчаянно запыхтев, он снова надвинулся на нее.

Она отпрянула, пока не уткнулась спиной в какую-то стену. Слева и справа к ней тянулись его согнутые для объятия руки. Свои она по-прежнему держала в карманах плаща, высоко вздернув плечи, словно от озноба. Но заговорила она все тем же спокойным сердечным тоном:

— Поэтому я ни минуты не опасалась, что вы похожи на других влиятельных людей, которые требуют от женщины награды за то, что они сделали для артистки. Вам по личному опыту известно, как честолюбив талант и как огромны налагаемые им обязанности. Я знаю вас, адвокат; унизив женщину, во всем равную себе, вы и сами почувствуете себя униженным.

— Как это верно! — сказал он, задыхаясь. — Это моя точка зрения, но благодаря вам я лучше себя понимаю.

— Да, не со всяким так поговоришь. Дайте же мне руку, друг мой!

Адвокат смахнул слезу.

— Спасибо на добром слове, синьорина Флора Гарлинда, смею надеяться, что я заслужил его.

Он сжал ее руку в своих и сразу же выразительно опустил ее.

— Вы сделали мне больно, господин адвокат!

— О, прошу прощения! — И он низко наклонился, чтобы поцеловать ей кончики пальцев. После чего картинно отступил в сторону.

Она прошла мимо него, склонив голову набок и улыбаясь неуловимой, загадочной улыбкой.

— Какая великая артистка! — пробормотал он. Священный трепет обуял его при мысли о собственной галантности.

— Вы, господин адвокат, достойны гораздо более великой, — сказала Флора Гарлинда и последним легким шагом переступила через порог.

— А вот и они, — сказал Нелло Дженнари, — я сейчас приведу их.

Он поспешно встал из-за столика и, сделав вид, будто в обход гуляющим торопится навстречу примадонне и ее спутнику, как-то нечаянно с ними разминулся и вдруг свернул в ворота ратуши.

— Кто бы мог подумать, — и аптекарь Аквистапаче улыбнулся, удивленно выпучив глаза на своих собеседников, — что это идет великая артистка?

— Во всяком случае, высокая прическа ее определенно не красит, — сдержанно ответил синьор Джоконди, поджимая губы.

— У нее красивые руки, — заметил молодой Савеццо, выставляя напоказ свои собственные с обгрызанными ногтями.

— Если держать руки лодочкой и поджать большой палец, они у кого хочешь покажутся красивыми, — не замедлила ввернуть Италия.

И тут же радостно заулыбалась подошедшей паре. С другой стороны появился Камуцци, стройный и элегантный, в своем новом осеннем пальто в талию. Мрачный, насупившийся Савеццо окинул его взглядом, предрекая, что он непременно вспотеет и простудится. Адвокат, напротив, похвалил Камуцци за то, что он поддерживает местную кустарную промышленность.

— Сказать по правде, — философски заметил Полли, — все мы изменились. Если не ошибаюсь, адвокат, даже твой братец… — И он кивнул головой на соседний столик, где Галилео Белотти шумно развлекался в обществе других арендаторов и барона Торрони. — Как же, смотрите, сегодня даже он расстался с рабочими штанами.

— А уж что до женщин!.. — начал было лейтенант Кантинелли.

Но адвокат перебил его:

— А почему мы изменились, уважаемые? Потому что театр влил в жизнь города свежую струю. Отсюда и ваше новое пальто, Камуцци, которым вы, можно сказать, льете воду на мою мельницу; отсюда и пышный расцвет нашей общественной жизни.

И он простер вперед руки, точно готовый обнять всю эту ярко освещенную, полную народа, весело гомонящую площадь.

— Никогда еще не бывало у нас столько женщин в шляпах! — воскликнул аптекарь.

— Правда, на сестер Перничи не угодишь, — снова ввернул лейтенант. — Они говорят, что некоторые шляпы не из их мастерской, а потому не имеют вида.

Все наперебой называли дам, одетых, на их взгляд, с наибольшим вкусом. Позади группы горожан, у самой стены Флора Гарлинда беседовала с капельмейстером.

— Ну как, маэстро, торжествуете? Вот выйдет номер «Народного колокола» с рецензией, и вы сразу станете знаменитостью. Вы так умудрились повести спектакль, что публика видела только вас, вы всех нас затмили.

На что капельмейстер возразил с кроткой улыбкой:

— Прошу прощения, если я невольно вас обидел. Не знаю, что думают и чувствуют другие, но для меня сегодня на сцене существовали только вы, только вы воплощали в себе истинную красоту и величие. Бывают минуты, Флора Гарлинда, когда никакие соображения ложного стыда не могут помешать нам сказать правду.

Его голубые глаза влажно сверкали на порозовевшем от волнения лице. Она смерила его холодным взглядом.

— Это был великий вечер, — продолжал он лепетать. — Быть может, мы все служили только рамкой, в которой должно было еще ярче заблистать ваше величие. Но сегодня и я чувствовал, что живу, и я бесконечно всем благодарен… — И он повторил с неуверенным жестом: — Всем!

Она, поджав губы, хмуро смотрела в сторону.

— Подумаешь, еще и благодарить! — пробормотала она. — Я ненавижу их всех, а еще охотнее бы презирала. Ненавижу и — люблю. Пожалуй, самое лучшее — это, чтобы, восторгаясь мной, они все задохлись от восторга. Благодарить? Вы в самом деле воображаете, что все только и ждут вашей благодарности? Неужели вы не чувствуете, сколько злобы и коварства вокруг?

Она передернула плечами и отвернулась от него.

— Самая эффектная шляпа, — и аптекарь отвесил тяжеловесный поклон столику налево, — конечно, у синьоры Аиды Парадизи.

Из-под черного облака кружев, осенившего чело мамаши, выглянули сначала обе дочки, а за ними коммерсант Манкафеде. Он поднял стакан пунша и предложил сдвинуть оба столика. Так и сделали, и дамы осведомились о теноре Нелло Дженнари. Однако его нигде не удалось обнаружить.

— Ну, видано ли что-нибудь подобное? — с негодованием воскликнул адвокат. — Смотрите, там, позади, шныряет какая-то монашенка. Эти монастырские юбки и ночью не знают покоя. Не худо бы сообщить церковным властям.

— Бедный молодой человек, ведь он такого хрупкого здоровья! — Мамаша Парадизи извивалась всем телом, стараясь придать своему голосу прямо-таки неземную сладость. — Он еще, должно быть, не оправился после своего обморока, да и ночной воздух может ему повредить.

Молодой Савеццо следил из-под надвинутых бровей за белым чепцом монахини, который промелькнул перед аркадами ратуши и скрылся в глубине.

Когда красавец Альфо пробегал мимо с кофейным прибором, Савеццо задержал его.

— Альфо, — зашептал он ему, — смотри, как бы у тебя не утащили Альбу!

Сын хозяина кафе улыбнулся во весь рот.

— Я обязательно женюсь на красотке Альбе.

— А ты уверен, что она тебя любит?

— А почему она каждый день ходит к обедне? Ей только нужно пройти мимо да на меня поглядеть.

— Но последнюю неделю она сюда и не показывается.

— А хотя бы и так. — В глазах юноши сверкнул тщеславный огонек. — Она не показывается потому, что дуется на меня. Последний раз я не вышел на нее поглядеть, мясник Чимабуэ пролил вино, и мне пришлось вытирать за ним. Но в мае мне исполнится двадцать лет, и тогда я женюсь на ней, пусть не беспокоится.

— Альфо, не видать тебе молодой Альбы, как своих ушей. Самый младший актер, этот тенор, за ней увивается. Останешься ты с носом!

Но Альфо, хихикая, только качал головой.

— Не веришь? — сказал Савеццо. — Ну, а если я сам их видел? Нынче вечером он даже в обморок упал, потому что все ночи — понимаешь? — проводит там, у нее.

Улыбающееся лицо красавца Альфо заметно потемнело. И вдруг он скрипнул зубами.

— Где он, этот актер? — И Альфо с рычанием полез рукой в карман.

Савеццо вытащил его руку.

— Разве я стал бы говорить тебе, будь он здесь? Так легко и беду накликать. А может быть, я и ошибаюсь. Может, она еще не поддалась ему, твоя Альба. Во всяком случае, я тебя предупрежу, пожалуй, даже покажу их вместе. Но только обещай, что будешь вести себя благоразумно.

На лице красавца Альфо снова засияла счастливая улыбка.

— До чего же она меня любит, моя Альба!

Послышались радостные возгласы. Кум Акилле балансировал над головами посетителей подносом с тремя бутылками Асти. Это аптекарь незаметно заказал вино. Подставив свой стакан, синьор Джоконди сказал вразумляюще:

— Лучше сейчас распить винцо, а то как бы жена не турнула тебя вместе с ним.

— Ну разве это не чудесная жизнь! — воскликнул адвокат. — И подумать только, что всего лишь неделю назад никому такое и не снилось. На площади, залитой огнями, мы распиваем вино в обществе хорошеньких разряженных женщин, а вокруг нас фланирует публика, какой могли бы гордиться и более крупные центры. Наши старинные памятники с изумлением взирают на оживленное уличное движение и сами словно молодеют при виде этих бурлящих толп. Пульс нашего города бьется живее, и горе тому, — он простер руку к собору, — кто осмелится задержать прогресс.

В этот торжественный миг все были уверены, что дон Таддео возвратит городу ведро. И только Камуцци выражал сомнения. Среднее сословие недовольно. Оно угрожает пополнить ряды клерикальной оппозиции… Среди всего этого блеска, присовокупил секретарь, все явственнее проступает темное пятно. Но никто его не слушал. Аптекарь размахивал стаканом перед примадонной.

— Да здравствует «Бедная Тоньетта!» Я уж и не надеялся дожить до такой радости. Этот день, можно сказать, напоминает мне времена Гарибальди. Прав адвокат: хоть мы и живем в маленьком городе, а вот ведь какие великие события в нем происходят.

Все без конца чокались. Чокались и с арендаторами, сидевшими за соседним столиком. Галилео Белотти и барон Торрони подошли, держа бокалы, и попросили дам осчастливить своим присутствием также их столик. Италия как раз клялась аптекарю, что ноги ее не будет в супрефектуре. И тут Галилео, расшаркиваясь, потянул ее за рукав. Она последовала за ним; однако, уходя, продолжала щекотать глазами аптекаря, который краснел, как мальчишка.

Капельмейстер заметил, что кавальере Джордано, сидевший по левую его руку, окончательно осовел: губы его отвисли, рубашка на груди измялась, он безучастно смотрел в пространство. Дорленги подтолкнул старика, чтобы привести его в чувство.

— Вы сегодня были в ударе, кавальере, — сказал он ласково. — Какая изумительная игра! Я вам очень благодарен.

Но знаменитый певец только устало махнул рукой и скривил рот в насмешливую улыбку.

— Зря я на это пошел! — сказал он.

— Но ведь вы великий артист! — воскликнул капельмейстер в испуге. — Если и бывает, что вы не в ударе…

Знаменитый актер положил ему руку на плечо.

— Вы славный молодой человек, Дорленги, вы меня пожалели. Однако не думайте, что я не сознаю, как низко я пал. Впрочем, завтра я наверняка позабуду свои жалкие слова и опять выйду на сцену. Что поделаешь!

Капельмейстер не дыша смотрел себе в колени. Кавальере Джордано несколько раз пожал плечами и потянулся за своим бокалом. Выпив его до дна, он выпрямился и деланно рассмеялся.

— Я просто глупости говорю! Вы, конечно, заметили это, Дорленги, и постараетесь забыть, что я тут наболтал. Сами понимаете, бывает, что человек не в ударе, со мной это случалось и тридцать лет назад. Все это ровно ничего не значит. И если даже находит такая полоса, когда человеку не поется, это вовсе не значит, что он перестал быть мужчиной! Женщины еще и сейчас заглядываются на меня, и многие молодые мне завидуют. Да, я еще могу быть опасен. Вы удивлены, молодой человек? Что ж, у вас есть основания!

— Экий наглец! — крикнул аптекарь и так стукнул по столу, что задребезжали стаканы. — Какое-то мужицкое отродье позволяет себе целовать синьорину Италию в шею.

— Кого это вы называете мужицким отродьем? — взъелся Галилео Белотти и угрожающе, вперевалку двинулся на него. — Мы, разумеется, не болтуны и не фанфароны какие-нибудь, зато у нас крепкие кулаки.

Его сельские друзья поспешили поддакнуть ему.

— А вот посмотрим! — крикнул аптекарь и заковылял на своей деревяшке навстречу неприятелю…

Кавальере Джордано смеялся в кулак.

— Берегитесь, маэстро! Ваша малютка Рина мне тут не раз попадалась, и я склонен думать… Она призналась мне, что вы ею пренебрегаете, и я, разумеется, решил ее утешить. Малютка передо мной робеет; и все же я, кажется, произвел впечатление. В груди ее зреет новое чувство, и если только вы, Дорленги…

Послышался грохот: на пол полетели стулья, и поверженный рукою аптекаря Галилео Белотти несколько раз перевернулся в пыли. Приятели арендатора обступили старого вояку. Он рычал и отбивался кулаками, а в это время один из них пытался увлечь визжащую Италию и усадить в свою повозку. Тут подбежал багрово-красный от выпитого вина барон Торрони и предъявил на Италию права господина.

— Какой он к черту господин! — взревел Галилео Белотти, лежа во прахе под ногами у сражающихся.

— Разве вы не видите? Да это же граф Танкреди с бедняжкой Тоньеттой, — хрипел адвокат, силясь перекричать весь этот шум.

Именитые горожане, размахивая в воздухе руками, старались придать духу аптекарю. Мамаша Парадизи, громко стеная, пустилась наутек вместе с дочерьми, городской секретарь поспешил убрать подальше свое новое пальто; запоздалые прохожие отошли на почтительное расстояние; воинственные арендаторы воспользовались удобным случаем, чтобы скрыться, ничего не заплатив, — и тут баритон Гадди, не вынимая руки из кармана, отважно устремился на обоих почитателей Италии и, двинув дворянина с простолюдином так, что оба, не удержавшись на ногах, упали навзничь в повозку, изо всех сил стегнул лошадь. После чего он, ни на кого не оглядываясь, увел рыдающую Италию в уличку Лучии-Курятницы.

— Дались вам эти люди! — Кавальере Джордано в нетерпении толкнул капельмейстера. — Наше с вами дело поважнее! Малютка мне не откажет, если только вы, Дорленги… — Старик забормотал что-то невнятное. На его пергаментных щечках выступил румянец, таким густым и ровным кружком, словно его только что навели, — если вы скажете бедной крошке, что она свободна и может с чистой совестью отдаться своей склонности ко мне…

Он со страхом покосился вниз, на молодого человека, который сидел, не поднимая век, и давился слюной. Но Дорленги встал и, так и не взглянув на певца, пожал ему руку и поспешно удалился.

— Пренеприятное происшествие, — сказал адвокат Белотти. — Мы, конечно, поостережемся сообщать о нем в «Народный колокол». Такие случаи, сказать по правде, возможны в каждом городе. Везде попадаются невоспитанные люди, но особенно прискорбно столкнуться с этим в собственной семье…

— Я от души посмеялась, — сказала Флора Гарлинда. — Все это было презабавно.

— Как так? — удивился адвокат. — С их стороны было проявлено такое неуважение к вашему полу…

Она презрительно вздернула губу.

— Тем приятнее это видеть. Я вовсе не желаю, чтобы меня уважали потому, что я женщина. Ненавижу баб!

— Могло ведь плохо кончиться! У каждого из этих крестьян в кармане нож.

— Что ж они их не пустили в дело? Вот было бы забавно! Кому нужны все эти людишки! Что они умеют? Самое разумное с их стороны было бы приколоть друг друга, на лучшее они не способны.

Адвокат, хозяин табачной лавки и синьор Джоконди со страхом и неодобрением уставились на нее. Опомнившись, все трое схватили бокалы и, сдвинув их на столе, провозгласили:

— Ваше здоровье!

Пока они пили, погас дуговой фонарь, и, словно призрак из темноты, на опустевшей площади, под плеск фонтана, который звучал теперь особенно громко, появился древний старичок и, треща суставами, принялся отвешивать низкие поклоны: он помахивал старой шляпой с ободранными полями и еще издали приветствовал кавальере Джордано, а потом и Флору Гарлинда. Ухмыляясь во все свое сморщенное личико, с каким-то подобием лукавства в безжизненных глазах, он неровными, танцующими шажками подошел ближе, остановился перед столиком, приложил руку к сердцу и беззвучно открыл черный рот, казалось, поглотивший все лицо.

Заметив, как вздрогнула примадонна, адвокат повернулся к ней.

— Не бойтесь, это безобидный дурачок, он уже тридцать лет живет на хлебах у синьора Нардини в Вилласкуре. Никто не знает, как он сюда попал. Ну-ка, скажи этим господам, как тебя зовут, Брабра! Это единственное, что он может сказать. Ну, говори же, Брабра!

Вместо этого старичок вытянул шею с дряблыми, отвисшими сухожилиями и, напружившись, затянул что-то тоненькой фистулой; странный звук: его мог бы издать замечтавшийся ребенок, вообразивший, будто он поет.

— Что это с ним? — удивился адвокат. — Такого еще не бывало. Что ему нужно?

— И я тоже… — произнес глухой голос; древний старичок беспрестанно тыкал себя в грудь и шею костлявыми пальцами с заскорузлой, сморщившейся в черные кольца кожей. — И я…

— Он, видно, тоже имел отношение к театру, — предположил Полли, — от этого и рехнулся.

— А-а! — протянул адвокат и, вспомнив, как этот дурачок отвлек на себя внимание публики тем, что, словно передразнивая его, адвоката, стал кланяться зрительному залу, строго спросил — Что ты делал в театре, Брабра?

— В театре? — старичок вздрогнул. И, показав пальцем на шею: — Я тоже… В театре…

Кавальере Джордано догадался.

— Бедняга хочет сказать, что когда-то он играл на сцене. Но как же тебя звали, дружок? — спросил он величественно и благодушно.

Старичок закрыл глаза и поднял руку, словно ощупью ловя что-то в воздухе; все морщинки и складки кожи, в которых прятался рот, и все его ссохшееся личико замерло в каком-то испуге. Но вот что-то в этом лице дрогнуло, оно оживилось, в глазах блеснула искра сознания, и рот растянулся, чтобы произнести:

— Монтереали.

Кавальере Джордано откинулся на спинку стула.

— Монтереали? Давно я не слышал этого имени. Монтереали, — объяснил он адвокату, — сходил со сцены, когда я только начинал, но тогда говорили, что он гремел в свое время. Уже лет тридцать как его нет в живых.

— Монтереали, — повторил старичок и снова дрожащим перстом ткнул себя в грудь.

— Что только может прийти в голову такому безумцу, — развел руками адвокат.

А синьор Джоконди заметил:

— Он сегодня в отличном настроении. Браво, Брабра!

Беззубый рот снова разверзся черным провалом. Кавальере Джордано приложил к уху ладонь.

— Поет… Позвольте, кажется, что-то знакомое. Что же это такое? Из какой… оперы?

И вдруг позади раздался громкий смех Флоры Гарлинда. Все оглянулись. Примадонна оперлась на стол руками и пронзительно хохотала. Смех сотрясал ее щуплое тело, на посиневших висках выступили все жилки. Кто-то попробовал разжать ее пальцы, ухватившиеся за край стола, но они не поддавались. Ее полные затаенного ужаса глаза отпугивали всех, кто бросился ей на помощь. Она все смеялась… И когда даже адвокат отступился от нее и принялся вытирать взмокший лоб, в уличке Лучии-Курятницы показался портной Кьяралунци.

— Синьорина еще не вернулась домой, — сказал он. — Где же может быть синьорина Флора Гар… — Но тут он остановился как вкопанный, вся кровь отхлынула от его лица, большие руки задрожали. — Что это — будто и не ее голос, — проговорил он. — Что случилось? — Едва он коснулся ее рук, как они послушно разжались. Она позволила ему поднять себя, и он не то повел, не то понес ее, все время приговаривая: — Синьорина, простите, что я так много себе позволяю.

Полли, Джоконди и адвокат переглянулись.

— Черт побери этих артистов, не знаешь, чего от них и ждать. Человек как будто в прекрасном настроении, и вдруг — на тебе… Но, пожалуй, лучше об этом молчать. Бог знает, что подумают люди, если кто-нибудь оказался свидетелем… Будем надеяться, что она никого не разбудила. Одно можно сказать: у Невидимки сегодня богатая пожива. Друг Аквистапаче, верно, давно уже дома со своей женой. Представляю, как ему влетело… Доброй ночи, кавальере! Вы что, решили остаться? Уже час ночи. Позавидуешь этим актерам, спи себе завтра хоть до полудня.

Но адвокат опять вернулся; он подошел к древнему старичку, который, оставшись один среди площади, снова принялся расточать поклоны и улыбки, и сказал ему мягко, но решительно:

— Следующий раз, Брабра, когда на тебя найдет, сходи с ума так, чтобы не действовать людям на нервы. Даже сумасшествием, Брабра, можно управлять и как-то его контролировать. А то твой мерзопакостный эпилог испортил нам сегодня наш гражданский праздник. То, что ты сумасшедший — заруби себе это на носу, Брабра, — еще не дает тебе права быть плохим гражданином.

Но так как древний старичок как ни в чем не бывало продолжал бить поклоны, адвокат окончательно потерял терпение и, ухватив беднягу за шиворот, поволок его с собой в уличку Лучии-Курятницы.

В дверях кафе показался кум Акилле и, подойдя к опустевшему столику, пожелал кавальере Джордано доброй ночи: извините, мол, время позднее, пора закрывать. На площади было пусто и темно. В том ее углу, где сгустилась непроглядная темень, в доме купца Манкафеде дрогнул полуоткрытый ставень и начал затворяться. Но со стороны зиявшего чернотой двора ратуши послышались шаги — и ставень в доме купца Манкафеде замер на полдороге.

Нелло Дженнари, понурив голову, остановился под аркадой, как вдруг какое-то белое видение шепнуло ему несколько слов, и тут же упорхнуло.

— Вас просят возвратиться в театр и…

Дальше он не расслышал. Маленькая монашенка, сделав полный круг, еще ближе проскользнула мимо него.

— …и петь. Вас будут там слушать.

— Аббатиса? — спросил он и простер руки, чтобы схватить легкокрылую тень.

Но она уже неслась вверх по ступенчатой уличке. Он бежал за ней с поднятыми руками. Ноги его, казалось, вязли в земле, тогда как ему предстояло лететь на небо! Он не замечал, что натыкается на мирно почивающих коз. Зубы выбивали дробь, в голове смутно вертелось: «Альба пришла и ждет меня. Будет ли мне расплатой смерть? Все равно я спою «Драгоценную ночь», хотя бы она стоила мне жизни — драгоценная ночь! Но пусть решает аббатиса. И что бы ты не решила, Альба, я твой!»

Перескочив через последние ступеньки, он уже чувствовал, что мчится на крыльях. Но вот и широкая терраса перед дворцом. Монашенки и след простыл. «Не снится ли мне все это? Как может Альба быть здесь в такой поздний час! Да и что она знает обо мне? Кто-то решил надо мной посмеяться…» Тем не менее он закрыл глаза и бросился вперед.

В коридорах тьма была не так густа. Две свечки в фонарях, свисающих с кулис, отбрасывали красноватую дорожку на часть сцены, рампу и зрительный зал. Сжимая виски, Нелло Дженнари в два стремительных прыжка очутился на сцене и весь задрожал. Голос не слушался его, он задыхался. С большим трудом он взял себя в руки и запел:

«Эту ночь мы отдадим наслаждению, хотя бы она стоила нам жизни — драгоценная ночь!»

Нетвердым шагом, качаясь, он подошел к слабо освещенной рампе и, вскинув руки ладонями кверху, словно приговоренный к смерти, поднял глаза. Перед ним лежала непроницаемая тьма. Третья ложа направо между двумя стройными колонками показалась ему чернее остальных: так вот куда вел лабиринт его ночей, исполненных загадки, пронизанных страхом и восторгом.

Он повторил, откинув голову: «Драгоценная ночь» — и, держа последнюю ноту, вдруг почувствовал на шее чью-то руку. Мягкая и сильная, она душила его. «Аббатиса! — подумал он и закрыл глаза. — Это она! Я умираю! И так и не увижу тебя, Альба?» Но когда он поднял веки, там, в темноте, вспорхнули две маленькие белые ручки, они беззвучно аплодировали. «Вот оно, счастье! Теперь я знаю, оно мне суждено!» И Нелло упал на колени.

Стоя на коленях, он пел: «Взгляни, любимая, наш домик весь в цветах», чувствуя, что звуки льются из его груди, как неиссякаемые волны счастья. Преклонив ухо, ждал он вступления своей партнерши: «Ее голос! Ее голос!» Но тут прямо в руки ему упали цветы. И сразу же за этим послышался звук отворяемой двери. Он вскочил, бросился в коридор и добежал до лестницы вовремя, чтобы заградить беглянке выход. Легкие шаги наверху сбежали вниз по нескольким ступенькам, а потом быстро-быстро повернули обратно. Он помчался следом. За углом перед ним мелькнул подол женского платья. Открыв дверь какой-то комнаты, он увидел туманные очертания убегающей фигурки. Там, где длинная галерея тонула в густом мраке, чья-то смутно белеющая рука с мольбой протянулась назад. Сквозь устремленные в небо окна какого-то зала, из-за набежавших туч пробивался тонкий луч одинокой звезды, ложась на продавленный трон, на потрескавшиеся картины, на чей-то белый профиль, который, ускользая, открыл рот в беззвучном крике. Из глаз преследователя брызнули слезы: слезы мешали ему увидеть ту, что порывисто дышала где-то рядом, спотыкалась и, наконец, бросилась открывать окно. Он остановился и только поднял вверх молитвенно сложенные руки. Его прояснившиеся глаза уставились на тени под ее бровями. Так они стояли друг против друга, молча, не двигаясь. Она раскинула руки вдоль кованой решетки раскрытого до полу окна. Очертания ее головки таяли в темном воздухе. Где-то в бездну со скалы низвергался шумный водопад.

Сквозь набежавшее облачко снова пробился луч той же звезды.

И Альба сказала:

— Ты плакал.

— Да, потому, что я невольно испугал тебя, — сказал Нелло. — Но если бы я тебя не догнал, все было бы кончено… Понимаешь ли ты, что это значит…

— Я знаю все!

— Альба!

И он тут же отпрянул: она откинулась назад, в раскрытое окно.

— Не трогай меня!

Удручающая тишина. А потом, сперва незаметно, она склонилась вперед и упала в его объятия.

IV

Пробило четыре.

— Надо бежать, — сказала Альба. — Еще два часа, и нам не удастся незаметно проскользнуть через площадь.

— Еще целых два часа! — молил Нелло. — Не уходи, останься. Ты так долго заставила меня ждать.

И когда следующий удар колокола вспугнул ее:

— Пять часов! О Нелло, я погибла!

— Прикажи мне прыгнуть в эту пропасть, и ты спасена!

Он уже высунулся в окно; она повисла на нем.

— О Нелло, так-то ты любишь меня! — Она закрыла глаза. А открыв, сказала: — Что ж, я готова. Давай пройдем по площади, пусть все нас видят.

— Прости меня, Альба! Но почему нам не остаться здесь до самой ночи? Мы были бы так счастливы. Ночью я отнесу тебя домой на руках, обещаю.

— Нет, нельзя, меня будут искать. Мы можем пройти монастырем и спуститься в Вилласкуру по горе. Дай мне руку, любимый! — И у стен монастыря: — В половине шестого одна из сестер откроет ворота. Если бы это была Амика! Амика дочь нашего садовника, дома она была моей служанкой и здесь, в монастыре, тоже должна была прислуживать мне.

При виде монастырских ворот Альба опустила глаза.

— Когда в полночь все стояли у всенощной, Амика тайком убежала, чтобы сказать тебе, что я жду. Хорошо, если бы сегодня привратницей была Амика!

Так оно и оказалось. Следуя за ней, Альба шепнула, тихонько сжав его руку:

— Скажи, не слишком ли мы счастливы? Как велико должно быть несчастье, которое придет на смену такому счастью!

— А теперь бегом через сад, — шептала Альба. — Если здесь заметят мужчину — да еще со мной… Слава богу, аллея скрывает нас… А сейчас вниз. О, не бойся за меня! Скала только с виду неприступна, я знаю, здесь есть ступеньки, может быть только я и знаю их. Этот спуск всеми забыт. Ступеньки обвалились, осторожнее! А здесь через них проходит расщелина, но потом я найду их снова. Дай мне руку, любимый!

— Альба, у тебя рука в крови. В сумерках не видно, но я почувствовал вкус крови на губах… Мы в пещере, кругом большие камни. Не хочешь ли отдохнуть? Дай мне твои уста, возлюбленная!

— Надо спешить! Будет ли открыта дверь? Удастся ли тебе убежать?.. Ну вот мы и подошли. Дверь на террасу открыта. Значит, пора?

— Значит, пора? Еще разок, прежде чем ты меня покинешь! Твои глаза, Альба!

— Нет, нет, нельзя! Нам дальше нельзя вместе! Видишь кустарник, он скрывает этот выступ скалы. Там стоит скамья! — И потом, на его груди: — Как часто, о Нелло, ребенком я пряталась здесь от подруг, когда они разыскивали меня. Я чувствовала: чем-то я не такая, как они. Когда позднее они говорили о замужестве, я думала: «Что ваши мужья по сравнению с моим супругом!..» А теперь я твоя, и, мне кажется, не может быть чуда более страшного и сладостного, даже если бы моим супругом был Христос.

— Твои слова, Альба, делают мне больно. Увы, я такой же, как и все. Нас много, молодых веронцев, кто, научившись петь, отправляется искать счастья. Я беден, для меня бывало величайшей радостью, если четыре месяца в году мне удавалось петь за какие-то гроши. Все остальное время я глядел в небо, и жизнь моя протекала бесцельно. Но, полюбив тебя, я стал уже не тот!

Она высвободилась из его объятий, поднялась и устремила глаза вдаль. Ее белоснежный профиль, изящный с горбинкой носик и теряющийся в тени подбородок казались отточенными, как острый клинок, и глаз мрачно сверкал на этом белоснежном профиле.

— Будешь ли ты всегда любить меня? — спросила она и поглядела на него в упор.

Он закрыл глаза, нащупал сердце, словно оно у него болело, и сильно тряхнул головой:

— Всегда!

— Расскажи мне, каких женщин ты любил до меня?

— Я ни одной не любил! Ни единой, клянусь тебе! Я не знаю никакой другой женщины и не буду знать. О, как я люблю тебя, Альба!

— Я так страдаю, Нелло!

— И ты тоже?

— Как мы счастливы!

Они сидели лицом к лицу, сплетя колени и обняв друг друга за плечи; их дыхание смешивалось, с шумом вырываясь из полуоткрытых уст, глаза говорили о страшном напряжении.

— Прости меня! — шептал он. — И все настойчивее: — Прости меня!

Со вздохом они отпустили друг друга. Внизу, на террасе, приплясывал парикмахер Ноноджи; корча отчаянные гримасы, он прикладывал два пальца то к сердцу, то к губам и опять к сердцу.

— Я только хотел — потому как я от синьора Нардини, подстригал ему бороду, — хотел предупредить господ об опасности. У меня самые добрые намерения, никто не умеет молчать, как я. Но вот-вот сюда явится адвокат, а ведь вы знаете, это первый сплетник в городе… Нет, не туда! Пройдите вокруг дома, к водопаду. Вы будете мне благодарны за совет, — а я рад служить вам, чем могу: имеются фальшивые косы, парики, веера, большой выбор парфюмерии…

Подбадривая друг друга, они стали взбираться наверх в поисках другого спуска, который вел бы к самой уединенной части дома, где шумел водопад. Начав спускаться, они остановились: здесь была впадина. Земля задрожала у них под ногами, вниз полетели камни. Они стояли под брызгами низвергающейся воды, не смея шелохнуться. И тут снизу донесся свистящий шепот:

— Осторожнее, мы здесь не одни! — Адвокат Белотти усердно расшаркивался, держа руки у рта в виде рупора… — На меня, как вам известно, можно положиться. Но, к несчастью, где-то здесь парикмахер Ноноджи, а другого такого болтуна нет во всем городе. Бегите! — И так как они все еще не двигались с места и смотрели на него сверху: — Ага! Вы мне не верите? Я, как всегда, пришел сюда за яичками и могу вам доложить, что они нынче подорожали на два сольди.

Вытащив из заднего кармана длинную сетку, он принялся обстоятельно ее разматывать.

Внезапно земля дрогнула у них под ногами, кусок каменистой почвы оторвался и рухнул вниз, увлекая за собой куст, за которым они прятались.

— Держитесь вон за ту пинию! — крикнул адвокат.

Но они не смотрели ни вправо, ни влево и ухватились лишь друг за друга. И так, обнявшись, полетели вниз.

Нелло открыл глаза и стал шарить вокруг, ища Альбу. Но она уже встала. Он тоже поднялся и сел; они оглянулись назад: наверху, над водопадом, у здания электростанции стояли рабочие и хохотали. Внизу, широко расставив ноги, на них с масленой ухмылкой смотрел адвокат Белотти. Парикмахер Ноноджи, прикрыв рот рукой, убегал что есть духу. Альба и Нелло, обмениваясь тревожными взглядами, стали спускаться с горы.

— Синьор Нардини идет! — громким шепотом предупредил их адвокат, и они бросились бежать мимо дома и через террасу, в глубь сада, чтобы укрыться в кипарисовой аллее. На дерновой скамье они упали друг другу в объятия.

— Скажи, ты не слышал, как давно-давно били часы? — спросила Альба. — Долго били. Я слыхала звон, но мне показалось, что это во сне и меня не касается. Ну, теперь мне пора.

— …О боже, завтрак давно прошел, дедушка, наверно, ждет меня, что делать?.. Любимый, спрячься в нишу фонтана, нон у той скалы: мальчик и девочка брызжут в лицо друг другу слабой струйкой воды. Спрячься за цветущим кустом в нише, и ты не промокнешь.

— Я знаю. Я часто прятался за ними, услышав шаги в саду. Но ни разу, о Альба, это не были твои шаги!

— Я стояла за дверью на террасу и смотрела на тебя. Ты целовал следы моих ног, ненаглядный!

И она обхватила его лицо ладонями, чтобы вдоволь им налюбоваться.

— Альба, какие у тебя волосы! Тогда, в первый раз, они сверкали бронзой, а теперь кажутся черными.

— Никогда они не были бронзовыми. Может быть, для тебя они недостаточно красивы?

— Ты ведьма, я боюсь тебя!

Они увидели, что стоят чуть ли не у самого дома. Она вырвалась; он отступил в тень.

Но не успел он спрятаться, как Альба уже вернулась. Он жадно бросился к ней; она ждала с сияющей улыбкой и, чтобы подхватить его, слегка присела, а потом взметнулась вверх, как бывает, когда к вам приближается и обрушивается на вас большая волна.

— Дедушка позавтракал и ушел; мы одни и свободны. Понимаешь ты это? Понимаешь?

— Ах! Значит, можно будет посидеть на скамье среди цветов!

— Гиацинты пахнут так сладко, что хочется умереть! — вздохнула Альба.

— Мне больше не нужно за вас прятаться! — крикнул Нелло детским фигурам над чашей фонтана. — Убирайтесь!

И он бросил в рот мальчика камень. Струя перестала бить из него. Послышался крик.

Он оглянулся. Она крикнула:

— О Нелло, что ты делаешь, ты еще накличешь на нас беду.

— Это ты кричала, Альба! Ты!.. — И он прижал к груди ее голову, укрыл эти глаза, в которых мелькнул страх. Ее белая рука поднялась в томлении, чтобы найти его, а он зарылся губами в ее плечо. И, опьяненный жалящим, кружащим голову запахом ее влажного трепетного тела, испугался, — как могло ему прийти в голову шутить.

Она заговорила.

— Как часто раньше, — рассказывала она, — возвращаясь из церкви, я видела в нашем черном доме одно освещенное окно и думала: долго ли будет дедушка зажигать свет в своем окошке, — а там засветится и мое окно в доме на вершине горы. Тот дом был мне родным, я кивала ему издалека. А теперь, посмотри наверх, я больше не узнаю его — разве он не страшен? Мне кажется, он хочет убить меня!

Пузатый и серый, вцепившись в карниз скалы, с изогнутой клювом крышей и двумя злобно сверкающими окнами, монастырь хищной птицей притаился в вышине, словно выслеживая добычу.

— Я нужна ему только мертвая. А в жизни ты один у меня. Что будет со мной, если ты уйдешь? До сих пор я не знала, что такое остаться одной. Теперь я это понимаю.

Он крепче обхватил ее, чувствуя, как она дрожит.

— Никогда я тебя не оставлю.

Она откинулась назад и медленно, но убежденно покачала головой, крупные слезы застыли на ее щеках.

— Быть не может, чтобы ты любил так, как я люблю.

Она вырвалась и, закрыв лицо руками, шатаясь, побрела в тень.

— Нам надо бы умереть, — сказала она. — И сейчас.

— Эти цветы, — сказал он, — словно мягкий ковер. Давай уснем на них этой ночью!

— Ты хочешь? Значит, ты и вправду любишь меня?

— Мы сделаем то, чего не сделали Тоньетта и ее Пьеро, — прибавил он и горделиво улыбнулся.

— Кто это?

— Знаменитые любовники. Может быть, и о нас когда-нибудь узнает мир!

— О, как ты поешь! Я хочу еще раз услышать, как ты поешь!

Она, дрожа, повисла на его плече.

— Нелло! Я жизнь свою готова отдать за твой голос! Мой голос слаб, он не в силах рассказать, как я люблю! А ты можешь!

— Репетиция! — вспомнил Нелло. — Маэстро был недоволен мной. Но сегодня я буду петь для тебя. Ведь ты придешь меня послушать. Скажи, что придешь!

— Если ты этого хочешь!.. Я опять поднимусь по скале. Из монастыря во дворец ведет подземный ход, Амика меня проводит. Может быть, я отважусь посмотреть на тебя из ложи, ключ к ней я давно купила тайком у старого Корви. И тогда я увижу тебя в сиянье огней, над толпой, в праздничном зале, точно в сияющем ореоле, любимый!

— Я чувствую, что буду петь хорошо — впервые в жизни. Но пойдем со мной сейчас же. Пока ты рядом, я чувствую в себе столько сил, как сказочный герой.

— Хорошо, я пойду с тобой. На дороге никого нет, зной так и пышет. А если бы даже нас увидели люди! Что они знают о нас! Что они могут нам сделать?

— Да, что они могут нам сделать!

В синем небе пылала огнем рябина. Альба побежала к ней — и вдруг вскрикнула: через дорогу ползла большая змея, вся черная в дорожной пыли. Нелло схватил камень и, когда Альба хотела его удержать, крикнул:

— Пусти меня! Чего мне бояться, раз ты меня любишь!

Он бросился к змее и уже занес камень, как вдруг увидел на шее у нее кровь. Она была мертва. В ту же минуту он швырнул в нее камнем. Подбежала Альба.

— О, как ты напугал меня, гадкий мальчик! Но какой же ты храбрый. Ты герой, мой милый — герой!

Она бросилась целовать его руки. Он отвел руки и застонал.

— Что с тобой, мой Нелло?

— Эта издохшая тварь еще омерзительнее, чем живая. Не переступай через нее, Альба! Вернись домой, я вижу, сюда идут люди. Так ты придешь в театр? О, приходи! Сегодня вечером я буду петь как следует, ведь это, может быть, единственное, что я умею.

И, втянув голову в высоко поднятые плечи, он одиноко побрел по дороге.

«Я обманул Альбу!.. Но ведь, бросившись на змею, я считал ее живой! Значит ли это, что я обманул Альбу? Нет, я не трус. Как она любит меня! Как мы любим друг друга! Мне ничего не стоило бы умереть!»

На площади было еще безлюдно; перед кафе сидел Гадди и читал газету.

— Вот и ты зря притащился, — крикнул он подходившему Нелло. — Репетиции не будет. Маэстро предпочел устроить репетицию своей мессы. Вполне естественно: маэстро Дорленги ему ближе, чем маэстро Вивьяни.

— О Вирджиньо! — Нелло схватил его руку, словно желая раздавить в своей. — Как мы любим друг друга!

— Так, значит, поладили? Поздравляю! Ну, поскольку невеста богата, ты, думаю, не станешь возражать против венца. А я тут как раз читаю: прогорела труппа Валле-Бонизарди, которая предлагала мне ангажемент, да, к счастью, дело у нас расстроилось.

Нелло залился счастливым смехом.

— Вообрази только: я пою для нее, для нее одной. Да, и вообрази: я убил змею, которая чуть ее не укусила.

Он отбросил назад волосы, расправил плечи, радостная улыбка освещала лицо. Гадди внимательно посмотрел на друга.

— Что верно, то верно, выглядишь ты, как молодой бог. Но ведь не каждый день случается убить змею; да и пением не проживешь всю жизнь.

Улыбка померкла на лице счастливца; оно стало безжизненным, белым, как воск, голова бессильно опустилась на грудь.

— Какой уж там всю жизнь, — пробормотал Нелло. — Да если бы я сейчас, вот сейчас, вернулся, кто знает, нашел ли бы я то сердце, то любящее сердце, которое только что оставил? Не был ли то бред безумца?

И так как Гадди гулко рассмеялся:

— Ну, конечно, я сумасшедший! Скажи мне, что я попросту сошел с ума! — Он захохотал вместе с другом.

В окнах мамаши Парадизи пели на разные голоса. Сама мамаша сипло дребезжала: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах…»; одна из дочерей гнусила на всю площадь молитву Тоньетты, а другая гудела: «Я господин ваш: мне принадлежит право на ваших жен…»

— Представьте, и моя благоверная туда же, — объявил парикмахер Ноноджи, подбегая вприпрыжку. — Заливается с самого утра: «Какое счастье позабыть о любви!», а между тем, помнится, она этой ночью вовсе о ней не забывала.

Нелло смеялся. Подошли синьоры Полли и Джоконди и решительно забарабанили по столу.

— По стаканчику вермута, кум Акилле, похоже, что день будет жаркий. Видишь, как бойко торгует твой конкурент!

Хозяин кафе «За прогресс» пожал грузными плечами.

— Хорош конкурент! Вы уже пятьдесят лет живете в городе, а приходилось ли вам слышать, что где-то, под боком у Манкафеде, имеется еще одно кафе? Кафе «У святого Агапита», — я только сегодня послал туда Альфо, чтобы узнать, как оно называется.

И он сплюнул. Однако, несмотря на свое презрение, дышал он сегодня прерывистее, чем обычно, и весьма нуждался в спинке стула, чтобы привалиться к нему брюхом.

— Кафе «У святого Агапита»? — звонко крикнул Нелло. — Чем же там угощают, уж не святой ли водой?

— Однако вы мастер шутить! — ухмыльнулся кум Акилле.

Ноноджи немедленно полез за пазуху и извлек оттуда фальшивую косу.

— Вы родились в рубашке, синьор Нелло Дженнари. Вот как раз то, что вам нужно. Имеется также большой выбор вееров.

Нелло продолжал смеяться, не обращая на него внимания.

— Однако там уже сидят друг на друге, — заметил Полли. — Папаша Джовакконе даже выносит столики на площадь. Все среднее сословие кипит и бурлит, подумать только, из-за чего это началось: из-за какой-то пустой ложи!

— Уж верно, тут не обошлось без дона Таддео, — добавил синьор Джоконди.

— Все для вас, — рассыпался мелким бесом Ноноджи. — Все для синьора Нелло Дженнари. А если вы окажете мне честь… — он потянул молодого человека за рукав, — я покажу вам шикарнейший дорожный несессер — такой, какой и полагается человеку в вашем положении.

Но Нелло только отмахнулся. Он сиял. Все забавляло его сегодня.

— Экая язва этот дон Таддео! — Полли скрестил руки на груди. — Видно, ему не терпится дать нам решительный бой.

— Чистейший демагог! — подхватил синьор Джоконди. — Сегодня в своей проповеди он подстрекал народ против высшего сословия! Вы случайно не были в церкви, синьор Гадди? Что касается меня, то ноги моей там больше не будет. Слыхано ли дело — подучать простой народ, чтобы он разнес в щепы театр?

Парикмахер отчаянно перекосил лицо.

— Что я слышу, синьор Нелло? Вы отказываетесь купить у меня что-нибудь? А известно ли вам, что это значит? Это значит, что вы хотите пустить меня по миру! Разве я не выписал весь этот дорогой товар специально для вас, по вашей настоятельной просьбе?

— Разнести театр! — воскликнул расшалившийся Нелло и подбросил вверх фальшивую косу.

— Нет, уж мы сперва разнесем кафе «Святого Агапита», — сказал кум Акилле. — Оно годно только на слом.

— Караул, грабят! — взвизгнул Ноноджи и пустился догонять мальчишку, убегавшего с его фальшивой косой.

Полли серьезно покачал головою.

— В одном священник прав. Добрые нравы у нас в небрежении. Интересно, кого он назвал женой вавилонской и предал анафеме?

— Да уж не иначе как белобрысую хористку, — предположил синьор Джоконди, игриво ткнув Полли в живот.

— Признаться, — подтвердил кум Акилле, — когда я нынче открыл свое заведение, я нашел на диване парочку. Они изволили здесь ночевать.

— И я спугнул парочку, — сказал Полли. — На крыльце, когда вернулся домой.

Джоконди в ужасе замахал руками.

— И не говорите! У нас в переулке просто ступить некуда! Я уже не говорю о дворе ратуши, где темно, как в бочке.

И они принялись хохотать, уперев руки в колени.

Мимо проходил все тот же древний старичок; он чему-то усмехался и мурлыкал себе под нос тоненьким голосочком.

— Брабра! — крикнул синьор Джоконди. — Он тоже бродил по улицам ночью и, верно, всякого навидался. То-то он идет и про себя смеется.

Парикмахер продолжал выплясывать перед Нелло.

— Поймите же, синьор, — заныл он плаксиво. — Ведь у меня семья. А если вы непременно решили пустить меня по миру, мне ничего не остается, как рассказать всем то, что я знаю…

И он снизу вверх заглянул молодому человеку в глаза, чтобы проверить, как подействовала его угроза. Женщины высунулись из окон: Нелло стоял, подбочась, и смеялся, смех его звучал, как пение. И все смеялись вместе с ним.

— Ну, а что же адвокат? — спохватился Полли. — Впрочем, вполне понятно, почему его в такой ответственный день не видно на площади. Он заперся у себя в кабинете. Сидит за письменным столом в одних подштанниках — по случаю сильной жары — и принимает хористочек, которые не прочь получить задаток.

— Эй вы, озорники! Что вы там поете? — взревел кум Акилле.

— «Хотя бы за нее пришлось платить жизнью, за драгоценную ночь!» — распевала ватага мальчишек, меняя слова на свои лад, и ускоренным шагом продефилировала мимо. Нелло Дженнари со смехом зашагал за ними по площади. Но перед домом коммерсанта Манкафеде его словно кто схватил за полу: в первом этаже дрогнул ставень, и Нелло вдруг остановился, смех замер в его горле, на вытянувшемся, измученном лице робко щурились глаза.

«Невидимка! Я и думать забыл о ней, а она с меня все время глаз не спускала! Она знает каждый мой шаг — и знает, куда я направлю последний. Куда же? Куда?» Он жадным взором приник к сквозной решетке ставня. И тут же, отвернувшись и протянув вперед руку, прошептал:

— Нет, не надо! Не надо говорить! Лучше умереть, ничего не зная… Умереть?..

Он скрестил руки на груди и уперся в них подбородком, дрожа всем телом, как от озноба.

«Не чувствовать больше рук Альбы вокруг своей шеи, не вдыхать аромата ее влажной кожи, не видеть ослепительной ее улыбки!.. Надо было умереть вчера: вчера у меня хватило бы сил… Какой ужас, сколько опасностей вокруг!.. И я еще смеялся! Ноноджи мне угрожал, а я так ничего и не понял. Мне казалось, что он отпускает свои шутки и кривляется, пресмыкаясь где-то там на земле. И только теперь я понимаю, какая жестокая хитрость сверкала в его налитых кровью глазах. Надо бежать к нему, купить у него все, что он потребует…»

Но едва он повернулся, как налетел на коммерсанта Манкафеде, тот стоял у своей лавки и многозначительно улыбался. Он знает все, раз дочери его все известно! Умилостивить судьбу! Откупиться хотя бы на время!

— Нет ли у вас, синьор, — пробормотал Нелло, — нет ли у вас?..

Манкафеде с готовностью потер руки.

— Могу предложить кипу красной фланели, самый подходящий товар для драматического актера. Имеются также ткани для демисезонных пальто. Вы только не торопитесь, синьор Нелло Дженнари, а подберите себе по вкусу. Хоть мы закрываемся на воскресенье, но для такого клиента недолго и открыть.

— Этот костюм мне нравится, но, боюсь, по цене не подойдет.

— Не извольте беспокоиться, — заверил его коммерсант. — Я пришлю его вам на дом. И не стану же я торопить с уплатой такого покупателя, как вы. Уж кому-кому, а мне хорошо известно, что за вами должок не пропадет. А может быть, заодно и этот костюмчик, он удивительно вам к лицу, или вот этот, он любую женщину сведет с ума.

— Как вам угодно! — пробормотал Нелло.

— Прикажете завернуть оба? С величайшим удовольствием! Зато уж я уступлю вам красную фланель совсем задешево. — И на землистой физиономии купца зарделось нечто вроде отблеска пресловутой красной фланели.

— Так почем же? — покорно спросил Нелло. Но Манкафеде его не слышал. Выбежав на порог, он усердно кому-то кланялся, а вернувшись, стал извиняться. Его заячий профиль улыбался подобострастно и хитро.

— Это покупательница прошла, синьор, обыкновенное дело — покупательница.

И пока Нелло перебирал на прилавке образцы материи в крупную клетку, за Альбой опустилась в храме кожаная завеса.

В церкви не было ни души. Альба подняла вуаль, оглянулась, часто дыша, словно кто-то гнался за ней, и опустилась в ближайшем ряду скамей на колени. Уронила голову на руки. Когда же прохладный воздух освежил ее разгоряченную шею, она сладострастно поежилась и плотнее закуталась в шаль. Плечи ее подергивались, лоб все тяжелее давил на ноющие руки, прижимая их к твердому дереву. Но вот она поднялась, посмотрела на свои руки, на лужицу слез, которую глаза ее пролили на скамью, и медленно покачала головой… Услышав шум в притворе, она отступила в тень исповедальни.

Не усидев в своем убежище, она прокралась к монахине, склонившей колени перед часовней святого Агапита, и коснулась рукой края ее рясы. Коснулась — и словно опомнилась. Рука испуганно отпрянула и схватилась за горло, откуда готово было вырваться рыдание. Не спуская горячих глаз с той, что молилась безмятежной душою, Альба так же неслышно скользнула назад в темноту.

Монахиня ушла. Бесконечная тишина, и только желтая занавесь в глубине, закрывавшая последнее окно, затрепетала, что-то черное, шелестя, съехало вниз, и в дверце сбоку главного алтаря появился дон Таддео. Он шел, опустив плечи, на которых остались следы известки, понурый и разбитый, блуждая воспаленными глазами по стенам храма. Увидев Альбу, внезапно вышедшую ему навстречу, он шарахнулся от нее, так что разлетелись полы его сутаны. Когда же она просящим жестом показала на исповедальню, он отшатнулся и скорчил гримасу, словно его мутит. Тогда, сложив кончики пальцев, она коснулась ими губ и пошла, глядя прямо перед собой расширенными глазами. На пороге она помедлила и снова повернулась к священнику: их глаза встретились, веки неприметно дрогнули. Священник прикрыл свои. Левой рукой он провел по лицу, правая неуверенно взметнулась в воздух; большими шагами поспешил он в развевающейся сутане к ризнице.

Альба все еще стояла на пороге, не дыша… Наконец она с усилием выпрямилась, опустила на глаза вуаль и подняла кожаную завесу над дверью, приглушавшую шум площади.

Незнакомая женщина в кружевной косынке на волосах протянула снаружи руку. Альба передала ей завесу — Италия нагнулась и большими, по-звериному любопытными глазами уставилась вслед убегающей даме под вуалью.

— Здесь вам не пройти, барышня! — сказала служанка Феличетта.

И действительно, всю площадь перед собором запрудили женщины, они высоко поднимали детей и громко перекликались.

— Хоть я и служу теперь не у господ, а у булочника Крепалини, того, что объявил им войну, но я охотно дам вам совет, потому что вы всегда сочувствуете бедным людям. Вам лучше спуститься по Корсо, выйти переулками на улицу Ратуши и опять подняться сюда. Так вы избежите неприятностей. Ведь на площади бог знает что делается, все так и рвутся в драку. Вон там, перед кафе папаши Джовакконе, сидит мой хозяин булочник. За него пропасть народу, и уж кому-кому, а мне хорошо известно, что это значит, когда он вот так надуется, словно индюк. Да, не позавидуешь адвокату! Недолго осталось ему командовать в кафе кума Акилле.

Синьора Ноноджи и сапожница Малагоди кричали, будто сговорившись, в один голос:

— Окаянные безбожники! Они готовы сжить со свету дона Таддео, только бы отнять у него ведро!

Издалека слышался заливистый лай булочника:

— Ага, эти господа забрали себе все ключи от лож! Так не видать же им ключа от башни, где ведро! — И опять сначала: — Ага, эти господа забрали себе…

Адвокат Белотти тоже не оставался в долгу и сиплым голосом кричал что-то неразборчивое. Только видно было, что господа рядом с ним презрительно смеются. «Халды-балды», — передразнивал братца Галилео Белотти, восседая за столиком булочника.

Как вдруг из окошка высунулась аптекарша и закричала не своим голосом, потрясая в воздухе кулаками:

— Ах, предатель, ах, обманщик! Слышите, люди добрые, что он говорит — будто дон Таддео продал ведро, будто у него купил ведро какой-то американец!

Перед кафе «У святого Агапита» начался переполох: все повскакали с мест, в воздухе замелькали кулаки. Женщины перед собором подняли визг.

— Адвокат прав, — истошным голосом вопил перед ратушей цирюльник Бонометти.

И, подтолкнув стоявшего в толпе мужчин старенького писца из городского присутствия, Дотти, продолжал:

— Кричите за мной! Адвокат прав насчет ведра. Он разоблачает поповские интриги! Адвокат — великий человек!

Чиновники подхватили:

— Да здравствует адвокат!

А толстяк Корви:

— Адвокат — великий человек, он обещал мне место городского весовщика!

— Разве не адвокат построил нам прачечную? — накинулись на сапожницу служанки Фанья и Нана. — Да здравствует адвокат!

— Да здравствует адвокат! — кричали в толпе женщин юные хористки. — У него можно получить любой задаток!

Адвокат помахал своим сторонникам шляпой и, обращаясь к стоявшим рядом господам, сказал:

— Вот они, честные люди! При таком умонастроении народа можно не сомневаться, кто победит: дух ли мятежа, братающийся с реакцией, или порядок, неразлучный со свободой.

— Слыхали мы эти трескучие фразы! — буркнул городской секретарь. — Трудно сказать, на чьей стороне здесь свобода. Свобода и распущенность — это не одно и то же!

— Уж не киваете ли вы, синьор Камуцци, на мою частную жизнь? — вопросил адвокат. — В таком случае знайте, что я не стыжусь жизни, в которой нет ни капли лицемерия. Я в этом отношении, можно сказать, наследник славных традиций. Вам, синьор, должно быть неизвестно, чем были наши прабабки. Когда-то, синьор, на месте этого города стоял храм Венеры.

— Ну, так ведь его давно снесли! — возразил секретарь, пожимая плечами.

— Вот и радуйтесь вместе с доном Таддео, этим демагогом в рясе! Разве сегодня в своей проповеди он не натравливал чернь на власть имущих, предлагая низложить тех, кто предается любодейству? Я знаю, кого он имеет в виду! — И адвокат ткнул перстом себя в грудь. — Но вашему дону Таддео придется на сей раз убедиться, что такое истинная власть!

Он взмахнул в воздухе газетой. Полли почесал в затылке.

— Все это очень мило! Но пока что нас горсточка, а у среднего сословия целые батальоны. Пойти, что ли, собрать друзей? Кстати и Олиндо прихвачу. Если он вообще-то ни на что не годен, то на его кулаки можно положиться.

Таможенный сборщик тоже пожелал заняться вербовкой и направился в аптеку. Оттуда, размахивая пестом своей ступки, приковылял старый Аквистапаче.

— Ромоло! — вопил кто-то ему вслед.

— Здесь нет никакого Ромоло! — взревел он. — Есть только старый гарибальдиец, который видит, что свобода в опасности. — И все больше распаляясь: — Выходите, трусы, что убоялись жен и попрятались по своим лавкам! Выходи, Манкафеде!

Размахивая пестом, Аквистапаче двинулся через площадь, рассекая неприятельские ряды; но как ни петушились сторонники «Святого Агапита», никто не отважился поднять руку на старого воина. И не успел Манкафеде опустить железную штору, как уже был прочно пойман.

Дрожа, последовал он за своим похитителем.

— Процентщик! — громовым голосом, который сделал бы честь его тромбону, заорал обойный мастер Аллебарди под самым носом у почтенного коммерсанта.

Тот попятился, сильно побледнев. Кругом подхватили:

— Процентщик!

— Вор! — И заслуженный рыцарь кабаков Цеккини посинел от прилива внезапной ярости. — Этот вор скупает все вино в округе и вздувает цены. А наш брат пропадай от жажды.

— Не хотим пропадать от жажды! — ярились его собутыльники.

— А мы не хотим подыхать с голоду! — закричал у ратуши дюжий извозчик. — Долой булочника!

— Долой булочника! — поддержала его толпа, и Крепалини юркнул в гущу своих приверженцев.

— А уж сдобные булочки Серафини! — взвизгнул из-за плеча извозчика кондитерский ученик Колетто. — Сказать вам, что он кладет вместо корицы? Сушеных клопов! Не кондитер он, а бандитер!

Послышался крик отвращениями над площадью, покрывая весь этот шум и гам, взметнулся плачущий женский голос:

— Изидоро! Мой Изидоро!

Это мамаша Парадизи, позабыв все на свете, высунулась из окна.

— Беги, Изидоро, не то тебя побьют! Беги, спасайся!

Но Манкафеде только бросил ей наверх безутешный взор, ибо его похититель уже доставил узника на место, к столику перед кафе «За прогресс».

Синьор Джоконди привел барона Торрони; позади следовали оба Сальватори — дядя и племянник.

— Вы оттяпали у меня мой завод, — напомнил Джоконди Сальватори-старшему, похлопывая его по животу. — Но это я так, между прочим, а сейчас надо нам вместе постоять за свободу.

Аптекарь гонялся за парикмахером Ноноджи, который, кровожадно гримасничая, носился взад и вперед по площади, увертливый как ласка. Перед кафе папаши Джовакконе он, осеняя себя крестом, визжал:

— Дон Таддео святой!

А перед столиками кума Акилле:

— Да здравствует адвокат!

Так как аптекарь не мог за ним угнаться, он призвал на помощь хозяина гостиницы Маландрини и учителя Цампьери, которые пришли только посмотреть, что тут творится. Явился сам по себе и капельмейстер Дорленги.

— А как же моя месса? Ни один человек не пришел в собор на репетицию! — закричал он, в отчаянии воздевая руки.

— Бывает время, сударь, — сказал ему учитель Цампьери, — когда и нам, служителям муз, полезно оторваться от любимых занятий и во имя высоких идей спуститься на площадь.

— Однако их становится все больше! — спохватился на той стороне механик Бландини. — Надо и нам собраться с силами.

И тотчас же цирюльники Макола и Друзо побежали на Корсо, а слесарь Фантапие на каменную лестницу и, останавливаясь перед каждым домом, стали выкликать:

— Все на площадь!

Из постоялых дворов «Лунный свет» и «Привет новобрачным» привалила толпа крестьян.

— Сюда! — орал Галилео Белотти, заняв позицию посреди площади, у фонтана. — Всыпем этим шутам гороховым по первое число!

Как вдруг красавец Альфо, неизвестно почему скрипя зубами, кинулся на него — и Галилео припустил на своих коротеньких ножках обратно в дружественный лагерь. Красавец Альфо вернулся в свой стан, торжествующе улыбаясь и напялив на нос в качестве трофея синее пенсне арендатора.

Однако это не помешало крестьянам стать под знамя святого Агапита.

Когда слесарь Скарлетта пришел со стороны городских ворот, чтобы примкнуть к партии среднего сословия, дорогу ему преградил адвокат и пообещал ту часть работ в ратуше, которую предполагалось отдать Фантапие, после чего слесарь остался. К портному Кьяралунци, который приплелся с улицы Лучии-Курятницы, адвокат тоже обратился с какими-то посулами. Но тот был тверд.

— Прошу прощенья, господин адвокат, я самого лучшего мнения о господине адвокате, но позор тому, кто изменит своему классу, — ответил портной. И отправился к своим.

Возвратился Полли, а с ним единственный рекрут, его собственный сын. Отец подгонял его сзади. У обоих были красные физиономии, оба запыхались. Отдуваясь, хозяин табачной лавки заявил:

— Это мой сын Олиндо, пусть сражается за свободу! Думаете, он сам пришел? Ну нет, мой сын такой тип, которому плевать на свободу. Зная, что отец поглощен общественными делами, он в моем доме — в моем собственном доме — принимает эту непотребную женщину, белобрысую хористку, и занимается с ней — сами понимаете какими делами. — И он наградил Олиндо тумаком. — Когда мать застала их, она хлопнулась в обморок. Ну, а я, когда вижу такую испорченность наших детей, готов даже признать правоту священника.

Синьор Сальватори тоже стал жаловаться на племянника. Чтобы пресечь это брожение умов, адвокат с серьезным видом отозвал Полли в сторону.

— Скажи, Полли, друг ты мне или не друг?

— Дружба дружбой, — но…

— Никаких но!.. Говоря по правде, каждый из нас подвержен человеческим слабостям. Спроси собственную совесть, Полли, кто в тебе больше зол на сына — отец или соперник? Во всяком случае, Полли, гражданский долг прежде всего!

Полли еще немного поворчал себе под нос, между тем как адвокат с гордостью и надеждой оглядывал свои окрепшие ряды. Кум Акилле обходил всех с бутылкой вермута, ибо каждому теперь требовалось мужество.

— О-го-го-го! — закричали все в один голос.

А из лагеря святого Агапита отвечали:

— У-лю-лю!

Народ, собравшийся перед собором и ратушей, тоже кричал и хлопал в ладоши, раздавались и свистки. Изо всех окон вопили женщины. И вдруг старик Аквистапаче как зарычит:

— Это еще что такое! С какой стати к ним затесался молодой Савеццо?

— Верно, заблудился, — предположил синьор Джоконди.

А кум Акилле гаркнул в сложенные рупором руки:

— Ну, как вам пришлась по вкусу святая вода, синьор Савеццо?

Увидев, что его изобличили, молодой Савеццо скрестил руки на груди и вышел на площадь. Хмуря брови, он некоторое время оглядывался вокруг с мрачным торжеством.

— Чего тебе надо? — кричали ему из толпы.

— Долой! Пора покончить в нашем городе с системой протекционизма, с диктатурой одного класса! — возгласил он, грозно выкатив глаза и картинно потрясая кулаками.

— Долой! — поддержала его толпа.

— О народ! — Савеццо распростер руки, словно распятый на кресте. — Отныне ты будешь волен принять дары, которые приносит тебе талант, — даже в тех случаях, когда он не принадлежит к одному из привилегированных семейств. Перед следующими выборами в магистрат надо вычеркнуть из списков те имена, которые знаменуют для нас коррупцию и ограбление народа. Их носители…

— Булочник! — закричали Бонометти и извозчик.

— Ну, конечно, булочник, — подхватили в толпе.

— Кондитер! — взвизгнул Колетто. — Бандитер!

— …будут поражены величием вашей мести… — надрывался Савеццо.

— Не хочешь ли воды? — крикнула какая-то женщина.

— Да, вода ему не помешает. Он декламирует свой доклад о дружбе, — с презрительной усмешкой сказал адвокат.

— …вашей мести, — продолжал Савеццо, поворачиваясь в профиль к слушателям, — которая беспощадно обрушится на эту цитадель безбожия, порока и тирании: я имею в виду театр!

— У-лю-лю! — послышалось теперь перед кафе «За прогресс».

— По-каковски он разговаривает-то? — спрашивала служанка Феличетта у соседей, но те только пожимали плечами.

— Довольно! Даешь «Бедную Тоньетту»! — крикнул извозчик и затянул — «Взгляни, любимая…»

Кругом захохотали. Савеццо снова взъерошил свой хохол, выбросил вверх руку, словно приветствуя толпу, а потом сжал кулак и, погрозив кафе «За прогресс», удалился. Барон плюнул ему вслед.

— Трусливый лицемер! Вот он и разоблачил себя!

— Я никогда не обманывался на его счет! — заявил адвокат. — В его смирении, как и в его гордости, я всегда чувствовал зависть того, кто не причислен к сонму богов.

— А вот и комедиантка! Держите ее! — взвизгнула жена пономаря Пипистрелли, стоявшая перед соборной папертью.

Преследуемая фуриями, Италия побежала через площадь неловкими мелкими шажками, испуская крики напуганной павы. Аптекарь Аквистапаче заковылял ей навстречу, и хотя сверху некий грозный голос кричал ему: «Ромоло!», он подхватил артистку. Однако фурии не сдавались и оцепили кафе «За прогресс». Северино Сальватори-младший вышел и стал нашептывать им сальности.

— Вот он, этот охальник! — крикнула сапожница Малагоди. — Наша Элена выставила его за дверь, он бог знает чего от нее хотел.

— Ах, какой приятный кавалер! — С этими словами другая вырвала у него монокль.

Это послужило сигналом, и все бросились врассыпную, сопровождая свое бегство визгливым смехом и далеко не благопристойными жестами.

— За что они сговорились меня убить? Чем я виновата? — рыдала Италия, сидя на кожаном диване в кафе, между тем как синьор Джоконди, бросая кругом плутоватые взгляды, распускал ей шнуровку на груди. Негоциант Манкафеде тоже укрылся в зале. Он ломал свои сухие руки.

— Гражданская война ужасна, — плакался он. — От нее страдают дела, и при случае можно, не приведи бог, свободно получить по загривку.

— Вы думаете? — пролепетал кавальере Джордано, забившийся в самый темный угол.

Синьор Джоконди обнаружил на шее у Италии небольшой синяк и потребовал уксусу. Кум Акилле принес ему пузырек и сказал сокрушенно:

— И подумать только, что все это сотворил один-единственный священник!

— Бывают и хорошие священники! — Кавальере Джордано заклинающим жестом протянул вперед руку. — Бывают добрые пастыри и бывают дурные пастыри!

Италия зарыдала.

— Дон Таддео вовсе не дурной пастырь. Просто он не хочет, чтобы люди грешили, и он прав. Ах, бедная я, бедная!

— Не надо плакать, — пробормотал аптекарь. Он стоял рядом с Италией, сложив руки на животе, и сам обливался слезами.

— Когда я первый раз пошла к нему на исповедь, — рассказывала Италия, шмыгая носом, — он говорил со мной очень строго. В одну душу: расскажи ему все, ну прямо все, все!

— Еще бы, — заметил кум Акилле. — Это для них первое удовольствие!

— И он задавал мне такие вопросы, что просто ужас! Будто он уже знает все. Неужели он святой?

— Ну нет, скорее он сидел под кроватью! — крикнул барон Торрони и оглушительно расхохотался.

— А потом он приказал мне пойти на богомолье к мадонне Лоретской. И я непременно пойду, а то как бы чего не случилось… Ну, а когда я сегодня пришла к нему вторично…

— Бедная девушка, она тоже попала в руки к попам! — вздохнул аптекарь.

— …он и вовсе не стал со мной разговаривать.

— Боится, как бы вы не обошли его! — предположил синьор Джоконди.

— Он молился в ризнице, и глаза у него сверкали как угли.

— Экий хитрец! — воскликнул хозяин гостиницы Маландрини. — На нас он напускает все среднее сословие, а сам притворяется, будто у него только и дела, что беседовать с праведниками в раю.

— Да, уж на площади его не увидишь, этого лицемера, — сказал вошедший адвокат, услышав последние слова.

— Я все-таки опять побеспокоила его, и тут, — Италия вздрогнула при одном воспоминании, — он спрыгнул со своей скамеечки, как черный кот. Ужас! Я — бежать, он за мной. Кричит, что будет меня исповедовать. Но только я начала, как он крикнул: «Довольно!» — и отпустил мне все грехи. Я подумала, нет, тут что-то не так, и опять начала сначала. А он как застонет, ну, вы понимаете как — эге, думаю, дело плохо — и только он меня и видел.

Она оглядела всех с содроганием.

— Он, верно, все еще молится на своей скамеечке, а то и валяется под скамьей, — сказал адвокат. — Значит, можно не опасаться, что он примет команду над кафе «У святого Агапита».

В кафе следом за адвокатом вошел городской секретарь.

— Думайте о доне Таддео что хотите, — сказал он и покачал головой, — а все-таки он мужественный человек, этого у него не отнимешь. Он нас не побоялся и даже вас, адвокат. Ведь он там совершенно один, его пономарь отправился собирать травы.

— Жаль, что и он не пошел с пономарем.

— Он, правда, не строит прачечных, но зато защищает интересы религии.

— Религия служит ему ширмой для классовой ненависти!

— А нам такой ширмой служит свобода!

— А! — И адвокат сделал нетерпеливое движение. — У меня сейчас нет времени с вами философствовать, синьор Камуцци! Город ждет от меня действий!

И он выгнал всех на площадь.

— Стойте, куда вы? — Адвокат ухватил за полу Нелло Дженнари, который хотел уже нырнуть в образовавшийся посреди толпы проход: на углу улички против ратуши он увидел Альбу.

— По крайне нужному делу, — объяснил он впопыхах, стараясь вырваться из цепких рук адвоката.

Альба стояла, оцепенев. С балкона на втором этаже ратуши на нее смотрели такими глазами, что она не могла сдвинуться с места, не могла дышать. «В жизни на меня так не смотрели!.. Нелло!..» Она призывала возлюбленного, она собрала всю силу своей любви — напрасно! Ненависть там, наверху, была сильнее. В страхе, как бы не задохнуться и не погибнуть в ее ядовитых испарениях, она бросилась обратно в уличку.

— Не может быть дела нужнее, чем борьба за свободу, — сказал адвокат. — А уж кто, как не мы с вами, мой юный друг, — и он сочувственно улыбнулся, — нуждаемся в свободе под эгидою Венеры!

В их разговор вмешался баритон Гадди.

— Не уходи, Нелло! — решительно заявил он. — Ведь и у нас есть чувство чести, — я никому не позволю говорить мне в глаза, что актеры воруют носовые платки.

И Гадди смело двинулся на площадь, как всегда засунув руку в карман и высоко поднимая свой римский профиль. Булочник Крепалини отважился было выйти вперед и, свирепо скалясь и тараща рачьи глаза, старался перекричать шум на площади. Как вдруг он взлетел на воздух и отчаянно замахал руками.

Гадди отшвырнул его назад, к его друзьям, и, успокоившись на том, повернул обратно. Слесарь Фантапие, оказавшийся впереди, хотел с ним рассчитаться, но тут подоспело подкрепление в лице Аквистапаче и барона Торрони. Кум Акилле, вооружившись стулом, ринулся за ними следом. Однако, добравшись до неприятеля, он так запыхался, что вынужден был поставить стул и навалиться животом на его спинку.

— Ага, папаша Джовакконе, свинья ты этакая, небось большую деньгу зашибаешь, ведь святая вода недорого обходится! — крикнул он.

Ученик Колетто, согнувшись в три погибели, вприпрыжку следовал за ним и вдруг, изловчившись, запустил в кондитера Серафини молитвенником. Негоциант Манкафеде, которым синьоры Джоконди и Полли пользовались как прикрытием, неожиданно рухнул на колени: его сразил метательный снаряд в виде затычки от бочонка.

— О-го-го-го!

— У-лю-лю!

— Долой «Бедную Тоньетту»!

— Долой попов!

— Что он на нас взъелся, ваш дон Таддео? — кричал Маландрини. — Сегодня, когда он лупил моего мальчишку, он и сам насвистывал мотив из «Бедной Тоньетты».

— Молчать! — заорал на него обойщик Аллебарди. — Чтобы у тебя черви завелись в брюхе, как в твоих бифштексах!

Слесарь Фантапие впился в своего коллегу, слесаря Скарпетту, уничтожающим взглядом и кричал, приложив руки ко рту:

— Подлый двурушник, гад!

— А ты слопал ключ! — Скарпетта смачно плюнул. — Он слопал ключ от башни, где ведро, и теперь молится святому Агапиту, чтобы тот избавил его от колик.

Синьору Джоконди кричали:

— Аферист! Банкрот!

Он вскочил как угорелый:

— Эх вы воры, кровососы! Мы с тобой еще сочтемся, Кьяралунци! Ты стащил у меня пол-отреза на пальто!

— У-лю-лю!

— О-го-го!

Там, в глубоком тылу, где скопилось большинство защитников «Прогресса», негоциант Манкафеде воинственно размахивал аршином. На его землистых морщинах выступила легкая краска.

— Ну-ка, посмей кто-нибудь! — рычал он. — Посмей только!

В передних, не столь плотных рядах растерянно озирался капельмейстер. Вдруг он услышал с той стороны площади:

— «Бедная Тоньетта» вообще плохая музыка! Маэстро ничего не смыслит в музыке!

— Кто это, уж не Бландини ли? — воскликнул капельмейстер и бросился вперед, туда, где аптекарь, стоя между Гадди и Торрони, грозил врагам внушительным пестом.

— Вы, поповские гниды! — рычал Аквистапаче. — Вы глумитесь над делом Гарибальди!

— Ваш Гарибальди был разбойник! Он затравил святого отца! — взвизгнула с паперти синьора Ноноджи, но служанки Фанья и Нана замахали на нее кулаками.

— Смелей, Чимабуэ! — пищала матушка Пипистрелли, хотя обе девицы вцепились ей в глотку.

Мясник схватился в толпе с учителем Цампьери:

— Бей их, Аллебарди! Бейте их, кто в бога верует!

Колетто барахтался под Кьяралунци-старшим, которого молодой Гадди награждал с тылу щипками. Один из отпрысков Ноноджи крикнул: «Да здравствует дон Таддео!» — и пустился наутек. Но тут на него налетела ватага мальчишек, и толстуха хозяйка гостиницы «Привет новобрачным» тоже каким-то образом оказалась вовлечена в свалку.

Красавец Альфо помахивал синим пенсне Галилео Белотти, а сапожник Малагоди — моноклем Сальватори-младшего, который он отнял у своей жены. Учитель Цампьери успел еще провозгласить:

— Кто посмеет восстать против великих идей, тому конец!

Но тут под натиском Чимабуэ он ткнулся носом в мостовую. Два закадычных собутыльника, Цеккини и Корви, все время лезли друг на друга с кулаками, но едва они сошлись в жаркой битве, как дело кончилось дружескими шлепками по пузу и восклицаниями: «Будь здоров!»

Крестьяне, люди здесь чужие, лупили всех без разбору. Галилео Белотти, которого сражающиеся толкали то туда, то сюда, не переставал лопотать:

— А где же адвокат? Где у них этот шут гороховый?

Адвокат, носясь перед ратушей, наделял своих присных поощрительными тычками:

— Эй, Дотти! Эй, Чигонья! Настал час! Вас призывает великое дело!.. А мы с тобой знакомы, друг… — Он ухватил извозчика за лацканы куртки. — Помнится, ты привозил мне дрова и пропустил у меня на кухне стаканчик… Мы с тобой друзья-приятели!

— Друзья-приятели! — взревел извозчик и хватил кулаком старого канатчика Фьерабелли, который остановился под аркой ратуши за нуждой.

Цирюльник Бонометти бил себя в грудь:

— Вы великий человек, господин адвокат! Если бы у мясника Чимабуэ было и вдесятеро больше силы, — все равно, адвокат великий человек. Так не пощадим же живота своего для адвоката Белотти! — воскликнул он и в самоубийственном порыве, размахивая шапкой, устремился сквозь ряды — прямо к мяснику, который одной рукой поднял его в воздух. Скоро Бонометти потерял шапку и галстук…

Адвокат, изменившись в лице, отвернулся и хрипло сказал, обращаясь к Полли:

— Слава повелевает нам не смотреть ни направо, ни налево! Но, верь мне, Полли, иногда я предпочел бы сражаться бок о бок со всеми, как простой солдат!

Полли почесал в затылке.

— Боюсь, как бы нам не всыпали. Моему Олиндо это будет только на пользу, но что касается меня…

И он предусмотрительно удалился в кафе.

Старику Аквистапаче приходилось туго: десяток вражеских бойцов старался завладеть его пестиком. Он уходил от них шаг за шагом. Передние шеренги, откатываясь, наступали на ноги задним. Поэтому здесь шла отчаянная перебранка между своими. И вот под восторженные и яростные клики женщин авангард борцов за свободу был смят батальонами святого Агапита. Кум Акилле, неистово размахивая стулом, с трудом прикрывал отступление.

— Ну, адвокат, — злобно сказал синьор Джоконди. — У меня оборвали все пуговицы до единой. Не кажется ли тебе, что пора идти обедать?

Адвокат быстро огляделся. На ступенчатой уличке он увидел свою сестру Артемизию, всех дам семейства Сальватори и Джоконди в полном сборе, а за ними Йоле Капитани, в отчаянии ломающую руки. Адвокат застонал и уже ринулся вперед, чтобы единолично сквитаться с победоносным вражеским войском, как вдруг среди общего шума и гама его слуха коснулись звуки едва уловимой музыки, — какой-то задорный мотивчик, который сначала потренькивал где-то вдалеке, а по мере приближения превратился в весьма благозвучное бравурное бренчание.

— Мы спасены, — прошептал адвокат и гаркнул во всеуслышание: — Победа за нами! Мужайтесь, друзья!

Аптекарь вновь дал пестиком сигнал к наступлению. Его ближайшие сподвижники двинулись за ним. Под угрозой еще неведомой опасности неприятель дрогнул — и тут из улицы Ратуши быстрым шагом вышла колонна молодых людей с гитарами и мандолинами — десяток рабочих с электростанции. Толпа перед ратушей пропустила их. Когда они поравнялись с кафе «За прогресс», адвокат вышел к ним навстречу. Он снял шляпу:

— Господа!

Они перестали играть и остановились. Воцарилась тишина.

— Господа, мы боремся здесь за ваши интересы, ибо для народа, для настоящего народа, не может быть ничего дороже свободы!

— Шут гороховый! — кричал по ту сторону площади его братец. — Разве вы не видите, что он вас дурачит?

Женщины завыли. Хозяин гостиницы «Привет новобрачным» крикнул:

— А в магистрат он даже близко не подпускает социалистов.

— Не слушайте этих клеветников, — взвизгнул адвокат фистулой, и его вскинутые вверх руки судорожно задергались. — Я адвокат Белотти, друг народа! Это по моей инициативе была устроена электростанция и поставлена «Бедная Тоньетта», которая вам так понравилась. Я знаю вас, как и вы меня знаете. Мы — друзья! Вот вас двоих, — он указал на двух рабочих, — я видел за благородным, высоко гуманным делом. Помните беднягу горбуна, с которым так нехорошо поступили… О друзья, мы найдем общий язык — во имя человечности!

На глазах у адвоката заблестели слезы. Оба молодых человека в широкополых шляпах и ярких галстуках протянули ему руки. Он долго и с чувством тряс их.

— Скажите своим товарищам, что я всегда готов встать на их защиту и что ваши враги — это мои враги. Посмотрите на них: они собираются закрыть театр, который служит вам источником чистых наслаждений. Посмотрите на них: стоит им прийти к власти, как они отнимут у вас работу и отдадут город на растерзание попам. Для того ли народ проливал кровь за свободу? Долой попов!

И все именитые господа рядом с ним подхватили:

— Да здравствует свобода!

Рабочие вздрогнули, переглянулись…

— Да здравствует свобода! — крикнуло сразу много голосов.

Кафе «У святого Агапита» гудело. Женщины визжали наперебой и яростно жестикулировали. Народ и именитые господа бурно хлопали. Две растрепанных хористочки в красных блузках выбежали вперед и, размахивая руками, звонко выкрикнули:

— Берите с нас пример, молодые люди! Мужайтесь! Следуйте за адвокатом!

Обе кумушки — Ноноджи и Пипистрелли — набросились на них и оттащили назад. Лицо адвоката сияло. Широкими уверенными жестами он как бы обнимал всех десятерых рабочих. Они все еще колебались.

— Сложите ваши инструменты! Постройтесь в ряды! Я стану во главе. То, что мы совершим сегодня, когда-нибудь войдет в историю.

— А вы нас не надуете? — усомнился один из рабочих. — Небось как коснется выборов, другое запоете!

Адвокат сложил руки на груди и поднялся на цыпочки.

— Посмотрите на меня, разве я похож на мещанина? На человека, который копит какие-то жалкие сольди? Меня влечет нечто большее, чем самая большая куча денег, — меня влечет счастье народа! Вместе с вами я готов ниспровергнуть все, что стоит на его пути.

Он пожимал руки всем подряд. Рабочие составили свои мандолины у стены кафе «За прогресс». Городской секретарь обратился к остальным горожанам, которые оживленно обменивались мнениями:

— Итак, адвокат объявил себя врагом имущих. Чтобы удовлетворить свое честолюбие, он заигрывает с революцией. Жажда власти приводит к анархизму.

Адвокат круто повернулся.

— А вы, синьор Камуцци, полностью выдали себя. Ваше маловерие, ваше критиканство по отношению к людям действия, ваша пассивность — это в конечном счете приведет вас в лоно церкви. Ну и отправляйтесь туда, к той компании. Поднимите вместе с завистником Савеццо стяг святого Агапита! А между тем над нами… — и, воздев правую руку к небесам, он двинулся вперед во главе рабочей колонны, — над нами, как в те времена, когда мы спорили с Адорной из-за ведра, будут парить Марс, Венера и Афина!

Аптекарь, Гадди и барон Торрони присоединились к отряду.

Синьоры Джоконди и Полли топтались в нерешительности; однако ветер войны опалил их лбы, и с громким «о-го-го!» они ринулись вслед за другими.

— Видите, как те испугались! — сказал адвокат следовавшим за ним рабочим. — Они не двигаются с места. Пусть не воображают, что сегодня они захватят ложи для себя. Это вы будете сидеть в ложах, вы! Ложи для народа! — выкрикнул он и с разбегу опрокинул сапожника Малагоди.

Отряд рабочих натолкнулся на железное сопротивление: мясник Чимабуэ остановил их голыми руками. Кум Акилле навалился животом на папашу Джовакконе.

— Я двадцать лет жду этой минуты! — орал он с остервенением. — Мне давно хочется посмотреть, не течет ли у тебя и в жилах святая вода!

Извозчик хотел уже схватиться с Галилео Белотти, но тот так яросто кричал «халды-балды!» и «шут гороховый!» и так ляскал зубами, что простак отступил.

Между тем адвокат столкнулся с Савеццо, и оба, презрев военную сумятицу, скрестили руки на груди.

— Теперь вы, может быть, пожалеете, что вовремя меня не оценили, — сказал Савеццо. — Все это — дело моих рук.

Адвокат смерил его взглядом.

— Вы все еще считаете меня подпольным адвокатишкой? — спросил Савеццо.

— Больше, чем когда-либо, — сказал адвокат и отвернулся.

Савеццо занес было кулак за его спиной, но тут его схватил за руку Нелло Дженнари.

— Ага, это вы! — прошипел Савеццо. — Посмейте еще раз сунуться в Вилласкуру, и я позабочусь о том, чтобы вы забыли туда дорогу!

— Зачем откладывать! — крикнул Нелло и первым ринулся на противника.

— Держись, Чимабуэ, надежда ты наша! — визжали кумушки Ноноджи и Малагоди.

Мясник отбивался от десяти противников сразу, стряхивая одного за другим, и только двое молодых людей в широкополых шляпах и ярких галстуках крепко вцепились в него руками и ногами и не давали себя сбросить. Матушка Пипистрелли уже собралась было огреть клюкой поверженного капельмейстера, как малютка Рина, трепеща от любви и гнева, отняла у нее это оружие и прогнала прочь злую бабку. Среднее сословие, ввиду подавляющего превосходства сил, расправилось с предателем Скарпеттой. Под ногами у воюющих, в гуще схватки, ползал Колетто со своей командой и выводил из строя как сторонников, так и противников свободы.

Наконец мясник, весь в синяках, с запекшейся у рта пеной, вырвался на свободу. При его приближении все те, кто беспорядочно носился и кричал на площади, бросились врассыпную, а он, повалив по пути Нелло Дженнари и Савеццо, которые и на земле продолжали избивать друг друга, обрушил свои разбитые в кровь кулачищи на адвоката Белотти. На выручку адвокату поспешил портной Кьяралунци, а тут подоспели молодые люди и с ходу одолели мясника.

— Кто избавит меня, наконец, от этой свиньи! — орал кум Акилле, тараня противника животом.

И потасовка возобновилась. Как вдруг раздался отчаянный визг коммерсанта Манкафеде — никто еще не слышал от него таких патетических нот:

— Режут! Убили!

На шее у него сидел петух! Цирюльники Макола и Друзо вслепую размахивали ремнями для правки бритв, но этим только волновали кур, которые еще неистовее хлопали крыльями среди общего беспорядка. Колетто со своей ватагой то и дело загоняли их в самую гущу толпы. Люди кричали, прикрывали глаза руками, метались из стороны в сторону. Одного петуха изловил Галилео Белотти и свернул ему шею. Но тут, кудахча громче, чем любая из наседок, тычась своим длинным носом, будто клювом, и размахивая руками, точно крыльями, на него налетела Лучия-Курятница. Вместе с другими он поспешил укрыться в кафе «У святого Агапита». На беду, старушке подвернулся адвокат, и она когтями вцепилась ему в физиономию.

— Ко мне! На помощь! — зажмурясь, крикнул он, но никто не отозвался: все бежали кто куда. В паническом страхе адвокат бросился наземь.

Наконец Лучия-Курятница отстала, и он услышал, как она загоняет своих пернатых домой. В эту минуту мокрый платок, словно живительный поцелуй, коснулся ободранного уха адвоката, и над ним ласково склонилось сдобное лицо синьоры Йоле Капитани.

— Надеюсь, адвокат, ваша рана не опасна? — спросила она.

— Достаточно посмотреть на вас, прекрасная дама, чтобы почувствовать себя исцеленным, — ответил он, поднимаясь. Заметив, что середина площади пуста, а по краям ее царит смятенье и, следовательно, никто не смотрит, он погладил ей руку. — Значит ли это, что в столь критическую минуту вы подаете мне знак, которого я так страстно жду?

В ответ она только потупилась.

— Нас могут увидеть, — сказала она после паузы и убежала.

Адвокат, забывая, что ему необходимо почиститься, проводил ее глазами:

— О женщины! Разве не во имя ваше совершаются все великие подвиги!

И он направил свои стопы к кафе «За прогресс». Там все обнимали друг друга и требовали горячительного. Кум Акилле поспевал везде со своими желтыми, зелеными и рубиново-красными стаканами.

— Мы разбили их наголову! — объявлял он всем и каждому. — Теперь к «Святому Агапиту» опять ни одна душа не заглянет; наш приятель Джовакконе еще насидится со своей святой водой.

Из сада барона Торрони были доставлены цветы; аптекарь дрожащими руками сложил букет и протянул его показавшейся на пороге Италии.

— Это в вашу честь, синьорина, мы одержали победу над попом. — Проливая слезы радости, он кинулся на грудь адвокату: — О мой друг! Какой великий день!

— Если бы не Манкафеде, — и синьор Джоконди похлопал коммерсанта по животу, — неизвестно, чем бы дело кончилось. Это он вызвал переполох, когда сцепился с петухом.

В общем, как выяснилось, все были на высоте. Но где же пропадал кавальере Джордано?

Кавальере Джордано в великом возмущении вышел из кафе, он показывал всем рукава и плечи своего белого костюма.

— Эти мерзкие куры… Придется отдать его в стирку…

— Выходит, что и кавальере герой, — решил Полли, и Италия возложила венки на чело кавальере и адвоката.

Появился и парикмахер Ноноджи.

— Итак, победа! То есть как это вы меня не видели? А кто же спас адвоката от мясника, если не я?

Нашлись свидетели. Сам адвокат не помнил, что происходило в ту минуту. Ноноджи приняли в компанию.

Городской секретарь поправил на носу пенсне.

— Но с чего вы взяли, господа, что мы победили? Сколько мне помнится, я видел адвоката лежащим на земле, — не правда ли, господин адвокат? — И так как тот не удостоил его ответом, он продолжал: — Во всяком случае, противники, очевидно, не считают себя побежденными, и то, что они удалились в кафе «У святого Агапита», не должно нас успокаивать. Каждую минуту они могут выйти. А поскольку празднование мнимых побед не размагнитило их, как нас, они того и гляди возьмут штурмом кафе «За прогресс».

Коммерсант Манкафеде, Полли, кавальере Джордано сразу притихли и отставили стаканы. Но тут со стороны Корсо показалось шествие и завернуло на площадь. Впереди шел кондитерский ученик Колетто, гнусаво трубя в сложенные ладони. За ним следовали мальчишки, насвистывая марш, который исполняли мандолины и гитары. А дальше шли рабочие, и между ними двое молодых людей в шляпах и ярких галстуках вели мясника Чимабуэ.

— Ничего не понимаю! — удивился сборщик пошлин. — Почему он не раскидает их?

Процессия продефилировала по площади все тем же бодрым шагом, под задорную музыку. Оба молодых человека крепко держали мясника за пояс.

— А пояс-то расстегнут! Стоит ему пошевелиться, как они сорвут с него штаны.

Адвокат встал и обнажил голову. Все именитые господа захлопали.

Небольшой клубок тел все еще катался по земле за фонтаном, и оттуда неслись несвязные возгласы, но вдруг он распался. И тогда все увидели распростертого на земле Савеццо. Нелло Дженнари поднялся, откидывая волосы со лба. Он нерешительно побрел по площади, слегка сутулясь, и женщины с энтузиазмом приветствовали его:

— Да здравствует красавец актер! Глядите, он к тому же еще и храбрец!

Горожане, толпившиеся у кафе, вышли со стаканами ему навстречу. Адвокат поискал глазами секретаря. Но тот уже спрятался за другими. Коммерсант Манкафеде внес предложение:

— Савеццо надо выгнать из клуба. Интересы свободы требуют, чтобы мы сделали самые решительные выводы из нашей победы.

Барон держался того же мнения. Но адвокат смотрел на дело иначе.

— Мы должны умиротворить врага, ошеломить его своей кротостью. Этого требует истинно государственная мудрость, ставящая себя выше партий.

Кум Акилле поддержал его.

— Кому на пользу неурядица в городе? Разве только этому наглецу Джовакконе. Мясник Чимабуэ мой постоянный клиент. А на рабочих не больно-то разживешься, — кто дал им право так с ним обращаться?

— У меня, господа, предложение, — сказал учитель Цампьери; весь бледный, он беспокойно ерзал на стуле. — Не послать ли нам депутацию к дону Таддео?

Полли снисходительно потрепал его по плечу.

— Не бойтесь, голубчик! Пока мы у власти, священнику не удастся вас сместить.

— Все равно я считал бы это чрезвычайно разумным шагом, — возразил адвокат. — По-моему, это и есть высшая дипломатия. Это значило бы пристыдить и обезоружить священника: пусть увидит, что мы, почитающие творца в созданной им природе, лучшие христиане, чем он.

Мнения разделились. Италия заступилась за дона Таддео.

— Священник неплохой человек. Зря вы его обижаете.

Синьор Джоконди прищурил один глаз и шепнул ей на ухо:

— Как бы ты еще сегодня не обидела его с аптекарем!

— Теперь мне ясно, — сказал Полли, — кого он называет женой вавилонской. Конечно, Лучию-Курятницу: она обратила в бегство войско праведных.

Пришла Флора Гарлинда.

— А я-то надеялась увидеть поле битвы, усеянное мертвыми телами, — сказала она. — В «Бионде», которую я разучиваю, всех убивают — это надо видеть, чтобы хорошо себе представить. А у вас тут, я смотрю, все целехоньки. — Она презрительно усмехнулась. — Говорят, священник наказывал никого не щадить. Он мне нравится. Он ярый фанатик и сильнее всех вас. При желании мы с ним могли бы понять друг друга. Испытанье ему только на пользу. Посмотрите, как он страдает.

Лишь теперь все его увидели. В самом темном углу, между колокольней и домом Манкафеде, его скрюченная фигура выделялась на стене черной тенью. Но вот он выпрямился, сделал два стремительных шага — и снова отступил. Адвокат, смотревший в ту сторону, покачал головой и прошептал в каком-то оцепенении:

— Вот что значит быть побежденным!

Аквистапаче и кум Акилле вызвались отправиться парламентерами.

— Мы объясним ему, что гражданская война выгодна только папаше Джовакконе, — сказал хозяин кафе.

— И что мы, в общем, не против религии, — добавил аптекарь.

Адвокат пожал обоим руки.

— Без поддержки церкви среднее сословие будет представлять собой только клубок противоречивых интересов, — ступайте, друзья мои, ступайте!

Они отправились.

Капельмейстер был мрачен и углублен в себя. Как вдруг он повернулся к Флоре Гарлинда и сказал дрожащими губами:

— Он вам очень нравится?

— Кто?

— Дон Таддео.

Она пожала плечами.

— Ах, дурак я, дурак! — произнес он чуть ли не вслух.

Но тут с неожиданной силой зазвучал голос священника; он кричал визгливо, неистово и раздраженно, как будто его отповедь длится уже целый час.

— Вы считаете себя победителями? А разве вы не знаете, что господь часто дарует победу тому, кого он замыслил погубить? Тем вернее свершится отпадение ваше! Хороши победители! Ты, что своими преследованиями помогаешь жене, этой святой страдалице, достичь рая, чтобы самому тем вернее быть ввергнуту в геенну огненную! Или ты, что каждый день можешь быть низринут туда через живот свой, коему поклоняешься!..

— Эк его разбирает! — шептались перед кафе.

— Да это сущий демон. Можно сказать, что Акилле и Ромоло пришлось пострадать за общее дело!

— Мир? — И священник захлебнулся от ярости. — Не может быть мира с врагами господа и его пресвятой церкви! Говорить про меня, будто я продал ведро какому-то американцу! Предавался блуду с монахинями и морочил крестьян баснями о мадонне, которая якобы мигает! И об этом вы пишете, и кричите, и внушаете это монсиньору, чтобы уронить меня в его глазах, а теперь вы смеете предлагать мне мир! Если бы я согласился на такой мир, всевышний покарал бы меня. А так он вас покарает, вас! И если нужно, чтобы он явил чудо…

Дон Таддео высоко вскинул обе руки и выпятил грудь. Делегаты в испуге отпрянули.

— Яви же его! — взвизгнул священник, обращаясь к небу.

И вдруг на улице Ратуши послышался топот и крик, и на площадь, подтягивая на ходу штаны, вырвался мясник Чимабуэ, его преследовали десять рабочих. Господа перед кафе «За прогресс», повскакав со стульев, отошли в сторонку. Но мясник пробежал мимо и скрылся в кафе «У святого Агапита», да так хлопнул дверью, что осколки стекла, дребезжа, полетели на пол. И тотчас же все, кто там был, гомоня, вывалились на площадь и, размахивая кулаками и барабаня о железные столики, принялись выкрикивать через площадь ругательства. А за всем этим неистовством, поглотившим голос священника, промелькнули в густой тени его стиснутые восковые руки, высоко поднятые над головой в знак благодарности.

Делегаты спешно возвратились.

— Дали бы мне миллион, и то я не стал бы с ним больше разговаривать, — заявил кум Акилле, вытирая потный лоб.

— Экие вы трусы! — сказала Флора Гарлинда, подперев кулачком подбородок и сверкая глазами. — Почему вы не набросились на священника? Тогда те прикончили бы вас. Вот было бы замечательно!

Рабочие тоже отступили.

— Сюда, друзья! — воскликнул адвокат и приказал обнести их вином. — Сейчас, товарищи, мы с вами разойдемся по домам. Пусть их там кричат! Этим не изменишь факта, что мы прогнали их с площади. А тем временем нас призывают другие обязанности… — При мысли о предстоящем блаженстве рот его расползся до ушей.

— А ведь и правда, — сказал барон Торрони, — хорошенького понемножку.

— Да и обед стынет, — добавил Полли. — Пойдем, Маландрини, пойдемте, маэстро, нам с вами по пути.

Однако адвокат удержал маэстро за руку и, обдавая его своим дыханием, зашептал:

— Крепитесь, молодой человек! Ваши дела лучше, чем вы думаете. Человеку искушенному сразу видно, что примадонна хотела посеять в вас ревность к священнику.

— Вы думаете?

— Ого, да он зарделся, как девушка! Так не мямлите же, а действуйте; от вас только того и ждут. Срывайте цветы наслаждения!

Его ждала Йоле Капитани! Адвокат желал всем такой же удачи и был исполнен самых радужных надежд для всех.

У капельмейстера сдавило горло от волнения, и он только отмахнулся, когда Полли позвал его. Хозяин табачной лавки вместе с Маландрини и бароном Торрони отправились на Корсо, увлекая с собой Италию, которая так и не дозвалась Нелло. Камуцци, учитель Цампьери и оба Сальватори пошли в противоположную сторону, на улицу Ратуши. За ними поплелся кавальере Джордано. Флора Гарлинда замыкала шествие в двух шагах от него.

— Кавальере, — сказала она негромко, — я знаю женщину, которая вас любит. — И в ответ на его пламенный взгляд: — О нет, не я, — это жена портного Кьяралунци. Она просто бредит вами, не спит по ночам. Говорит, что мечтает учиться у вас пению… Однако как бы те не убежали от вас. Поспешите!..

Старый певец заторопился. Но тут что-то твердое ударило его в щиколотку: с той стороны площади кто-то бежал за ним, согнув руки в локтях.

— Подождите, бога ради! — крикнул старик, но негнущиеся ноги не слушались его. Обойщик Аллебарди запустил в него еще одним кольцом от гардины, а потом схватился за бока и перегнулся пополам. В его лагере все ржали от хохота, адвокат и Джоконди тоже смеялись. Флора Гарлинда сказала серьезно, и глаза ее снова вспыхнули:

— Как жаль, что мне не пришлось увидеть и этот труп!

— Пожалуй, не мешает проводить тебя домой, — сказал Гадди и взял ее под руку.

Капельмейстер не стал ждать, пока кум Акилле отсчитает ему сдачу, и бросился за ними в уличку Лучии-Курятницы.

— Когда вы мне позволите поговорить с вами, Флора? По очень важному делу.

— Отличная парочка, — заметил адвокат. — Пожелайте им счастья! Пойдем и мы, Джоконди! — И, сняв венок триумфатора, он заменил его соломенной шляпой.

Десять рабочих опять разобрали свои инструменты. Окружив тесным кольцом адвоката и его спутника, они под звуки рабочего гимна повели их к ступенчатой уличке. Перед кафе «У святого Агапита» все пришло в движение, в воздухе замелькали кулаки, но близко никто не решился подойти. Адвокат сказал:

— Народ принял нас под свою защиту, Джоконди! Чувствуешь, что это значит?

— Я чувствую, что под защитой народа ты опять торопишься к какой-нибудь хористке.

Адвокат самодовольно ухмыльнулся.

— Я тороплюсь к доктору Капитани, тому самому, который нашел у меня сахар.

— Черт подери, это не очень приятно!

— А все же меня ожидает там нечто исключительно приятное. — И, помахав пальцем, с многозначительной миной: — Конечно, на его совет мне в высокой мере наплевать: ты знаешь, как эти доктора любят командовать!

Синьор Джоконди весело потер руки:

— Так, значит, ты идешь туда наперекор его советам! Понятно!.. Ну и адвокат!

Бренчанье, треньканье и возбужденный смех мало-помалу заглохли на ступенчатой уличке. Коммерсант Манкафеде жаловался аптекарю Аквистапаче и куму Акилле:

— Вот и ушли, все десятеро. Что ни говорите, а этот адвокат бессовестный эгоист. Забрать с собой всех до одного! Нет того чтобы оставить пяток, чтобы и я мог благополучно добраться до дому.

Он заскрежетал зубами, сделал плачущее лицо и бессильно стукнул кулачком по столу.

— Ну, как я теперь попаду домой? Эти разбойники, поди, караулят у моих дверей. — Он нахохлился как сыч в своей ворсистой коричневой куртке.

— Со мной они разделаются почище, чем с кавальере. Ведь они злы на меня.

— А зачем вином спекулируешь? — попенял ему кум Акилле. — Чем угодно спекулируй, только не вином.

И оба стали втолковывать ему, впрочем, без особого жара, как пробраться незамеченным мимо собора. Манкафеде пробормотал в ответ:

— Хорошо вам советовать, ведь вы-то у себя дома!

Как вдруг в том лагере встал Савеццо и направился к ним через площадь. Но, так как его встретили полным молчанием, он сардонически улыбнулся.

— Здесь, конечно, кое-кому не понравилось, что народ осмелился предъявить свои права и что он нашел руководителей, которые способны за него сформулировать его требования.

На что кум Акилле возразил:

— Скоро же вы, синьор Савеццо, как я погляжу, потеряли вкус к святой воде папаши Джовакконе!

— Ну, раз уж бутылка у вас в руках, налейте мне стопку вермута. — Савеццо расселся поудобнее. — Вся эта история, господа, не имеет к вам отношения. Я только хотел показать адвокату, что он тут не единственный, — есть и другие.

— Сравнил! — воскликнул аптекарь. — Адвокат — это личность. Вы же, синьор Савеццо, попросту проходимец и изменник!

Савеццо снисходительно наклонил голову.

— Вам, сударь, как старому солдату, не обязательно знать, как достигается успех в политике. О том же, кто я такой, вам лучше скажет та сила, которую я здесь представляю.

И он показал на ту сторону. Коммерсант вздрогнул. Остальные предпочли промолчать.

— Однако, — продолжал Савеццо, — я вовсе не хочу, чтобы мы разошлись врагами. В доказательство я в следующий же вечер собираюсь прийти в клуб.

— Вас спустят с лестницы! — предупредил аптекарь.

Коммерсант дрожащей рукой дернул его за рукав.

— Поосторожнее, ради бога! — Прижав руку к сердцу, он обратился к Савеццо: — Сударь, я человек незлобивый. Поверьте, для меня нож острый, когда в городе свары и беспорядки. Я всегда стоял за добрососедские отношения и, если бы от меня зависело, ни за что при таких прискорбных обстоятельствах не спустился бы на площадь. Вы — член клуба, и я буду защищать ваши права, хотя бы и против адвоката. — И коммерсант сжал руки в кулачки. — Адвокат — бессовестный эгоист, он хочет все себе заграбастать. Из десяти рабочих он не оставил ни одного, чтобы проводить меня до дому.

— Зачем вам, синьор Савеццо, пить свой вермут там, где он никуда не годится? — ввернул кум Акилле. — И мяснику Чимабуэ тоже скажите…

— Так, значит, мы друзья? — Савеццо поднялся. — Синьор Манкафеде, не беспокойтесь, я провожу вас домой.

Коммерсант, чуть не плача, стал трясти ему обе руки.

— Синьор Савеццо, имейте в виду, вас собирались выставить из клуба, но предлагал это не я. Если вам скажут, что я, так это враки.

— Да, господа, не забыть бы! — Савеццо скосил глаза на нос. — В клубе предполагается концерт приезжих артистов. Так вы уж и меня попросите сыграть на карандаше. Недопустимо, чтобы известный на весь город музыкант был вытеснен какими-то второсортными скоморохами. Я должен выступить в своем оригинальном жанре, сыграть на карандаше! Это для меня дело чести!

— Вы божественно играете на карандаше! — воскликнул коммерсант.

— Да, признаться… — подтвердил кум Акилле.

Савеццо косил все сильнее.

Когда они с Манкафеде ушли, аптекарь, повесив голову, направился к двери. На пороге он обернулся.

— Все идет насмарку, — сказал он. — В том числе и любовь к свободе. Теперь с врагом заключают союзы. И народ пошел все какой-то мягкотелый, я даже тебя не узнаю, Акилле! А сам я! Сказал бы мне кто-нибудь, что я буду вести переговоры с попом! Но что есть, то есть, — времена Гарибальди ушли безвозвратно!

И он переступил через порог, с усилием волоча за собой деревяшку.

В кафе «За прогрес» не осталось ни души. Из кафе «У святого Агапита» жены постепенно уводили мужей обедать. Когда и последние разошлись, на площади появился лейтенант Кантинелли с двумя нижними чинами. В своих треуголках с плюмажем и мундирах с алой подпушкой они, гремя саблями, обошли площадь, подбирая все, что говорило о разыгравшейся здесь битве. От кума Акилле, который предложил ему выпить, лейтенант получил подробные сведения о том, что здесь случилось.

— Мы не стали вмешиваться, — пояснил лейтенант. — Беспорядки в городе и сами по себе вещь неприятная, а вмешайся еще вооруженная власть, могло бы дойти до кровопролития. Мы же отнюдь не кровожадны… Фонтана, Капачи, там, посередке, чей-то воротничок и галстук!

Кум Акилле высказал предположение, что они принадлежат цирюльнику Бонометти.

— Вот кому досталось так досталось! Аптекарю пришлось приводить его в чувство.

— Как это прискорбно! — опечалился лейтенант. — Фонтана, отнесешь цирюльнику его вещи.

Затем стали гадать, состоится ли сегодня второе представление «Бедной Тоньетты». Кум Акилле высказывал сомнения, а Кантинелли успокаивал его. Среднее сословие еще больше, чем высшее, заинтересовано в спектакле. Ремесленники играют в оркестре, никому не захочется потерять две лиры — плюс пол-лиры за сына или дочь, участвующих в хоре.

— Вот увидите, к восьми часам все побегут в театр.

И действительно, как только пробило восемь, на всех прилегающих к площади уличках раздались шаги. Из постоялых дворов, что у городских ворот, и гостиниц «Лунный свет» и «Привет новобрачным» повалили приезжие. Горожане шли бок о бок с крестьянами. Вместо объяснений все только пожимали плечами:

— Не срывать же спектакль, в самом деле!

Рабочие быстрым шагом поднимались по ступенчатой уличке; торопились служанки, оставляя за собой раскаты визгливого смеха и запах всякой зелени и чада; все кругом наводнили мальчишки; а около половины девятого потянулись и горожане поважнее. Аптекарь Аквистапаче на сей раз обошелся без уловок: высоко подняв голову, он проковылял мимо жены в парадном костюме.

Когда все успокоилось, по площади пробежала в своем сереньком дождевике Флора Гарлинда. Коммерсант Манкафеде испуганно спрятал голову за дверь и только постояв некоторое время, вышмыгнул наружу и затрусил следом.

Уже в одиннадцать он вернулся — раньше остальных.

Но вот сутолока улеглась, замерли шум и пение, и Флора Гарлинда поспешила к себе на уличку Лучии-Курятницы. За ней, на полшага отступя, следовал капельмейстер.

— Неужели вы и сегодня недовольны мной? Ведь вы пели на бис сколько вам хотелось.

— Сколько публике хотелось — и потому устала зверски. Покойной ночи, маэстро!

— Выслушайте меня, Флора! — Он дрожащими пальцами схватил ее за руку.

Она шла все так же быстро.

— Вы, видно, смотрите на меня, как на врага, иначе бы так не злились. Но ведь я не враг вам, Флора! Я люблю вас. С тех пор как я услышал ваш голос, о боже! — сердце мое принадлежит вам.

— Я вам не верю, — отрезала она. — А кроме того, не нужна мне ваша любовь!

— Любовь всем нужна, Флора! Ведь вы в конце концов женщина! О, если бы я стал великим музыкантом! Вы убедились бы, что у меня одна цель — сделать вас великой. Флора!

Она остановилась и злобно посмотрела ему в лицо.

— И вам не стыдно говорить такие пошлости? Вы сделаете меня великой? Это так смешно, что я даже не могу на вас сердиться.

Она побежала, высоко подняв плечи; он продолжал бормотать ей в ухо:

— Я сам не знаю, что говорю, но ведь это потому, что я люблю вас, Флора! Простите меня! Когда любишь, хочется дарить счастье. Не беспокойтесь, я знаю, вы в тысячу раз талантливее. Это вы бы могли меня прославить, исполняя мою музыку.

Он совсем запыхался. А ее от злости, била лихорадка.

— Скажите мне хоть слово, Флора, одно ласковое слово!

Они подошли к ее дому. Флора повернулась.

— Так, значит, я нужна вам как средство стать знаменитым? А мне вы разрешаете жить в тени вашей славы? Что ж, возможно, это и есть любовь; я именно так себе и представляла. Но поймите, что вы оскорбляете меня своей любовью.

Она вошла в дом. Он бросился за ней.

— Наконец-то я раскусил вас. Я навсегда запомню, какая вы злая! Я так и знал, так и знал! — говорил он прерывисто, задыхаясь и глотая слова. — Вам бы только унизить меня, довести до отчаяния! И это — за всю мою любовь. Но теперь довольно, я не доставлю вам такого торжества. Вы злая, я вас ненавижу!

На втором этаже она остановилась, чтобы перевести дух; его кулаки с покрасневшими суставами при каждом слове рассекали воздух, на ожесточившемся лице глаза отливали сталью. Она в страхе оглянулась и прижалась к стене. Как вдруг он бросился на колени.

— Я испугал вас! Этого я себе никогда не прощу, никогда в жизни! — И с диким стоном: — Теперь мне остается только уйти!

Она видела, как он поднялся, закрыв руками глаза, как прислонился лбом к стене. В мгновенье она взбежала наверх, рванула дверь, заложила крючок и неистово расхохоталась. Заметив в зеркале свое искаженное лицо, она зажала рот платком. И тут до нее донесся громкий шепот:

— Ничего удивительного, маэстро, ведь она любит другого.

Флора Гарлинда посмотрела в щелку ставня. Внизу парикмахер Ноноджи уводил капельмейстера на другую сторону и говорил, прикрывая рот ладонью:

— Она любит портного, у которого живет, и он обманывает с ней свою дурочку жену. Помните, я рассказывал вам, что портной говорит про вас. Он будто бы лучше разбирается в музыке, чем вы, а сам так плохо играет по окрестным трактирам, куда мы ходим каждое воскресенье, и уже так всем надоел, что они только меня теперь и приглашают…

Капельмейстер вырвался от него.

— А, предательница! — Он бросился в ворота ее дома. Флора Гарлинда отбежала от окна, заперла на ключ все двери и остановилась, затаив дыхание.

«Бр-р! Нет, он ни на что не решится!»

Презрительно опустив уголки губ, она следила за тем, как парикмахер уводил плачущего человека по освещенной луною половине мостовой.

Спать было еще рано. Она собралась мыть волосы и распустила их. Обернувшись к зеркалу, она увидела, как они золотым плащом легли на ее худенькие плечи, своей пышностью смягчая очертания профиля. Потом, подойдя вплотную, внимательно оглядела зубы — маленькие, белые и безукоризненно ровные, они удивительно красили ее большой рот. «Мое единственное украшение!» И она иронически улыбнулась себе в зеркале.

«Что ж, они самые долговечные, а потому и самые для меня нужные. Мне еще и в тридцать и в сорок лет предстоит дарить восхищенной толпе иллюзию счастья… Где будут тогда те, что сейчас говорят со мной? Скоро их голоса уже не дойдут до меня. А если когда-нибудь, повидав свет, я вновь попаду сюда, кто-нибудь расскажет мне, что он — он, со своим оркестром из цирюльников и портных по-прежнему увеселяет горожан на престольных праздниках».

В дверь постучали; на пороге стояла синьора Кьяралунци.

— Я не помешала вам? — спросила она, улыбаясь, отчего стало видно, что у нее недостает многих зубов.

— Вы еще не легли? Я сейчас приду. — И примадонна, как была в нижней юбке, отправилась на кухню к хозяевам. Портной читал газету, закрыв ею весь стол. Увидев гостью, он встал руки по швам. Потом, словно очнувшись, бросился вытирать для нее стул, но Флора Гарлинда уже села, устроившись поближе к низкому очагу, в котором ярко пылал огонь. Жена портного наклонила котелок, висевший на цепочке, и налила синьорине чашку кофе.

— Ах, какие волосы! Полюбуйся, Умберто! Ни у кого нет таких волос, — восклицала она. — Их прямо не чувствуешь, такие они тонкие. На, потрогай! — Она запустила в них пальцы.

— А, может, синьорине это неприятно?

Он не сдвинулся с места. Флора Гарлинда сама перебросила ему мягкую волну волос, и когда пушистые золотые пряди заколыхались вверх-вниз на его широкой дрожащей ладони, она улыбнулась счастливой улыбкой. Нет! Этот не осмелится дотронуться до нее. «Он любит меня так, как будто я уже уехала и стяжала себе славу во всех столицах».

Портной сказал:

— Хорошо, что у женщин редко встретишь такие волосы.

Жена толкнула его:

— Если бы у Рины, служанки Полли, были такие, он бы ее, пожалуй, не бросил.

И так как портной не удостоил ее ответом, Флора Гарлинда спросила:

— Кто бы ее не бросил?

— Ну, конечно, маэстро. — Жена портного присела на скамеечку у ее ног.

— А как она горюет, бедняжка! И чего только ему надо! Говорит, будто никого у него нет, а сам на нее и смотреть не хочет. Ведь вот она какая: бей ее, она все равно будет ему руки целовать. Подумать только — самого кавальере Джордано, даром, что он барин, прогнала от себя.

— Неужто кавальере?

— Вот то-то и оно!.. А уж бедный старик все готов сделать для ее маэстро, чего бы она ни попросила, только она не знает, чего просить.

Портной сидел как на иголках.

— Синьорине неприятно это слушать, — остановил он жену.

— Вот уж нет, мне очень интересно! — Флора Гарлинда рассмеялась. — Хотите, я научу вас, что потребовать для маэстро?

Синьора Кьяралунци сложила руки на груди.

— Будьте такая добренькая! Рина давно попросила бы вас, да боится.

— Пусть кавальере устроит его в труппу Монди-Берленди — они осенью поедут в Венецию, а зимой в Болонью. Это прекрасный ангажемент, — в глазах ее блеснул лукавый огонек, — пожалуй, даже слишком хороший для маэстро Дорленги. Но если он об этом прослышит, ему захочется отблагодарить Рину. Это как-никак радость для бедняжки. А получит он место или нет, нас не касается, не правда ли, друзья мои?

— В самом деле! — озадаченно пробормотала жена портного.

— Потому что настоящей помощи он не заслуживает. Вот и ваш муж вам скажет.

— Да, он плохой человек, — подтвердил портной. — Теперь я это знаю, хотя с виду и кажется хорошим. Он завидует чужому успеху.

— А про вашего мужа маэстро сказал, что он играет хуже всех.

— Зачем же так бессовестно врать! Когда мой муж разойдется, во всем оркестре только его и слышно.

— Видите, какой он. А я еще потому вам советую, что мне хочется удружить кавальере Джордано, он большой любитель женщин. Послушайте, почему бы вам не взять у него несколько уроков пения — ведь правда, вам хочется петь «Бедную Тоньетту?» Он, конечно, за вами приударит, но мужу вашему это ничем не грозит.

Портной храбро рассмеялся.

— Под руководством кавальере вы скоро будете лучше меня петь «Бедную Тоньетту».

Почтенная женщина испуганно замахала руками, но потом глупо улыбнулась. Боясь выдать себя, Флора Гарлинда поспешила встать.

— Так я пришлю к вам кавальере.

У порога она обернулась; портной все еще стоял на том же месте и мигал, как будто глаза у него устали оттого, что он так долго и пристально смотрел на золотое руно ее волос.

Она опять загляделась на себя в зеркале.

«Вот это волосы!.. Все новые и новые толпы будут ими любоваться, упиваясь моим голосом. Я буду волновать сердца целых поколений, а сколько еще нерожденных поколений будут преклоняться предо мной! Ну, а сама я что буду чувствовать? Буду ли я счастлива?»

Нескончаемая вереница одиноких смутных лет протянулась перед ней в темноте, за ее отражением в зеркале. Она вздрогнула.

«Почему я обречена на одиночество? Почему мне так тягостно чувствовать рядом присутствие другого человека? Неужели все и в самом деле мне враги? О, какая же я злая!»

С глубоким отвращением она пытливо всматривалась в свои глаза.

Но потом опомнилась. «Это дело решенное. Я сама избрала свой жребий».

Склонившись над маленьким железным умывальником, она поливала свои волосы из флакона, чувствуя, как неловки ее движения.

«До чего же я жалкая, когда не пою. Эти волосы слишком хороши для меня, они взяты напрокат у той, что поет. И я ненавижу их, потому что они не мои и потому что мне приходится холить их для будущих, еще неведомых взглядов, а в настоящем ни один поцелуй не смеет их коснуться».

Она опустила руки, с волос лилась вода.

«Как испуганно глядели его глаза! Как он жаждал сделать меня счастливой. Вся кровь отхлынула от его лица! Люблю ли я его? О, позволь мне, позволь!..»

Кого же умоляла она? Кто был этот непреклонный дух? Неужто она сама?

«Позволь мне любить его! О, какая легкая, благодатная участь!»

Раскинув руки, она бросилась на кровать. Ее знобило под мокрыми волосами. Грудь трепетала, словно в предсмертной агонии. Но за неудержимыми рыданиями, рвавшимися из горла, уже смутно брезжило величайшее счастье ее жизни. «Легкая участь суждена другим, не мне. Моя участь — тяжелая, и я горжусь тем, что она такая тяжелая…»

Однако это не помешало ей всласть поплакать.

Кавальере Джордано говорил себе, расхаживая под ее окном:

«Жена портного, должно быть, и в самом деле меня любит. Только в ее окне еще горит свет и она плачет».

Он склонил голову набок и все время, пока длились рыдания, прислушивался к ним с чувственной радостью. Но свет погас, старик поплелся обратно на площадь и уселся за один из облитых лунным сиянием столиков перед кафе «За прогресс». Гулко пробило час.

«Все спят. Но уж раз я не сплю, не следовало ли мне утешить жену портного? Правда, мужчина он дюжий, а я вряд ли способен теперь выпрыгнуть в окно, как когда-то в Риме. Графиня Риотти! Она влюбилась в меня, когда я впервые спел герцога в «Риголетто». Она была первой красавицей Рима и говорила мне, что впервые видит такого красавца мужчину. Много лет спустя то же самое говорила мне Бубукова. Это было в пору Каина — моей последней роли^{40}. Да и сама Бубукова, пожалуй, последняя женщина, которая по-настоящему меня любила. Последняя роль, последняя женщина…»

Он сидел неподвижно, подперев висок ладонью.

— Тише, здесь кто-то есть, — шепнул Нелло на ухо Альбе.

Она прошептала:

— Опусти меня на землю, тогда ты будешь ступать легче.

Поддерживая друг друга, они тихо-тихо спустили ноги с последней ступеньки каменной лестницы в черный омут перед ратушей.

— Кто это?

— Кавальере Джордано. Он спит.

— Ну как, рискнем? — И через освещенную луной полоску они скользнули под соседнюю аркаду.

— О боже! Он шевелится!

«Но почему же последняя? Мало ли женщин и потом меня любили? Целые толпы чествовали меня… Или же они любили и чествовали мою славу? Ведь я — знаменитость…»

Он смотрел вперед, в темноту, словно чему-то удивляясь. Альба и Нелло затаили дыхание.

«Сколько их спит там, никому не ведомых! Меня же знали тысячи, которых давно уже нет. И сейчас еще молоды женщины, что обо мне мечтали, и юноши, что мне поклонялись».

— Почему этот старик не ложится спать? Как мы пройдем мимо? Ворота обители заперты, а завтра привратницей будет не сестра Амика.

— И здесь, Альба, любим мы друг друга.

Старик прислушался к звонкому плеску фонтана.

«Да, вот что, пожалуй, было лучше всего! Я работал в саду моего учителя. Руки у меня были все в земле. Я пел… Никто не обращал на меня внимания, и только Джульетта, уронив белье, заслушалась меня. Струйка воды, лившаяся из фонтана, у которого стирали, журчала неумолчно — это и был мой голос».

— Ну что ж, рискнем. Тихо-тихо, любимый, через полоску лунного сияния. За углом темно, там мы будем в безопасности.

— О, если бы побольше опасностей, чтобы я мог спасти тебя от них, любимая!

«Джульетте было пятнадцать лет, мне семнадцать. Верно ли, что на ее босых ножках ногти были словно розовые лепестки? А на моих руках — как они увяли! Ни жена портного, ни служанка Рина не захотят меня любить, когда увидят мои ногти».

— Пусть старик спит спокойно. Разве он знает, как сладки твои поцелуи. Целуй же меня, Альба!

V

Городской секретарь подошел к столику перед кафе «За прогресс».

— Господа, слышали новость?.. Ну, так и быть, скажу вам по секрету. Вообще же у нас есть основания не разглашать ее, во избежание беспорядков.

— На Манкафеде уже лица нет, — объявил синьор Джоконди. — Так чем же вы собираетесь нас оглушить?

Камуцци сел, не торопясь, и, изобразив на лице скептическую усмешку, готовился уже приступить к рассказу, как вдруг из кафе решительным шагом вышел молодой Савеццо, стал перед столиком, скрестив руки, и сказал:

— Адвокат провалил свой иск против дона Таддео.

— Не свой иск, а иск города, — поправил его секретарь.

— Это все равно, — возразил Савеццо, скаля гнилые зубы. — В данном случае город и есть адвокат. Город проиграл дело, потому что доверился адвокату.

— С этим я согласен, — сказал секретарь.

Полли и Джоконди переглянулись.

— Так вот почему его сегодня так долго нет!

— Синьор Савеццо… — Коммерсант умоляюще схватил молодого человека за рукав, его тощая рука дрожала. — Каковы намерения дона Таддео? Уж не собирается ли он восстановить против нас весь город?

— Дон Таддео чувствует себя глубоко оскорбленным. — Савеццо зловеще пожал плечами.

— Его оскорбил адвокат, — воскликнул коммерсант, чуть не плача. — Пусть адвокат и отвечает. Как вы думаете, господа? Раз это нужно для блага народа, можно ведь и отступиться от адвоката, мы же тут совершенно ни при чем!

Но аптекарь Аквистапаче сердито хватил рукой по столу.

— Все мы вели этот процесс, — сказал он, — и если нас неправильно рассудили, значит наши судьи продались попам.

— В самом деле, — отозвался Полли. — Всему свету известно, что ведро принадлежит городу, он его завоевал. — И даже при содействии богов, — поддержал его синьор Джоконди.

Секретарь посмотрел на них с насмешкой.

— Сразу видно, господа, что вы плохо разбираетесь в законах. Суд в первой инстанции принял во внимание, что церковь в течение столетий хранила ведро и несла за него ответственность, а это дает ей известные права на нашу достославную реликвию…

— Все это лишний раз доказывает, что попы снова пробрались к власти, — не выдержал аптекарь.

— Но мы можем обжаловать решение суда, — сказал Полли.

— Не думаю, чтобы город пошел на это, — возразил Камуцци. — Адвокат-то, конечно, захочет, но вряд ли мы его поддержим. Достаточно знаменателен тот факт, что его предложение повесить на ратуше мемориальную доску в честь кавальере Джордано было вчера отклонено.

— Многим надоели актеры, — заметил Полли. — Кажется, завтра они уезжают. Скатертью дорога!

Синьор Джоконди тоже желал актерам приятного пути.

— Хватит с нас «Бедной Тоньетты». Все уже знают ее наизусть. Когда я полощу рот, у меня выходит: «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах». Никому не хочется платить за это деньги, и, чтобы заманить народ, они теперь между первым и вторым действием устраивают дивертисмент: Гарлинда в бальном туалете и Дженнари во фраке выходят на сцену и поют арии сочинения этого чудака маэстро Дорленги.

— Это бы еще куда ни шло, — сказал Полли. — Но за тот месяц, что они здесь, в городе неприятность за неприятностью. О девицах Парадизи и говорить не приходится. А вот Витторино Баккала — уж на что был честный малый, а как связался с одной из этих красоток, так и мастера своего обокрал. Если бы это по крайней мере не коснулось наших лучших семейств…

И хозяин табачной лавки, угрюмо насупившись, уставился себе в колени. Савеццо бесцеремонно выдвинул вперед ногу.

— А кому вы обязаны историей с вашим Олиндо? В городе говорят, будто он, чтобы ублажить белобрысую хористку, забрался в отцовскую кассу. Кто наслал на город всю эту саранчу?

— Актеры — служители искусства, — выкрикнул аптекарь. — Они оставляют нам незабываемые воспоминания…

— И долги, — подхватил городской секретарь, — что я, кстати, в свое время предсказывал. Но ведь у нас так уж повелось: тех, кто предостерегает против расточительства, называют врагами прогресса, а тех, кто против разложения нравов, — клерикалами.

— Этот тенор — вор! — подал голос и красавец Альфо, все время крутившийся подле столика. — Если лейтенант не засадит его в тюрьму, я сам его прикончу. — Оскалившись, он заскрежетал зубами.

Савеццо пристально посмотрел на него — и под тяжестью этого взгляда Альфо отступил назад, в кафе. Следуя за ним, Савеццо бросил на ходу:

— Дженнари не считает уже нужным платить за свой завтрак; все деньги у него уходят на портного да на духи.

— Какое мотовство! — воскликнул Манкафеде. — Да что они, с ума все посходили, что ли? Бал, который Северино Сальватори закатил в честь актеров, принес Маландрини не меньше двухсот пятидесяти лир чистого барыша. Сальватори того гляди вылетит в трубу.

— А кто его злой гений, если не адвокат? — подхватил Камуцци. — Этот человек, кажется, только и думает, как бы своим личным примером поощрить разврат. Он сеет соблазн и порчу во всем городе.

— Адвокат — смелый человек, — возразил Аквистапаче. — Ему приходят в голову великие мысли. Когда у нас будет новый театр, городская бойня, холодильник и военные лагеря, — тогда на площади, перестроенной опять-таки по его указаниям в виде правильного четырехугольника и окруженной аркадами, мы воздвигнем статую Ферручо Белотти, нашего величайшего гражданина!

Полли почесал в затылке.

— План один другого лучше, но не слишком ли их много!

— Чтобы привлечь к нам иностранцев, — подхватил синьор Джоконди, — адвокат выманил у города четыреста лир. Единственный англичанин, что живет у Маландрини, дорогонько нам обошелся.

Секретарь сделал рукой изящный жест.

— Господа, ваше разочарование разделяют многие. В своей неукротимой жажде деятельности, которая на деле ведет к разрушению, адвокат и не замечает, что он растерял последние крохи былой популярности. Я лично не жалею, что он пригласил этих артистов. Их пребывание здесь многим открыло глаза и окончательно убедило тех, кто был склонен колебаться. На краю анархии и разорения мы, естественно, ищем прибежища в умеренности и добронравии, без которых общественная жизнь невозможна.

— Что верно, то верно, — подхватил Полли, — у ранней обедни уже двадцать лет не бывало столько народу, сколько сегодня.

— Говорят, был и супрефект, — отозвался Джоконди. — Видно, и в самом деле придется ходить в церковь.

— К сожалению, это не только у нас, — сердито засопел аптекарь. — Реакция повсюду поднимает голову, и правительство в страхе перед демократией, которой оно обязано жизнью, всячески поддерживает реакционеров. На празднике, который король устроил в Риме в честь германского кайзера^{41}, все первые ряды были заняты прелатами. Либеральная буржуазия нужна была им лишь для того, чтобы с ее помощью создать монархию. Но плоды пожинаем не мы, а наши заклятые враги. Бывают минуты, когда начинаешь жалеть обо всем, что было сделано. При Гарибальди, надо прямо сказать, ничего этого не было бы. Он, быть может, проявил даже чрезмерное величие духа, когда добровольно отрекся и покинул нас.

— Вы правы, — сказал Камуцци с иронической улыбкой. — При Гарибальди и республике невозможны были бы никакие споры — в том числе и из-за ведра.

Старик развел руками.

— Вы думаете, я этого не знаю? Послушайте же, что я вам скажу. Эту ногу я потерял на службе республике. Так вот, я верю, что республика всегда останется молодой, каким и я был в то время. Стоит ей только вернуться, как у меня снова отрастет нога.

Камуцци поднялся с высокомерной миной.

— Вы поэт, синьор Аквистапаче! — Синьору Джоконди, который увязался за ним, он сказал: — Что толку говорить с такими радикалами! Они воображают, что истина на их стороне. Но, во-первых: что есть истина? А потом — такая истина далеко бы нас завела!

— Куда ты, Альфо? — крикнул Полли. Но сын трактирщика только крепче стиснул кулаки и, не оглядываясь, размашисто зашагал по улице Ратуши.

— Что случилось с красавцем Альфо? — спрашивали женщины, завидев его в окно. — Он больше не улыбается нам и шляпу надвинул на нос, как будто задумал недоброе.

Далеко за городскими воротами, уже за прачечной, его остановил Савеццо, вынырнувший из кустов. Красавец Альфо затрясся всем телом.

— Я знаю, что у тебя на уме, — сказал Савеццо, не сводя с него пристального взгляда. — Помни же, никому ни слова, что у нас были какие-то разговоры, а то я с тобой рассчитаюсь. Ты еще не знаешь, на что я способен. Ты только себя погубишь.

— Если это правда, — пролепетал Альфо, втянув голову в плечи и дико озираясь, — если он обольстил ее, я его убью.

— Ну, что ж, убей — попадешь на каторгу.

И Савеццо увлек его на проселочную дорогу.

— Такие, как ты, не ходят по шоссе, — пояснил он с мрачной улыбкой.

Перед часовней, на перекрестке двух дорог, он остановился.

— Здесь я вчера наблюдал за ними. Она сказала ему: «Не смотри на мадонну, я ревную». И тогда он поклялся ей в верности, а она обещала бежать с ним завтра же, как только актеры покинут город… Вынь руку из кармана! — И Савеццо, скрестив руки на груди, угрожающе двинулся на него.

Красавец Альфо, тихонько заскулив, отступил назад.

— Вот они! — прошептал Савеццо, когда оба подошли к Вилласкуре. — Даже не прячутся больше. Крестьяне, проходившие здесь, видели, как они сидели обнявшись, а ты, дурак, сомневаешься.

Красавец Альфо бросился на землю ничком, заглушая свои всхлипывания в дорожной пыли.

— Если ты убьешь его, тебе не миновать каторги, — повторил Савеццо и потихоньку скрылся, меж тем как Альфо, припав к земле, перебрался через дорогу и юркнул в щель между прутьями ограды. Выбравшись на мягкий дерн, он ужом пополз среди кипарисов, спрятался за дерево и, оскалив зубы, принялся наблюдать.

Нелло держал в руке серебряное зеркальце, которое поблескивало на солнце.

— Какие чудесные вещицы ты мне даришь! О! Моя возлюбленная — элегантная женщина, светская дама.

— Это я-то? — удивилась Альба и, слегка заалевшись поднялась, опираясь на его плечо. — Бедная я! Ведь ты знал женщин больших городов.

— Как чудесно пахнут твои руки!

— Это ты подарил мне духи, какими душатся графини. Милый Нелло, чего только ты не знаешь, о чем я и понятия не имею.

— Я бедный странствующий певец. Как это случилось, что ты меня полюбила?

Она вдруг выпустила его из своих объятий. Не сводя с него темных горящих глаз, медленно покачала головой. Он пошел за ней в тень.

— Что с тобой? Как здесь свежо и как легко дышится!

— Ты находишь? Меня сжигает лихорадка любви, мне кажется, я задохнусь. Любовь гнетет меня, как луна. Она раздирает меня своими шипами, как этот куст.

— Альба, что ты делаешь? Бедные милые ручки.

— Видишь, я не чувствительна к другой боли, только любовь к тебе причиняет мне страданье.

— А я! — воскликнул Нелло. — Разве я не дышу только тобой? Я никого не вижу, ни на что не отзываюсь; когда иду полями один, я то и дело останавливаюсь и протираю глаза, а рот мой жадно ищет твоих губ, о Альба! Ибо твое ослепительное лицо, возникнув в знойном воздухе, веет на меня свежей прохладой.

Она смотрела на него, затаившись, уйдя в себя.

— Я не верю тебе.

— Ты не веришь мне?

— Эрсилия и Мина Парадизи подрались на улице — говорят, из-за тебя.

Он вскочил как ужаленный.

— Но ведь я даже не знаю их. Пусть убивают друг друга у меня на глазах — я переступлю через их трупы, чтобы броситься к тебе.

— Это правда? — Блаженно откинувшись, она протянула ему руки и подставила лицо. Под его поцелуями она задрожала. — А что, если это последние, Нелло? Последние поцелуи?

— Ты что же, решила посмеяться надо мной, ах ты негодница! И это после того, как арендатор раздобыл для нас повозку и мы с тобой даже видели ее? Ту самую повозку, в которой завтра на заре ты догонишь нас, и я пересяду к тебе — завтра на заре!

— Вчера, когда я стояла за дверью ложи и тайком слушала тебя, сердце у меня разрывалось при мысли, что это в последний раз. Я жадно впитывала каждый звук и с трепетом ждала нового; и, упиваясь твоим голосом, уже тосковала о нем.

— Моя Альба!

— Но вот ты умолк; мне больше не на что было надеяться, и у меня подкосились ноги. Тут из-за кулис вышли служители в пудреных париках и поднесли тебе на бархатных подушках подарки в открытых футлярах. Какие женщины прислали их тебе?

— Ты знаешь! Комитет преподносит эти безделки всем по очереди — они ничего не стоят.

— Допустим. Но сколько женщин там, в далеком мире, ждут, чтобы осыпать тебя своими милостями? И скольким ты будешь петь в благодарность? Ах, Нелло, быть может, мы уже взяли от жизни все, что было нам отпущено судьбой. Быть может, ты никогда не сядешь в мою повозку и мне придется покинутой, одинокой возвратиться домой. — Альба, что на тебя нашло?

Он схватил ее за плечи. Она смотрела куда-то поверх него. Озаренный мрачным блеском глаз, ее чеканный профиль неясной угрозой навис над ним. Он весь как-то съежился. Она продолжала, обращаясь куда-то в пространство:

— Но я не отдам им тебя. Слушай! Серьезнее этих слов ты никогда ничего не услышишь. Напрасно они станут искать того, кто любил Альбу и никого уже не полюбит. Твой голос умолкнет. Отзвук твоих последних песен я схороню у себя в сердце, и оно превратится в камень.

У него закружилась голова. Он клялся ей, он упал перед ней на колени.

— Если я способен тебя обмануть, жизнь теряет всякий смысл: убей меня!

Она скользнула к нему вниз, нежно обвила его шею. Оба плакали.

Но вот Альба поднялась, улыбаясь, со следами слез на лице.

— Неблагодарный, ты не заметил, что на мне туфельки, присланные из Парижа. Ты целуешь мои ноги? Да, целуй! Ах, теперь больше чем когда-либо надо быть красивой… А ты, мой ненаглядный, думаешь, я не заметила, что ты в новом костюме? Дай же на тебя полюбоваться!

Он со счастливой улыбкой прошелся по поляне. И вдруг перед ним, словно из-под земли, поднялось что-то черное, лязгающее зубами. Блеснул нож. Нелло бросился бежать с криком: «На помощь! Убийцы!»

— Беги на террасу! — кричала Альба. — В дом!

Но преследователь уже бежал ему наперерез. Нелло стал взбираться на крутизну, чувствуя за спиной хрипение этого разъяренного животного. Он бежал, не разбирая дороги, сердце бешено колотилось в груди, к горлу подступала тошнота. Он остановился с одним только желанием — повернуться лицом к убийце и поднять руки. Как вдруг — он уже зажмурился — перед ним мелькнул выступ скалы. Это был тот камень, что служил им опорой, когда они с Альбой, убегая от Ноноджи и адвоката, сорвались и съехали вниз, во впадину скалы. Он узнал и пинию, за которую они тогда держались. Минувшее, все то, что кануло в прошлое, что было жизнью и все же не метило острием клинка в грудь, встало перед ним. И тогда Нелло испустил звенящий крик, он прыгнул и почувствовал под ногами ступеньку. Высоко наверху он огляделся: красавец Альфо извивался на дне ямы, куда они в тот раз упали, и Альба, склонившись над ним, вырывала нож у него из рук. Нелло бросился в ущелье, которое начиналось за последними кипарисами. Забравшись в грот из огромных камней, он упал наземь, схватился за сердце и перевел дыхание. Потом осмотрелся. Вздохнул свободнее.

«Здесь я поцелуями стер кровь с ее пальца. Наши первые поцелуи отдавали ее кровью, а за последние я чуть не отдал свою, всю до единой капли».

Он задрожал; его снедали ненависть и страх.

«Она помышляет лишь о моей гибели. Она любит меня, но любовь ее пагубна. Какое мне до нее дело! Я не хочу умереть!»

Он испугался, одумался и ударил кулаком по земле.

«Какой же я дурак! Вот уже месяц, как ради нее я собираюсь то постричься в монахи, то прыгнуть в пропасть; то убиваю змей, то готов броситься на нож первого встречного. Но по зрелом размышлении я вижу, что не дорос до тех требований, какие она мне ставит, а потому лучше поскорее убраться отсюда. Пусть она без меня разводит трагедии. А я гожусь только для тех ударов кинжала, которые сопровождаются пением».

Он выглянул наружу; внизу уже никого не было, над ним возвышался монастырь. Он разыскал высеченные в камне ступени.

«У меня кружится голова. Как странно, что в тот раз она не кружилась».

На последние ступени он взобрался ползком. В монастырском саду не было ни души. Каменные плиты белели в лучах солнца между колоннами дворика. Ворота стояли настежь. Почувствовав себя на свободе, Нелло удивленно огляделся. Ему хотелось бегать, смеяться. Спускаясь по ступенчатой уличке, он улыбался каждой встречной женщине. Иногда он останавливался, словно желая лишний раз убедиться, что небо над ним все такое же высокое и голубое.

На площади было пусто, один лейтенант Кантинелли сидел перед кафе. Красавец Альфо расставлял по местам стулья. Увидев его, Нелло с бездумной улыбкой направился к нему, но тот предпочел куда-то скрыться.

С балкона ратуши на него в упор смотрела синьора Камуцци. Нелло быстро отвернулся, но потом медленно обратил к ней лицо и ответил взглядом на ее взгляд. Они слегка улыбнулись друг другу.

— Приветствую вас, синьора! — сказал Нелло.

— Добрый вечер, сударь, — ответила она и после минутной паузы, во время которой они обменивались взглядами и улыбками, сказала: — Итак, сегодня вечером мы услышим вас в последний раз?

— Нет, я больше не собираюсь петь.

— А как же наш праздник в клубе? Вы забыли? — Ее улыбка стала жестче. — Что же занимает ваши мысли и заставляет вечно где-то скрываться?

— Вы правы, я пою сегодня.

— Синьора Цампьери, — обратилась она к соседке, которая тоже выглянула из окна, — неужели и ваша Нина способна так забывать о своей арфе? Вот вам артист, который и знать не хочет, что публика жаждет его услышать.

— Однако стоило вам намекнуть, что среди этих жаждущих…

Синьора Камуцци бросила на него из-за порхающего веера быстрый, огненный взгляд и скрылась — раньше, чем огонь успел погаснуть. Нелло прищелкнул пальцами и несколько раз повернулся на каблуках.

«Ишь ты… — подумал он. — А впрочем, почему бы и нет? Она или другая. Или же и она и много-много других».

Он помахал пустым окнам, а перед закрытыми ставнями Невидимки даже отважился на насмешливый полупоклон.

«Прости, о богиня рока! Я больше не подвластен тебе. Все становится снова игрою и приключением! Завтра перед нами откроется широкий мир!»

Он танцующим шагом прошелся по Корсо. Навстречу ему спешил куда-то священник дон Таддео, такой неуклюжий в своей развевающейся рясе. На перекрестке, откуда шла под уклон дорога к гостинице «Лунный свет», их взгляды скрестились, и священник опустил воспаленные глаза долу. «Какой он жалкий, весь в поту и пыли, — подумал Нелло. — Видно, спасение душ — нелегкая работа! Зачем же он, дурак, взвалил на себя такую ношу!»

Дон Таддео бросился в свой подъезд. В конце темного коридора прислушался. Но все было тихо, и, ухватившись за резной виток лестничной балюстрады, он припал лбом к холодному камню.

Шум открываемой наверху двери вывел его из задумчивости. Никем не замеченный, он пробрался к себе и забегал по комнате, голые стены гулко отдавали каждый его шаг по плитам пола. Глаза, отрываясь от молитвенника, то и дело с отвращением и жадностью шныряли по углам, и священник гневно ловил себя на этом. Но вот дверь открылась, и перед ним, руки в боки, предстала его домоправительница.

— Это еще что такое! — заворчала она. — Ваше преподобие уже здесь, а обед-то пригорает у меня на плите. Что на вас напало?

Какое унижение — вечно прятаться от этого тупого лица и подозрительно высматривающих глазок!

— Ничего на меня не напало, Эрменеджильда, неси-ка скорее обед.

Она не отходила от стола, угрюмо следя за тем, станет ли он есть. Священник глотал пищу, стараясь не замечать ее вкуса. Когда же острая приправа, несмотря на его старания, щекотала ему небо, он замирал в испуге: «О, этот вечный зуд соблазна!»

— Что, не нравится? — взъелась на него старуха. — А может, вы и впрямь больны?

Зажмурив глаза, он несколько раз кивнул головой и бросился в спальню. Пал ниц перед изображением святого Алоисия. Потом, подняв голову, прислушался и с блаженной улыбкой воздел вверх молитвенно сложенные руки. Но вдруг опустил их и оцепенел. «Господи, я уже радовался, что ты сподобил меня услышать пение ангелов. А это все та же «Молитва Тоньетты». Из глубины своего отчаяния взываю к заступнику чистых и нахожу одно лишь кощунство. Видно, я и в самом деле погиб».

И он выкрикнул:

— Я погиб!

— Вы стучали? — спросила старуха, появляясь на пороге. — О мадонна, что вы натворили! Подумать только — опрокинули рукомойник! — Она не переставала ворчать, вытирая пол. — Посмотрите, ваше преподобие, на кого вы похожи! Вы перестали за собой следить. Ни с того ни с сего напялили новую рясу, и, глядишь, она уже вся в грязи. Ну, как же нам теперь быть? — И она испытующе на него воззрилась.

Он отступил к стене и низко опустил голову.

— Я не знаю, как мне быть, — сказал он, с удивлением прислушиваясь к собственному голосу; он звучал напряженно и пронзительно, как захлебывающийся звон колокольчика при последнем причастии.

— Вот лампа, — сказала старуха. — Вам будет повеселей.

Она пожелала ему доброй ночи и ушла, а он, понурив голову, стал ходить по комнате. За окном послышались голоса — он торопливо погасил свет. Прислушался. Зажмурил глаза и так, напряженно прислушиваясь, медленно подошел к окну. Сквозь доносившийся снизу говор прорвался визгливый женский смех. «Она — ах, она!» — и дон Таддео упал без чувств.

Он пришел в себя; стояла непроницаемая тьма; и снова его ужалила мысль, что он погиб.

«А вдруг она показала им, смеясь, на окно заблудшего пастыря? Она, конечно, все знает. Она знает, что во время исповеди я пожелал ее. Как, ты хочешь уверить меня, что лишь случайно коснулся ее платья? Покайся же! Грешен, господи… И когда я потом в испуге отвел взгляд, что-то дрожью пронзило все мое существо, словно и она дотронулась до меня. Мы прикасались друг к другу, мы сообщали друг другу свою похоть. И теперь я, священник, кощунственно осквернивший таинство исповеди, должен быть отрешен от сана. Никто этого не знает, только бог, и все же я отлучен от церкви».

Он ощупал себя и заломил руки. «Возможно ли? Или это сон? Что случилось, что я изгнан из сонма живых душ: изгнан и предан анафеме! Горе мне!»

Он испустил крик ужаса, потом прислушался и выглянул в окно.

«Никого нет… То, что я сделал, касается меня одного. И кто скажет, откуда это ниспослано мне. Ибо то, что меня постигло, слишком необычайно. Легко папе проклинать! Меня его проклятие не должно коснуться! Я снова стану тем, чем был. Разве меня здесь все не знают? Ведь я среди них глашатай духа святого. Меня и самого называют святым…»

И вдруг он закрыл руками глаза и засмеялся, стеная.

«Святой! Хорош святой, который карабкается по стене храма, чтобы увидеть в окно актрису, предающуюся блуду. Святой, которому приходится спать на голых камнях, так одолевает его плоть. В глазах каждой женщины манит его пагубное прельщение той единственной. Даже руки баронессы Торрони пылают в моих руках — она смотрит на меня и не догадывается, какой яд от меня исходит. Да что я говорю! Даже мадонна! Я больше не смею поднять на нее глаза!»

Он корчился и Содрогался от беззвучных рыданий.

«Куда бежать мне, о господи! Я поражен чумой, мое дыхание убивает людские души. Мой грех обуял весь город, все они губят себя из-за этих актеров, все отпали от всевышнего и предались врагу моему, адвокату. Гибель города ниспослана мне в кару, она лишь отражение моей гибели. Ибо свершилось то, чему нет названия, и я, предстатель духа, предался плоти. Дух, пылавший во мне священным огнем, уступил прельщениям плоти. Зачем говорю я о папе и о каре небесной? Ведь могло быть и так, что не было бы ни папы, ни бога. Не было бы и вечного огня. Но и тогда оставался бы дух — о, какое откровение и какое посрамление! — незыблемая святыня, и я, который посвятил себя ей и, невзирая на это, унизился до низкой похоти непосвященных, я трижды проклят, со мной не сравнится ни один обреченный аду».

Он воздел руки.

«Ниспошли мне смерть, господи! Очисти меня огнем смерти! Все мы обречены огню! Та, что привела меня к падению, сам я, и все, кто здесь грешил! Весь город должен быть предан огню! Такова твоя воля, о господи!»

Он стоял, выпрямившись, кончики его восковых пальцев, устремленные к небу, точно стрелы, дрожали у него над головой. И с неба снизошел на них огонь. Дон Таддео почувствовал себя очищенным этим всепожирающим огнем. Охваченный языками божественного пламени, он прикрыл глаза. Его возносило все выше и выше. Внизу лежал город, но и город пылал. Так, значит, перед смертью на него снизошла благодать, достаточно было ему помыслить, и город пожрало пламя. Он умер, все искупив…

Вздохнув, он открыл глаза. Он был жив, вдали, в гостинице «Лунный свет», мерцал огонек, ничто не изменилось, дон Таддео рухнул на кровать.

«Я бессилен! К тому же я схожу с ума! Что со мной будет?»

С ужасом он прислушался. Ее голос! Он приближался, становясь все громче; она смеялась как демон. Дон Таддео зажал уши, но это не помогало. Он крепко зажмурился и все же видел, как мужчина и женщина входят в комнату, как она снимает платье, обнажая сверкающее тело. Он корчился от этих видений. И вдруг сладострастный крик поразил его с такой силой, что он вскочил и огляделся. Перед его глазами расплывались красные круги, в ушах звенело.

— Предать ее огню!

Задыхаясь, он пошарил кругом, взметнув рясой, бросился через обе комнаты и вниз по лестнице на улицу. Никого! Шмыгнул на теневую сторону улицы и по переулку спустился вниз. В гостинице еще светилось одно окно. Дон Таддео отступил назад и уставился на него. Как вдруг приоткрылся ставень, чья-то обнаженная белая рука потянулась за ним. Дон Таддео, стуча зубами, бросился на землю, сгреб в кучу солому, валявшуюся на мостовой…

Тс-с-с! Чей это голос? Уж не тенор ли, что живет в гостинице? Он идет сюда?

— А я знаю? — спросил Нелло Дженнари.

— О нет, — сказала Флора Гарлинда, и они пошли дальше. — Людские толки не всегда вздор. Сказать по правде, Нелло, последнее время я даже начала бояться тебя. В свой бенефис ты был изумителен.

— И потому ты лишилась чувств? Мне жаль тебя, Флора!

— Не жалей меня, бедный Нелло. Я больше не боюсь тебя. С сегодняшнего вечера ты снова стал обычной посредственностью.

Она искоса взглянула, поджав губы, на его поглупевшее от разочарования лицо. Он сказал с усилием:

— Но ведь они и сегодня хлопали мне.

— Конечно, и сегодня нашлись женщины, которые восхищались твоей красотой. — Флора Гарлинда пожала плечами.

— Когда б ты знала… — Он усиленно жестикулировал. — Ведь может человек быть не в ударе… О Флора, я был счастливейшим из смертных, но сегодня меня чуть не убили.

Он вздрогнул и быстро оглянулся. На той стороне площади последние посетители, выйдя из клуба, поднимались по ступенчатой уличке. Флора Гарлинда свернула в уличку Лучии-Курятницы.

— Тебя чуть не убили? Скажите, какое приключение! — Внезапно насмешливая улыбка погасла на ее лице, и она устало заметила: — Вот то-то и оно: кто слишком бурно живет, никогда не знает, как он будет петь вечером… Покойной ночи! — Со своего порога она весело крикнула ему: — Пусть тебе приснится твое великое прошлое, малыш!

Он пошел, опустив голову, по направлению к Корсо. И вдруг резко повернулся и остановился как вкопанный, прерывисто дыша в темноте ночи. Медленно, судорожными толчками поднял руки. Уронил на них лицо. Ветер шевелил его волосы на затылке, поблескивавшие в лунном свете. Нелло застонал — Альба!

Его вздохи замерли. В тишине лунной ночи журчал фонтан. Оконный ставень за колокольней чуть дрогнул.

…Резким движением Нелло выпрямился, хрустнул пальцами и бросился вперед на улицу Ратуши. За дверью кафе «За прогресс» послышался шорох: Нелло в ужасе отпрянул. И тут же показал двери язык и побежал дальше… Пронесло! Он пожал плечами и звонко рассмеялся. Во втором этаже ратуши кто-то отдернул занавеску. Уже подходя к воротам, Нелло оглянулся на льющийся из окна свет. Он, смеясь, покачал головой и закрыл обеими руками рот, откуда вырывалось ликующее: «Альба!»

Перед воротами кончались последние огни. Нелло оглянулся.

«Я думал, что знаю эту улицу, как свои пять пальцев, а между тем сколько за этими кустами потайных уголков, которых я раньше не замечал».

Он вздрогнул и остановился, крепко прижав руки к телу… Нет, это лишь тень. А все же нынче утром тот безумец всерьез гнался за ним с ножом. «Да, безумец, и сейчас он, должно быть, сжимает в объятиях палку от метлы, воображая, что это Альба, которую он ко мне ревнует. И тем не менее нож его опасен. Итак, по милости Альбы я познакомился со смертью. Неужто конец мой близок? О боже! Только бы не сейчас!.. И все же я был велик — и я также! Все они чувствовали это, когда хлопали мне, и сам я это чувствовал. Альба сделала меня великим: ведь я любил ее. И сейчас люблю. К ней!»

Теперь он уверенно шел вперед. С высоко поднятой головой, лавируя между тенями, которые ложились от стен, то и дело встававших у него на дороге, и между черными изгородями, на которых иной раз сверкающим клинком вспыхивал луч луны. Его обдало свежим дыханием ветра. Нелло жадно раздул ноздри. «Ее аромат! Он веет из ее сада, от ее волос, от ее тела, что страстно ждет моих поцелуев». Но аромат этот обжег его еще большей горечью, чем когда-либо. Он нес с собой не только любовь. «Я умру!» Нелло сомкнул глаза, запрокинул голову и, подставив лицо ласкающей ночи, раскрыл объятия. «Альба!»

— Я здесь, Нелло! — Из темноты к нему простирались руки возлюбленной.

— Ты ждала меня? Я так и знал, моя Альба!

— Ты пришел! Я так и знала, мой Нелло!

— Но ведь я мог и не добраться до тебя. Я забыл взять оружие.

В ее руке сверкнул клинок.

— Вот нож, который должен был тебя сразить. Я с тобой: горе врагам моего любимого! — И мягко, сложив обе руки у него на плече: — Ты спас меня от змеи: позволь же мне теперь защитить тебя! Я это сделаю лучше, чем ты. Ведь твоя жизнь дороже мне, чем тебе.

Она быстро провела его через освещенную луной поляну перед домом и, закрыв за собой калитку, сказала:

— Здесь мы одни. Бывал ли кто так отрешен от мира, как мы с тобой?

Он припал к ее груди, каждый ощупывал в темноте лицо другого.

— Соловей поет чуть слышно: он поет только для нас. Розы благоухают, словно во сне. Как тихо, даже сердца наши бьются спокойно, убаюканные счастьем. Слышишь, любимый, как вздыхает море вокруг нас? Мягко омывает оно наш остров, наш маленький темный островок. Давай выглянем наружу!

Они вышли из тени облитых серебристым сиянием каменных дубов. Перед ними, уходя в безбрежность, колыхался прозрачной пеленой лунный свет.

— А завтра — о, счастье — наш островок оторвется и уплывет вдаль. Мы снова вместе, и я позабыла все, что не ты, и ты позабыл все, что не я. О, счастье!

— Протяни на свет кончики твоих пальцев: видишь, на них расцвели лунные цветы. Сплети мне из них венок!

— Я обо всем забыла, что не ты, любимый! Разве не отослала я прочь бедных, когда они пришли к нам за мукой? Я поступила так впервые, и только потому, что деньги нужны нам для нашего путешествия; значит, это не грешно. Ведь религия требует, чтобы мы сперва выполняли свой долг, а уж потом служили богу. Мой долг это ты, ведь я люблю тебя.

— А я тебя, о Альба!

— Никогда я не была так уверена, что ты любишь меня, милый, и что мы будем вечно счастливы.

— О, счастье!

— …Почему соловей замолчал, когда мы целовались?

— Я не слышала, как он замолчал, о любимый, наши поцелуи были так самозабвенны. Но теперь мне кажется, что он рыдал все слаще, все безнадежнее, а потом вскрикнул… И вот он лежит…

— Умер!

— Давай прикроем его листьями. Нам остается только позавидовать ему: ведь он умер от любви.

— И я умру от любви, Альба!

— Тебе это не поможет. Знай, я и мертвого не отпущу тебя… Видно, мы уже оторвались от нашей привычной земли — посмотри, вон там, среди лунного пейзажа, восходит красное солнце.

— Как ярко расцвело небо! Какой-то неведомый город с волшебными дворцами вырисовывается черным силуэтом на его багрянце. Скажи, родная, тебе не хотелось бы попасть туда?

— А вдруг это пожар?

— Пожар! Что горит? Где?

— В городе. Послушай! Уже бьют в набат, а вот и дым. Он поднимается откуда-то левее собора, возможно, что с Корсо… А может быть, и откуда-то пониже.

— Альба! Это гостиница горит!

— Я боялась напугать тебя…

— Горит гостиница, где я живу. Там хватятся меня. Мы погибли. Что делать?

— Ступай туда, покажись им.

— Бежим, Альба, бежим, не дожидаясь утра.

— Нас вернут. И бог знает, что подумают.

— Что же делать? Что делать?

И так как она молчала:

— Нет! Я пойду туда. Прощай! Пойду вдоль реки и перелезу через садовую калитку.

— У реки будут брать воду, тебя наверняка увидят. Ступай лучше по Корсо. Там будет много народа. Все перепуганы, на тебя не обратят внимания. Ступай, милый! Теперь мы свидимся снова для того, чтобы соединиться навеки…

— Навеки!.. — откликнулся Нелло.

Уже у ратуши тянуло дымом. Подальше, на Корсо, толпился народ, частично заполняя и площадь. На паперти собора стояла кучка людей. Нелло напрасно в тревоге искал какое-нибудь знакомое лицо. На площади ни огонька. Столб огня над крышами, к которому тянулись все шеи, бросал багровый отсвет, и на его фоне еще чернее казались темные силуэты толпящихся людей. Нелло Дженнари жался к стенам домов. Перед входом на Корсо, где была невероятная давка, он подпрыгнул и, расталкивая соседей, закричал:

— Дорогу! Дорогу адвокату Белотти!

— Кому он нужен, этот шут гороховый! — послышался с соборной паперти голос Галилео Белотти. — Зачем давать дорогу адвокату, если нам не удалось пройти. Что он, важнее нас, что ли?

— Адвокат уже у гостиницы, — сказал кто-то в толпе.

— Я знаю, — в отчаянии крикнул Нелло. — Он послал меня с поручением, и я спешу к нему обратно.

— Адвокат не может давать никаких поручений, — сердито отрезал слесарь Фантапие. — Лучше бы вместо вас, актеров, он выписал для города паровой насос. А теперь мы все сгорим.

— На помощь! Наши боа из перьев! Наши шляпы! Их раздавят!

Обе сестры Перничи пронзительно визжали. Они тащили в руках все содержимое своей мастерской.

— Твоему адвокату теперь крышка! — взревел мясник Чимабуэ. — Он проиграл дело в суде, и ведро останется у дона Таддео. Поди-ка сюда, комедиант, я тебе покажу адвоката!

Когда Нелло отступил к соборной паперти, рядом послышался чей-то до жути вкрадчивый голос:

— Не верьте актеру, адвокат не давал ему никаких поручений. Он убежал, когда начался пожар. Нет, как ни странно, он убежал за минуту до пожара; я видела, как он прошмыгнул мимо.

Нелло в ужасе оглянулся; синьора Камуцци сверху жадно смотрела ему в глаза. И так велика была ее ненависть, что у него перехватило дыхание. «Я пропал!» — подумал он, оцепенев.

— Вы и в самом деле полагаете, — спросил стоявший рядом синьор Джордано, — что весь город может сгореть?

— Ради бога, не говорите этого, — взмолился коммерсант Манкафеде, потирая себе ноги; в спешке он забыл надеть кальсоны. — У меня склад не застрахован. И мой дом загорится первым.

— Но ведь дом защищен колокольней. Как может проникнуть туда огонь? — возразила синьора Камуцци, пожимая плечами. А мамаша Парадизи припала к плечу коммерсанта колышащимися телесами.

— Мой Изидоро, когда огонь уничтожит наши дома, мы вместе уйдем куда глаза глядят и начнем новую жизнь.

— А как же ваши дочери? — осведомилась синьора Камуцци.

Но мамаша Парадизи только отчаянно махнула рукой.

— Бог не оставит их своей милостью. Ах! Ах! Боюсь, мой Изидоро, что пожар послан нам в наказание, мы были слишком счастливы без благословения церкви.

Кавальере Джордано тоже ломал руки.

— Какая незадача, если сгорит ратуша. Ведь на ней предполагалось повесить мемориальную доску в мою честь.

— Мемориальную доску! — отозвался булочник Крепалини, подняв вверх свое багровое лицо с оскалом щелкунчика. — Стало быть, вы не знаете, сударь, что магистрат отклонил сегодня это предложение? Да, да, времена адвоката миновали, он проиграл дело в суде. Теперь никто не станет по его указке вешать мемориальные доски в честь какого-то проходимца.

— Проходимец? Это я-то? Да у меня собственный дом во Флоренции, он доверху набит всякими подношениями от коронованных особ и…

Тут Ноноджи непочтительно толкнул старика. Пробравшись к Савеццо, который стоял у стены собора, скрестив руки на груди, цирюльник зашептал ему:

— Мазетти обнаружил, что это поджог. Подожгли наружную деревянную лестницу, что ведет на балкон. Он сказал это Аллебарди, с которым они стоят у насоса, а уж Аллебарди…

И Ноноджи заплясал на месте — ему не хватало воздуха.

— Ну? — спросил Савеццо, зловеще кивая головой.

— …послал меня к вам — спросить потихоньку, что делать, объявить ли, что это поджог. Потому что дона Таддео нигде не видно. А с тех пор как с адвокатом вышел такой конфуз, вы, синьор Савеццо, самое главное лицо в городе!

И Ноноджи, склонившись до самой земли, описал рукой изящный полукруг. У Савеццо разошлись нахмуренные брови, губы невольно расползлись в улыбку, открыв черные зубы, глаза скосились на нос.

— Я не забуду вас при случае, Ноноджи, — сказал он с величественным видом. И понизив голос до шепота: — В дальнейшем может представиться более благоприятный повод сказать народу правду. Мы должны действовать как политики, которые чувствуют все бремя ответственности. Ступайте, Ноноджи, и молчите, молчите!

— А ваша дочь, синьор Манкафеде? — спрашивала между тем синьора Камуцци. — Надеюсь, пожар заставит ее выйти из дому?

— Ну что вы! — ответил он раздраженно. — Ведь она уже девять лет никуда ни ногой… О господи, господи! — И он, снова весь съежившись, зажал уши пальцами.

Из темноты вырвался сноп искр, послышался сильный треск, в толпе раздались крики. Ребятишки сапожника Малагоди, выглядывавшие из окна, захлопали в ладоши. Да и на улице сквозь пугливые вздохи прорывались возгласы ликования.

— Ну, скажи, Помпония, — радовалась служанка Феличетта, — разве это не лучше, чем фейерверк в День конституции?

— Я тебе покажу фейерверк! — И булочник так сильно ущипнул ее, что она взвизгнула.

— Ее хозяин вот-вот сгорит дотла, а ей это забава. Ну, если допустят, чтобы я погорел, обязательно стребую с города свои арендные деньги. А все адвокат! Это он голосовал против парового насоса.

— Долой адвоката! — раздались голоса. — Из-за него у нас отняли ведро. Теперь хозяин ведра дон Таддео!

И только цирюльник Бонометти вступился за адвоката:

— Да здравствует адвокат! Не верьте клеветникам! Адвокат — великий человек!

Но едва он сказал это, как на него обрушился град толчков. Он отлетал все дальше и дальше, не переставая одиноко и упрямо кричать:

— Да здравствует адвокат!

— Долой адвоката! — кричали остальные в затылок друг другу, и крик этот, все дальше отдаваясь по Корсо, докатился до самого пожарища. Матушка Пипистрелли кричала в лад с кумушками Ноноджи и Аквистапаче:

— Долой адвоката!

Дон Таддео правильно предсказал: это их бог наказывает за то, что они пригласили актеров. — И матушка Пипистрелли замахнулась клюкой, угрожая толпе.

Кругом забормотали:

— Дон Таддео правильно предсказал.

Как вдруг кто-то взвизгнул:

— А вот и один из этой шайки!

Супруга соборного пономаря с яростным визгом набросилась на Нелло Дженнари, который тем временем успел добраться почти что до самой гостиницы. Она поддела клюкой сюртук молодого актера и теперь семенила за ним на буксире.

— Держите его! Чтоб тебя громом разразило! Держите!

Отовсюду протягивались услужливые руки.

— Не трогайте меня, — отбивался Нелло. — Я живу в гостинице!

— Вот мы тебя и бросим в огонь, чтобы согреть получше, писаный красавчик! — Какие-то женщины с причудливо искаженными лицами, на которых плясали отблески огня, подняли его на воздух. Но внезапно с громким визгом рассыпались кто куда. Подоспевший баритон Гадди не жалел тумаков. Быстро и уверенно вырвал он друга из рук разъяренных кумушек.

— Нам нужен еще один человек у насоса, — объяснил он лейтенанту Кантинелли, который вместе со своими подчиненными Фонтаной и Капачи оттеснял толпу от горящего здания.

Кумушки Пипистрелли, Ноноджи и Аквистапаче попытались было прорваться сквозь вооруженные силы противника, но неприятель не дрогнул. Тогда они издалека принялись ругать хозяина гостиницы, который, обхватив голову руками, бродил по двору горящего здания.

— Эй, Маландрини! Поделом вам! Зачем пустили к себе врагов господних? Теперь требуйте, чтобы актеры уплатили вам за дом! Небось они сами его и подожгли. Ну как, все ваши постояльцы спаслись?

— Весь скот вывели из хлевов, — отвечал он.

— Ну, а постояльцы?

— Англичанин в последнюю минуту выбежал сам и вытащил актрису.

— Зря он ее там не оставил. Но, конечно, стоило ему пошевелиться, как она проснулась. Небось рядышком почивали.

— Их уже видели, — доложила синьора Ноноджи. — Феличетта и Помпония встретили их. Верно, где-нибудь опять завалились спать.

Хозяин выставил вперед руки, словно расчищая себе дорогу в толпе.

— Где моя жена? — крикнул он. — Найдите мою жену!

— Как? Ваша жена пропала?

— Я обыскал весь дом и нигде ее не нашел. Проснулся, смотрю — дом горит, а жены нет.

Женщины жадно переглянулись. Синьора Аквистапаче сказала:

— Она, конечно, бросилась спасать детей, а о вас впопыхах и забыла. Я это вполне понимаю.

— Дети здесь, — простонал хозяин, — а жены…

— Ай-ай, горе нам, спасайтесь! — Женщины сломя голову бросились бежать: под громкий крик зрителей с треском рухнул деревянный балкон, и высокий столб пламени вырвался из-под крыши.

— Эй, не забывайте о сарае, — загремел аптекарь Аквистапаче, размахивая в воздухе кулаком. — Мазетти, Аллебарди! Направьте струю на сарай! Вы, актеры, — продолжал командовать аптекарь, — и вы, Кьяралунци, поливайте крышу, а то эти проклятые кукурузные кочерыжки на чердаке уже пылают… А прочие займитесь сараем! Если огонь перекинется на владение Полли, весь город сгорит дотла!.. Ну, ну, навались! Что вы там копаетесь? Сорвите замок!

Но он и сам рвал его понапрасну.

— Маландрини! Давай сюда ключ!

— Верните мне мою жену!

— Вы шутите! — Хозяин табачной лавки прорвался за кордон, силой проложив себе дорогу. — То есть как это не разрешается? А кому-то разрешается поджигать мой дом?

Он так кипятился, что лейтенант Кантинелли позволил ему пройти, а вместе с ним пролез и синьор Джоконди.

— Ведь это я его застраховал! Маландрини, скажи им, застраховал я тебя или нет? Еще и месяца не прошло! Так-то ты меня подводишь вместо благодарности.

— Пока дело меня не касалось, — кричал Полли, — и горел ты, а не я, я ни слова не говорил. Я спал, пока жена меня не разбудила. Ведь я уж как-то проспал землетрясение. Никто так не здоров спать, как я!..

— Хоть бы ты разок премию уплатил! Ничего себе убыток для компании! Да они меня теперь в три шеи прогонят!

И синьор Джоконди снова толкнул хозяина гостиницы в объятия разъяренного хозяина табачной лавки.

— Хорошо, что я вовремя подоспел! — кричал Полли. — Еще минута, и мои сигары сами собой бы задымились. Этого еще недоставало! Заливайте сарай! Надо взломать дверь! Давайте сюда топор!

Оба старика так расшумелись, что рабочие с цементного завода синьора Сальватори и молодые люди с электростанции, стоявшие длинной цепью до самой реки, забыли передавать воду, и ведра замерли в воздухе.

— Не волнуйтесь, господа, — сказал подоспевший адвокат Белотти. — Наш друг Аквистапаче сумеет позаботиться о том, чтобы сарай не загорелся. Посмотрите, как быстро он распорядился потушить остатки горящего балкона. Браво, Аквистапаче! — И он слегка зааплодировал. Джоконди и Полли, упершись в бока кулаками, смотрели на него, не говоря ни слова и только мрачнея с каждой минутой.

— Все идет как нельзя лучше, ручаюсь вам, — сказал адвокат и приложил руку к сердцу.

Тут они не выдержали.

— Он ручается! Адвокат ручается! Поглядите на него!

И они стали, злобно смеясь, подталкивать друг друга плечом.

— Чем же ты ручаешься, адвокат? Может, если я погорю, ты поставишь мне кружку черного пунша в заведении кума Акилле?

— Так вот отчего адвокат возражал против парового насоса, — подхватил синьор Джоконди. — Он, видно, хотел из собственного кармана возместить каждому его убытки. Вот как он любит наш город! Вот какой он горячий патриот!

Оба неожиданно отвернулись и, выпятив вперед животы, воздев к небу руки, вперевалку побрели по двору, ругая адвоката на чем свет стоит.

— Адвокат! Да это же опасный сумасброд! Теперь это видно!

— Адвокат провалил дело в суде! Он проиграл ведро дону Таддео! — донеслись крики с Корсо.

Адвокат вздрогнул и, словно собираясь поклониться, поднес руку к красному вязаному колпаку, нахлобученному на самые уши. Но он вовремя опомнился и направил свои стопы к насосам. Однако Аллебарди с грозным «берегитесь, адвокат!» окатил ему холодной струей ноги. Тогда адвокат, поплотней закутавшись в свое пальтецо, точно его пробирала дрожь, вернулся на середину двора. Проходивший мимо супрефект синьор Фьорио подхватил под руку своего спутника откупщика, с явным намерением уклониться от встречи, но адвокат пустился ему наперерез.

— Все идет как нельзя лучше, господин супрефект! Честное слово, я начинаю верить в предчувствия. Не далее как на той неделе я поручил своему другу Аквистапаче проверить работу насосов. Потому-то его молодцы сегодня так блестяще выдержали экзамен. Теперь, можно сказать, на огонь надета узда. А что крыша провалится, так и пускай себе проваливается. Меньше всего нас беспокоит крыша. Не правда ли, господин супрефект? — Так как никто не мешал адвокату говорить, жесты его становились все величественнее. — Да и крыша бы не загорелась, если бы этот идиот Маландрини не вздумал сушить на чердаке кукурузные кочерыжки. Теперь того и гляди огонь прорвется в жилые помещения. Вот несчастье, господин супрефект!

И он дотронулся до своего красного колпака. Супрефект неуверенно огляделся. С крыши, шурша, осыпалась дранка. В толпе кричали «долой адвоката!», и где-то в отдалении коровы вторили этим крикам зловещим мычанием.

Это заставило отца города решиться. Изобразив на лице начальственную холодность, он произнес:

— Не находите ли вы, господин адвокат, что ночи уже бывают свежи об эту пору? Как бы утренний ветер не принес нам еще большее похолодание.

Адвокат побледнел при мысле о ветре. Весь город может запылать. Небо станет сплошным морем огня. Как бы в нем окончательно не обуглились его собственные величие и слава! И он одним прыжком очутился на горящей головешке.

— То-то я смотрю, вы в охотничьих сапогах, — сказал супрефект.

Адвокат только теперь заметил, как он одет. В одном пальто — без воротничка.

От смущения он залепетал:

— Надо же, чтобы в спешке мне попались под руку сапоги, которых я не надевал уже три года. С тех пор как общественные обязанности мешают мне ходить на охоту.

Супрефект с заметным удовольствием бросил взгляд на свой безупречный костюм. Он погладил бороду, оглянулся на откупщика и словно вскользь заметил:

— Наверно, у вас было предчувствие во сне, что общественные обязанности не помешают вам больше надевать эти сапоги.

Услышав это, адвокат выпрямился и с неожиданной твердостью в голосе возразил:

— С тем большей радостью, синьор Фьорио, я оказываю обществу эту последнюю услугу. Все мы, господин супрефект, только слуги народа, и когда ему заблагорассудится отпустить нас…

— Долой адвоката!

На секунду он зажмурился, затем договорил:

— …самое достойное — поблагодарить его и уйти.

Сказав это, адвокат повернулся и покинул супрефекта. В ту же секунду обвалилась крыша у самой трубы. Из окон второго этажа вырвались густые клубы дыма. Все затаили дыхание, как вдруг кто-то в толпе отчаянно крикнул, и десятки голосов подхватили этот крик:

— Там кто-то есть в доме! Вон в том окне! Глядите, в окне! Глядите, в окне! Человек горит живьем!

И действительно, в светящихся облаках дыма мелькало что-то белое.

— Это моя жена! Это она! — завопил Маландрини. Заломив руки, он бросился вперед, словно намереваясь взлететь на воздух.

Рабочие остановили его.

— Лестница загорелась. Надо сперва подтащить насос!

— Эрсилия! Ну иди же, Эрсилия! — голосил хозяин, знаками умоляя жену спуститься вниз.

— Это не Эрсилия! Это актриса! — крикнул чей-то голос из толпы.

Минутное оцепенение. Все, словно пораженные столбняком, смотрели на растерянное, оторопелое лицо, которое маячило в окне. Но вот оно дрогнуло, из перекошенного рта вырвался отчаянный крик: он еще звенел в ушах, когда окно заволокло черным дымом.

— Синьорина Италия! — крикнул аптекарь. — Помогите мне ее спасти! — И он беспорядочно заметался.

На Корсо кто-то пронзительно взвизгнул:

— Ромоло!

Старик схватился за голову, не зная, что делать. Кьяралунци и актеры стали направлять насос на лестницу: рабочие бежали с полными ведрами, но тут что-то черное прошмыгнуло мимо, никто не заметил — бегом или ползком, взобралось по лестнице и исчезло в дыму. Все увидели только, что кучер Мазетти сидит в ведре, а сам он уверял, что его туда толкнул дон Таддео.

— Дон Таддео! Ах, дон Таддео! — пронеслось в толпе, и все вытянулись в сторону дымящегося окна, от которого священник оторвал актрису. Он взвалил ее на плечи и бросился бежать навстречу бушующему пламени. Минуту, полную ужаса, все смотрели друг на друга.

— Черт побери! — восклицали мужчины.

— Дон Таддео погиб! — скорбели женщины, а иные добавляли: — Если актриса останется жива, я убью ее собственными руками.

— Помолимся. — Многие запели хором. И вдруг:

— Вот он! Смотрите! Чудо! Чудо!

Сломив сопротивление вооруженных властей, народ хлынул во двор. Дон Таддео повалился на землю у стены, подле самой двери, из которой он вынес актрису. Когда раздались аплодисменты, он только прикрыл веки. Италия в одной рубахе с громким визгом носилась по двору. Женщины остановили ее.

— Пади к его ногам! Если бы из-за тебя что-нибудь приключилось с доном Таддео, плохо бы тебе пришлось.

Бедняжка, казалось, сразу лишилась сил. Покорно поникла она перед священником. Он так и не открыл глаз и только побелел как полотно, когда ее губы коснулись его руки. Его длинный восковой нос вздрагивал. Мелко дрожали плечи под изодранной сутаной, рука так тряслась, что ускользала из-под ее губ.

— Точь-в-точь Иисус и Магдалина! — восхищались женщины, а мужчины аплодировали чуть ли не у самого лица священника.

— Не трогайте его, а то он еще заболеет. Только воистину святой может так рисковать жизнью! Посмотрите на него, мужчины! Где были вы, хотя плечи у вас не в пример шире и вино вы хлещете как воду. Где был ты, Чимабуэ? Если бы не наш святой, бедняжка бы погибла… Позволь мне поцеловать край твоего рукава, и моя дочурка Пина наверняка выздоровеет.

Женщины оттеснили Италию, каждой хотелось коснуться священника. Они уже готовы были унести его на руках: «Пойдемте, ваше преподобие, пора домой, вам надо отдохнуть». Но, когда они попытались его поднять, все заметили, что он без сознания. Тогда они положили его на землю и стали растирать, а заодно наставлять и отчитывать.

— Вставайте, ваше преподобие, довольно валяться. Скоро утро, пора вам в церковь читать проповедь. — Они прислушались и снова принялись ему втолковывать: — Теперь ведро ваше. Суд решил дело в вашу пользу. Адвокат побежден, никто его больше не слушает. Зато вас все любят и считают святым, потому что вы вынесли актрису из огня.

Пауза. И вдруг нежная синьора Цампьери принялась рвать на себе волосы. Тогда и другие заголосили и стали кидаться на землю.

— Он умер! Что теперь будет с нами?

— Нет, он открыл глаза, — раздался чей-то одинокий, словно ангельский голосок. Это была Флора Гарлинда, примадонна, ее сверкающие глаза в упор смотрели на священника. Дон Таддео вздохнул, огляделся и, вздрогнув, снова прикрыл веки. А потом поднялся и решительно отстранил всех, кто хотел пойти за ним.

— Мне надо молиться, дочери мои, мне надо много молиться, — сказал он и зашагал к воротам.

Толпа послушно перед ним расступилась. Впереди одиноко стоял адвокат Белотти. Когда священник прошел мимо, он сложил руки, словно готовясь аплодировать, и энергично закивал головой.

— Так рукоплескал Иуда Искариот, — сказал булочник Крепалини, стоявший во главе своих приверженцев.

Адвокат повернул к нему лицо, по которому катилась слеза.

— Для всякого честного гражданина благородный поступок всегда останется благородным поступком, даже если его совершил политический противник.

— Для честного гражданина! — повторил с ударением булочник, и его большая голова, освещенная бликами огня, насмешливо качнулась из стороны в сторону. — Все мы честные граждане! А скажите, адвокат, сколько плачено за участок под прачечной? Кто не знает, что она строилась на земле, принадлежавшей некиим родственникам некоей вдовы!

— Некоей вдовы, — подхватил сапожник Малагоди, — которая приходится сестрой некоему адвокату.

— Вследствие чего, — заключил механик Бландини, — город уплатил упомянутым родственникам за участок совершенно несуразную цену.

— Мне вспоминаются, — отозвался слесарь Фантапие, — и кое-какие обстоятельства в связи с последними выборами.

— Дался вам этот адвокат, — крикнула во весь голос кумушка Малагоди, оказавшаяся тут же по соседству. — Ведь у нас теперь целый выводок адвокатиков, мало ли он детей наплодил, этот юбочник, этот соблазнитель. К примеру, у Андреины в Поццо подрастает малыш, так вы думаете, отец им когда-нибудь интересовался? Вот и видно, какой это распутник да безбожник!

Адвокат только плечами пожимал. Но куда бы он ни поворачивался, отовсюду из гущи толпы к нему летели упреки.

— Откуда взяты деньги для вызова актеров?.. Разве дом на виа Триполи не бесчестье для города? А вот адвокат стоит за него горой.

— Так это ж его дочери, — шепнул за спиной адвоката сапожник Ноноджи, адресуясь к кучке женщин; при этом он скроил такую рожу, что все расхохотались. И, шмыгнув к другой кучке, он и там сообщил нечто новенькое. Так дошел он до беседки, куда укрылся адвокат, и, прикрыв рот ладонью, зашептал:

— К вашему сведению, господин адвокат, в городе отзываются о вас весьма нелестно. Я говорю это вам, потому что это правда. Конечно, сам я — вы ведь меня знаете, господин адвокат…

— Я прекрасно вас знаю, Ноноджи! — сказал адвокат и, пожав цирюльнику руку, скрылся в темноте.

А Ноноджи, не мешкая, проследовал к сараю, откуда ему давно уже кивал Савеццо.

— Ну как, пора объявить народу, кто совершил поджог?

Савеццо даже зубами лязгнул от нетерпения. Он взъерошил волосы и сказал угрюмо:

— Положение мне ясно. Настал момент действовать!

— Освободите место! — кричал впереди аптекарь Аквистапаче. — Дамы и господа, прошу вас, отойдите назад! Здесь негде развернуться.

Рабочие пустили было в ход ведра с водой, но были отбиты возмущенными зрителями.

— Вы что, хотите, чтобы дом сгорел? — надсаживался Аквистапаче. — Что у нас, анархия, что ли? Адвокат, выручай!

— Кончился твой адвокат, — отвечали ему из толпы, Аптекарь напрасно оглядывался в поисках своего великого друга. Из толпы неслись распоряжения:

— Полезай на крышу и поливай оттуда!

— Это надо было сделать, когда крыша была цела. Все у вас делается шиворот-навыворот. Почему сначала не скинули с чердака кочерыжки? Вынесите по крайней мере постели!

Толпа нажимала. Портной Кьяралунци встретил ее сильной струей воды. Последние остатки балкона рухнули, рассыпая тысячи искр. Все с визгом заметались в густом дыму.

— Светопреставление! — отбегая, стенал Маландрини. — Где моя жена? Я разорен!

— Маландрини, — окликнул его адвокат, появляясь в дверях беседки. — Будьте же мужчиной! Поверьте, бывают огорчения и потяжелей ваших.

— Несчастный я! — Хозяин гостиницы кулаками барабанил по животу, ногтями раздирал круглую плешивую голову. — И шапка сгорела! Одно к одному! Видно, придется мне с сумой по миру ходить.

Адвокат увлек его в беседку.

— Посмотрите, Маландрини! Здесь на столе спят ваши дети. Если у них и впрямь нет больше матери, чему я отказываюсь верить, утешьте вы их! Вы и сами найдете в этом немалое утешение. Когда человек несчастен, он находит отраду в добрых чувствах.

Хозяин рыдал, припав головой к краю стола.

— Вы не знаете всего… Адвокат, я расскажу вам самое ужасное. Моя жена — она исчезла вместе со всем моим капиталом.

— Что… что вы говорите, Маландрини! И вы доверили ей?..

Но адвоката прервали голоса, доносившиеся снаружи.

— А я вам говорю, что подожгли… Маландрини — первостатейный жулик. Подожгли деревянную лестницу, что ведет на балкон. Мазетти сразу это обнаружил. Но ему пригрозили и велели молчать. Поджог хотят скрыть, потому что тут замешаны видные лица… Ясно! Народ всегда стараются обмануть!

Маландрини продолжал рыдать.

— Все мои ценные бумаги были зашиты в ее шерстяную фуфайку. Я сам так хотел, потому что считал это верным местом. У мужчины не может быть друга надежнее, чем жена. Это все равно что железная касса! Чему же еще верить на свете!

Адвокат хотел возразить, но тут из общего шума снаружи вырвался голос синьора Джоконди:

— Ах, Маландрини, разбойник ты этакий! Так вот почему тебе понадобилось страховаться. А главное, ты еще и первого взноса не сделал. Ну, только покажись теперь, с тебя голову сорвут! Да куда же он девался? Маландрини! Удрал, поджигатель, только его и видели!

Хозяин гостиницы выпрямился.

— Это он про меня?

— Пускай себе болтают! — с горечью ответил адвокат. — На то они и народ!

— Да что вы к Маландрини привязались? — сказал чей-то голос. — Тут замешаны люди поважнее.

— Актеры! — взвизгнула матушка Пипистрелли. — Дон Таддео все в точности предсказал. И теперь они весь город сожгут.

— Экая ты вредная старуха!

— Что ж, она права! Кто же и станет воровать, когда дом горит, как не актер, который живет в этом доме.

— Это мы уже слышали. Все это говорят.

— Ну нет, тут замешаны люди поважнее. Тут, брат, такая тонкая политика, что вам и невдомек. Тут такое творится… Кто главный враг дона Таддео и постоянно точит на него зубы? И кто помешал городу купить паровой насос?

— Надо к тому же знать, какой он гордец, этот адвокат. Дон Таддео одолел его, и теперь он ни перед чем не остановится. Пусть лучше весь город сгорит, только бы ему поставить на своем.

— Так адвокат — мошенник, говоришь?.. Что ж, если на то пошло, все они мошенник на мошеннике. Всех надо в тюрьму.

Но тут загалдели женщины:

— Актеры? Небось тот самый красавчик? Его еще посадят на толстую цепь. А мы будем глядеть и радоваться!

— Он на вас не смотрел, оттого вы и злобствуете. Говорят вам, это адвокат, а не кто другой.

— А может, они с актером вместе работали?

Адвокат в беседке только руками разводил.

— Видите, вот он, народ! Они кого хотите готовы обвинить — вас, Дженнари, меня.

Однако хозяин гостиницы, склонив голову к плечу, стал бочком от него отодвигаться. Не успел адвокат оглянуться, как его и след простыл. В сиротливой темноте беседки извивались отблески пожара, словно зловещие огненные змеи. Сквозь виноградные листья нет-нет да и просвечивала какая-нибудь ярко освещенная рожа с широко разинутым ртом, более похожая на дьявольскую маску.

Впервые за весь день адвокат глубоко вздохнул и, содрогнувшись, прикрыл рукой глаза.

А перед домом творилось нечто невообразимое. Какую-то женщину смяли ее же товарки, и она билась в истерике.

— Актер! — вопили они. — Что же карабинеры смотрят! Этак он и нам петуха пустит!

Они оттащили Нелло Дженнари от насоса, окружили и бросили на какой-то стол, заставив кругом стульями, которые он же и вытащил из горящего дома. Гадди, Кьяралунци и старому Аквистапаче пришлось проложить себе дорогу через эту баррикаду, чтобы освободить Нелло. С ужасом убеждался он, что самые кроткие в городе лица обращены к нему с гневом и ненавистью. Нина Цампьери рукоплескала своими точеными ручками, созданными, казалось бы, только для того, чтобы играть на арфе, — радуясь, что он упал и больно зашиб себе ногу. Эрсилия и Мина Парадизи, которые из-за него таскали друг друга за косы, теперь наперебой осыпали его бранью.

— Это он поджег. Люди видели, что он убежал за минуту до того, как загорелось. А потом, как он шел от городских ворот.

— Фонтана, Капачи, арестуйте его! Кантинелли, вели его задержать!

Солдат подталкивали сзади. Но тут навстречу им, приложив руку к красному колпаку, выступил адвокат Белотти.

— Милостивые государи, подождите минутку! Милостивые государыни, вы жестоко заблуждаетесь! — Он заклинающим движеньем поднял руку, пытаясь унять весь этот рев и свист, этих гогочущих, рвущихся вперед людей. — Я хочу выполнить свой долг, сударыни, и в то же время оказать вам услугу…

— Молчать! По тебе и всей вашей шатии давно тюрьма плачет!

Кругом свистели.

— …хочу удержать вас от явной несправедливости. Этот молодой человек не виноват. Поверьте мне, он ничего плохого не сделал. Мне известны некоторые обстоятельства его жизни, я знаю, какие у него были за городом дела. Сказать? — шепнул он актеру на ухо.

— Не надо!

— Вам угрожает серьезная опасность! Вас бог знает в чем обвиняют!

— Ради всего святого, молчите!

— Вы храбрый молодой человек!.. Уважаемые дамы, заверяю вас, — прохрипел адвокат с усилием, — этот молодой человек решительно ни в чем не виноват. Вспомните, какой у него прекрасный голос, ведь он так часто трогал ваши сердца. Такой голос не может лгать, и я, адвокат Белотти…

Он поднялся на цыпочки, выбросил вверх руки и вытаращил глаза, как только мог.

— …я ручаюсь вам за этого молодого человека!

Теперь все эти мелькавшие в воздухе кулаки грозили только адвокату. Уши его раздирал оглушительный свист. Он уже не понимал, чего эти люди хотят от него. Мужчины пробивались вперед, оттесняя женщин. А тут, откуда ни возьмись, в передних рядах оказался стул, и на него взгромоздился Савеццо. Внушительный, словно воплотивший в себе темные и грозные силы, управляющие этой толпой, он непреклонным жестом указывал на адвоката.

— Я призван выразить ваши общие чувства! — воскликнул он громовым голосом. — Тут один подозрительный субъект ручается за другого!

— Верно! Так оно и есть!

— Адвокат так же мало заслуживает доверия, как комедиант! Он и сам настоящий комедиант!

— Правильно!

— Довольно ему обманывать народ!

— Довольно!

Савеццо управлял этим хором, отбивая такт левой рукой. Он ударил себя кулаком в грудь, выставленную вперед наподобие панциря.

— Граждане, я призван обличить перед вами вашего заклятого врага, а если я напрасно его обвиняю, судите меня вместо него!

— Кто он? Назови!

— Адвокат Белотти! — Сказав это, Савеццо соскочил вниз, в бушующие и ревущие волны, обращая направо и налево свой разинутый чернеющий рот. Он уже готовился вести толпу на штурм. Адвоката обступили Аквистапаче, Гадди и Кьяралунци. Они старались его удержать, а он протягивал к толпе руки ладонями вперед, словно желая показать, какие они чистые.

Однако толпа по-прежнему кричала:

— Прачечная! Паровой насос! Выборы! На каторгу! Вали его на землю! Он и рабочих подкупил, чтобы они поливали нас из шлангов! Мы еще до тебя доберемся!

И все это под мычание скота и надрывный гул набата.

— До чего же смешной паяц, — кричали женщины, — напялил дурацкий колпак!

Адвокат безуспешно разевал рот. Никто его не слышал. Жилы на его висках вздулись.

— Я желаю вам добра! — слышали его отчаянное хрипение те, кто держал адвоката за руки. — Но вы увидите, что я мужчина, я сумею отстоять себя даже против вас! Я буду бороться всеми средствами!

— Не дразни их, адвокат, — шептал ему Аквистапаче. — Сдержи себя хоть ради меня! Лучше сражаться со всеми армиями мира, чем идти против толпы!

— Всё это добрые люди, господин адвокат, — уговаривал его портной Кьяралунци. — Сейчас они все с ума посходили! Черт их дери, с ними нужно терпение!

Оттуда, где распинался Савеццо, доносились неистовые выкрики.

— О чем они шептались в беседке с Маландрини? Отвечай, Маландрини! Он уговаривал тебя продать ему твой участок, чтобы потом запросить за него втридорога, когда на этом месте будут строить бойни? Вот он к чему подбирается! Он для того и гостиницу поджег.

— В тюрьму! В тюрьму!

Адвокат сипел:

— Я запомню всех, кто здесь кричал. Узнаете, как со мной иметь дело! Ага, и ты, Скарпетта, а уж я ли не кормил тебя! Как, Джоконди, и у тебя хватает совести замахиваться на меня кулаком?

Однако он прикусил язык, увидев, что где-то в толпе потрясает кулаками Полли. Да и пальцы Аквистапаче уже не так крепко сжимали его локоть. Нет больше на свете друзей! Адвокат с горделивым сознанием своего мученичества всматривался в каждое из этих сотен лиц, восковых в свете занимающегося утра; они терялись позади и в гаснущих отблесках пожара сливались в какое-то белесое целое. А Йоле Капитани — где она? Где они — любовь и слава? Сметены самовластной прихотью народа! Все в адвокате восставало против этого. «Вам нужны были цепи тирании!»

Рядом с ним его братец Галилео вторил крикам толпы:

— На каторгу! Халды-балды! Разумеется, на каторгу! А что еще делать с таким шутом? Он все хорохорился, я-де великий человек! Пусть теперь хлебнет горя на каторге!

Откуда-то снизу, из-под ног толпы вырывалось сдавленное стенание:

— Все это клевета! Адвокат…

— …великий человек — хочешь сказать? Так на же, получай!

И на цирюльника Бонометти сыпались новые пинки. Он скулил все громче, а тут еще в кучке женщин, притиснутых толпой к запертой двери сарая, заохала вдова Пастекальди.

— Адвоката сошлют на каторгу! Так вон он, значит, чем кончил! Я всегда этого боялась.

— Не горюйте, — утешала ее служанка Феличетта. — Ваш брат не единственный! И актера сошлют туда же. Они, оказывается, вместе орудовали.

— Верно, — подхватил кто-то из женщин. — Адвокат с актером столкнулись у этой Италии. Ну, конечно, на почве ревности вышла потасовка, и перевернулись все свечи, сколько их тут было. Как только загорелось, прибежала Эрсилия Маландрини. Ее, известно, чтобы не болтала лишнего, связали по рукам и ногам да куда-то кинули. А может, и прикончили бедняжку.

— Ясно, прикончили. Ради такой потаскухи, как эта актриса, мужчины на все способны.

— В тюрьму мерзавцев!

Они оттеснили защитников тенора и адвоката и яростно накинулись на обоих. Как вдруг в пылу сражения послышался дружный женский вопль. Слабые петли не выдержали, и женщины одна за другой попадали в распахнувшуюся дверь сарая. Они летели кувырком, через головы друг друга, откатывались в сено и испуганно визжали под накрывшими их юбками… Но вот все стихло. В темноте слышалась только какая-то возня, негромкие возгласы, а затем — растерянное молчание. Стоявшие ближе насторожились и стали заглядывать в сарай. Наконец в дверях показались оторопелые лица, а между ними — в одной рубашке — синьора Маландрини. Следом неохотно выступал барон Торрони.

И тут раздался смех: сначала это были только отдельные мощные взрывы, за которыми следовали недоуменные паузы, а затем смех волнами заходил по двору — взад-вперед, разливаясь все дальше по Корсо до самой площади, и задние от смеха садились прямо на мостовую: «Синьора-то Маландрини — слыхали? — у них дом горит, а она с бароном забавляется!» И они продолжали смеяться, между тем как в передних рядах у сарая хлопали застигнутой врасплох парочке.

Синьора Маландрини в сердцах накинулась на мужа:

— Ты, видно, совсем ума решился! У тебя дом горит, а ты жену в сарай запер!

— Моя жена! — охнул он и стал трясти ее за плечи. — Где бумаги? При тебе? — спросил он, задыхаясь.

— А где же им быть?

Просияв от счастья, Маландрини повернулся к толпе.

— Все в порядке! — крикнул он, ликуя. — Мы еще живем!

— И барон тоже! — ответили ему из толпы.

— Барон попал случайно, — огрызнулась хозяйка гостиницы.

Барон надменно объяснил, что, увидев пожар, он первым делом наведался в сарай.

— А ты толкаешь туда свою жену и запираешь!

— Скажите на милость! Ты, видно, голову потерял, бедняга Маландрини! — кричали в толпе, и все покатывались со смеху.

Хозяин схватился за лысину. Жена продолжала распекать его: виданное ли дело — оставить ее с приличным мужчиной в одной рубашке!

— Да могла ли я показаться на люди, чтобы все увидели то, что полагается видеть одному мужу? Дай мне свой пиджак и марш в дом — надо вытащить что-нибудь из платья.

Толпа широко расступилась перед ними, как раньше перед святым подвижником доном Таддео, повсюду на их пути гремели рукоплескания.

Как вдруг раздались крики:

— А как же актриса? Значит, барон не к ней таскался на постоялый двор?

— Вот то-то и оно! Что касается барона, она, выходит, совершенно ни при чем.

— Почему барона! Небось и адвокат только хвалился!

— Артистка честная девушка!

— Мужчины кого хочешь оговорят! — воскликнула мамаша Парадизи.

— Каково-то нам, девушкам, терпеть! — пожаловались Помпония с Феличеттой. — Мы все время говорили: артистка ничем не хуже любой из нас, честных девушек.

— Пусть теперь попробуют сказать, — кратко, но решительно заявила синьора Цампьери, — что она позволяла ему такое, что не полагается позволять.

— Пусть попробуют! — грозно откликнулась толпа.

Синьоры Полли, Джоконди и Кантинелли переглянулись, но возражать не стали.

— Недаром святой спас ее из огня! — прошамкала кумушка Ноноджи.

— Да где же она? Давайте поищем ее и утешим.

— Вот она! — Служанки Фанья и Нана вытащили Италию из беседки, Северино Сальватори-младший успел уже прикрыть ее своим плащом. Молодого человека похвалили за галантность. Красную от смущения артистку толпа встретила возгласами сочувствия.

— Бедняжка, у нее ледяные ноги!

И женщины принялись растирать их.

— Кто бы мог подумать, что она честная девушка! — говорил канатчик Фьерабелли, обращаясь к слесарю Фантапие. — Да этакую артистку не зазорно взять невесткой в почтенный дом.

— А Полли не позволяет сыну жениться на белобрысой хористке! — воскликнул портной Коккола.

— Это вы напрасно, — отозвались мужчины, а женщины:

— Этим вы всех нас обижаете!

Хозяин табачной лавки хотел улизнуть, да не тут-то было.

— Посмотри, как они любят друг друга! — Толпа выволокла Олиндо и певичку из-за сарая и подвела их к отцу. Лицо Полли стало кирпичного цвета, он потянулся было к сыну, но его оттащили назад.

— Вы что же, думаете, что и она честная? — взревел он, трясясь от ярости.

— А почему бы и нет?

— Да ведь я сам…

Но голос его потонул в женском хоре:

— Ага! Он не хочет, потому что она бедная!

Со всех сторон посыпались восклицания:

— Богачи гнушаются нами, бедняками! Долой богатых!

— Неважно, если девушка бедна, — сказал Джоконди, думая о своих дочерях, — было бы сердце доброе.

— Дай им свое благословенье, — кричала толпа, а сзади уже слышался угрожающий свист. Это заставило Полли решиться.

— У меня сегодня чуть дом не сгорел, — проворчал он. — Видно, уж ночь выдалась такая несчастливая.

Однако, соединяя руки молодых, он так сильно ущипнул сына за локоть, что тот подскочил. Белобрысая хористка в полном изумлении обмахивалась веером.

— Завидное семейство! — восхищались в толпе, и все с воодушевлением хлопали.

— Выходите из дома! — командовал аптекарь Аквистапаче. — Сейчас труба обвалится.

Гадди увлек Нелло за дверь.

— Нелло, твоя жизнь в опасности!

— Знаю! Но сегодня это уже не первый раз. Ко всему можно привыкнуть.

— Ты шутишь, Нелло, а сам ничего не знаешь. Я тут поинтересовался, кто взвел на тебя такой поклеп, и вот узнал, откуда это идет… Слухи эти распространял приказчик Манкафеде, а тому говорил хозяин. Самого же Манкафеде видели у собора с синьорой Камуцци. — Заметив, что Нелло вздрогнул, он продолжал: — Значит, это правда? Так я и думал! Месть женщины! Послушай меня, Нелло! Беги, беги немедленно!

— Нынче утром, когда вы все уедете.

— Слишком поздно, Нелло! До того, как мы уедем, она еще что-нибудь выдумает. Раз это такая отчаянная женщина, она ни перед чем не остановится, чтобы погубить тебя. — Обхватив молодого человека за плечи, он добавил: — Боюсь, ты плохо кончишь, друг!

Нелло опустил голову.

— Быть может, ты и прав, Вирджиньо, но все равно, — и он пожал ему руку, — я не могу последовать твоему совету. Я следую своей судьбе, а имя ей Альба. Никогда у нее не будет другого имени… Ничего ты не знаешь… — Он еще крепче сжал руку друга и сказал с радостным волнением: — Это моя последняя ночь вдали от нее. Через несколько часов мы соединимся навеки. Когда вы все уедете из города, я задержусь, спрячусь. Ведь вас многие выйдут провожать, весь город будет на ногах. Тогда я побегу к ней, повозка ждет меня за оградой, она сидит в ней и машет мне рукой. Бегу, бегу! Подумай, Вирджиньо, мы все же не напрасно живем. Иметь ее рядом, быть всегда с ней, каков бы ни был наш жребий… А если он… — Нелло запрокинул голову, беспечно махнул рукой и улыбнулся ясной улыбкой. — Если он сулит нам смерть, умереть вместе с ней!

Наступило молчание; слышны были только хлопки и смех толпы.

— Так ты не хочешь бежать? — повторил Гадди. Но Нелло только рассмеялся и захлопал в ладоши. — Чудак человек! Бежать, когда я под защитой своей святой? Пусть синьоре Камуцци помогает весь ад: она бессильна против Альбы! — Он увлек друга за дверь, навстречу рассветающему утру. — Посмотри, разве кто-нибудь замышляет здесь недоброе? Люди не могут долго сердиться, жизнь слишком хороша! Адвоката только что грозились упечь на каторгу. А теперь все смеются, и он смеется со всеми.

Адвокат в самом деле расхаживал в толпе и показывал всем, что смеется. Своей сестрице Пастекальди он шепнул:

— Прошу тебя, Артемизия, перестань плакать! Ты просто компрометируешь меня. Человек, играющий роль в общественной жизни, не должен падать духом. Пока люди смеются, ничего еще не потеряно.

— Адвоката на каторгу? — Его племянница Амелия в своем белом кисейном платьице растерянно подняла глаза к небу.

Адвокат зашикал:

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! — Он унял рыдания вдовы Пастекальди, зажав ей рот рукой. — Принесла ты мне по крайней мере парик? — прошипел он ей на ухо. — Как неудачно, что ты вчера вечером взяла его причесать… Слава богу, вот он! — Он присел за спиной у своих родственниц, чтобы стащить с головы красный колпак. — Если б не этот проклятый головной убор, я, может быть, избежал бы многих неприятностей. История человечества богата такими роковыми случайностями… Ну, мне уже гораздо лучше… — И он поднял вверх голову, украшенную париком.

Сестра вытащила из-под передника его соломенную коричневую шляпу, и он, галантно взмахнув ею, направился навстречу Флоре Гарлинда.

— Храбрая девушка! Вы успели завиться!

— А вы, кажется, потерпели фиаско, адвокат? Вас освистали! Каким же образом вы намерены поквитаться со своими противниками?

— Тем, что буду неуклонно следовать своему долгу, — ответил адвокат и исполненным благородства жестом простер руку. И в ответ на ее насмешливую улыбку: — Наш народ кажется вам немного своенравным, необузданным? Что ж, если бы он был смиренным, мне не доставило бы никакого удовольствия ни быть его избранником — ибо я перестал бы его уважать, ни его господином — ибо величайшее унижение для господина эксплуатировать унижение тех, кто ему подвластен… Ни в коем случае! — воскликнул он, обращаясь к собравшимся в кружок горожанам, среди которых Сальватори, Торрони и Манкафеде единодушно поддержали лейтенанта Кантинелли, который требовал увеличения вооруженных сил.

— Ни в коем случае, господа! Чем меньше на свете насилия, тем лучше.

— Как хотите, — сказала Флора Гарлинда. — А я собиралась помочь вам отомстить священнику.

— Каким образом?

— Помните, я у вас в долгу за рецензию в «Народном колоколе». Вот вы и увидите, что не прогадает тот, кто будет со мной заодно… Отойдем в сторонку… Вас обвинили в том, что вы подожгли гостиницу. А что вы скажете, — она склонила голову набок, ее засунутые в карманы дождевика кулачки то сжимались, то разжимались, — если я назову вам истинного поджигателя. — И, так как он только разевал рот, она сказала, отчеканивая каждое слово: — Это дон Таддео, святой.

Адвокат попятился назад. Увидев, что она стиснула губы, словно это решенный вопрос, он начал отчаянно дергаться всем телом: вертел головой во все стороны, таращил глаза так, что они чуть не выскочили из орбит, и при этом глухо стонал. Наконец он отер со лба пот и со свистом выдохнул воздух.

— Пустое дело. Никто мне не поверит… Да я и сам не верю!

Она подождала, пока он пришел в себя. Глаза ее сверкали.

— В том-то и дело, что это дон Таддео, — повторила она с улыбкой, необычайно красившей ее.

Адвокат заволновался:

— Но откуда вы знаете? Сами видели, что ли?

— Я видела не больше, чем вы. Не больше, чем весь этот народ, который толпился во дворе, когда дон Таддео спас Италию и потом лежал в обмороке.

— И из того, что этот священник герой — ибо, конечно, он герой, и я бы даже назвал его образцовым гражданином, не будь он государственным преступником, — вы делаете заключение, что он самый обыкновенный злодей? Вы шутите, сударыня!

— У меня есть доказательства. Но главным образом я исхожу из того, что это вполне ему пристало… Не сердитесь, адвокат! Ему это куда больше пристало, чем вам. С тех пор как я увидела его побежденным после вашего сражения на площади, увидела, как он ужасно корчился и терзался за своей башней, — с этих самых пор я знаю его. А потом вспомните весь этот пожар, эпизод с Италией и прочее — и мы с двух-трех слов поймем друг друга, я уверена.

— Ха-ха!

Адвокат откинулся назад и благодушно расхохотался.

— Теперь я понимаю. Я чуть не забыл, что вы служительница муз — артистка! — Он вынул из кармана певицы ее стиснутый кулачок и чмокнул его. — Великая артистка!

— Как вам угодно! — сказала Флора Гарлинда и пожала плечами.

«Держите вора!» — закричали кругом, а кое-кто от неожиданности грохнулся наземь, потому что бригадир Капачи бежал, не разбирая куда, прямо на людей. Вдали еще мелькали его длинные ноги, однако Колетто, мальчишка из кондитерской, уже скрылся за поворотом.

— А где же колбаса? — набросился на жандарма Маландрини, ибо жандарм, к великой радости мальчишек, вернулся с пустыми руками.

Цеккини по этому случаю предложил своим дружкам обревизовать хозяйский погреб.

— Вдруг там все вино от огня превратилось в коньяк!

— Погляди, Ноноджи, в чем твоя жена щеголяет: сверху полотенце, а вместо юбки простыня. Видно, вы совсем обеднели!

Люди только теперь спохватились, в каком виде они выскочили из дому.

— Вот до чего перепугались!

— А что бы ты стала делать, Джина, если бы весь город сгорел?

— Давай на ухо скажу. Я побежала бы к Ренцо.

— Как вы там ни шепчитесь, я все равно слышал. Мы бы с тобой встретились, Джина, на полдороге.

— Как вам нравится доктор Рануччи? Старый дуралей запер жену дома, а сам пошел посмотреть, что в городе делается. Ну, Галилео Белотти и крикни ей в окно, что весь город горит. Теперь она там орет благим матом. Надо сказать ее старику, что у нее кавалер сидит!

— Молодцы наши мужчины! Мазетти, Кьяралунци, вы наши спасители! Да и твой дом, Маландрини, они отстояли. Ну, что ты скулишь? Разве что постели немного подмокли. Невелика беда! Ведь твоя жена не в постели лежала, а в сарае!

— Да, она лежала в сарае!

— И ты еще скупишься на вино. Да ты счастливчик! Нашим мужчинам пришлось-таки попотеть для тебя.

— Никто так не потеет, как мой муж, — пожаловалась жена баритона, указывая на рукава его рубашки.

— Правду сказать, и актеры молодцы, даже тот, молодой, что вместе с адвокатом дом поджег. А почему его не забрали?

— Глупости вы болтаете, — сказал портной Кьяралунци. — Когда упал балкон, меня чуть не задавило — это он меня оттащил.

— Не я, а Вирджиньо! — отозвался Нелло.

— Пора ехать, — заторопился Мазетти, но на него накинулись со всех сторон. Что же он думает, артисты поедут в чем мать родила? Ведь у них все сгорело до нитки. И неужели он такой безбожник, что не пойдет к обедне возблагодарить бога за спасение города?

— Но не все среди них хорошие люди, — заявил портной. — Наша повозка с насосом застряла на горящих бревнах. У нас не хватало людей. «А ну-ка, берись кто-нибудь!» — крикнул я, а вот он и пальцем не пошевелил, будто его не касается.

Толпа неодобрительно оглядела капельмейстера, который стоял тут же, зажав под мышкой что-то свернутое в трубку, и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Портной весь побагровел от негодования.

— Пусть я простой трубач, а он маэстро, но, когда надо спасать город, плох тот человек, кто не хочет подсобить.

Бледное лицо капельмейстера порозовело. В волнении он выбросил вперед свободную руку, но тут же бережно прижал ее к своему свертку.

— Много вы понимаете! Оставьте меня! — сказал он, отвернувшись.

— Вот видите, — зашептал цирюльник Ноноджи, склонившись к его плечу, — видите, как портной на вас людей натравливает. Он с удовольствием выжил бы вас из города, чтобы самому заделаться капельмейстером. Старый тенор, тот, что крутит любовь с его женой, собирается ему в этом помочь.

— А что мне было делать? — обратился капельмейстер к стоящим вокруг. — Бросить на произвол судьбы мою мессу и оперу, чтобы вытащить тележку с насосом? Ведь здесь у меня все мои творения, я просто не имел права выпустить их из рук. Город и в самом деле мог сгореть, как вам известно!

— Плохой он человек! — Кьяралунци фыркнул, распушив моржовые усы. — Только о себе думает да о своей музыке. Мы нужны ему, чтобы играть ее, а там горите себе на здоровье!

Бландини и Аллебарди заявили, что они теперь узнали маэстро и у них пропала всякая охота исполнять его мессу.

— Посудите сами, синьор Манкафеде! — воскликнул капельмейстер, в волнении хватаясь за волосы и не замечая, что у него слетела шляпа. — Вот вы же дрожали за свой склад, а склад все-таки не оперная партитура. Что же мне было — поставить крест на всех моих трудах? Ведь я же знаю, чем я обязан этому городу и всем этим людям, которые чувствуют мою музыку так, как я сам ее чувствую, которым я предан душою и обязан всем хорошим, что во мне есть. Разве я не лучше отблагодарю их своими творениями, чем если стану тушить какой-то дом? Что значит один сгоревший дом по сравнению со всей Италией, с человечеством, которое ждет моих творений!

Негоциант Манкафеде улыбнулся, глядя на него снизу вверх, остальные роптали.

— Однако же, — ввернул Полли, — не человечество платит вам сто пятьдесят лир, а мы.

Капельмейстер возвел глаза к небу. Потом молча смерил взглядом портного, который все еще не переставал браниться.

— Что же это у нас происходит? — заметил стоявший в сторонке адвокат. — Такие милые люди, и вдруг чего-то не поделили!

— Довожу до вашего сведения, господа, кофе готов! — кричал кум Акилле, прокладывая себе животом дорогу в толпе. — Эту ночь никто не спал, и мы, чтобы угодить почтеннейшей публике, сварили особо крепкий кофе. — Он остановился посреди толпы. — Прошу всех в кафе «За прогресс»!

Однако те, кто еще не ушел, хотели увидеть, как провалится внутрь труба. Оголенная, она торчала из стропил, держась на честном слове, и все больше клонилась набок. Все стояли, сгрудившись у ворот, только Колетто и его команда отваживались подбегать ближе, чтобы запустить в трубу камнем. Хозяин накинулся было на них, но его остановили.

— Эй, Маландрини, не трогай ребят. Этим ты трубу не спасешь! Мало мы из-за тебя хватили страху, дай нам хоть немного позабавиться.

— Ведь и жена твоя тоже недурно позабавилась.

Каждый подзадоривал другого бросить камень, как вдруг раздался крик: «Падает! О-го-го! Спасайтесь!»

Под треск и грохот провалившейся трубы все с визгом и смехом рассыпались кто куда, и только хозяин, заткнув уши и жалобно причитая, бродил по опустевшему двору. Адвокат Белотти утешал его как мог и, хотя это было, собственно, ни к чему, остался на своем посту даже тогда, когда удалился его друг Аквистапаче с помощниками.

— Бедняга, по лицу видно, как ему не хочется показываться вместе со мной. Сказать по правде, жизнь иногда нелегкая штука. — Он вздрогнул от неожиданности. — Камуцци здесь!

Но тут же сделал вид, что не замечает его, и стал бродить по пожарищу. Однако, когда он уже хотел прошмыгнуть в дом, городской секретарь окликнул его:

— Доброго утра, господин адвокат!

Адвокат нерешительно вышел из своего убежища. Секретарь был в новеньком демисезонном пальто, в начищенных до блеска башмаках, от него приятно пахло. Адвокат слегка почистил рукой свой запачканный сюртук и сделал попытку застегнуться, но не нашел ни одной пуговицы.

— Вы здесь, синьор Камуцци! — выдавил он из себя.

— Да, сегодня я встал пораньше. Люди бог весть что рассказывают. Не можете ли вы объяснить мне, господин адвокат, что, собственно, произошло.

— Вы… вы спали? — Адвокат так и застыл с открытым ртом.

— Поскольку здесь, как я вижу, только крыша обвалилась, я, очевидно, поступил разумно, предпочтя не толкаться всю ночь среди зевак и кумушек. А сейчас не мешает подумать о завтраке.

И он повернул назад.

— И вам удалось заснуть! — повторил потрясенный адвокат.

— Может быть, я и не заснул бы, — пояснил тот, — если бы верил в этот пожар.

— Как? Вы не верите? Но ведь колокола звонили во всю мочь! Небо было в огне!

— Жена говорила что-то в этом роде, когда стала меня будить. Но я привык к тому, что у нас здесь все чудовищно раздувают — вы знаете этот народ не хуже меня, не правда ли, он обожает напускать туман и наводить панику, что так мучительно для всякого здравомыслящего и склонного к порядку человека. Я и сейчас убежден, что усердие наших милых обывателей больше повредило дому Маландрини, чем самый пожар.

— Э…э… — Адвокат только бессильно стонал и разводил руками. — Вы не хотите считаться с фактами, по-вашему, сейчас не день, а ночь! И только потому, что так угодно вам, синьор Камуцци! А я скажу на это, что трудно отрицать самый факт пожара, когда называют даже поджигателя!

Городской секретарь пожал плечами.

— Да, я и об этом слышал. Среди многих прочих называют и вас, господин адвокат.

Адвокат искусственно захохотал, а сам исподтишка покосился на своего спутника.

— Вы, я вижу, меня таковым не считаете; что ж, и на том спасибо. Откровенно говоря, у меня были кое-какие опасения, когда я сейчас вас увидел. Различие наших темпераментов, синьор Камуцци, привело к тому, что мы в общественной жизни частенько занимаем противоположные позиции. Но, разумеется, это еще не дает мне права сомневаться в ваших умственных способностях… Хотите, я расскажу вам самое нелепое из того, что родила этой ночью разыгравшаяся фантазия?

— Это была ночь поэтов, — промолвил секретарь.

— Когда говорят, что я, адвокат Белотти, вот уже тридцать лет приносящий все свои силы, свои дарования, свои честолюбивые стремления на алтарь этого города, взял да и поджег его в одну прекрасную ночь своими руками, то я и в этом готов усмотреть какую-то крупицу логики и здравого смысла. Но ведь поджигателем называют и дона Таддео. Да, да, вы не ослышались: дона Таддео!

Он так неистово захохотал, что многие обитатели Корсо выбежали на порог. Секретарь ограничился презрительной усмешкой.

— Вчуже совестно перед бродягой, который, может быть, совершил этот поджог, — если кто-то действительно поджигал и что-то действительно горело. Он должен всех нас считать сумасшедшими.

— Сколько в вас остроумия, синьор Камуцци!

И вдруг адвокат глубоко вздохнул.

— Это, конечно, не значит, что я хочу уклониться от ответственности. Народ прав, тысячу раз прав, когда обвиняет меня в том, что я в свое время возражал против покупки парового насоса. — Он ударил себя в грудь и закивал головой. — Поневоле поверишь в возмездие, в то, что боги завидуют нам, смертным. Перед вами человек, который, служа народу, преуспел больше, чем многие; но достаточно было ему раз оступиться, как он уже низвергнут в бездну. Народ не только не отпускает ему невольную вину, нет, он еще попирает его грудь ногами. А между тем сколь часто он милостив к недостойным! Быть может, он потому ненавидит меня, что слишком любил когда-то и возносил слишком высоко?

Адвокат остановился. Но так как секретарь не дал ответа на этот вопрос, он зашагал дальше.

— Во всяком случае, народ прав. Я допустил непростительную оплошность, когда, наводя экономию во имя высших целей, голосовал против парового насоса. На моей совести не только разорение дома Маландрини, но и страх, в который я вверг весь город, беззащитность народа, который на меня полагался.

Секретарь покачал головой. Смеясь, он жестом остановил адвоката.

— Вы зарапортовались, сударь. Почем вы знаете, что при наличии парового насоса, против которого, кстати, голосовал и я, убытки были бы меньше! Я, например, этого не думаю, и никакие вопли народа меня в этом не убедят. Мой девиз — во всем знай меру. Даже в отношении пожарной безопасности. Перестараться можно и тогда, когда тушишь пожар.

Адвокат перебил его и, помогая себе руками, продолжал развивать свою мысль:

— Вот в чем моя беда: я неудержимо стремлюсь к прогрессу и потому не думаю о сохранении того, что существует. Между тем дух большинства устремлен на сохранение существующего… Так я по собственной вине посеял в народе разногласие и так, увы! накликал на город все ужасы гражданской войны.

— Да это адвокат! И он еще смеет показываться на улице! Долой его! — Перед кафе «У святого Агапита» все повскакали со стульев.

Адвокат, шагавший по краю площади, опустил руку, которой прикрывал глаза, и секретарь увидел на его лице слезы.

— Не они — я сам себя казню! — простонал адвокат.

Позади, у «Святого Агапита» стоял невообразимый гвалт, между тем как за столиком у кафе «За прогресс» их встретила гробовая тишина. Никто не обратил на них внимания. Аптекарь Аквистапаче сидел повесив голову.

— Друзья, которых я сбил с толку и увлек за собой, теперь боятся за себя и потому ненавидят меня. Как странно, Камуцци, вы, мой всегдашний враг, — единственный, кто решается говорить со мной. Вам не откажешь в мужестве.

— Вздор, — махнул рукой Камуцци. — Поскольку общественное мнение для меня не существует, я могу позволить себе все, что угодно. Однако, скажите, — и секретарь, зажмурившись, поправил на носу пенсне, — не настало ли для вас время спросить себя, к чему было столько желать, добиваться, действовать? Что из всего этого останется у вас теперь, когда вам придется уйти в безвестность частной жизни?

Весьма довольный своим вопросом, Камуцци хотел идти дальше. Но адвокат не сдвинулся с места. Он снял шляпу и недрогнущим взглядом обвел и горланящую и притихшую половину площади.

— Что останется? — повторил он. — Я не буду говорить о делах, которые, возможно, останутся жить. Но пребудет любовь. Другие, знавшие меня, полюбят город так, как его любил я. И, наконец, для человека, как и для народа, почетнее стремиться к добру и погибнуть на полдороге, чем продолжать жить, не ошибаясь, но и не действуя.

Они подошли к фонтану. При их приближении голуби вспорхнули в воздух.

— Они взлетают и снова садятся, — заметил секретарь. — Таков и прогресс. Тот час, когда мы с вами голосовали против парового насоса, был самым мудрым в вашей жизни, адвокат.

— Ни в коем случае! Я протестую! Мы с вами голосовали против парового насоса по совершенно разным соображениям. Вы, синьор Камуцци, видели в нем непозволительное новшество, тогда как для меня он давно устарел.

— Безразлично!

— Да, безразлично! — подтвердил адвокат и протянул ему руку. — Важно, что мы по крайней мере однажды действовали заодно — когда совершили одну и ту же ошибку. Так будемте же друзьями!

И он, с трудом волоча ноги, потащился вверх по ступенчатой уличке. Городской секретарь повернул в кафе «За прогресс». Навстречу ему, из дома священника, приближалась старая Эрменеджильда. Она остановилась поодаль, на почтительном расстоянии от столика завсегдатаев.

— Привет почтенной даме! — воскликнул кум Акилле. — Не потребуется ли дону Таддео чего-нибудь горячительного? И как себя чувствует святой человек?

— Да, как он себя чувствует? — подхватили за столиком.

Тупое лицо служанки, обрамленное чепцом, осталось неподвижным; она спросила:

— Синьор Джоконди здесь?

— Чего изволите? — отозвался синьор Джоконди.

Она посмотрела на него своими сверлящими глазками.

— Пойдемте со мной, сударь, — сказала она. — Его преподобие прислал меня за вами.

— Как? — Синьор Джоконди ткнул себя пальцем в грудь. — А вы не ошибаетесь? Я — синьор Джоконди.

— Вас-то мне и нужно. Его преподобие желает с вами говорить. А о чем, он вам сам скажет.

У синьора Джоконди сразу вытянулось лицо, как у нашалившего школьника, и он обвел глазами своих друзей. Те молча пожимали плечами. Тогда он решительно поднялся.

— Ладно, идемте. Хотя, конечно, когда так долго не был у исповеди…

— Кланяйтесь от меня его преподобию, — успел еще сказать кум Акилле.

— И от меня, пожалуйста, — закричали остальные.

Они смущенно откашлялись и задвигали стаканами. Лейтенант Кантинелли отважился заговорить первым:

— Странная история!

— Что это ему понадобилось? — отозвался шепотом негоциант Манкафеде.

— Э-э-э, — начал было Полли, но сильно закашлялся. Городской секретарь протер очки и спокойно высказал догадку:

— Ему, наверно, не терпится узнать, сколько Маландрини получит со страхового общества. Священникам, как известно, до всего есть дело.

Остальные со страху молчали. Шум на той стороне улегся, и оттуда, засунув руки в карманы, пожаловал Савеццо.

— Что случилось? — спросил он, не снимая шляпы.

Сальватори и Полли предупредительно отсели друг от друга и придвинули для него стул между собой.

— Мы и сами ломаем голову. Зачем мог дону Таддео понадобиться Джоконди?

— Святой — и страховой агент!

— Очень просто, — сказал Савеццо и, ухватившись за спинку стула, стукнул им о тротуар. — Дон Таддео решил застраховать свою жизнь, потому что убедился, на что способен адвокат.

Все молча кивнули, и только Камуцци покачал головой да аптекарь продолжал упорно смотреть вниз. Кум Акилле стоял разинув рот, в котором непрерывно ворочался язык.

— Так вот, значит, до чего докатился адвокат!

— У меня этот адвокат вот где сидит! — И синьор Сальватори саркастически рассмеялся. — Известно ли вам, что он обещал моим рабочим повышение заработной платы, если они будут стоять за свободу?

— Стало быть, платить за свободу придется вам! — сказал Савеццо.

— Ваша партия перестала покупать у меня, — захныкал негоциант Манкафеде. — Уже с каких пор ко мне в лавку не заглядывает ни один крестьянин. Я разорен, а ведь у меня никогда не было с адвокатом ничего общего.

— И у меня тоже, — заверил кум Акилле. — Адвокат всех нас разорил. Вы, синьор Савеццо, другое дело. Вон вы какую прорву клиентов доставили папаше Джовакконе.

— Нельзя натравливать партии друг на друга и разжигать гражданскую войну, как это делал адвокат, — заметил Кантинелли. — Нам, солдатам, гражданская война в любом случае грозит неприятностями по службе. В Милане карабинеров засадили в тюрьму. А у меня жена!

— Адвокат ее утешит! — сказал Савеццо.

Полли стукнул кулаком по столу так, что зазвенели стаканы. Шея его надулась, он крикнул, задыхаясь:

— А мне навязали невестку! Да еще какую!

— Вот к чему привела политика адвоката! — сказал Савеццо.

— Актеры забились в свои щели и укладываются, они знают, что я им всем головы проломлю. Нет, лучше я вздую адвоката! Пусть сам женится на белобрысой!

— Было бы куда полезнее для вас, — сухо заметил Камуцци, — если бы вы благополучно проспали эту ночь, тогда никто не навязал бы вам на шею невестку. Да и вообще, если бы все вы, господа, спокойно спали, как я…

— Спасибо! — огрызнулся синьор Сальватори. — Как тут спать, когда по городу рыщет разбойник, который сулит рабочим повышение заработной платы. Этой ночью, только ударили в набат, моим первым словом было — спросите хоть жену: что там еще натворил адвокат?

— Это верно! — закричали все наперебой. — Мы попали в лапы к разбойнику!

— Кто теперь спасет нас? — плакался Манкафеде.

— Мы уже спасены! — заявил лейтенант и отвесил поклон Савеццо.

Старый Аквистапаче невольно выпрямился и вынул из-под стола лихорадочно стиснутый кулак. Но когда все выжидательно на него посмотрели, он беззвучно пошевелил губами и уронил голову. Только городской секретарь слышал его глухое бормотание:

— Два сына в университете… Прошли те времена… Жить-то надо…

— Это уж как факт, синьор Савеццо, — сказал кум Акилле. — Вы один можете нас спасти.

Все затаили дыхание, но Савеццо решил поломаться; он уперся кулаками в ляжки и сказал:

— Вы заслуженно навлекли на себя гнев народа. Вы держали руку адвоката и теперь должны разделить его участь как в политике, так и в делах. Прощайте, я пойду объявлю народу, что вы предвидите свою неизбежную гибель и заранее трепещете.

Он встал, но синьоры Полли и Сальватори повисли на нем с двух сторон.

— Минутку, Савеццо! Почему бы нам не договориться! Ну, что вам стоит? Адвокат обманул нас, он нам угрожал, сулил всякие напасти, заставлял расточать народные деньги, ссорил нас с доном Таддео и средним сословием.

— Сколько раз, — воскликнул лейтенант, положив руку на сердце, — мы, бывало, кляли между собой адвоката!

— Кабы не адвокат, — сказал кум Акилле, — вы бы давно уже заправляли у нас всеми делами, синьор Савеццо.

— Кто интриговал против вас? — загалдели все наперебой. — Кто отнял у вас звание адвоката, а при выборах вычеркнул из избирательных списков? Разве я? Разве я? Но теперь-то именно я и внесу вас в избирательные списки… Нет уж, скорее я — ведь я втихомолку подзуживал всех против адвоката… Послушайте-ка, что я сделал!.. — И негоциант Манкафеде, встав перед столом, выкатил на Савеццо свои умильные блестящие глазки. — Я забежал к мэру с черного хода и просил его — пусть введет вас в магистрат, а потом, когда настанет время ему удалиться на покой, пусть сделает своим преемником не адвоката, а вас, синьор Савеццо, наш великий деятель!

— Наш государственный муж, спаситель города! — воскликнул синьор Сальватори, потрясая рукой.

— И великий музыкант, — добавил кум Акилле. — Ведь вы замечательно играете на карандаше!

— Да-да-да! — закричали все, меж тем как Савеццо, довольно усмехаясь, скосил глаза на свой нос.

— Требуйте чего хотите! — сказал синьор Сальватори. — Мы готовы принести в жертву адвоката.

И Полли подтвердил это:

— Клянусь Вакхом! Разве сам он не пожертвовал нами!

— Давайте отплатим ему! — верещал фистулой Манкафеде. — Помните, я первый предложил это! Сошлем его на каторгу, как требует народ.

— Так ему и надо, — сказал кум Акилле, — раз он поджег гостиницу. Вот только где взять свидетелей?

— А это уж ваше дело их найти, — ответил Савеццо. — Уберите адвоката, и я, так и быть, снизойду к вашей просьбе.

— Да у нас сколько угодно свидетелей, — воскликнули все, а негоциант рванул ворот своей ворсистой куртки.

— Я! Я сам видел! И дочь моя! Она все видит и слышит — весь город это знает — и она говорит, что поджег адвокат.

Камуцци взял его за плечи и усадил.

— Успокойтесь, как бы вам еще плохо не сделалось. А дочери вашей не мешало бы переменить образ жизни, по крайней мере ей ничего казаться не будет.

Все тотчас набросились на него.

— Что с вами, Камуцци? Вы не верите в Эванджелину?

— Еще никто, — и Манкафеде погрозил секретарю пальцем, — никто не позволял себе ничего подобного! Да и вы тоже, Камуцци! Берегитесь, это принесет вам несчастье.

Камуцци молчал и только щурился; вокруг него бушевали стихии.

— Увидите, уж мы постараемся засыпать адвоката! И те, кто предан ему, а не синьору Савеццо, погибнут вместе с ним. Берегитесь, синьор Камуцци!

— Полноте, — отмахнулся от них секретарь. — Ничего этого не случится. Я знаю наш город и не верю вам: в нем никогда ничего не случается!

Тут голос кума Акилле перекрыл общий шум:

— Синьор Джоконди! Разве вы не видите, что он вернулся?

Все мигом поднялись и застыли в самых разнообразных позах, и пока синьор Джоконди обстоятельно усаживался за стол, его закидали вопросами.

— Ну, что сказал дон Таддео?

— Как мне, сейчас арестовать адвоката? — спрашивал лейтенант.

— Бросьте шутки, Джоконди! Рассказывайте, что нового?

— Ничего, — сказал Джоконди и, ни на кого не глядя, повел плечами. — Он сошел с ума.

— Кто? О ком ты говоришь?

— О доне Таддео. Он сошел с ума. Хочет уплатить моей компании за убытки, понесенные Маландрини.

Все так и сели, онемев, исключая одного Савеццо. После минутного молчания Полли сказал, наморщив лоб:

— Ну, ясно, на то он и святой!

— Он, мол, один во всем виноват, — продолжал синьор Джоконди. — Ну, чего вы на меня уставились, я повторяю то, что слышал. Адвокат, мол, тут ни при чем, и он намерен за все уплатить.

Ликующий вопль — и аптекарь Аквистапаче заплясал на своей деревяшке вокруг стола.

— Не станет он платить, — сказал с запинкой синьор Сальватори.

— Да он уже и бумаги мне совал. Я еле-еле втолковал ему, что компания должна сперва решить, примет ли она от него эти двадцать тысяч лир, а если примет, то на каком основании. Кстати, это все, что у него есть.

Тут Савеццо, скрестив руки, сделал шаг к синьору Джоконди.

— То, что вы говорите, заведомая ложь! Вы хотите обмануть народ! Сюда! — крикнул он через площадь. — Здесь орудует шпион адвоката!

Первым прибежал цирюльник Ноноджи, а за ним повалило все кафе «Святого Агапита».

— Это я — шпион? — кричал Джоконди, весь красный от негодования. — Я инспектор «Взаимного», и когда мне предлагают внести деньги для моей компании, я знаю, что мне делать, и прошу меня не учить.

— Он знает, что ему делать! — возгласил аптекарь. — Адвокат был и остался великим.

— С какой стати он будет платить? — недоумевал парикмахер.

— Да, с какой стати? — грозно вопросил и булочник Крепалини, стоя во главе своих ропщущих сторонников.

— А уж это, — и синьор Джоконди недоуменно поднял брови, плечи, руки, — это другой разговор. Когда я вошел, он как раз стоял на коленях перед аналоем, на нем лица не было. Должно быть, принимал у себя других святых. Почем я знаю, я только инспектор «Взаимного».

— Но он не говорил вам, что адвокат невиновен!

Синьор Савеццо приставил к лицу старичка два увесистых кулака. Синьор Джоконди отвел их в сторону.

— Он даже сказал: я, мол, больший грешник, чем адвокат. Весь город грешен, а я, мол, пуще всех. Он не хочет, чтоб брат у нас восставал на брата, и предпочитает уплатить двадцать тысяч лир. Впрочем, он сейчас сам объяснит вам в проповеди что к чему, так что оставьте меня в покое и убирайтесь к черту!.. К черту!.. — зафыркал он на подступивших к нему мужчин.

— Дон Таддео уплатит за убытки, адвокат останется у власти, — кричали они через головы друг друга в сторону постепенно наполнявшейся площади.

— Нас предали! — взвыл булочник; по толпе пошел испуганный шепот.

— На дона Таддео наложили сто тысяч лир штрафа за то, что мы больше не хотим адвоката… Ну что ж, не одному дону Таддео, и нам придется нелегко. При адвокате мы все подтянем пузо.

— Где дон Таддео? — взвизгнула какая-то женщина. — Они захватили его и держат в заточении!

— Безобразие! — заволновались мужчины, и стены загудели от их ропота. Где-то у башни раздался крик:

— Адвокат в супрефектуре. Люди видели его там!

Напротив, у ратуши, надрывался другой голос:

— Начальство с ним заодно! Послана телеграмма, и в город прибудут войска. Их ждут с минуты на минуту.

— Мы погибли!

— Какого черта погибли! Вали всем скопом к супрефектуре!

— Нет, к дону Таддео! Надо его освободить!

Толпа шарахалась из стороны в сторону. Но тут, разбрасывая людей и по-бычьи выставив вперед голову, сквозь толчею прорвался Савеццо.

— Все это враки! — взревел он хрипло и невнятно. — Я приведу сюда дона Таддео, пусть он вам скажет правду. На каторгу адвоката! Или я сам пойду на каторгу!

Однако у собора он попятился назад: на Корсо показался дон Таддео. Женщины его окружили, буквально повисли на нем.

— Наш святой! Смерть тому, кто у нас его отнимет!

Вся толпа повернула и, воздев руки, бросилась ему навстречу.

— Говори же, дон Таддео!

А он, с улыбкой затравленного, с дергающимися воспаленными веками, неверной походкой убегал от натиска толпы; его простертые, как у слепца, руки, к которым тянулось столько алчущих спасения, казалось, сами молили.

— Говори же, дон Таддео!

Он открыл рот, облизал пересохшие губы, видно было, как напрягается у него горло, но оттуда не вырывалось ни звука. И вот он уже на паперти, теперь все его видят. Вспыхнули рукоплескания — и тут же заглохли: он исчез.

— Он сказал что-нибудь? Что, что такое?

— Он поведал нам великую тайну, ведь творится бог знает что!

— Никто ничего не слыхал! Никто ничего не услышит! Святой подвижник умрет!

— Он спасет нас! Сейчас начнется проповедь. Пойдемте все в собор!

— В собор!

Толпа рекой потекла в храм, вскипая и клокоча на пороге. Топот, ропот и выкрики постепенно замерли в его стенах. Вскоре и отдельные отставшие ручейки влились туда же — и на опустевшей площади перед кафе «У святого Агапита» остался один Савеццо. Он стоял, склонив подбородок на скрещенные руки, и не двигался с места… Внезапно он повернулся, схватил со стола бутылку, грохнул ее о мостовую. И повалился на стул. Папаша Джовакконе вынырнул откуда-то из темной щели, поклонился, потер себе ляжку и пожелал получить за ликер. Савеццо сидел все в той же позе, подпирая висок кулаком. Джовакконе тронул его за колено, — и тут Савеццо с шумом вскочил на ноги, порылся в карманах, ничего там не нашел, сбил с ног хозяина и, стуча каблуками, побежал в собор.

Перед кафе «За прогресс» завсегдатаи, все так же окаменев, смотрели друг на друга. Но вот аптекарь снова радостно взревел и застучал деревяшкой.

— Нечего дурака валять, — накинулся на него Полли. — Надо подумать, как быть дальше.

— Пошли слушать проповедь, шут его дери! — предложил синьор Джоконди. — Может, дон Таддео скажет что-нибудь насчет «Взаимного».

— Адвокат сильнее, чем мы думали, — заметил синьор Сальватори деревянным тоном. — Вон ведь какую мину подвел!

— Кто же это мог предвидеть! — развел руками лейтенант. — Вооруженным силам вообще трудно действовать, когда неизвестно, чем дело кончится.

Негоциант Манкафеде тихонько заскулил.

— Довольно с меня! Запрусь дома в четырех стенах, а там — сожгите город или сравняйте с землей, мне все равно.

— Похоже, что мы дали маху, — сказал Полли, почесав в затылке. — Этот Савеццо, может, просто хвастун.

Городской секретарь с улыбкой рассматривал свои ногти.

— Недаром я говорил, что ничего не случится. А теперь я предлагаю, господа, отправиться в собор. В конце концов религия — наша единственная опора.

— А ведь верно, — поддержал его кум Акилле. — Самое разумное — быть там, где все.

— Мы можем стать так, чтобы не быть на виду, — предложил Полли. — А на случай, если победит дон Таддео, не худо, чтобы и мы там были.

— Мне тоже не мешает пойти по долгу службы, — сказал в заключенье лейтенант, и все отправились.

Аптекарь хотел было убежать, чтобы поведать адвокату о новом повороте событий; но общими усилиями его удалось задержать.

— Бессовестный, ты хочешь подвести нас, своих друзей!

У самого собора чуть не улизнул Манкафеде, но и он был пойман.

— Нехорошо, Манкафеде! В такую минуту!

На цыпочках протиснулись они через толпу, собравшуюся в притворе. В храме стояла устрашающая тишина, и только с главного алтаря доносился голос:

— Огонь! Все гореть будем!

Точно громом гремел этот голос в сотнях голов, с трепетом склоненных перед небесной грозой. Его раскаты эхом отражались от колонн и тоже обрушивались на смиренных молельщиков.

— Запылает не только дом Маландрини, но и дом Полли и дома на Корсо! Вся площадь будет охвачена огнем, и никто не будет знать, куда бежать от гнева господня.

Толпа содрогалась при каждом новом слове, сулившем ужасы и проклятья. Полли в смятении вертел головой:

— А может, у меня и правда горит?

— Ибо это и есть тот город, который оплакивал Иисус, оплакивая Иерусалим. Говорю вам: камня на камне не останется. Горе, горе! Уже рушится ратуша, и я вижу, как она погребает вас под своими обломками: тебя, Фьерабелли, тебя, Коккола, вас, женщины и… Ребенок… Держите ребенка!

Все вздрогнули. В часовне семейства Торрони с бедра трубящего ангела свалился один из малолетних Друзо и заскулил. Мать с громкими воплями бросилась к нему по головам молящихся.

— Час от часу не легче, — пробормотал кум Акилле, пристроившийся под клиросом. — А не называл ли он и меня, между прочим?

— Спешите в храм! — крикнул дон Таддео, и голос его, сорвавшись, перешел на визг. — Спешите в храм! Иначе не спасетесь от огненного дождя! Может быть, хоть этот кров сохранит вам господь, если будете молиться. Нет, господь всех вас взвешивает на своих весах: найдется ли среди вас хоть единый праведник, хоть единый… Ибо сроки исполнились…

Глаза священника блуждали, ощупывая каждое лицо, и всех бросало в жар, у каждого прерывалось дыхание. Губы его дрогнули, но не успели издать и звука, как где-то слабо вскрикнула женщина — это упала в обморок синьора Цампьери, а тут и другие заголосили рядом и подальше, закатывая глаза под лоб и зажимая рот руками, — и так по всему собору до самых ног священника. Дон Таддео медленно уронил голову на грудь и сказал упавшим голосом:

— Ни единого! Снизойди, огонь с небес!

Послышался стук: все повалились на колени. Склоненные затылки дрожали, словно в ожидании карающей руки. Толпа издавала звуки, похожие на то, как в забытьи хрипит умирающий.

— Пусть уцелеет один только дом! — визгливо потребовал дон Таддео. — Один во всем городе: на виа Триполи!

— Как? — раздались голоса, и все начали подниматься. Женщины хихикали. Молодые люди недоуменно переглядывались. В часовне рода Чиполла послышалась возня; кондитер Серафини выставил голову из-за надгробия доброй княгини Джиневры и сказал:

— А, вот вы где! Нынче вечером я приду и останусь у вас — ведь только вы и спасетесь!

Но Тео и Лауретта были не согласны:

Мы ничем не лучше других, и, уж если дон Таддео никому не дает пощады, несправедливо, чтобы спаслись мы одни.

И они зарыдали в носовые платки, между тем как мамаша Фаринаджи истово крестилась, не обращая внимания на дам, сидевших на передних скамьях, а долговязая Рафаэлла еще враждебнее и надменнее отвечала на враждебные и презрительные взгляды синьоры Камуцци.

Негоциант Манкафеде опустил руки, которые он щитком держал над головой, и выпрямился — со страху он сидел совсем съежившись.

— Как? Ну, нет, это плохая шутка! А я уже и в самом деле подумал, что дом мой стерт с лица земли, что дочь моя умерла и пришел мой час.

— Кто знает, что происходит в городе, — возразил ему Камуцци. — У нас никогда ничего не случается, надо, чтобы вмешался сам господь, чтобы что-нибудь случилось.

Дон Таддео махнул рукой, словно хотел поймать муху. Все лицо у него пошло красными пятнами, он взвизгнул:

— Этот дом уцелеет, и ваши осужденные души будут обитать в нем!

— Хорошенькие разговоры! — фыркнули служанки Фанья и Нана и, хоть их совсем прижали к стене, сердито загоготали.

Было слышно, как тут и там кто-то прыскал в носовой платок. Дон Таддео осекся. Кровь отлила от его лица, и голосом нежным, как дальний звон колокола, он произнес:

— Ибо наверху, в небесах, начертано: город погибнет через пороки свои. Иисус оплакивал его, а он так и не внял ему.

Звуки дрожали в воздухе, достигая самых глухих уголков. И, когда все глаза опустились, дон Таддео опустил свои. И сказал еле слышно в гнетущей тишине:

— Ибо все пороки в городе — а он болен всеми — сводятся к одному. Они проистекают оттого, что мы не любим бога. Высшая заповедь повелевает нам возлюбить бога и наших ближних. Мы же их не любили, а потому и гибнем. — И мягко, проникновенно, обращаясь туда, откуда раздавались рыдания: — Но, отказываясь возлюбить ближнего, мы отказываемся возлюбить и бога. Ложно и высокомерно любить духа, что зовется богом. Возлюбите человека, тогда и бога возлюбите. — Он взглянул на синьору Аквистапаче, сидевшую в первом ряду: — Будь добра и терпелива с мужем и возлюбишь господа, даже если не каждую неделю найдешь время сходить к исповеди.

Перед скамьями городских матрон, у ног священника, за своими соломенными стульями столпился мелкий городской люд. Священник и к ним склонил голову:

— Не держи зла на купца Серафини, — сказал он жене Чигоньи, взимавшего пошлину у городских ворот. — Когда он обвесит тебя, вспомни, что у него шестеро детей… Не злословь на Рину, — обратился он к Элене, служившей у сапожника Малагоди, — хоть она и оклеветала тебя. — И, повернувшись к матушке Пипистрелли: — Не преследуй грешников! Нам с тобой не пристало ополчаться на артистов или на адвоката, ибо чем мы лучше их! Если город запылает, где найти того, кто свободен от греха, кто не совлек на нас огонь с неба?

Дон Таддео тяжело вздохнул и прикрыл глаза.

— Что он говорит? Чего он хочет? — заволновались мужчины, стоявшие в проходах между скамьями и колоннами. — Тут задохнуться можно, а дон Таддео обращается только к женщинам.

— Он приказал нам возлюбить адвоката, — пояснил портной Коккола. На что слесарь Фантапие:

— Этого еще не хватало!

— Он говорит, поджигал тот, кто ненавидит адвоката.

— А ведь это верно, — согласился хозяин гостиницы «Привет новобрачным». — Маландрини — сторонник адвоката. Уж если кто поджигал, так скорее кто-нибудь из наших…

— Тогда это твоих рук дело, Джиголетти; кому как не тебе на пользу, что «Лунный свет» сгорел.

— Каждого заподозрить можно.

— Какой ужас!

— Ничего не слышно! — раздался откуда-то из-под клироса голос синьора Джоконди. — Он не о «Взаимном» говорит?

— Как вижу, — сказал Полли, поднимаясь на цыпочки, — на моем месте расселась Кузнецова жена. Среднее сословие захватило наши скамьи в церкви, пусть по крайней мере не зарится на ложи в театре.

— Все, все вы виноваты! — воскликнул дон Таддео и, отступив к алтарю, простер вперед руки. И вдруг он увидел лицо: внизу, среди мелкого люда, столпившегося у его ног, он увидел лицо, которое он как будто знал и не знал. Глаза на этом лице вопрошали и требовали беззвучно, но настойчиво. Тщетно пытался он от них оторваться, — они звали его, точно знакомые глаза святой, которая долгие годы стояла за его аналоем, все о нем знала и так сроднилась с ним душой, что уже стала как бы сестрой его и приобрела на него кровные права. Он вздрогнул и быстро поправился: — Нет! Они не виновны! Что они знают! Только один знал довольно, чтобы согрешить. — Он говорил, невольно сопровождая свои слова глубокими вздохами. Что-то теснилось в его груди, грозя ее разорвать. — Ибо только он не возлюбил человека, но возвеличил дух вместо бога, и, значит, дух сделал своим богом, и благодаря духу, богу своему, преисполнился гордыни и от всех отдалился. И карой ему было то, что с людьми его связывало лишь самое низменное. Он отринул любовь и впал в любострастие; и возненавидел себя за то, что отпал от духа, и возненавидел мир, ввергший его в соблазн, и совлек на себя и на мир огонь с неба, разжег его своими руками.

— Дона Таддео трудно понять, видно — ему неможется, — сказала синьора Сальватори, нагнувшись к мамаше Парадизи. — И не удивительно: пожертвовать собой ради какой-то актрисы.

— Говорят, он потому проповедует из алтаря, что ноги у него все в ожогах и ему трудно взобраться на кафедру.

— И все-таки он радеет об актерах, хочет, пока они не уехали, наставить их на путь истинный. Вы заметили, он обращается к одной только примадонне, а нас как будто и забыл.

Женщины как зачарованные впились глазами в большой узел золотистых волос, видневшийся из-под белой фетровой шляпы с загнутыми полями.

— Он говорит с ней! И как говорит! На лбу его капли пота. Видно, это очень достойная женщина. Теперь уж я не поверю, что артистка не может быть порядочной женщиной. Наш дон Таддео — истинный святой. Он учит нас узнавать людей и быть справедливыми. А сколько он терпит из-за нас! Посмотрите на его глаза, они померкли!..

— Что? — пробормотал дон Таддео, наклонившись вперед, не в силах оторваться от этих светлых, непреклонных глаз. — Я должен сказать больше? Сказать все?

Зубы его стучали, он задыхался. Матушка Пипистрелли заунывным голосом читала молитвы. Женщины вокруг нее шептались. Дон Таддео схватился за грудь, рванул на себе рясу.

— Да, я! Я это сделал! — сказал он, словно вырвав признание у себя из груди.

И тогда дрогнули поднятые веки, потупились непреклонные, сулящие избавление глаза. Дон Таддео хватал воздух руками.

— Он шатается! Падает! О, горе, горе! Святой умирает!

Все ринулись к нему, какой-то горячий вихрь бросил всех вперед. Но, прежде чем прихожане окружили его, дон Таддео поднялся над алтарем. Облачение упало с его плеч.

— Посмотрите, как прожжена его сутана!

Плачущие лица, сложенные для молитвы ладони тянулись к нему. Он простер над ними руки.

— Мир! — закричал он вдруг звенящим голосом. — Жертва принесена, теперь у нас наступит мир. Оставьте вражду! Не ищите больше поджигателя. Он покаялся и исчез. Вы его не знали. Никого не обвиняйте! Он не ответственен за свое деяние; мы сами, — и дон Таддео ударил себя в грудь, — мы сами повинны в нем. Ибо мы мало любили. Мы ненавидели друг друга, враждовали друг с другом; каждый считал правым одного себя, и оттого мы стали городом неправедных, обреченным сожжению. Я обвиняю себя, — он поднял вверх руку, — в том, что вверг город в междоусобную войну, впал в пагубную гордыню, — и мне должно искупить мой грех. Приведите адвоката, я хочу вручить ему ключ. Он великий гражданин… — Дон Таддео запнулся и проглотил слюну, но тут же продолжал, широко раскинув руки: — Он несправедливо пострадал по моей вине.

Из толпы, обступившей алтарь, поднялись руки, зазвучали голоса:

— Как же это, ваше преподобие?

— Я глубоко виноват перед ним! — повторил дон Таддео высоким, дрожащим голосом. — Никто не сделал для вас больше, чем он.

— Вы! Вы сделали! — кричали кругом.

Но он еще выше поднял голову, словно убегая от голосов, доносившихся снизу.

— Возлюбите же друг друга! Будьте добры сердцем!

Тут раздался треск, словно дрогнули своды. Что-то загрохотало по всей церкви среди общей сумятицы и криков. Женщины бросились бежать, какой-то клубок катился им под ноги. Все отпрянули от алтаря — какая-то голова подкатилась к самым ногам дона Таддео: каменная женская голова.

Толпа в безмолвии застыла широким полукругом. На полу, увитая мраморными косами, лежала голова и смотрела на дона Таддео, а он смотрел на нее. Он был бледен, как эта голова, и как-то странно растопырил руки. И вдруг, закрыв ими лицо, убежал. За алтарной завесой мелькнул, исчезая, подол его рясы.

— Что случилось? Да это сам дьявол! Спасайтесь! Нет, нет, это из часовни Чиполла. Голова доброй княгини Джиневры.

Все бросились туда. Оказывается, мальчишки, взобравшиеся на надгробную плиту княгини, чтобы лучше увидеть дона Таддео, взгромоздились на голову статуи. Но какая же хлипкая шея была у княгини! Они рухнули вместе с головой — прямо на Фанью и Нана и на девиц с виа Триполи, ударились о решетку часовни, распахнули ее и смели со ступенек расположившихся на них людей. Кое-кто и сейчас еще барахтался на полу.

— Посмотрите на Савеццо! Он потерял башмак и ищет его под ногами у других! Смехота! Гляди, у тебя башмак продырявился. Мы не виноваты, чего фыркаешь на нас, как кот?

Женщины смеялись. Савеццо надел свой башмак и притопнул ногой.

— Разве вы не видите, что это новая интрига адвоката? Он замышлял убить меня, потому что я его сверг. Мужчины переглянулись.

— Адвокат не душегуб! — несмело возразил канатчик Фьерабелли.

— Нечего все валить на адвоката, — запротестовала синьора Цампьери. — Дон Таддео запретил нам это.

— Дон Таддео запретил нам, — поддержали его женщины.

— Да бросьте! Дон Таддео не в себе и болтает невесть что.

В мгновенье ока Савеццо окружили, и перед глазами его замелькали скрюченные пальцы и острые ногти.

— Ни слова против нашего праведника, а то не быть тебе живым!

— Мир! Мир! — закричал старый канатчик. — А вот и дон Таддео с чашей!

Женщины стали протискиваться на середину храма.

— О, как он хорош в своем облачении!

Однако все видели, что волосы у него упали на лоб, левый глаз почти закрыт, лицо перекошено. Кругом шептались:

— На кого он похож! Он, верно, плакал о нас!

Парикмахер Ноноджи ужом извивался в толпе.

— Не говорил я вам с первой же минуты, что адвокат еще выплывет? Если кто хочет с ним поладить, — и он скорчил гримасу булочнику Крепалини, — обращайтесь ко мне, я его друг. — Увидев портного Кьяралунци, он набросился на него: — Ступайте наверх! Что вы себе думаете? Маэстро только вас и ждет!

— Напрасно он ждет! — возразил портной. — Я его мессу исполнять не стану.

Парикмахер остолбенел. Но тут вмешался старик Цеккини:

— Сделайте это для меня, Кьяралунци! Я обожаю музыку, она родная сестра вину!

Все стали уговаривать портного.

— Дело не в маэстро, с которым у вас личные счеты. Играйте для нас, нам в утешение, черт подери!

Женщины убеждали его:

— Подумайте о доне Таддео! Неужели вы хотите его обидеть?

Подталкивая Кьяралунци, они дошли с ним до винтовой лестницы, ведущей на хоры, где капельмейстер уже неистово и беззвучно размахивал руками, и подождали, пока портной взберется наверх.

— Вечно вы с вашими фокусами! — Капельмейстер тяжело дышал и хватался за сердце. — Я знаю: вы хотите провалить мою мессу. Я чувствую, что на все способен, когда вас вижу.

Учитель Цампьери, сидевший за органом, увидел в зеркале лицо маэстро — оно было искажено гневом, глаза метали молнии — и с удивлением повернулся к нему. Все музыканты опустили инструменты. Писец Дотти сказал:

— Спокойнее, маэстро! Не забывайте, что мы играем во славу творца.

— А о моей славе никто не думает! — сердито фыркнул маэстро.

Старшие школьницы, певшие в хоре, начали толкаться и пересмеиваться.

Портной не сказал ни слова, но, пробуя свою валторну, издал такой резкий звук, что все вздрогнули. Снизу смотрели на хоры и смеялись.

— Потише там, дон Таддео приносит покаяние… Точно у него есть в чем каяться, у нашего святого.

— Синьора Эвфемия, вашему малышу стихарь по самые пятки!

— Зато как ловко он размахивает кадильницей, — куда вашему до него!

— Скажи, Скарпетта, о чем ты думал, когда читали покаянную молитву. Мне вспомнилось, что адвокат устроил моего брата писцом в канцелярию супрефекта.

Толстяк Корви пробормотал:

— А меня он еще напоследок устроил весовщиком.

Слесарь Фантапие сокрушенно покачал головой.

— Признаться, этот месяц у нас все шло как-то неладно. Я и вправду думал, что адвокат поджег гостиницу. Все думали, и потом — разве адвокат не стоял за свободу и за актеров? Но если дон Таддео говорит, что поджигал другой и что человек этот лично ему известен…

— Небось это англичанин, он и уехал-то на самой заре.

— Глупости ты говоришь, Коккола, — какой уж тут англичанин! Говорят, во дворе у Маландрини болтался бродяга, а теперь его будто и след простыл.

— Почему Кантинелли не посылает людей на розыски? О чем думают власти? У нас пожары и междоусобица — видно, мы и впрямь наказаны по грехам своим.

А там, впереди, дои Таддео взывал к милосердию божьему. Трижды воззвал он о спасении тех, кто пребывает во мраке неведения. «Я не знал тебя, о господи, ибо не знал любви; так же, как те, что стенают и винят меня перед тобой, ибо я не открыл им тебя…» Трижды воззвал он о спасении тех, кто страдает под бременем вины. Трижды воззвал о спасении тех, кто страшится кары — воззвал протяжно, в нос, дрожащим голосом; и последние звуки его мольбы одиноким диссонансом ворвались в гул органа, который был подобен стенанию тысячной толпы. Хор словно великим плачем поддержал эту страстную мольбу, и все инструменты с жаром подхватили ее.

— Это Kyrie ^[9]. Вы слышите меня, синьора Эвфемия? Ах, я только хотела признаться, что ваш Карлуччо во сто раз красивее моего Лино. Потому-то я и сказала, что стихарь ему по самые пятки.

— Ах, ах, — прокатилось по рядам. Молельщиков в приделах била дрожь.

Однако дон Таддео подавил эти звуки, говорившие о страданиях человека. Голос его мужественно и одиноко взвился ввысь:

— Gloria in excelsis! [10]

И хор грянул в ответ:

— Gloria in excelsis!

Пение скрипок уводило в недосягаемую высь, гром духовых инструментов придавал музыке торжественность. Орган бушевал, подобно буре.

Когда все умолкло, Фантапие осенил себя крестом.

— Видно, богу угодно, чтобы мы снова призвали адвоката.

— Я не возражаю, — ответствовал кондитер Серафини, — но что скажет Крепалини?

Ибо булочник вел подрывную работу.

— Эй, Коккола, эй, Малагоди! Вы думаете, это так просто вернуть к власти политического противника? Что дон Таддео?.. Дону Таддео легко говорить, наши дела его не касаются. У нас — другое положение: адвокат захочет нам мстить. У тебя, Скарпетта, он отберет городские заказы, а мне, пожалуй, откажется возобновить монополию.

— Вот и прекрасно! — воскликнули молодые люди в пестрых галстуках, и булочник, весь побагровев, напрасно бесился и негодовал на своих сограждан, которые уже поздравляли друг друга.

Синьор Джоконди подал голос:

— С тех пор как адвокат не в чести, ваши хлебцы, Крепалини, стали еще меньше. Если бы хозяином в городе заделались вы, всем нам пришлось бы положить зубы на полку. — И Джоконди подмигнул толпе, которая с энтузиазмом встретила его заявление. Горделиво выпятив живот, он вернулся к своим, стоявшим под клиросом. — Выше голову! — возгласил он. — Я выручу вас всех и спасу адвоката. После моего разговора с доном Таддео все у нас идет как по маслу. Что ни говори, а работа страхового инспектора — лучшая школа для дипломата.

Оказавшийся тут же Савеццо процедил сквозь зубы:

— Уж не думаете ли вы, господа, скрыть от адвоката, что отступились от него? Клянусь, он все узнает!

— Помалкивай! — шепнул синьор Джоконди аптекарю, который уже готов был вспылить. — В нашем затруднительном положении нужна осторожность.

Все отодвинулись от Савеццо. Тут он услышал легкое покашливание и, оглянувшись, увидел, что находится у скамьи, перед которой стоит, преклонив колени, синьора Камуцци. Она опустила на лицо кружевную косынку, и это позволяло ей говорить незаметно для окружающих.

— Наши дела как будто плохи… Взгляните на дона Таддео. Он молится о даровании нам благодати, давайте молиться о том же.

Она склонилась еще ниже, перебирая в руках четки. Он заскрипел зубами.

— Да, ничего не попишешь! Тенор от меня ускользнул, а адвокат, которого я изничтожил, снова возвращается к жизни — словно выходец с того света.

Она долго молчала и то поднимала, то опускала голову вместе со всеми молящимися. А затем шепотом:

— Падите на колени! — И, наклонившись к его уху — Тенором займусь я, он от меня не уйдет. Несчастный хочет отважиться сегодня на тяжкий грех, обольстить невесту Христову. Но я не дам свершиться кощунству и спасу Альбу. Не мешайте мне молиться! — Спустя несколько минут со вздохом: — Я чувствую, святой Агапит услышал мою молитву. Известно ли вам, что он уже однажды спас девушку, впавшую в руки соблазнителя? Силою своей молитвы он отнял у дерзкого способность причинить женщине зло.

И в ответ на презрительное фырканье Савеццо:

— Как жаль, что у вас нет веры! Только с верой приходит удача… Адвоката я предоставляю вам. Кстати, вы не пытались повлиять на дона Таддео? Впрочем, это бесполезно. Он явно болен, а то, что эти люди чтут его, как святого, окончательно сбивает его с толку. Оставьте в покое священника и держитесь за адвоката.

— За кого?

— За адвоката. Бегите к нему сейчас же, пока другие вас не опередили, и предложите ему союз. Скажите ему, что теперь, когда он почувствовал вашу силу, вы больше не хотите пользоваться ею против него. Обещайте ему привести с собой всю вашу партию с условием, что править вы будете вместе.

— Ни за что! — произнес Савеццо чуть ли не вслух.

Она промолчала, а потом заговорила опять:

— Он будет счастлив на вас опереться, и вы завоюете все симпатии тем, что принесете людям мир. А тем временем мы что-нибудь придумаем, чтобы окончательно избавиться от адвоката.

Она еще ниже опустила голову.

— Libera nos a malo! [11]

— Ни за что! — повторил Савеццо. — Я слишком его ненавижу. Слишком долго мне пришлось лицемерить. В этом городе нет места для нас обоих. Если он вернется, значит я проиграл… Но он не вернется. Я не допущу этого, пусть и думать не смеют о его возвращении. Я ни перед чем не остановлюсь, я их заставлю…

— Тише, вы там!

И синьора Камуцци пожаловалась аптекарше:

— Как вам нравится! Эти люди позволяют себе разговаривать, когда дон Таддео молится!

Дон Таддео поклонился и сложил руки со смиреньем того, чьим именем он здесь священнодействовал и чье земное существование должны были воскресить его жесты и действия. С левого крыла алтаря он перешел на правое. «Его жизненный путь был горше моего, — подумал он. И, вдыхая запах ладана, струившийся из кадильниц, которыми размахивали отроки Ноноджи и Коккола: — Однако его дела благоухают. Да, они благоухают».

— Время решать, друзья! — воскликнул Савеццо, хватая за плечо слесаря Фантапие и сапожника Малагоди. — Дон Таддео читает апостольские послания. Вам надо сделать выбор. Готовы ли вы взять власть в свои руки или предпочитаете вернуть тирана?

— Кроме нас, есть еще мелкий люд, — напомнил сапожник.

— И дон Таддео, — добавил Фантапие. То же самое сказали Друзо, Скарпетта, оба Серафини.

— Без дона Таддео нет и партии среднего сословия, ведь только он может привести к нам простой народ.

Увидев синьора Фьорио, супрефекта, Савеццо сделал шаг к нему, но тот поспешно укрылся за колонну. Озноб пробежал по спине у Савеццо. Давно ли — всего несколько часов назад — супрефект таким же манером отступился от адвоката!

Каждый, чью руку он пытался схватить, торопился убрать ее в карман и пожимал плечами.

— Поговорите с народом, согласен ли он, чтобы вы заменили адвоката? Поговорите с народом!

И Савеццо, потупя голову, бросился в часовню Торрони, где народ уже не мог вместиться и выплескивался наружу, распространяя запах лука. Он расположился уступами до самого алтаря, он стоял на коленях, переплетясь ногами, он поднимал на плечи детей, а какой-то мужчина держал на скрещенных руках девушку, для которой не нашлось места на полу.

— Это я, ваш освободитель! — Савеццо хотел раскрыть объятия, но те, кого он при этом задел, не замедлили дать ему по рукам. Тогда он ограничился тем, что отчаянно выпучил глаза. — Адвоката погнали в шею! Теперь народ узнает свободу!

— Убирайся вон! Куда лезешь прямо на людей!

— Не думайте, что я какой-нибудь барин! Я такой же, как вы, простой человек! Вот посмотрите, — он запрыгал на одной ноге, стараясь вытащить наружу другую, — у меня и башмаки-то худые. И вот тоже! — Он показал им свои толстые пальцы с обкусанными ногтями.

— Да уж башмаки и руки куда ни шло! — отвечали ему. — А вот физиономия твоя нам не нравится.

Мужчина, державший на руках девушку, сказал:

— Ты слишком занят собой, чтобы любить свободу.

— Дон Таддео не хочет тебя, он хочет адвоката, — воскликнула какая-то женщина, а ее соседка сказала:

— Адвокат повеселей тебя, он любит женщин и народ!

Один из молодых людей в ярких галстуках забрался на алтарь и стоял, прижав руки к груди, чтобы занимать как можно меньше места. Он пытливо посмотрел в глаза Савеццо.

— Адвокат любит свободу, — сказал он, — это чувствуется, а вы, синьор Савеццо, только и думаете, как бы всех удивить. Вы готовы забраться на вышку колокольни и пройти до ратуши по натянутой проволоке, лишь бы утереть нос адвокату.

Послышались одобрительные возгласы. Кто-то с завязанной щекой выкрикнул:

— Адвокат — великий человек!

Где-то в углу раздались хлопки. Капельмейстер, который дирижировал вверху на хорах, не замедлил отнести их на свой счет.

«Да, да, это прекрасное место!» — подумал он и продолжал размахивать палочкой — тихо-тихо, склоняя голову к плечу и затаив довольную улыбку.

«Я знаю, это Graduale [12] мне чрезвычайно удалось, недаром я писал его в ту ночь, когда Флора Гарлинда так жестоко меня отвергла. Какое счастье, что мне выпала на долю эта ужасная ночь! Все, что я выстрадал, пришлось удивительно кстати для моего «Пути к духовному совершенству». Закончив его, я уже не сомневался, что моя любовь будет награждена, и на радостях написал свое «Аллилуйя»».

Он поднял в воздух палочку и оглянулся на дона Таддео. Сердце так и прыгало в его груди. «Мое «Аллилуйя»! Сейчас все его услышат! О, только бы дожить до этого!» От нетерпения палочка плясала у него в руке.

— Аллилуйя… — запел дон Таддео.

Капельмейстер еще раз окинул всех взглядом. А потом медленно опустил руку, чувствуя, что его заливает неудержимая волна радости… И вдруг его всего передернуло: «Проклятая валторна! Так я и знал!» Все завертелось перед ним, он стал белее колонны позади и раздраженно замотал головой.

— Опять вы поторопились, Кьяралунци! Ну, конечно, вы не можете вступить вовремя!

— Это он нарочно, чтобы насолить вам, — прошипел из-за своего кларнета Ноноджи.

Портной, залившись краской, отшвырнул от себя валторну.

— Как вы смеете бросать на середине! Ах, вы на меня обиделись? Ну что ж! — И капельмейстер, подняв руки, спрыгнул с возвышения: — Тогда сами дирижируйте! Вам и карты в руки, вы, конечно, знаете мою музыку лучше, чем я.

Музыканты один за другим опустили инструменты. Хор умолк. И только орган продолжал исполнять «Аллилуйя» да Нина Цампьери изредка роняла аккорды на арфе, и они звенели, как капли дождя в грозу.

Портной опрокинул свой стул, теперь они стояли лицом к лицу. У капельмейстера глаза готовы были выскочить из орбит, он весь посинел; схватившись за горло, он выкрикнул с усилием:

— Вы, видно, оттого о себе возомнили, что ваша жена спит с тенором!

Все вскочили. Бландини, Аллебарди и молодой Мандолини втроем не могли удержать портного. Красавец Альфо обхватил его за бедра. Ноноджи и старичок Дотти удрали вниз по винтовой лестнице. Хор жался вдоль стен. Кто-то крикнул: «На помощь!»

— Что это вы там ногами топочете? — кричали снизу. — Что у вас стряслось?

Учитель Цампьери перегнулся над балюстрадой.

— Маэстро захворал. Вещь очень трудная, а ведь он еще вдобавок сам написал ее!

— Тише! Пипистрелли зажигает свечи!

Дон Таддео снова перешел на левое крыло алтаря. — Как он горбится! — сказала мамаша Парадизи. А синьора Цампьери:

— Можно подумать, что он взбирается в гору.

На ступенях часовни Чиполла, пав на колени в густой толпе и широко открыв глаза, в которых отражалось сиянье свечей, обе служанки, Фанья и Нана, трепетно прижимали к груди неотмытые от сажи руки.

— Видишь крест? У него крест за спиной. Он хочет пострадать за нас!

Горели уже все свечи, и их трепетные венчики сливались на фоне позолоченной алтарной ниши в одно сплошное сияние. Все выше взлетали кадильницы в руках малолетних Друзо и Коккола, все гуще клубился ладан, и из облаков его доносились слова евангелия.

Бландини, Аллебарди и молодому Мандолини удалось стащить портного с лестницы. Задыхаясь, он требовал жену. Но она была где-то в толпе на другом конце храма, и ему пришлось ждать в притворе. Слышно было, как он нервно шагает взад и вперед, все гадали, что с ним… И вдруг к небу взвилась мелодия; словно вырвавшись из единой груди, она мощно ширилась, исполненная надежды и ликования.

— Credo! [13] Ну, знаете, это просто замечательно!

— Это же из «Бедной Тоньетты», — уверял Полли.

— Гляди ты, какой молодец наш капельмейстер, а я и не знал!

Когда пение кончилось, все головы поднялись вверх, послышалось сдержанное: «Браво, маэстро!» — а между тем дон Таддео в своем переливчатом, искрящемся парчовом одеянии еще с большим смирением сгибался перед алтарем, и руки его все исступленнее тянулись ввысь.

— Сниди, дух святой!

Бормоча, он омыл руки.

— Orate, fratres! [14] — раздался его возглас, а за ним — нарастающее звучание хора:

— Sanctus! Sanctus! Sanctus! [15]

Взволнованная тишина ожидания. Женщины перешептывались, по рядам мужчин пробежал тревожный трепет… И вот звон колокольчика.

В едином порыве все соскользнули со скамей, с карнизов и ступенек. Слышно было, как стукнули костыли старушки Ноноджи, повалившейся на колени, явственно похрапывающую синьору Джоконди дочери растолкали второпях и потянули за собой вниз. Все опустили головы — дон Таддео высоко поднял сверкающую чашу. Ее белое донышко глядело сверху на прихожан, словно помутившееся око спасителя, и рядом с ним в наступившей долгой тишине померкли от усталости и горя глаза священника.

— И остави нам долги наши, — произнес он чуть слышно. С величайшим напряжением, раскинув руки, словно на кресте, обратился он ко всей толпе: «Pax Domini!» [16] И уже под кашель прихожан, дружно спешивших к выходу, под шум отодвигаемых стульев и шарканье ног хор откликнулся на его молитву:

— Но избави нас от лукавого…

Аптекаря толпа одним из первых вытеснила на улицу.

— Что с тобой? О чем ты плачешь? — спросил его Полли.

— Ах, как чудно прозвучал Agnus Dei! [17] И вся месса, — до чего же она трогательна и поучительна! Давно я ничего этого не слышал.

И так как с той же волной вынесло и его жену, он обнял ее и влепил ей в правую и левую щеку два смачных поцелуя. Она приняла эти изъявления любви с отменной кротостью.

— Все это меня не волнует, — сказал Полли. — Главное — адвокат. Надо пойти за ним. — Он направился к Малагоди, канатчику и к Скарпетте. — Что вы скажете, господа? Настало время заключить мир. Этого требуют дела, и, наконец, ведь мы же люди!

— Ну что ж, мы не против, — отвечали те. — Из-за этих неурядиц крестьян совсем не видно в городе, даром что сегодня воскресенье. От этого страдаете вы, но и мы страдаем.

Перед храмом кум Акилле остановил булочника Крепалини с его друзьями.

— Уж не думаете ли вы, что адвокат станет вам мстить? Вы его не знаете. Адвокат благороднейший человек, настоящий рыцарь.

— Я ручаюсь за моего друга, — вмешался аптекарь. — Он непременно возобновит вашу монополию.

Однако булочник только почесал в затылке и постарался затеряться в толпе, которая поздравляла капельмейстера. Маэстро прислонился к стене храма и, остужая горячие ладони о камень, смущенно улыбался. «Так, значит, моя музыка внушила им возвышенные чувства, — думал он. — Их страсти очистились, мир воцарился в их душе. А я — я погибал от любви, когда писал свою мессу, погибал из-за Флоры Гарлинда».

Так как маэстро хранил молчание, поздравители постепенно разошлись, а он все еще стоял у стены и улыбался в пространство. Как вдруг к нему, сияя благоволением, подошел кавальере Джордано и протянул ему украшенную перстнем руку.

— Маэстро, у меня для вас приятное известие; оно прибыло со вчерашней почтой, но я решил подождать успеха вашей мессы, чтобы увенчать ваш триумф. Маэстро… — И с блаженно легким жестом, словно взмахнув волшебной палочкой — Вы ангажированы труппой Монди-Берленди на место второго дирижера оркестра и едете с ними в Венецию на осенний сезон.

Улыбка застыла на лице капельмейстера. Кавальере Джордано призывал стоявших поблизости в свидетели радостного события.

— Ну, что вы скажете? Не правда ли, заслуженное отличие! Наш маэстро Дорленги не только талант, он еще и на редкость симпатичный талант.

Все согласились с этим. Синьора Камуцци толкнула синьору Парадизи.

— Ах, синьора Аида, мы только что говорили, что месса маэстро настроила нас на особо благочестивый, ладно вот он уже нас покидает.

— Что ж, это в порядке вещей, — сказала Флора Гарлинда. Большие голубоватые круги вдруг легли под ее глазами, которые смотрели очень сурово, тогда как оттянутые от десен губы пытались изобразить улыбку. Она схватила безжизненную руку капельмейстера и сильно ее тряхнула. — Я так и думала, что он всех нас обгонит. Хоть я тоже отстала, маэстро, прошу не забывать меня. Кстати, я немало для вас сделала. Ведь это я подала малютке Рине мысль о труппе Монди-Берленди. Надеюсь, вы еще помните служаночку Рину, которую вы, маэстро, так любезно уступили кавальере Джордано?

Кругом смеялись. Старый Цеккини прыснул. Капельмейстер неожиданно повернулся и побежал. Обогнув храм, он припал к стене: видно было, как вздрагивает у него затылок. Кавальере Джордано поспешил за ним с распростертыми объятиями.

— Мой милый Дорленги, не обращайте внимания. Это ошибка, уверяю вас, и только ваш незаурядный талант…

— Оставьте, кавальере, это от неожиданного счастья… У меня нервы сдали. А к тому же…

Он тыкался во все стороны, как слепой, хватался за лоб и стонал, точно от сильной боли.

— Я ославил вас, подвел под беду, — вас, моего благодетеля!

Кавальере зашмыгал носом.

— То есть как это, мой милый? Объяснитесь!

Но капельмейстер, приставив кулаки к вискам, только стонал: «О! О!»

С площади доносились крики:

— Мы хотим мира! Мы хотим адвоката!

И ответный рев Савеццо:

— Если вы его позовете, я сделаю так, что вы первыми падете жертвой его мести.

Кавальере Джордано испуганно оглянулся.

— Чего мне бояться? Но говорите же — вы обязаны сказать!

— Портной… — Капельмейстер закрыл рот ладонью и выдавливал слова сквозь стиснутые пальцы. — Я был вне себя, я не знал, как ответить ему на оскорбление… И тогда я сказал ему, что его жена обманывает его с вами.

Старый тенор разразился блеющим смехом.

— Ну что ж, это недалеко от истины.

— Но портной безумствует. Он убьет вас!

Лицо старика вытянулось. Он растопырил пальцы.

— Да ведь это неправда! Клянусь вам, это неправда! Возможно, я и пытался. Я не отрицаю, я…

— Мы хотим адвоката! Ведите его сюда! Замолчи, интриган!

Капельмейстер и кавальере Джордано бегали друг за дружкой, ломая руки.

— Уж эти мне молодые люди, — плакался старик. — Сразу теряют голову! А все темперамент! Горячая кровь! Ну и удружили!

— Что я наделал! — стонал капельмейстер.

Наконец старик остановился, голова его тряслась от гнева.

— Так-то вы цените мои благодеяния! Низкий, бесчестный человек! — И тут же, обессилев и чуть не плача — Он убьет меня! Куда мне спрятаться? Ах, недаром я предчувствовал, что мне придется здесь умереть, в этом городе, где меньше, чем сто тысяч жителей, и где меня окружает тайна. А все проклятая Невидимка, она хочет погубить меня рукой портного.

Вдруг он повернулся и, с трудом передвигая ноги, направился к Корсо. Он силился бежать, но все не двигался с места.

На углу показалась синьора Камуцци.

— Кавальере! — Она догнала его и зашептала — Ради бога, не туда. Там портной.

А когда он со стоном повернул обратно:

— На площади много народу. Там вы будете в безопасности. Хорошо, что вы сегодня уезжаете.

— Какое там! Никуда я теперь не уеду!

— Надо принять меры. Я могла бы спрятать вас у себя. Но портной знает, где вы живете…

— Спасите меня!

Старик уцепился за ее руку. Она только качала головой.

От большой кучки бурно жестикулирующих горожан, обуреваемых противоречивыми чувствами и мечущихся по площади туда и сюда, отделились Полли и Аквистапаче.

— Дело решенное: мы идем к адвокату!

— И зря идете! — кричал Савеццо. — Адвокат арестован, его отправят на каторгу. — Выхватив из нагрудного кармана пачку грязных бумажек, он обильно послюнил палец. — Вот его исповедь, он сам признался в поджоге!

Толпа отпрянула и вдруг снова кинулась к нему.

— Покажи! Где написано?

— Врет он! — загремел аптекарь, вырывая у Савеццо бумаги и размахивая ими в воздухе. — Савеццо сам это написал. Теперь вы видите, какой он негодяй! Не адвоката, а его надо упечь на каторгу. — Он поднял руку, чтобы утихомирить толпу, стукнул деревяшкой и закричал с такой натугой, что на лбу у него вздулись жилы: — Оставьте его! Не трогайте! Подивитесь лучше доброте адвоката. Он прощает всех, кто злоумышлял против него: даже этого подлеца, он прощает и отдает ему назад его бумажки.

И старик величественно протянул всю пачку Савеццо, который косил больше обычного. Народ зааплодировал.

— Браво! Тащите сюда адвоката!

— Скажите, кавальере, — продолжала между тем синьора Камуцци, — капельмейстер не назвал портному вашего имени, ведь так? Тому известно только, что у жены его обретается какой-то тенор. Но ведь вас двое. Ну так пошлите туда второго! — И так как певец смотрел на нее с недоумением: — Пошлите его, пусть принесет жене портного извинения от вашего имени. Пусть даст ей урок вместо вас, пусть делает что хочет, а мы напустим на него портного. Да не станет он вдаваться в расспросы, что и как… Он потеряет рассудок…

— Но ведь это же убийство! — воскликнул кавальере и отступил на шаг.

Синьора Камуцци пожала плечами.

— Я советую вам по вашей же просьбе. Вам не кажется, что это портной стоит вон там, за поворотом в уличку Лучии-Курятницы? Он, кстати, смотрит сюда. Боже, какие у него глаза!

— Помогите мне! Я сделаю все, что вы прикажете!

— Мужайтесь, кавальере! Я сейчас пойду и постараюсь его успокоить. Ах, его уже нет там! Куда же он делся? Во всяком случае, вы предупреждены!

Негоциант Манкафеде пустился вдогонку за Полли и аптекарем.

— Что же вы меня с собой не взяли? Ведь я же самый преданный сторонник адвоката, уж я-то ни на минуту не сомневался в нем!

Следом приковылял и синьор Джоконди.

— А как же я? Ведь, сказать по правде, если бы не мои переговоры с доном Таддео, адвокату бы нипочем не выкарабкаться.

Они стали объяснять ему, что его дипломатические таланты более нужны на площади: необходимо поддержать в народе его нынешние добрые чувства.

Перед ступенчатой уличкой им еще раз преградил путь Савеццо. Он бил себя кулаками по голове и отчаянно брызгал слюной.

— Трусы! Трусы несчастные! — закричал он. — Предатели вдвойне: в минуту опасности вы бежите первыми, а чуть дело повернется по-иному, лижете руку победителя. Пусть моя песенка спета, но зато, погибая, я исполнен презрения к вам!

И, ударив себя в грудь так, что все у него внутри загудело, он повернулся и убежал.

Друзья поднимались в молчании. Наконец негоциант обратился к аптекарю:

— Не надо было спускать ему. Что ж ты не вздул его как следует?

После минутного молчания Полли вздохнул:

— Видно, мы совсем голову потеряли, — такого на себя наговорили, чего ввек бы не стали делать. Я во всяком случае про себя скажу, что никогда бы не оставил в беде адвоката.

Аптекарь ничего не ответил, только поник головой.

— Смотрите, вон его племянница выглядывает из окна кабинета, — сказал Манкафеде.

— Должно быть, бедняга ищет утешения в кругу семьи, — заметил Полли. — Скоро он убедится, что есть еще друзья на свете.

Уже издалека он начал приветственно свистать. Юная Амелия повернулась в комнату.

— Адвокат, сюда идут три господина.

Адвокат, лежа в постели, передернул плечами и даже не раскрыл глаз. Вдова Пастекальди выглянула в окно.

— Слава богу, это друзья!

— Что значит друзья? — отозвался Галилео Белотти и вздернул брови чуть ли не до самых волос. — Нынче нет друзей. Они, верно, пришли сказать адвокату, что его закатают на каторгу.

— Бога ты не боишься! Не видишь, что ли, что адвокат болен? Шел бы лучше на площадь к другим злодеям! Верно я говорю, доктор?

Доктор Капитани, исследовавший содержимое ночной посудины адвоката, поспешил согласиться.

— Шел бы лучше, шел бы лучше, халды-балды! На площади сдохнешь со скуки без адвоката! — И Галилео шариком подкатился к окну.

— Галилео! — послышался снизу голос хозяина табачной лавки. — Скажи адвокату, что мы идем его арестовать!

Вдова Пастекальди схватилась за голову и захныкала, как маленькая девочка.

— Что я вам говорил? — Галилео хвастливо выпятил грудь.

Адвокат подскочил на кровати, а доктор бросился его поддерживать.

— Меня не сломит и самый тяжкий жребий, — выговорил адвокат и дрожащей рукой описал в воздухе дугу. — Однако я не падаю духом, ибо… — И окрепшим голосом докончил: — Я верю, что народ справедлив.

Дверь распахнулась, Полли крикнул с порога:

— Доброго здоровья всей компании! Что, великий человек дома?

Но он тут же осекся и отступил назад.

— Синьора Артемизия, — зашептал аптекарь, обращаясь к почтенной даме. — Что у вас слышно? Адвокат и смотреть на нас не хочет. Или уж совсем расхворался?

И так как она только воздела вверх сложенные, как на молитву, руки…

— Тогда надо нам объявить народу, что на адвоката рассчитывать не приходится. Народ-то ведь опять хочет адвоката.

— Как, вы не арестовать его пришли? — удивился Галилео.

— Да что вы, шуток не понимаете? — рассердился Полли. — Народ зовет тебя, адвокат!

— Иду! — крикнул адвокат и мгновенно выпростал ноги из-под одеяла. Он отстранил доктора — но так и остался сидеть на краю кровати, спустив ноги в подштанниках и чувствуя, что ему не встать. Вдова бросилась к брату.

— Ты погубишь себя, адвокат! Твоя слава тебя погубит!

— Какая там еще слава! — И Галилео принялся объяснять гостям — Это горячие ванны его доконали. Вечно, когда бы вы ни собрались покушать, он занимает под горячую воду всю плиту. А потом — вы понимаете — весь месяц у него в кабинете толклись эти вертихвостки.

— Я всегда говорила, адвокат, — захныкала синьора Пастекальди. — Не дай бог тебя начальством сделают! Женщины станут крутить тобой как вздумают и погубят тебя. Все так и вышло.

— Сегодня утром адвоката хватил удар в ванне, — объяснил Галилео.

Услышав это, адвокат вскочил и в волнении замахал руками.

— Что за вздор — удар хватил! Такого мужчину, как я! Скажите им, доктор, что я совершенно здоров!

— Небольшой приступ слабости, — констатировал доктор. — Право, адвокат, можно подумать, что у вас опять упал процент сахара!

Подошел, ковыляя, аптекарь.

— Мой бедный друг, сколько ты перенес! Мы, народ причинили тебе эти страдания. Но теперь мы снова хотим, чтобы ты вернулся, хотим воздать тебе за все. Идем же!

— Иду! Мне сразу стало легче. Где моя одежда? Ага! Народ призывает меня. Вы, доктор, непременно хотите видеть меня расслабленным и больным, но народ хочет видеть меня здоровым; народ сильнее вас, и, следовательно, я здоров!

Он обнял друга, сестру и врача.

— Лицо уж не такого землистого оттенка, — констатировал доктор. — В глазах появился блеск. Так и быть — отдаю вас народу. Но только обещайте принимать все, что я вам прописал.

— С удовольствием, доктор! И даже то, чего вы не прописываете! — Адвокат похлопал доктора по брюшку и облобызал его в обе щеки. — Какой вы славный, доктор! И как все мы здесь счастливы! Я так и знал, что народ справедлив. Я ни на минуту не терял в него веры!

— Только не эти брюки! — вмешался Полли. — Не забывайте, какой сегодня день! Адвокат должен быть одет, как на свадьбу.

— Где у тебя новые-то? — засуетилась вдова Пастекальди. — Глядите-ка, Галилео сразу их нашел!

— Я лучше самого адвоката разбираюсь в его гардеробе, — ввернул Галилео.

Сестра завязала адвокату галстук, и Манкафеде по этому случаю заметил:

— Когда я продавал тебе галстук, думали ли мы, что ты обновишь его ради такого торжественного случая? Ведь мы всех победили! Сам дон Таддео запросил пардону.

— Неправда, — возразил аптекарь. — Он призывал нас к миру. Господь вразумил его, адвокат. Теперь он понял, какой ты человек.

— И я его теперь узнал с самой лучшей стороны, — сказал адвокат. Он позволил доктору надеть на себя сюртук и взялся за шляпу.

— Пошли, Артемизия! Пошли!

Она схватилась за свой деревенский корсаж.

— Ну, как же можно? Люди смеяться будут, когда увидят меня с тобой.

— Не беспокойся, — отвечал он, — людям будет только приятно, что я такой же, как они.

— Адвоката на каторгу? — изумлялась юная Амелия, стоя в своем кисейном платьице у окна и закатывая глазки. Пришлось растолкать ее, чтобы привести в чувство.

Когда они вышли из ворот, откуда-то раздался выстрел, и вся площадь огласилась криками.

— Клянусь Вакхом! — вскричал Полли. — Они выкатили из ратуши старую пушку!

— Как бы они там чего не натворили, — встревожился адвокат. — Пойти, что ли, навести порядок?

— Брось, — сказал аптекарь. — У тебя найдутся дела поважнее. Дон Таддео собирается отдать тебе ключ от башни, где ведро.

И, так как адвокат от неожиданности застыл разинув рот, Манкафеде поспешил объяснить ему:

— Видишь, как он нас боится!

К адвокату вернулся, наконец, голос:

— Как же так? Суд присудил ему ведро, а он хочет… Да что он, дурак, что ли? — Но смех его сразу оборвался, и он пошел дальше. — Я хочу сказать, что я так не поступил бы. Видно, дон Таддео в самом деле — святая душа.

Дальше он всю дорогу молчал, пока внизу перед ним не открылась площадь. Площадь гудела и была черным-черна, повсюду вверх взлетали руки и слышались выкрики:

— Вот он! Вот адвокат! Да здравствует адвокат!

На последней площадке адвокат задержался. Его друзья и родные остановились несколькими ступеньками выше, и он широким жестом поклонился народу, опустив шляпу до самой земли. Тень, отбрасываемая ратушей, падала на его фигуру и запрокинутую голову — а между тем лицо его сияло, точно ярко освещенное солнцем: мускулы лица, казалось, оттаяли, пергаментная кожа золотилась, каждая морщинка плясала, и от всей его толстенькой фигуры исходило лучезарное сияние.

— Никогда мы не видели адвоката таким, — сказала одна из женщин. — Да он красавец мужчина!

Их мужья толковали между собой о том, что хорошо бы послать адвоката в парламент.

— Пусть в столице увидят, какие у нас люди!

— Дорогие друзья! — лепетал адвокат сдавленным голосом, по очереди тряся протянутые руки.

Но тут вышел вперед аптекарь:

— Расступитесь, господа!

От собора очищал в толпе проход лейтенант Кантинелли. Как только адвокат вступил в него, кто-то показался на противоположном конце. Это был дон Таддео. Над собором развевалось папское знамя. Вдруг на башне ударили в колокол, а напротив, со стороны ратуши, грянул выстрел. Адвокат обернулся: над ратушей взвился трехцветный флаг.

— Да здравствует адвокат!

Его не пропускали, так как то и дело находились желающие пожать ему руку. Бледный от волнения, он уже никого не узнавал. Но вдруг:

— Камуцци! Вы!.. — И, озираясь на трехцветный флаг: — Мой добрый друг Камуцци!

— Гимн Гарибальди! — взревел аптекарь.

Ибо возле его дома, за толпами народа, засверкали духовые инструменты. Над ними, взгромоздясь на стул, размахивал флагом кум Акилле.

— Гимн Гарибальди! — подхватила толпа.

Синьор Фьорио вовремя удержал маэстро за руку и попросил его сыграть «Королевский марш».

Марш загремел по всей площади, послышались хлопки. Адвокат вырвался, наконец, из дружественных объятий; он увидел, что от собора движется на него большой ржавый ключ, поддерживаемый обеими руками дона Таддео. По лицу священника разлилась мертвенная бледность, его воспаленные глаза не отрывались от адвоката. Когда какая-нибудь женщина в толпе пыталась схватить полу его рясы, чтобы поцеловать ее, он быстро отворачивался, но в общем, хотя никто его не задерживал, двигался очень медленно, казалось, нарочно затягивая этот путь, всячески затягивая его… Увидев священника, адвокат протянул обе руки и заторопился вперед. На лице его изобразилось глубокое почтение, он почти бежал.

Так они встретились — дон Таддео не успел даже дойти до фонтана. Он еще дальше протянул вперед ключ. Адвокат подхватил его и шаркнул ножкой, после чего каждый медленно отступил назад. Народ ждал в глубоком молчании. Адвокат откашлялся, священник потупил взоры. И вдруг он с улыбкой поднял глаза, адвокат раскрыл объятия. Оба упали друг другу на грудь, кругом бушевал прибой народного ликования. На крыше собора хлопало на ветру красно-золотое папское знамя. Кум Акилле непрерывно размахивал в голубом воздухе поверх сгрудившейся толпы своим бело-краснозеленым стягом. Пипистрелли тянул за веревки обоих колоколов сразу, заставляя их исполнять какой-то сумасшедший танец. Музыка тоже пришла в движение, она, словно упоительный ветер, галопом кружила по площади. И тут в третий раз прогремела пушка. Дон Таддео и адвокат все еще держались за руки.

«Да здравствует адвокат! Да здравствует дон Таддео!» Оба раскланивались — каждый в свою сторону, и их сомкнутые руки двигались от одного к другому, словно каждый из них отказывался от оваций в пользу своего партнера: так раскланивались примадонна и тенор на представлениях «Бедной Тоньетты».

— Да здравствует дон Таддео!

Женщины, отбросив привычную робость, тормошили священника и чмокали в обе щеки, а он стоял среди них в полной растерянности, с красными пятнами под глазами и неловкой улыбкой.

— Да здравствует адвокат!

— Дорогие друзья! Вот ключ от башни, в которой заперто ведро. — И он привстал на цыпочки. — Мы получили его обратно. Теперь мы покажем ведро артистам!

— Мы покажем ведро артистам! — ликовал народ.

Адвокат приложил к губам палец и покосился на дона Таддео. Но дон Таддео, усиленно жестикулируя, поспешил объяснить, что он просит артистов пожаловать, — он и сам пойдет с ними.

— Неужто, ваше преподобие? — И адвокат несколько раз кряду взмахнул шляпой.

«Святой человек!» — шептались в толпе, и тут как раз привели Гадди и кавальере Джордано.

Адвокат представил их священнику.

— Кавальере известен всему миру, как человек, подаривший человечеству немало духовных ценностей. А синьор Гадди этой ночью работал у насоса как самый обыкновенный смертный. Конечно, вы, ваше преподобие, совершили ни с чем не сравнимый подвиг.

— Большие прегрешения, — ответил священник, прижимая руку к груди, — требуют в воздаяние великих заслуг. Наши заслуги неотделимы от наших проступков, теперь я узнал это.

— Я совершенно с вами согласен, — сказал адвокат. — В конце концов мы лишь выполняем свой долг, и то немногое, что мне дано совершить, — с красноречивым жестом, — всегда исходит от народа.

В толпе похлопали, и мощная волна вынесла обоих ораторов, напустивших на себя подобающую важность, к самой колокольне. Ни один не соглашался войти первым, и они долго пропихивали друг друга в дверь, пока толпа, нажав, не пропихнула обоих вместе. Следом хлынули горожане. Они затопили ступеньки храма. От общего потока отделился Савеццо, незаметно нырнул под кожаную завесу и на цыпочках прошел через притвор. Среди пустующих скамей навстречу ему поднялось одно-единственное призрачно-белое лицо.

— Это вы, синьор Савеццо?

— Да, вы подали мне знак…

— Я подала знак?

Их голоса гулко отдавались под сводами. Синьора Камуцци прошептала:

— Вы ошибаетесь… Но я вижу, вы в плаще и с узелком?

— Да, я решил уйти, оставить места, видевшие мое поражение. Лучше возобновить борьбу на чужбине, чем лицезреть наглое торжество заклятого врага.

В тишину храма ворвалось приглушенное ликование.

— Слышите? — Он скрипнул зубами и швырнул шляпу на пол.

— Поднимите шляпу, — приказала синьора Камуцци. — Мы в церкви. Тут ничего не поделаешь, раз за адвоката сам господь.

— Нет, я этого так не оставлю, но сперва мне надо победить и стать великим на чужбине.

— А я, — тихо вздохнула синьора Камуцци, — всего-навсего жена своего мужа, который был и навсегда останется городским секретарем. Мне, видно, так и придется прожить свой век в этом городке в ожидании, что святые угодники когда-нибудь снизойдут к моим молитвам.

— Я окунусь в другой мир… Там меня ждут другие интересы и страсти!

— Вы думаете? — спросила она, чуть склонив головку.

— Вы еще услышите обо мне. В столице я скоро стану известным журналистом, все будут трепетать перед моим пером, — а затем вернусь сюда, и тогда адвокат увидит, кого пошлют в парламент! О! Я наведу здесь порядок. Я сотру в порошок все эти знатные фамилии. Я уже вижу нашу площадь, усеянную трупами бесчисленных банкротов.

Он мрачно покосился на свой нос и заскрежетал зубами. Снаружи донесся вопль:

— Назад! Ради бога! Там нас задавят!

Заговорщики переглянулись.

— Пожалуй, колокольня, — с расстановкой произнесла синьора Камуцци, — слишком тесна для праздника всеобщего примирения и избавит вас, дон Савеццо, от предстоящих вам хлопот.

Уголки ее губ дрожали, глаза вспыхнули зловещим огнем, но она прикрыла их веками. После минутной паузы:

— Вы поедете с актерами в почтовой карете?

Он картинно распахнул свой плащ.

— Я отправлюсь пешком, как и полагается бедному и стойкому завоевателю, — в худых башмаках, изодранных враждебной чернью.

— Тем легче вам выполнить по пути небольшое поручение… Забегите в Вилласкуру и шепните Альбе Нардини, что напрасно она ждет своего тенора: он задержался у супруги портного Кьяралунци.

Скрестив на груди руки, Савеццо снова прикрыл их плащом.

— Как вы это устроили?

— Святые угодники благословили меня… Быть может, их тронула моя молитва. Все равно, это сделано из самых лучших побуждений, в интересах неба, которому обречена бедняжка Альба. Теперь, когда повсюду мир и благоволение, надо же и нам совершить что-то хорошее.

— Значит, этот тенор насолил вам больше, чем мне весь город? — И встретив ее суровый взгляд: — Неважно, я ничего не знаю, я только выполняю вашу просьбу. Какое мне дело, что отсюда воспоследует! Я — путник, который, проходя мимо, передает людям весть. Пропади он пропадом, весь этот город! — И он с такой силой закинул полу своего плаща за плечо, что она свесилась наперед с другого плеча. — До следующего свидания, когда я вернусь победителем!

И Савеццо пошел к выходу, будя в пустынном храме зловещее эхо. Когда кожаная завеса упала за ним, синьора Камуцци слегка пожала плечами.

Снаружи донеслись крики:

— Савеццо!

Извергнутый башней преизбыток любопытных толпился на соборной паперти.

— Посмотрите на эту богопротивную обезьяну! Кто, как не он, вовлек нас в междоусобную войну. А не он ли, кстати, и гостиницу поджег? Держите его!

Савеццо нырнул подбородком в плащ. Надвинув шляпу на самые глаза и высоко вздернув плечи, он с грохотом скатился вниз, прорвался сквозь толпу и зашагал прочь.

— О-го-го! — охали отброшенные им назад горожане и потирали ушибленные места.

Савеццо свернул на улицу Ратуши. Какая-то женщина сказала:

— Бедняга, ему тоже жить хочется. И бог весть, какая трудная дорога у него впереди.

— А вот и синьорина Италия! Скорее, синьорина, адвокат показывает там вашим ведро. Что же вы так задержались?

Италии пришлось заштопать себе платье. Весь остальной ее гардероб был вконец испорчен огнем и водой.

— Как? — воскликнули синьора Друзо и служанка Помпония. — Значит, вы уезжаете от нас беднее, чем приехали? Можно ли это допустить, синьора Аида?

— Дорогу синьорине Италии! — И толстяк Корви, схватив актрису за руку, потащил ее на колокольню. Он расталкивал людей животом, оттесняя их направо и налево к стенам башни, и не уставал на каждой ступени повторять: — Да ведь это синьорина Италия! Она чудом спаслась, благодаря дону Таддео. Сердечно рад видеть вас целой и невредимой… Дон Таддео наверху, в каморке, где ведро. Адвокат спрашивал о вас.

Уже издали был слышен его голос. Как только Италия появилась на пороге, он прервал свою речь.

— Войдите, синьорина! Ведро ждет вас. Оно триста лет ждало этой минуты. Поглядите на него, синьорина, поглядите хорошенько!

Италия посмотрела наверх, туда, где висело ведро. Оно рассохлось и теперь состояло из отдельных прогнивших дощечек; только железные обручи мешали ему распасться. Италия нерешительно оглянулась на других. Дон Таддео, сложив руки, стоял у окна и смотрел в пространство. Флора Гарлинда скривила рот в гримасу, кавальере Джордано играл карманным зеркальцем. Спрятавшись за других, Нелло Дженнари хохотал, как мальчишка, а Гадди пытался его утихомирить. Наконец Италия отважилась.

— Этим ведром нельзя черпать воду, — сказала она.

— Зато в нем можно почерпнуть истину, — отпарировал адвокат. — Это ведро, этот убогий, пришедший в негодность предмет домашнего обихода учит нас, — и адвокат повысил голос, — верить в человеческий прогресс.

Он округлил руки пригласительным жестом, как бы обращаясь к тем, кто, не попав в битком набитое помещение, только издали вытягивал шею и старался что-нибудь увидеть.

— Ибо впервые оно досталось нам после великой и жаркой битвы; жителям Адорны пришлось тогда потерять столько крови, что ею можно было бы наполнить это ведро. Зато на сей раз побежденных не было. Все мы оказались победителями, ибо каждый из нас сумел победить себя и теперь исполнен решимости спорить с другими, только соревнуясь в общественно-полезных делах.

С сияющей улыбкой он выжидал, пока отгремят рукоплескания.

— Вы же, синьорина Италия, обнимите своего спасителя, как и все мы его обнимаем, ибо он не только вас выручил из беды.

— Но где же дон Таддео?

Толпа напрасно искала его в своих рядах. Наконец кто-то на лестнице крикнул:

— Он внизу, на площади!

А в это время дон Таддео, забравшись на вышку, отодвигал дверной засов. Выскользнув на площадку, он, дрожа от внутреннего протеста, всем телом навалился на дверь. «Подите прочь! За что вы меня мучаете, — или вам мало тех жертв, что я принес?»

Никто его не слышал. Подхваченный людской волной, адвокат был благополучно вынесен на площадь. Он то и дело спотыкался, но неизменно сохранял на устах блаженную улыбку и высоко держал над прибоем толпы вновь обретенный ключ.

— Пусть адвокат повесит его себе на шею! — потребовала толпа, и все принялись искать подходящий шнурок.

— Лента в твоих волосах как раз подойдет, — сказал жене доктор Капитани.

Залившись румянцем смущения, она сняла ленту и продела в головку ключа. Когда она завязала ее на шее у адвоката, он произнес:

— Мне остается лишь повторить то, что я говорил уже не однажды: «Что слава! Только из рук женщин приемлем мы истинную награду!»

Женщины захлопали в ладоши. Адвокат запечатлел на руке Йоле Капитани поцелуй. Воспользовавшись шумом вокруг, он шепнул ей:

— Твоя любовь была моей единственной опорой!

И он верил этому, хоть и знал, что когда все отвернулись от него минувшей ночью, его возлюбленная оказалась не менее малодушной, чем остальные. Он по-прежнему пожимал все протянутые к нему руки. Если же замечал, что рука колеблется, словно ее удерживает нечистая совесть, он сам брал ее в свои руки и сердечно тряс.

— А-а, Скарпетта! Заказы, сделанные в свое время ратушей, не сгорели этой ночью… Да что вы, Малагоди! Человеку свойственно заблуждаться, а в душе мы всегда стояли друг за друга… Говорят, Крепалини, вы боитесь за свой договор? Что вам пришло в голову? Напротив, я прошу вас, когда следующий раз к нам приедут актеры, уступить мне скромное местечко в вашей ложе, потому что отныне моя ложа будет вашей. — А столкнувшись с аптекарем: — И ты, друг Ромоло? Это слезы радости — поистине, мы их заслужили!

Они обнялись. Старый воин бормотал, повиснув на шее у друга:

— Пусть я попаду в ад, но одно я знаю: если я не удавился сегодня на заре, значит мне не суждено удавиться!

Адвокат еще крепче прижал его к груди; но только он полез за носовым платком, как новая пара рук обвила его шею, а потом другая, и еще, и еще. Дешевая пудра щекотала его ноздри, перья царапали лицо: визгливые голоса, мучнисто-белые вздернутые носики и пестрые платьица вихрем вертелись вокруг.

— Ты первый красавец в городе, адвокат, тебе удивительно к лицу этот ключ на голубой ленте… Как я рада, что вы выздоровели… Мы никогда не забудем своего милого директора… Таких задатков нам уже не видать…

Адвокат сопротивлялся как мог и всё высматривал, нет ли где поблизости Йоле Капитани.

— Ведите себя хорошо, детки, — бормотал он.

Хористочки все разом прыснули и упорхнули. Молодые люди в больших шляпах и пестрых галстуках перехватили их на лету.

— Все сюда! — кричал кто-то у кафе «За прогресс». — Отцы города угощают народ!

— И здесь за вас заплатят! — кричал булочник, стоя перед «Святым Агапитом». — И добавил: — Но только за один стаканчик, а ты уже свой выпил.

На площади становилось все оживленнее. Все лица казались светлее, голоса — громче. Мамаша Парадизи с дочками, синьора Камуцци и дамы Джоконди уже побывали дома и снова напудрились. Все говорили: «Никто не поверит, что мы не ложились этой ночью».

— Как приятно наблюдать повсюду единомыслие и щедрость! — изрек синьор Джоконди. — Даже синьор Сальватори повысил плату своим рабочим!

— Не повысил и не собираюсь повысить! — воскликнул синьор Сальватори. — Джоконди хочет подставить мне ножку, потому что его завод теперь мой.

Однако ничто ему не помогло: его обступили со всех сторон, откуда-то позвали рабочих, и все так хвалили и поздравляли старика, что он разомлел до слез и сверх всего поставил рабочим вина.

— А ведь вас уже двадцать лет называют не иначе как скупердяем! — нежно попеняла ему синьора Камуцци. — Со сколькими предрассудками нам, бедным невеждам, приходится теперь расставаться. Что до меня, то я считаю актрису во всем себе равной!

Она обняла Италию, ей горячо аплодировали. Служанки Фанья и Нана вели агитацию: у бедняжки актрисы сгорел весь ее гардероб. Не было отбоя от сострадательных душ. Синьора Ноноджи немедленно притащила зимний жакет, аптекарша Аквистапаче пожертвовала юбку: «Она принесет вам счастье, я чаще надевала ее в церковь, нежели в театр». Мамаша Парадизи и вовсе стала вытаскивать шпильки из своей исполинской шляпы. У бедняжки дрожали руки, но, хотя вокруг и поднялся протест — это, мол, наша гордость, — она все-таки настояла на своем; правда, Италия, весьма кстати зарыдав, упала к ней на грудь и этим укрепила синьору в ее добром намерении.

— Какие мы все хорошие! — восхищалась синьора Камуцци.

— Эй, друг Джовакконе! — воскликнул кум Акилле, с трудом протискиваясь на ту сторону. — Я видел, как болван Савеццо разбил у тебя бутылку ликера «Стрега». Как я понимаю, она у тебя единственная, а в таком заведении, как мое, всегда найдется лишняя. А потому жертвую тебе одну на бедность. Нам с тобой не пристало жадничать — город прокормит нас обоих.

— Все счастливы! — Разнежившись, синьор Джоконди ущипнул жену за щеку, вызвав на ее лице усталую улыбку. — И наши девочки тоже найдут себе мужей: кстати сказать, в той памятной беседе, которую я вел с доном Таддео, он обещал мне в этом посодействовать. Как видите, дочки, ваш папа ни на минуту о вас не забывает!

Он вытянул губы трубочкой, и младшая, Чезира, от восторга бросилась их лобызать. И даже взгляд старшей сестры, отставной невесты Розины, заметно прояснился и стал мягче. «Неужели счастье еще возможно?» — подумала она.

«Все так необыкновенно прекрасно, потому что мы счастливы — Альба и я», — говорил себе Нелло, без устали бродя по площади, одинокий среди залитой солнцем толпы. Люди словно парили в воздухе, все обрело какую-то сказочную легкость! Стоило чего-нибудь пожелать, как оно уже сбывалось. «Я не знал, где укрыться, когда все уедут, и вдруг приходит кавальере и приказывает мне идти к портному. Можно подумать, что его послал мне сам бог или сама Альба. Я так и знал, что люди не могут долго оставаться злыми, какими они были этой ночью. Все должны быть счастливы, как мы с Альбой. И теперь все желают мне добра…»

Он устремил благодарный взгляд на обеих синьорин Парадизи, которые раньше из-за него таскали друг друга за волосы, этой ночью кричали на него как бесноватые, а теперь кокетливо обмахивались перед ним веером. Проходя мимо, Нина Цампьери еще крепче прижалась к плечу молодого Мандолини, своего жениха, и опустила глазки долу, вспомнив, словно о каком-то бесстыдном поступке, как она злорадно хлопала, радуясь падению молодого актера.

И повсюду шнырял в толпе цирюльник Бонометти; горделиво оглядывая всех из-за платка, которым у него были завязаны зубы, он неизменно повторял: «Адвокат — великий человек!»

Многие при этом смотрели в сторону и старались улизнуть. Нелло Дженнари остановил цирюльника.

— Вы оказались правы, синьор Бонометти, — сказал он, — и те, кто травил вас, празднуют теперь труса. Но сейчас, когда среди всех мир и согласие, не лучше ли пощадить их?

Про себя Нелло нежно улыбнулся. Он подумал: «Какая замечательная мысль! И опять не я додумался до нее, а моя Альба. Альба думает через меня!»

Вслух он добавил:

— Кстати, этим вы окажете услугу адвокату.

— Что правда, то правда! — И Бонометти сорвал с себя платок и высоко подкинул его в воздух.

— Да здравствует адвокат!

Теперь все кричали вместе с ним, и адвокат усердно расшаркивался. Как вдруг он накинулся на обеих сестер Перничи, которые расхаживали с обиженным видом, не принимая участия в общем ликовании.

— Как? Значит, среди наших сограждан есть еще недовольные? Я знаю, сударыни, что вы потерпели убытки. Я мог бы сказать вам, что нечего было, схватив в охапку все свои шляпки с перьями, бежать с ними в самую толчею. Но я вам этого не скажу. От страха все перепуталось у вас в головах, так же, как и у нас. К тому же не стану отрицать, что в городе не было парового насоса. А потому, уважаемые сударыни… — И он обвел рукой кружок своих слушателей. — Дон Таддео решил возместить Маландрини убытки от пожара, меня же все женщины в городе называют своим другом, и я решил оправдать это имя, а посему я беру на себя все издержки по вашей галантерее.

Разразился шквал рукоплесканий, и адвокат, выпятив грудь, украшенную гигантским ржавым ключом, стал искать, в чем бы еще проявить себя.

— Гадди! — воскликнул он, простирая вперед руки. — Вы сегодня превзошли всех в гражданской доблести, неужели вы хотите нас покинуть? Мы скорбим душой, мой друг, теряя вас!

— Ничего не попишешь, — ответил баритон, — такова уж актерская судьба!

— А что, если мы поймаем вас на слове? Я готов переговорить с нашим городским секретарем; это мой близкий друг, и я убежден, что в наших канцеляриях найдется для вас какое-нибудь местечко — чем-нибудь там заведовать. Ведь вы отец семейства, синьор Гадди, солидный человек. Что вы скажете? И конец вечным странствиям и заботам.

На что Гадди ответил:

— Ваше предложение заслуживает внимания… И все же — нет! Большое вам спасибо, господин адвокат! Конечно, всякому могут осточертеть эти постоянные поезда местного сообщения и постоянная неуверенность в завтрашнем дне. Но будут ли у меня такие друзья, как сейчас? А потом, какой бы я ни был посредственностью, но и мне случается иной раз почувствовать то великое, в чем, собственно, и заключается жизнь.

— Что ж, не вы один так чувствуете!.. Не хотите, не надо! Хотя, конечно, жаль, вы были бы достойны войти в нашу среду. — И тут же, увидев кавальере Джордано: — Вы, кавальере, во всяком случае останетесь с нами — на мраморной доске. Ваше великое имя отныне будет неразлучно с нашим городом.

Старый тенор заволновался.

— Значит, мемориальную доску не отклонили?

— Отклонили или нет — неважно. Наш магистрат будет счастлив загладить свою вину. Но клянусь Вакхом, теперь я не стану просить, чтобы ее повесили на ратуше. В наши дни приходится быть политиком и считаться с человеческими слабостями. Вы, кавальере, поймете меня. Но… эй, Маландрини!

И он побежал за ним.

— Маландрини, дон Таддео собирается построить для вас новый дом; надеюсь, вы не откажетесь прибить к нему за свой счет мемориальную доску в честь вашего самого знаменитого постояльца?

— Он не был моим постояльцем! — сказал тот.

— Да, я не был его постояльцем, — подтвердил кавальере Джордано.

Адвокат замахал руками.

— Неважно! Нельзя же, чтобы из-за какого-то пустяка потерпел крушение замечательный план. Наши потомки, кавальере, будут дивиться вашей славе, независимо от того, где она будет запечатлена.

— Что ж, я не против, — сказал хозяин. — Может, англичане будут приезжать, чтобы прочесть надпись.

— Вы гений! — И старый певец бросился на шею адвокату.

Толпа между тем отхлынула к ступенчатой уличке. А там, за углом, ругаясь на чем свет стоит, восседал на козлах почтовой кареты краснолицый кучер Мазетти.

— Никто не уезжает! Актеры останутся здесь! — повелел народ.

Адвокат поспешил туда. Он внес предложение — накормить на дорожку всю труппу завтраком, причем сервировать его на площади. Напрасно Мазетти напоминал, что уже десять часов — одно дело переждать мессу, но надо же и честь знать…

— Сбросить его с козел! — закричала толпа, и угроза эта была тут же приведена в исполнение. Тотчас же из кафе кума Акилле и приятеля Джовакконе были вынесены столики и расставлены на площади по диагонали — они сходились у аркад ратуши. Столики были мигом накрыты, женщины притащили из дома всю посуду. Мамаша Парадизи и тут себя показала — принесла свою огромную суповую миску. Бакалейщик Серафини не пожалел колбас, а вдова Пастекальди слетала за своим знаменитым масленым тортом. Старик Цеккини и его собутыльники до тех пор приставали к негоцианту Манкафеде, пока он не дал им вина. Полли нагрузил жену, сына и белобрысую невестку сигаретами.

— В такой день не грех закрыть лавочку и дать жене передохнуть.

Кто победнее, расположились бивуаком в тени деревьев и макали свой хлеб в прованское масло. Колетто то и дело позванивал, толкая перед собой тележку со всякой сдобой; при этом он передразнивал соборного пономаря Пипистрелли, показывая, как тот молится. Девушки, обмахиваясь веером, кружили вокруг тележки, в ожидании, что кто-нибудь их угостит.

— Сюда, Корви! Сегодня найдется еда и для тех, кто не в состоянии платить.

Синьора Цампьери, Нина и молодой Мандолини сами не ели, предпочитая раздавать свои припасы ребятишкам, которые стали перед ними в кружок, а подмастерья и служанки побежали в переулок звать на пир самое Лучию-Курятницу.

— Посадите ее рядом с адвокатом! Пусть будет за председателя!

Адвокат встретил ее глубоким поклоном.

— Будет вам шутить! Рядом с адвокатом место дона Таддео! Да где же он?

— Эй вы! — Галилео Белотти преградил дорогу горбатому писцу из Спелло, когда тот уже пытался улизнуть от него на улицу Ратуши. — Если глаза мои меня не обманывают, вы, кажется, гор… — Конец он проглотил. — Но это не мешает нам быть равными.

И они рука об руку пошли искать себе столик.

— Дона Таддео нигде не видно! Мы обегали весь город!

— Черт побери, не иначе с ним что-нибудь стряслось.

— Пустое! Он, верно, спит, не надо его беспокоить. Бедняга утомился больше всех. За здоровье нашего святого!

Вместо Лучии-Курятницы адвокат, радостно ухмыляясь и виляя задом, повел к почетному месту под аркадами докторшу Капитани, а по правую руку от себя усадил кавальере Джордано. Но самому ему не дали сесть.

— Кьяралунци грозится уйти. Он не хочет сидеть за одним столом с маэстро!

Адвокат немедленно принял меры.

— Постыдитесь! Такие почтенные люди! Я ни за что бы не поверил, что вы захотите испортить нам всенародный праздник. И уж раз вы помирились с женой, Кьяралунци…

Ибо жена его улыбалась, хоть веки у нее и припухли.

Маэстро наклеветал на нее, упрямо повторял портной, и теперь они враги. Однако адвокат утверждал, что это была шутка, маэстро, видимо, хотел сострить.

— Вы же знаете, Кьяралунци, как смешно, когда жена обманывает мужа.

И тут заговорил капельмейстер, усиленно помогая себе руками:

— Считайте меня интриганом, хотя у меня это вырвалось в сердцах, но, умоляю вас, не верьте, не верьте, что в этом есть хоть слово правды! Мне было бы невыносимо думать, что я причинил вам такое огорчение, когда сам я так невообразимо счастлив.

Он зарыдал. Трудно было понять, что он говорит. И тогда адвокат произнес растроганным голосом:

— Неужели вы еще сомневаетесь?

Портной медленно залился краской, беспокойно потянул носом и вдруг схватил своего противника за руку. Адвокат зааплодировал.

— Не питайте больше друг к другу злобы!

— Да никакой злобы и не было, — сказал капельмейстер. — Это была словно чужая злоба, которую ты случайно подобрал на улице. Привяжется такая напасть, и нянчишься с ней, будто она твоя. А тут еще и гордость — от нее всякая злоба сильнее делается: раз я не прав, так давай буду еще больше не прав. А ведь от этой неправоты только себе и вред. С такими чувствами оперы не напишешь! — И, обращаясь к адвокату: — Вы не представляете, каким надо быть хорошим для того, чтобы творить!

— Э! Кому вы говорите! — возразил адвокат.

А позади, на углу площади, у ступенчатой улички, Флора Гарлинда, откинувшись на своем стуле, наблюдала это пиршество, эту опрометчивую болтовню, доверчивый смех, всеобщее братание… «Что за жалкий обман? Как будто в мире можно на кого-нибудь положиться, кроме себя самого! Доброта! Великое не знает доброты. Дон Таддео сделал ошибку, опустившись до них, скоро он в этом убедится… Нам не подобает якшаться со всякой мелкотой. И все же этому дурачку расчистили дорогу, он приглашен в труппу Монди-Берленди, а я буду по-прежнему петь перед мужичьем. Все вышло не так, как я думала. Видимо, мне придется трудней, чем ему. И это несмотря на мою готовность всем жертвовать, несмотря на всю мою безрадостную жизнь!»

— Эй, барышня! — позвали ее Цеккини и его собутыльники. — Спойте-ка нам что-нибудь! Вот, выпейте для подкрепления сил. Идите сюда!

— Флора! — окликнула ее Италия, сидевшая за столиком визави, и повернулась к ней, насколько позволяло соседство Северино Сальватори-младшего, который непременно хотел похитить у нее поцелуй. — Флора, тебя зовут!.. Ах, она и не слышит! Эта девушка слишком много думает, оттого у нее и морщины, как у старухи.

Примадонна посмотрела на нее до странности глубоким и неподвижным взглядом, который не замечал того, что видел.

«Так, значит, он симпатичный талант. Симпатичный, потому что снисходит до них; потому что угождает им и изливает перед ними свое сердце. А между тем, чтобы стать великим, надо сердце держать в узде… Сегодня он уступает старику возлюбленную и берет за это соответствующую мзду. Завтра он будет торговать своей музыкой. Нет! Он не опередил меня! Быть может, сегодня как раз тот день, с которого началось его падение. Так пусть же он еще какое-то время пользуется благодушной симпатией улицы, пока мое большое искусство, не разменивающееся на мелочи, не втопчет его в грязь».

Кто-то толкнул ее стул. Это мальчишки ползали на четвереньках под столиками, охотясь, как собачонки, за подачками. Белоснежный повар из гостиницы «Привет новобрачным» прибыл с огромным котлом, и все бросились к нему. Кавальере Джордано повсюду разыскивал Нелло Дженнари. Но синьора Камуцци остановила его.

— Я вижу, кавальере, вы собираетесь сделать глупость. Вы хотите сказать этому молодому человеку, чтобы он не ходил к портному.

— Они помирились! Вы понимаете, я спасен! — И старик подпрыгнул от радости. — Невидимка осталась с носом, мне еще жить и жить!

— Я буду за вас молиться, — пообещала синьора Камуцци. — Но это ничему не мешает, все равно портной рогат. Как, у вас такой богатый опыт, и вы ничего не видите? Жена портного и Дженнари не первый день знакомы. — И так как старик попятился от нее: — Они постоянно обмениваются знаками. Вас спутали с другим тенором, вот почему на вас пало подозрение. Впрочем, не мудрено, что все видят в вас опасного сердцееда.

Синьора Камуцци вздохнула. Старик продолжал испуганно вертеть головой.

— Нельзя его пускать к жене портного, — захныкал он. — Если у портного опять возникнет подозрение, он придет в ярость и прихлопнет меня, не разбираясь. Господи, как все перепуталось! Нелло!

Синьора Камуцци крепко схватила его за обе руки.

— Молчите! Да замолчите же, — прошипела она, и ее рот на маленьком белом личике судорожно искривился.

Он вдруг затих и стал смотреть на нее, прищурясь. Она выронила его руки и потупилась.

— Мучитель! — прошептала она. — Я уже так давно стараюсь дать вам понять, что ревную вас к жене портного, а вы, злодей, ничего не замечаете.

Лицо старика мигом приняло выражение снисходительной нежности.

— Успокойтесь. Я слишком люблю вас, это любовь сделала меня слепым.

Она уголком глаз осмотрелась вокруг. Ее муж препирался с адвокатом. Полли, булочник Крепалини, Малагоди, аптекарь и представители среднего сословия падали друг другу в объятия с шумными изъявлениями взаимной преданности.

— Теперь вы знаете, жестокий! Вас любят!

— Дорогая синьора! Вы зажгли огонь в моей крови!

Она подняла на него глаза. Старик вздрогнул.

— Если вы согласны не думать ни о ком, кроме меня, ступайте сейчас же домой и ждите!

В зычном хоре подвыпивших горожан выделялся пронзительный фальцет негоцианта Манкафеде.

— Пейте сколько влезет! Это мое вино, вам оно ничего не стоит. Когда угощают, тут и самой мадонне впору напиться. Но этого бокала она не получит!

И он вылил его в собственную глотку. Его впалые щеки порозовели, выпуклые заячьи глаза блестели, как стеклянные. Старик Цеккини хлопнул его по спине и поинтересовался, знала ли его дочь, что он сегодня накачается с самого утра.

— Э, — отмахнулся коммерсант. — А если не знала, успеет еще узнать.

— А как же несчастье? — допытывался баритон Гадди. — Помните, ваша дочь предсказывала, что во время наших гастролей случится какое-то несчастье. Сегодня мы уезжаем. Где же несчастье? Или оно еще впереди?

— Какого вам беса еще нужно? Достаточно того, что мне пришлось бесплатно угощать вас.

И негоциант захихикал. Он так смеялся, что согнулся пополам и весь посинел. Все в испуге от него отодвинулись.

— Что с тобой, Манкафеде? Никогда мы тебя таким не видали.

— Послушайте, что я вам скажу… — И когда к нему вернулось дыхание: — Моя дочь… это настоящая…

Икота помешала ему докончить. Обернувшись к закрытому ставню в своем доме, негоциант трясущейся рукой показал ему нос. Раздался испуганный ропот. Пьянчужки взревели.

— Потише там! — послышался голос. — Тенор поет.

Ибо Нелло, вскочив на стол и запрокинув голову к небу, с увлечением пел: «Взгляни, любимая, наш домик весь в цветах…»

Все столпились под аркадами ратуши, где полотняные тенты проливали на землю нещедрую тень; и только певец подставил солнцу свое белое лицо с острыми стрелками ресниц. Когда пение его становилось особенно страстным, он встряхивал головой, и черные волосы блестящими прядями падали ему на лоб.

— Вечно «Бедная Тоньетта»! — заметил синьор Джоконди. — Больше эти молодые люди ничего не знают.

— Что ж, и это неплохо, — сказал Полли и, потрепав по щеке свою невестку, прибавил: — Раз уж эта молодая особа войдет в мой дом, пусть иногда споет нам под граммофон «Бедную Тоньетту», а мы гостей позовем послушать.

— «Нам не знакомы тень и смерть. Над нами ясное небо, и счастье наше вечно», — закончил Нелло на высокой ноте и держал ее, держал… У слушателей захватило дыхание, все чуть ли не с ужасом смотрели на певца: словно в небесах, не смолкая, звенел призыв светлого небожителя, таившего в своем мраморном теле неуемный жар жизни. И вдруг юноша спрыгнул вниз.

— Вот молодчина! Мы вас никогда не забудем!

Его положительно рвали на части. Мамаша Парадизи потрясала пышными телесами и не успокоилась до тех пор, пока не расцеловала певца в обе щеки. Когда же он в беспамятстве вынырнул из тюлевых облаков ее черной шляпы, Гадди увлек его к дверям почты.

— И нам, Нелло, надо проститься. Я больше не стану тебя предостерегать…

И так как Нелло сделал недовольный жест:

— Я знаю, ты не захочешь слушать. Да у меня и нет сколько-нибудь серьезных оснований бояться за тебя. И все же я за тебя боюсь. Мне чудится, что ты запутался в каких-то сетях. Вырвись из них! Поезжай с нами! Да, я знаю, ты не можешь. Мне не следовало бы говорить. Но я ловлю устремленные на тебя взгляды. И у меня странно обострился слух. Словом, я становлюсь совершеннейшей бабой и сам себе смешон.

— Ты не смешон, Вирджиньо, просто ты мой друг. Из всех людей только ты один так добр ко мне, Альба — другое дело, она — больше, чем человек.

— Понимаешь, — сказал Гадди, — ты последний друг моей юности. И пока я вижу тебя молодым… Ведь когда мы с тобой подружились, я тоже был еще молод. Помнишь тот вечер на берегу моря, в Сенигаллии? Мы были зверски голодны и собирали ракушки, отдирая их от деревянных свай. А на ночь забились в песчаный карьер, там нашли девушку и разделили ее по-братски. Прошли те времена!

Нелло звонко расхохотался.

— Да, прошли. Но настанут иные времена, еще более прекрасные.

— Ну что ж, рад за тебя. — Гадди долго не выпускал его из объятий. — Прощай, брат мой!

Когда они вышли на площадь, булочник Крепалини ругательски ругал толстяка Корви, который никак не мог отвалиться от еды. Это, мол, ни на что не похоже. Если Корви банкрот, то отсюда еще не следует, что весь город должен обанкротиться из-за его обжорства.

Но на толстяка ничто не действовало.

— Дайте бедняку поесть в свое удовольствие, — сказал он, — раз уже выяснилось, что адвокат великий человек. Столько времени мы не знали, кому верить, кого держаться. Теперь, благодарение богу, ко мне вернулся аппетит. Да здравствует адвокат, да здравствует свобода!

— Потому что другого такого адвоката не встретишь в наши дни, — продолжал его мысль аптекарь. — Он хоть и великий человек, а любит свободу.

— Любит свободу, любит свободу, — затявкал булочник. — А ведь нам пришлось-таки ощерить на него зубы, чтобы он научился любить ее как следует. Свобода — лакомое кушание, и надо хорошенько поглядывать, чтобы кто-нибудь не ухватил себе слишком большую порцию.

— Браво, браво! — закричали все, потому что адвокат храбро залез на столик, стоявший на солнцепеке. Он выбросил вперед руку и, высоко подняв брови, ждал, чтобы все утихло.

— Сограждане! Наши гости — артисты — уезжают! — крикнул он, борясь с одышкой, и был сразу же награжден аплодисментами. Повторив вступительную фразу, он продолжал, тыча перстом в воздух: — Они уезжают, но оставляют нас уже не теми, какими нашли при встрече. Через великие испытания, — он поднялся на цыпочки, — через великие испытания прошли мы за эти дни… Да потерпи еще немного, Мазетти!..

Ибо кучер окончательно взбунтовался. Он выехал на своей грохочущей колымаге из ворот почты, грозя передавить всех, кто подвернется на пути.

— И ты тоже, Мазетти, — воскликнул адвокат, выбрасывая кулак в его сторону, — должен уразуметь, что воля всех выше, чем воля какой-то единицы, хотя бы эта единица и опиралась на существующие правила и расписания!.. — Он снова обратился к народу: — И больше хорошего, больше дурного пережили наши сердца и наши улицы за этот месяц, чем обычно переживаешь за многие годы.

— Правильно!

— Ибо что мы такое? Маленький город! И что принесли нам артисты? Немного музыки! А между тем, — и адвокат раскинул руки, — мы вдохновлялись, мы боролись, мы продвинулись еще на один шаг в школе человечности.

Он соединил руки над грудью и, сияя в ореоле славы, ждал, чтобы утихли рукоплескания. А потом, в порыве энтузиазма, вскинул руки кверху и помотал ими в воздухе.

— Итак, да здравствуют артисты и да здравствует наш город!

Все хотели помочь ему спуститься, все кричали «да здравствует!», а между тем с площади уже убирали столы и хозяйки торопились спасти свою посуду, пока Мазетти не передавил ее колесами.

— Чего разревелась? — накинулся Галилео Белотти на свою сестрицу Пастекальди и ткнул ее кулаком в бок. — Гордиться надо, а не плакать! Ведь такого паяца, как в нашем семействе, во всем городе не сыскать.

Но и он держал глаза широко открытыми, чтобы из них не закапали слезы.

Мазетти щелкнул кнутом, и из окрестных уличек высыпали артисты. Хозяин Маландрини пожимал руки своим постояльцам, синьоре Италии и синьору Нелло Дженнари, извиняясь, что этой ночью им помешали спать. Из улички Лучии-Курятницы, по обыкновению засунув кулачки в карманы своего дождевика, появилась примадонна Флора Гарлинда, и портной Кьяралунци, как и в день ее приезда, нес высоко-высоко на плече ее маленький чемоданчик. Кавальере Джордано, играя бриллиантовым перстнем, милостиво прощался со всеми за руку. И вдруг, словно на крыльях ветерка, из всех щелей города выпорхнули хористки, сверкая яркими блузками, выкрашенными волосами и размалеванными лицами, словно вспугнутый рой экзотических бабочек, прилетевших неведомо откуда, чтобы еще раз припудрить яркой пыльцой эти старые дома, а потом вспорхнуть и унестись неведомо куда. Им было предложено забраться на телегу для поклажи; баритон Гадди, с обычной авторитетностью руководивший посадкой, сперва погрузил туда свою ораву, а хористки тем временем обменивались клятвами верности с молодыми людьми, которые помогали им тащить узлы. Ренцо, подмастерье цирюльника Бонометти, не выпускал из объятий свою разноцветную красотку. Он решил больше с ней не разлучаться и для этого сделаться певцом. И тут же на площади стал пробовать свой голос, но от волнения не мог спеть ни звука. Друзья утешали его: пусть поедет ее проводить, они тоже собираются; и тут же помчались домой за велосипедами.

— Все мы проводим вас! — кричала толпа.

Мазетти думал гнать во весь опор, а пришлось тащиться шагом. И едва его колымага выехала на улицу Ратуши, как сразу же должна была остановиться. Тенор Нелло Дженнари крикнул своему другу Гадди, что хочет пересесть к нему в телегу, и вылез из дилижанса.

Мазетти только гаркнул на лошадей, как объявился барон Торрони, видимо, собравшийся на охоту. А там и Полли, и Аквистапаче, негоциант Манкафеде и синьор Джоконди возымели желание проводить артистов. Италия безутешно рыдала.

— А как же адвокат? — то и дело спрашивала она и, помахав из окна платочком, снова заливалась слезами.

Примадонна Флора Гарлинда опять подала в окно руку портному Кьяралунци, который стоял, не двигаясь, и не спускал с нее глаз. Однако как только дилижанс тронулся, лицо портного исказилось страдальческой гримасой, он бросился следом, но не успел пожать протянутую руку и споткнулся. Все рассмеялись, а Флора Гарлинда очень серьезно сняла с груди запыленную полотняную розочку и бросила ее на грудь портному.

Капельмейстер Дорленги стоял, отвернувшись, и смотрел в землю. Ему предложили вместе с оркестром проводить отъезжающих, но он только руками замахал: «Мне тащиться за какими-то жалкими комедиантами? Или вы не знаете, что я приглашен в Венецию дирижировать настоящей большой оперной труппой?» И вдруг из глаз его брызнули слезы. Народ молчал. Все расступились, давая ему дорогу. Минута, и он скрылся из виду.

— Поехали! Вали следом!

Как только дилижанс выбрался за ворота, вся улица Ратуши пришла в движение. Молодые люди в ярких галстуках и широкополых шляпах, поспешая быстрым шагом, опередили колымагу, и теперь шествие открывали стремительные звонкие переборы их мандолин. Посреди процессии грациозно перебирал ногами рысак Северино Сальватори-младшего, легкая плетенка покачивалась между двумя высокими колесами, и ах, — какой любезный кавалер! — соломенный кузов прямо-таки ломился от пестрого цветника хористок. Они сидели друг на друге, они висели на шее у молодого Северино, они вытаскивали у этого изящного денди, развалившегося на низеньком сиденье, подняв колени до самого подбородка, его монокль — и снова вставляли, причем он сохранял свою элегантную невозмутимость. Впереди Кьяралунци с друзьями что было сил дули в трубы, а позади, не уступая им пальмы первенства, ревниво усердствовал Ноноджи со своим оркестром.

Как ни роптали дамы, сидевшие в ландо хозяина гостиницы «Привет новобрачным», как ни затыкали уши, — все они до одной изъявляли желание ехать до самого Спелло. Ну, конечно, им-то что, поезжай себе со всеми удобствами, а каково-то пришлось всем остальным, когда мясник Чимабуэ, забрав своих друзей в тележку, непременно решил обскакать весь поезд. Кондитер Серафини сказал жене:

— Ты, может быть, в самом деле думаешь, что он катается для своего удовольствия? Нашла дурака! Он хочет на обратном пути прихватить теленка и провезти без пошлины. Ведь все таможенные чиновники тоже ушли провожать.

— Ну что же, — отвечала ему жена, — и нам бы не грех забрать виноград у Руфини. — И они побежали обратно за своей тележкой.

Люди все прибывали. Мужчины несли на закорках детей, женщины обмахивались веерами и постукивали высокими каблучками.

— Доброе утро, сестра Анна! Пойдемте с нами провожать актеров до Спелло! Денек-то какой выдался! — И вот уже облачко пыли скрыло их. Позади плелись отставшие.

— В городе ни живой души… Хромые и то взяли ноги на плечи. Синьора Ноноджи повезла свекровь в простой тачке. Давайте поможем ей.

Процессия уже достигла прачечной, как вдруг сзади послышался конский топот.

— Кажется, это сивый жеребец кузнеца. Но кто же сидит на нем?.. Клянусь Вакхом, — адвокат! Приветствую вас, господин адвокат!

Адвокат, подпрыгивая на своем кряжистом скакуне, любезно махал соломенной шляпой.

— Разрешите? — говорил он предупредительно.

— Вишь, разрешения просит! — восхищались в толпе. — Это тебе не мясник! Поезжайте вперед, адвокат, вам полагается быть в авангарде.

— Пропустите адвоката вперед! — послышались голоса, и толпа раздалась на обе стороны.

Разинув рот от напряжения и все же величественно улыбаясь, адвокат поскакал вперед.

— А вот и Галилео! Да здравствует твой ослик, Галилео!

— Еще бы ему не здравствовать, — отозвался Галилео из-под своей шляпы грибом. И, строго поглядывая на дорогу сквозь синие стекла пенсне, он рысцой затрусил дальше, стараясь не отстать на своей смирной пегашке от гордо гарцующего адвоката.

«Адвокат — великий человек, — повторял он про себя, — но и мы не последние люди».

Поравнявшись с коляской, адвокат, съехавший в седле набок, поклонился дамам.

— Чудесный день! И какое зрелище гражданского единомыслия, изобилия и величия! — воскликнул он, широким жестом обводя город, поля и народ. После чего он осведомился о Нелло Дженнари. На багажную телегу к своему другу Гадди он не сел. А из дилижанса вылез.

— Он опять взобрался в дилижанс, — заявила синьора Камуцци.

— Неужели? Вы сами видели?

— Все видели, не правда ли, синьора?

Адвокат приосанился, устремил нежный взор на Йоле Капитани и снова тронул своего сивого конька. Все радовались, видя его, а дети хлопали в ладоши при появлении Галилео Белотти верхом на ослике.

— А где же Дженнари? — спросил адвокат, догнав дилижанс. — У тебя его тоже нет, Мазетти? Знаешь ли ты, что мы отвечаем за своих гостей?

— Не беспокойтесь, адвокат, — сказал кавальере Джордано, делая ему знаки из окна, — это весьма пикантная история.

Он зашептал ему на ухо, адвокат слушал ухмыляясь.

— Узнаю актера! Такое уж это племя! Галантные приключения до последней минуты. Однако самую прекрасную из всех, — и в этом наша месть, — никто из вас не видел. Ибо она чаще всего скрывается во тьме…

И он показал на сумрачный сад, от которого на проезжающих как раз потянуло промозглым холодом. Холод ложился им на плечи, и в лицо им пахнуло могильным запахом древних кипарисов. Все вздрогнули и молчали, отвернувшись, пока не достигли поворота, где ярко сияло солнце.

И тогда адвокат сказал:

— Там живут те единственные, кто не заметил вашего приезда; они и нас не замечают. Как ни удивительно, но есть люди, которым дела нет до города, — этим фанатикам чужды великие проблемы человечества. Тесный сад, а потом смерть — вот и вся их жизнь.

И спустя немного продолжал:

— Здесь нелегко дышать. На том самом месте, где живут эти отшельники под пятой монастыря, когда-то стояли жилища гетер; они были жрицами в храме Венеры, и многие из них приносили свою жизнь на алтарь богини.

Адвокат всеми силами старался перекричать музыку, грянувшую по ту сторону сада; ибо Кьяралунци с товарищами, не доходя до Вилласкуры, с увлечением заиграл новый марш, и оркестр Ноноджи, разумеется, не отставал от них. Это был свадебный марш из «Бедной Тоньетты», и все принялись подпевать — сначала неуверенно и не слишком громко, пока дорога вела мимо этих неприветных мест, но с тем большим воодушевлением, когда их благополучно миновали.

А в ту самую минуту, как мандолины, почтовая карета, адвокат, Галилео и народ, оба оркестра, хористки в соломенной плетенке и народ, дамы в коляске, запряжка мясника, багажная подвода с Гадди и мужским хором, и народ вокруг, и народ позади, включая малышей, тащивших за собой по пыльной дороге самых маленьких, и какая-то отставшая пара, и матушка Ноноджи, восседавшая в тачке, — когда все эти люди, миновав густую тень Вилласкуры, вышли на свет солнца, что-то зашевелилось в сумраке сада и замерцало чье-то лицо.

Альба низко надвинула платок на лоб и, держась за ограду, пытливо глядела вдаль… Облака пыли все еще носились в воздухе. Но вот она вздрогнула и бросилась бежать. Она бежала к городу, неловко, оступаясь, словно прокладывая себе дорогу в густой толпе. Грудь ее дышала неровно, рот был испуганно приоткрыт, руки то и дело хватались за грудь, крест-накрест перевязанную платком.

И вдруг — в канаве кровью алели кусты рябины — она отпрянула, с ужасом посмотрела вниз, как будто дорогу ей преградило что-то страшное, — и, закрыв лицо руками, повалилась на камень.

Она подняла голову; ветер доносил к ней издалека нестройные, смятые обрывки музыки, а тут еще в часовенке среди полей послышался звон колокольчика. Все эти голоса, казалось, отпевали ее, они выбалтывали миру ее душевную боль, словно все это сон и наважденье. Так Пьеро, потеряв в день свадьбы Тоньетту, слышит, как далеко-далеко играют на флейтах деревенские дудочники — пифферари. Эти мысли заставили Альбу встать; понурив голову, она побрела домой. Разве ее горе не его горе? И разве все наши горести не тонут в мировой гармонии?

Не помня себя, она снова повернула и побежала вперед рывками, — то ей не хватало воздуха, то на нее нападали сомнения. На минуту она остановилась и, медленно качая головой, огляделась вокруг. Ветер все еще доносил запах полей, и, как всегда, нежно блестела листва олив, и небо было голубое. Альбе страстно захотелось погрузить руки в прохладную листву деревьев.

У городских ворот она остановилась и, зажимая рот платком, спряталась за черную колонну. В здании таможни — мертвая тишина, на улице не слышно шагов. Она схватилась за лоб; а вдруг все это безумие и обман? «Досчитаю до двадцати: если все будет тихо, я вернусь…» Но прокричал петух, и она вошла в город.

Она шла на цыпочках, ощупью пробираясь вдоль домов. В черном дверном проеме что-то блеснуло, и сердце у нее упало. А вот и площадь; Альба выглянула, площадь лежала пустая в ярком свете дня. Кошка, выгибая спину, нежилась на солнце; увидев девушку, она убежала. Чуть плескалась вода в фонтане. Как ноет тело от усталости! Как отяжелели ноги! С трудом добравшись до улички Лучии-Курятницы, Альба прислонилась к стене и закрыла глаза.

И тогда тишина закачалась и загремела, словно в городе ударили во все колокола. Сквозь шум лихорадочно пульсирующей крови она прислушалась к тому, что делалось на другом углу улицы. Солнце жгло ей веки и полуоткрытые губы. Спина бессильно скользнула вдоль стены, рука судорожно схватилась за узел платка: Альба, пригнувшись, ждала и слушала.

В пустынном умолкшем городе, безмолвно, словно и город ждал чего-то вместе с Альбой, произошло незаметное движение. Пресловутый ставень за колокольней дрогнул, еле-еле дрогнул и чуть приоткрылся.

А в противоположном конце города, за Корсо, в своей воздушной мансарде над мастерской кузнеца, капельмейстер перепрыгивал через стулья, — хватался за сердце и опять прыгал. И только раз он остановился как вкопанный перед чем-то, что неодолимым препятствием стало перед ним, и у него поникли уголки рта и опустились руки… Задорный прыжок — и, торжествуя, он обрушился на клавиатуру рояля, на каждом такте встряхивая головой и подпрыгивая на своем табурете, словно он скакал верхом на коне и попирал его копытами весь мир.

А с вышки колокольни смотрел вниз дон Таддео. Он стоял на тесной площадке и видел под собой только зубцы башни. С незримых крыш взлетали серые соколы, вокруг него мерцала синева. А взор его блуждал за городом, в зеленых просторах, где небольшая кучка людей, щепотка пыли, постепенно уползала вдаль. Одно зернышко в этой щепотке пыли вмещало для него целый мир: ненависть и страсть, вожделение и высшую мудрость, грех и искупление. Где он теперь, этот мир? И кому он вновь откроется? Она ушла далеко, далеко! Тоска охватила его! «Еще хоть раз, господи, покажи мне ее! Сотвори чудо, покажи ее один-единственный раз!..» Как вдруг что-то неизъяснимой радостью коснулось сердца. Дон Таддео пал на колени. Господь прошел мимо него; слова его еще звучали в ушах священника. «Так как она лишь зернышко праха, прими в свое сердце весь мир праха! И раз ты не вправе любить одно человеческое создание, возлюби весь род человеческий!»

Какой-то шум послышался в переулке: Альба прикусила губу. Чьи-то шаги! Голова ее откинулась назад, она схватилась за грудь… Нет, умирать еще рано, она не хочет умереть, не отомстив. Его невидимые шаги все ближе и ближе: какие они тяжелые и зловещие! Казалось, он наступал ей на сердце и оттуда брызгала кровь. С перекошенным лицом она шарила в складках платка, задыхалась, вся порезалась, пока, наконец, блеснув в воздухе, рука ее не поразила эту ненавистную грудь.

Он покачнулся — это было на самом углу площади, — глаза его смотрели испуганно и недоуменно. Но вот он увидел ее, упал перед ней на колени, беззвучно шепча ее имя, и повалился навзничь. С усилием перекатился на бок, хотел облокотиться…

Она, шатаясь, пошла прочь, но, отойдя на несколько шагов, круто повернулась и растерянно посмотрела по сторонам.

«Одна? Одна? А я и не подумала о том, что останусь одна!»

И она бросилась к нему, схватила за плечи.

— Нелло, вставай! — Затаила дыханье. — Негодный мальчик, почему ты не встаешь? — И, поникнув, оглянулась на окружающую пустоту. — Неужели это я сделала?

Она припала лицом к его груди и зарыдала…

Там, позади, окно резко дрогнуло.

Альба осушила слезы его волосами, она целовала его губы, она легла рядом, прижалась к нему всем телом. Шаря рукой по земле, она говорила ему:

— Никогда уже солнце не будет согревать нас обоих. Как темно вокруг! Я больше не вижу себя в твоих глазах… — Она нашла нож, сказала: — Бедные мы, нам пришлось проститься с жизнью! — и всадила его себе в сердце.

Оконный ставень за башней захлопнулся. От тех двоих, что остались лежать на краю площади, шаг за шагом отступала тень. А потом загудел колокол, и гул его медленно и одиноко таял в тишине… Когда же он отзвонил двенадцать одинаковых ударов, на Корсо кто-то призрачным тоненьким голоском запел мелодию, которую уже не помнил никто из живых — и маленький древний старичок жеманно засеменил по направлению к площади. Выйдя на середину, он снял шляпу и начал раскланиваться с незримой публикой. Потом увидел тех, что, обнявшись, лежали на земле, отступил на почтительное расстояние, лукаво улыбнулся и приложил палец к губам.