Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов

ВАМПИРОЛОГИЯ ОГЮСТЕНА КАЛЬМЕ

В каталоге библиотеки Пушкина, составленном Б. Л. Модзалевским, книга Огюстена Кальме «Traite sur les apparitions des esprits, et sur les vampires, ou les revenans de Hongrie, de Moravie, &c.» (как она называлась в третьем издании 1751 г.) значится под номером 701[398]. Сочинение Кальме, очевидно, заинтересовало Пушкина как эрудированный корпус сведений и мнений о явлениях ангелов, демонов и духов, содержащихся в Библии, у античных авторов, отцов церкви, а также в хрониках Средневековья и нового времени (т. е., среди прочего, как предмет салонных «страшных рассказов» и «разговоров о необычайном»)[399]. Можно ли представить себе тему более занимательную для table-talk, чем ожившие мертвецы, вампиры и вурдалаки?

На фоне романтического вампиризма конца XVIII-начала XIX в., Кальме предстал перед Пушкиным и его современниками как автор, прежде всего, своеобразной вампирической антологии. В конце 1820-х гг. славу Кальме упрочил только что изданный русский перевод нашумевшего «Вампира» Джона Вильяма Полидори; в дополнении к повести вампирологу было отведено почетное место: «Кальмет, в своем пространном сочинении об этом предмете <вампиризме>, рассказывая множество различных анекдотов и преданий к оному относящихся, ученым рассуждением доказывает, что это суеверие было известно и древним»[400]. В написанной на французском в конце 1830-х или начале 1840-х гг. повести «Семья вурдалака» вспоминал о Кальме и А. К. Толстой:

Кем же был загадочный аббат-вампиролог, самое имя которого русские авторы писали по-разному: Августин Кальмет или Калмет, Огюстен Кальме, Кальмэ?[402]

Дом Антуан Огюстен Кальме (Antoine Augustin Calmet) родился 26 февраля 1672 г. в Менийла-Орнь (Menilla-Horgne) в Лотарингии. Воспитанник иезуитов и бенедиктинцев, он присоединился к бенедиктинскому ордену и принял постриг в октябре 1689 г. После посвящения в сан (1696) Кальме преподавал философию и теологию в аббатствах Туля и Мюнстера в Эльзасе, а в 1704 году был назначен заместителем настоятеля и профессором экзегетики мюнстерского монастыря.

Здесь Кальме завершил первый из своих основных трудов, «Буквальный комментарий к книгам Ветхого и Нового Завета»; первый том этого капитального сочинения (23 тома инкварто) вышел в свет в Париже в 1707 г., последний — в 1716 г. В 1720 г. была завершена публикация второго издания книги, а в 1724–1726 гг. вышло третье, расширенное издание (девять томов фолио). Главным достоинством труда Кальме долгое время считалась если не смелость, то ученость и здравый смысл автора, который придерживался буквальных, в противовес распространенным ранее аллегорическим и моралистическим, толкований и к тому же писал на общедоступном французском языке.

Более 100 рассуждений или «диссертаций» по отдельным предметам, вошедшие в комментарий, были дополнены Кальме и собраны в трехтомник «Диссертации, могущие служить пролегоменами к Священному Писанию» (1720), еще при жизни автора переведенный на английский, латинский, голландский, немецкий и итальянский языки. Широко переводились и библейские комментарии Кальме, и такие труды, как «История Ветхого и Нового Завета и иудеев» (1718) и «Исторический, критический, хронологический, географический и буквальный словарь Библии» (1720, дополненное издание 1730).

В числе прочих книг Кальме можно отметить «Священную и мирскую универсальную историю с начала мира до наших дней» (1735-1747), «Церковную и гражданскую историю Лотарингии» (1728) и ряд работ, посвященных истории бенедиктинских монастырей.

В 1715 г. благочестивый и трудолюбивый монах был назначен приором Леи-Сен-Кристофа, в 1718 — настоятелем аббатства св. Леопольда в Нанси, а в 1728 г. — аббатом Сеньонского аббатства (Senones) в Лотарингии. В Сеньоне Кальме продолжал заниматься экзегетикой и историческими исследованиями, вел обширную переписку с учеными мужами Европы; переписывался он также с французскими королями, австрийской императрицей Марией Терезией и папой Бенедиктом XIV. Последний намеревался возвести Кальме в епископский сан, но аббат отказался, считая себя недостойным такой чести — Кальме предпочитал заниматься делами аббатства (которое при нем было почти полностью перестроено) и устройством собранной им громадной библиотеки. Скончался Дом Кальме 25 октября 1757 года. В 1873 г. останки Кальме, оскверненные санкюлотами во время Французской революции, были перезахоронены в новой приходской церкви Сеньона. Его именем названы улицы в Нанси и Меце и площади в Сеньоне и Коммерси[403].

Огюстен Кальме. Гравюра из кн. «Достоверное известие о нынешнем состоянии, изменении и развитии наук» (Лейпциг, 1742)

При жизни и после смерти Кальме пользовался завидной репутацией и считался, особенно во Франции и Англии, одним из величайших католических исследователей Библии. Так, знаменитый экзегет-методист Адам Кларк (1760/62-1832) считал его труд «без всяких исключений, лучшим из опубликованных католиками или протестантами комментариев к Священному Писанию»[404]. Такого же мнения придерживался и Д. Дарлинг, отмечавший «поразительную эрудицию, здравый смысл, основательность суждений и глубокое благочестие» Кальме[405]. К концу XIX в., однако, слава Кальме начала угасать — теперь в нем видели лишь католического традиционалиста и фидеиста[406].

Но имя Кальме не было забыто — его буквально обессмертила вышедшая в Париже в 1746 г. книга «Dissertations sur les Apparitions des Anges, des Demons & des Esprits, et sur les Revenans et Vampires de Hongrie, de Boheme, de Moravie & de Silesie» («Рассуждения о явлениях ангелов, демонов и духов, а также о привидениях и вампирах в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии»). Эта сравнительно небольшая — в масштабах Кальме — книга стала наиболее известным в Европе XVIII–XIX вв. вампирологическим трактатом. Появление ее вызвало скандал и шквал нападок со стороны просветителей и энциклопедистов. В «Энциклопедии» Дидро на Кальме обрушился Луи де Жокур: «Отец Кальме написал абсурдную книгу о данном предмете; никто не ожидал, что он способен на такое, и это лишь показывает, насколько разум человеческий предрасположен к суевериям»[407].

Не пощадил Кальме и Вольтер, который переписывался с ученым аббатом и в июне 1754 г. провел три недели в гостях у Кальме в Сеньоне. В статью «Воскресение» из «Философского словаря» Вольтер включил следующий выпад: «Мудрый философ Дом Кальме находит убедительное доказательство в вампирах. Он видел, как вампиры выходили с кладбищ, чтобы напиться кровью спящих людей; понятно, что они не могли высасывать кровь у живых, если сами все еще были мертвы; следовательно, они воскресли, что не допускает возражений».

Титульный лист книги Кальме «Рассуждения о явлениях ангелов, демонов и духов…» (1746)

В заметке «Вампир» (Questions sur l'Encyclop0die, 1772), посмертно включенной в «Философский словарь», Вольтер вновь обратился к сочинению Кальме:

Книга обеспокоила даже друзей и коллег Кальме. «Должен откровенно предупредить вас, что это сочинение многим не понравится и, боюсь, проделает некоторую брешь в вашей заслуженно высокой репутации как ученого. И действительно, как можно убедить людей в том, что все старые сказки, которые так поражали нас в детстве, являются правдой?» — писал Кальме ученый бенедиктинец Дом Ильдефонс Кателино (Cathelinot)[409].

Ученые возражения, однако, лишь подогревали интерес к книге Кальме. Его «Рассуждения», истинный «бестселлер» вампирологической литературы, за пять лет выдержали три издания (в 1749 г. в Швейцарии вышло второе издание, а в 1751 г. было издано третье, дополненное, под названием «Трактат о явлениях духов и о вампирах, или привидениях в Венгрии, Моравии и т. д.»). Уже в 1750-х гг. появились немецкие, английские и итальянские переводы.

Мало того: исследование Кальме стало богатейшим кладезем сюжетов и вдохновения для авторов вампирической литературы. Кальме мы обязаны, видимо, возникновением «Леноры» Г. Бюргера (1773) и «Коринфской невесты» Гете (1797), этой «вехи на пути к романтическим вариациям темы в произведениях Саути, Кольриджа, Лэмба, Мура, Полидори, Шелли, Китса, По, Тика, Брентано, Гофмана, Нодье, Мериме, Дюма, Бодлера, Потоцкого, Мицкевича, Гоголя, Алексея Толстого и других»[410].

Переиздавался трактат и в XIX в.; отметим английский перевод издания 1751 г., вышедший под заглавием «Мир призраков: История и философия духов, привидений и т. д.» (1850). Наконец, очередь дошла и до России — в 1866 г. книга Кальме была опубликована в Москве в переводе с немецкого, «дополненном и исправленном» переводчиком и названном «О явлениях духов». Анонимный переводчик не только подверг книгу значительным сокращениям, но и произвольно изменил порядок глав и ряда отрывков и сделал множество собственных вставок — вплоть до инвектив в адрес иезуитов и почему-то Ямвлиха и детских воспоминаний о пребывании в училище. В основном, однако, его вклад ограничился рационалистическими и зачастую крайне наивными объяснениями и теориями. Сведения, почерпнутые в нескольких научных трудах, излагались к месту и не к месту, дурным русским языком, с чрезвычайной въедливостью и школярским занудством; при этом, некоторые описанные Кальме явления толковались, в духе эпохи, как проявления животного магнетизма и виталистической «силы од» Карла фон Рейхенбаха[411].

Издание носило явно коммерческий характер: отнюдь не случайно горе-переводчик обильно и сочувственно цитировал М. С. Хотинского, автора, занимавшегося разоблачением «оккультных» феноменов от магии до месмеризма и одновременно спекулировавшего на модных эзотерических темах[412]. Заметим попутно, что в том же году и в той же типографии П. Бахметева вышла и книга О. Дебэ «Тайны сна и магнетизма, или толкование явлений царства незримого мира, пророческих снов, видений духов, обманов чувств, чернокнижия, колдовства, магии…»

Титульный лист русского издания Кальме (1866)

Книги Хотинского, Дебэ и Кальме изданы были в годы, когда в России активно распространялось спиритическое учение А. Кардека, возникали спиритические кружки, являлись медиумы, проводились сеансы, а в журналах шли дебаты о спиритизме[413] (не прошло и десяти лет, как по инициативе Д. И. Менделева была сформирована Комиссия для рассмотрения медиумических явлений[414]).

Издательская задача, таким образом, сводилась к удовлетворению общественного спроса на «сеанс черной магии» с одновременным ее «разоблачением». В предисловии на сей счет была сделана специальная оговорка:

Как показало будущее, замысел удалось осуществить лишь частично, в плане «сеанса черной магии». По художественному свидетельству Н. С. Лескова («На ножах»), книга Кальме, невзирая на все переводческие манипуляции, стала любимым чтением адептов спиритизма[415]. В 1877 г. сочинение Кальме вышло в Москве вторым изданием, а впоследствии, как и в Европе, служила источником сведений о всевозможных потусторонних явлениях: так, к Кальме нередко обращался в своей сенсационной «Истории сношений человека с дьяволом» (1904) М. А. Орлов.

Русский переводчик, однако, приложил много стараний и в аспекте «разоблачения»: искажена была не только буква, но и дух трактата Кальме. При чтении перевода возникает впечатление, что ученый аббат приводил многочисленные истории о духах, привидениях и вампирах с единственной целью — незамедлительно их опровергнуть. В действительности дело обстояло совершенно иначе.

Вампирология лишь около полувека назад осознала себя академической областью vampire studies, и дебаты о том, должна ли сфера исследований включать вампироподобных созданий мирового фольклора и чудовищ античного воображения, оживающих или анимированных Дьяволом мертвецов некоторых средневековых хроник или так называемых «протовампиров» и «ревенантов» от хрестоматийного пастуха из Блова и ведьмы из Левина в Богемии[416] до несчастного сапожника-самоубийцы из Бреслау и силезского городского старейшины Иоганна Кунце (Кунтиуса)[417], продолжаются по сей день. С точки зрения пуристов от вампирологии, современные европейские и в целом западные представления о вампирах возникли лишь в самом конце XVII-начале XVIII в., когда приобрел широкое хождение сам термин «вампир» и былые привидения и ревенанты были наделены характерными признаками, превратившись в кровососущих живых мертвецов. Но и в этом случае сложно обойтись без греческих вруколаков и немецких и кашубских нахцереров[418] — ведь именно эти существа породили первые исследования, которые традиционно принято относить к сфере вампирологии. В частности, о вруколаках писал в сочинении De Graecorum hodie quorundam opinationibus («О некоторых мнениях современных греков», 1645) теолог и хранитель Ватиканской библиотеки Лев Аллатий (Леон Алаччи, 1586–1669); спустя некоторое время в Париже вышла книга иезуита Франсуа Ришара, который подробно рассказывал о вруколаках[419] и заключал, что нечистый «оживляет и наполняет жизненной силой эти мертвые тела». Но наибольшую известность приобрел цитируемый Кальме скептический рассказ французского ученого-ботаника и путешественника Жозефа Питтона де Турнефора (1656–1708), приведенный в его посмертно изданном «Описании путешествия по Леванту» (1717).

Предания о нахцерерах, этих мертвецах, которые жевали в могилах погребальные саваны и собственную плоть и высасывали из живущих жизненные соки, тем временем, проникали в популярные германские сборники, посвященные потусторонним явлениям, например Der hollische Proteus… («Инфернальный Протей»)[420] Эразма Францисция (Franciscus, 16271694) и становились объектом ученых трактатов.

Гравюра из книги Э. Францисция «Инфернальный Протей» (1690)

Еще в 1679 г. лейпцигский теолог Филипп Рор (Rohr) осчастливил просвещенную публику книгой Dissertatio historico-philosophica de masticatione mortuorum («Историко-философское рассуждение о жующих мертвецах»); эту волнующую тему подхватил пастор Михаэль Ранфт, который выпустил свой труд несколькими расширенными изданиями, начиная с De Masticatione mortuorum in tumulis («О жующих мертвецах в могилах», Лейпциг, 1725) и кончая немецким «Трактатом о жующих и чавкающих в гробах мертвецах, который раскрывает истинную природу сих венгерских вампиров и кровососов» (Лейпциг, 1738), содержавшим обсуждение вопроса о вампиризме [421]. К предшественникам Кальме можно отнести также Иоганна Христофора Рохлиуса, автора Dissertatio de hominibus post mortem sanguisugis, uulgo dictis Uampyrea («Рассуждение о людях, сосущих кровь после смерти, что именуются Уампирами», Лейпциг, 1732), Иоганна Христиана Штока с Dissertatio de cadaueribus sanguisugis («Рассуждение о кровососущих трупах», Иена, 1732), Иоганна Цопфа, Джузеппе Даванцати и, конечно, Карла Фердинанда фон Шерца, написавшего небольшой и чрезвычайно знаменитый среди вампирологов трактат о ревенантах под названием Magia post-huma («Посмертная магия», Ольмюц, 1704). Из числа ранних французских и важных для Кальме источников следует упомянуть две статьи, напечатанные в LeMercure Galant в мае 1693 и феврале 1694 гг.[422]

Все эти исследования и «диссертации», однако, большей частью были написаны уже после того, как Западную Европу охватила вампирская эпидемия. Волна вампиромании, которую Ролан Вильнёв сравнивает с «психическими эпидемиями средневековья»[423], имела свои причины, ареал зарождения, временные рамки[424] и «нулевых пациентов». Датой ее начала следует считать 12 сентября 1683 г., когда армии христианских держав под командованием Яна III Собеского нанесли сокрушительное поражение осадившим Вену турецким силам. В течение пяти лет Австрия захватила восточную Венгрию, Славонию, Банат и Белград, а после победы войск Евгения Савойского над турками в битве при Зенте (1697) присоединила к своим владениям Трансильванию и значительную часть Венгрии и Славонии. По Пожаревацкому мирному договору 1718 г. к империи Габсбургов отошли северная Сербия, Малая Валахия, северная Босния и другие территории (владения в Сербии и Валахии Австрия была вынуждена возвратить туркам после поражения в войне 1737–1739 гг.).

Таков и был ареал зарождения вампирской эпидемии: на отбитых у Османской империи землях просвещенная Европа непосредственно столкнулась с упирами, стригоями, мороями и вампирами. Причем — столкнулась в лице своей бюрократии и науки: именно участие австрийских чиновников и военных медиков в расследованиях случаев «нулевых пациентов»: Петра Плогойовица (Петара Благоевича) в 1725 г. и Арнонда Паоле[425]в конце 1731-начале 1732 гг., придало весомость экзотическим и пугающим известиям о вампирах[426]. Повышенное бюрократическое внимание к поверьям и суевериям темных крестьян диктовалось вполне рациональными соображениями: захваченные местности в Сербии служили буферной зоной в рамках подчиненной венскому Гофркригсрату институции военной границы (Militargrenze) между Османской и Габсбургской империями. Последнюю они защищали не только от военных атак, но и от эпидемий различных болезней, терзавших время от времени турецкие земли, в том числе чумы — так что австрийским военным хирургам приходилось тщательно расследовать случаи необъяснимых смертей[427].

Вампир. Литография Р. де Морена из книги П. Феваля «Les tribunaux secrets» (1864)

Выше мы назвали «нулевыми пациентами» вампирской эпидемии Плогойовица и Паоле, однако многие считают первым «официальным» и названным по имени европейским вампиром Юре или Джуре Грандо, истрийского крестьянина из деревни Кринга, умершего в 1656 г. О посмертных похождениях Грандо подробно рассказывает Янез Вайкард Вальвазор (Иоганн Вейхард фон Вальвазор, 1641–1693) в своем монументальном историческом труде «Слава герцогства Крайна» (Нюрнберг, 1689). Согласно его рассказу, Грандо долго не давал покоя жителям деревни, бродил по ночам, приставал к женщинам и насиловал собственную вдову. Наконец, решено было покончить с вампиром. Священник Михо Радетич и несколько жителей, вооружившись распятием, светильниками и колом из боярышника, отправились на кладбище и раскопали могилу Грандо. В ней обнаружился прекрасно сохранившийся, улыбающийся труп. Попытались было пронзить труп колом, но кол отскочил от тела. Тогда священник поднес к лицу мертвеца распятие и вскричал: «Гляди! ты, стригон! Вот Иисус Христос! Он спас нас от адских мук и умер за нас. И ты, стригон, не будешь знать покоя!» При этих словах из глаз вампира покатились слезы. Затем один из крестьян, Миколо Ньена, опасливо попробовал дотянуться до тела мотыгой и отрубить голову вампира; все было напрасно. Только смелый крестьянин Стипан Миласич нашел в себе силы подобраться поближе и отделить голову стригона от тела. Могилу вновь закопали, и после этой операции в деревне воцарился мир[428].

В истории с Грандо, тем не менее, термин «вампир» не употребляется (впервые он был применен к Плогойовицу), да и история эта была не так известна, хоть ее и популяризировал Францисций. Поэтому невольными виновниками вампирской эпидемии действительно приходится считать Плогойовица и особенно Паоле — как наиболее документированный случай. «Вспышка в Медвегие и вызванные ею оживленные научные дебаты стали «часом Вампира», то есть в точности тем моментом, когда вера в вампиров проникла в западноевропейское сознание» — справедливо замечает Сюзанна Корд[429]. Если исходить из этих соображений, лавровый венок или терновый венец вампирского первенства, пожалуй, следует присудить «арнауту» Паоле.

Известия, сведения и мнения о вампирах распространялись подобно лесному пожару. Корд насчитывает по меньшей мере 15 книг, трактатов и памфлетов о вампирах, появившихся в 1732 году и еще 25, вышедших на протяжении следующих тридцати лет. Сербские вампиры стали одной из главных тем светских разговоров; даже дамы, неодобрительно писал Ранфт, принялись «рассуждать» о вампирах[430]. «С 1790 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, из сердца вырывали и сжигали. Но они напоминали мучеников древности — чем большее число их жгли, тем больше их становилось» — писал Вольтер в цитировавшейся выше заметке «Вампир».

Значительную, если не критическую роль в распространении вампирской эпидемии сыграли рассказы лиц, так или иначе связанных с участниками первых расследований, газеты и журналы, а также летучие и популярные издания. Как указывает Димич, в 1725 году, известия о вампирах широко освещались в модных периодических изданиях, как-то Wiener Diarium, Vossische Zeitung, Leipziger Zeitungen, Brefilauische Sammlungen, и публиковались в виде листовок (так называемых «Fliegende Blatter», летучих изданий). В 1732-м, в год великой вампирической паники, статьи о вампирах дважды появлялись в Le Glaneur Historique, неоднократно в Mercure de France, а также в Mercure Historique et Politique, The London Journal,

The Gentleman's Magazine и The Craftsman. <…> Цитаты и конспективные изложения проникали в стандартные энциклопедии, к примеру Zedlers Universal Lexikon (Т. XLVI, 1745) и популярные труды, посвященные иным вопросам, например Lettres juives («Иудейские письма») маркиза Буайе д’Аржана (письмо 137, начиная с издания 1738 года, а также в английском и немецком переводах) иThe Harleian Miscellany: A Collection of Scarce, Curious and Entertaining Pamphlets and Tracts… (Т. IV, 1745, разд. i-ii, с. 348-59 с частыми переизданиями)[431].

Чем объяснить внезапное обаяние вампиров, сладкий ужас, с каким век разума и просвещения вглядывался в их ужасные черты? Чем объяснить само их внезапное появление? Этими вопросами задался Вильнёв, редакктор современного издания трактата Кальме. Среди прочего, он упоминал «вызываемую зрительными и тактильными галлюцинациями спектропатию» или болезненную одержимость призраками, якобы исконно присущую северным народам, которая «внезапно превратилась в эпидемию и достигла своего пика между 1730 и 1735 годами. Тоска, ипохондрия и кошмары создавали атмосферу коллективного ужаса». По мнению Вильнёва, появление и распространение вампиризма в XVIII столетии объясняется преждевременными похоронами в результате каталептических явлений или эпидемий высокозаразных заболеваний; фольклорными верованиями и суевериями относительно злобности мертвых; местью отлученных от церкви; самоубийствами, в которых крестьяне винили себя; «чудесным» сохранением тел, захороненных в недоступных для воздуха местах или в богатой мышьяком почве; шизофренией, жертвы которой страшились заключения, испытывали периоды голода и обращали вспять цикл дня и ночи; и порфирией, наследственным заболеванием крови, которое часто встречается в Трансильвании и представляет собой нарушение метаболизма гема, главной составляющей гемоглобина, что приводит к кожным аномалиям, гипертрихозу, деформации зубов и жажде поглощения крови»[432].

Помимо сомнительных отсылок к внезапной эпидемии спектропатии и порфирии, многие объяснения Вильнёва фактически повторяют мнения просвещенных вампирологов XVIII в. Если перед учеными вампиры предстали в качестве невероятной научной загадки, общество в целом они заставили еще раз задуматься над фундаментальными вопросами бытия, жизни и смерти. Семена вампирского дискурса взошли на предрасположенной к тому почве. «И в искусстве, и в литературе, и в медицине XVII–XVIII веков царила неуверенность и двусмысленность в отношении жизни, смерти и их пределов. Постоянно присутствующей стала сама тема живого трупа, мертвеца, который на самом деле жив» — пишет Филипп Арьес. «Впоследствии эта тема захватила и повседневную жизнь. <…> Умами овладела «всеобщая паника» — страх быть похороненным заживо, очнуться от долгого сна на дне могилы». С другой стороны, продолжает Арьес, в указанную эпоху «что-то изменяется в многоговековой близости человека и смерти. Начинаются извращенные игры со смертью, вплоть до эротического соития с ней. Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком»[433]. Несложно проследить, как эта настроенность трансформировалась в характерные черты более чем двухвековых (начиная с эпохи романтизма и заканчивая современностью) культурных воплощений вампирского мифа.

Любопытную теорию выдвинул в своей давно ставшей классической, но продолжающей вызывать споры работе «Закат ведьм и восход вампиров» Габор Кланицай, который утверждает, что в Западной Европе XVII–XVIII веков вампиры заменили и вытеснили ведьм, а борьба с верованиями в вампиров и посмертным линчеванием лиц, подозреваемых в вампиризме, способствовала искоренению ведовских процессов:

Но словно и этого мало, вампиры были связаны с центральными для христианства концепциями воскресения из мертвых и святости. Точно задавшись целью извратить христианские представления о нетленности ряда святых, тела вампиров отвергали разложение, их могилы источали свет — словом, вся атрибутика святых была воплощена ими в извращенном и богохульственном виде[435]. В связи с этим Мари-Элен Юэ считает вампиризм «не просто эпидемией, а лже-религией», дьявольской пародией на церковь и самого Христа. Вампир восстает из мертвых, обзаводится учениками, которые в свою очередь завоевывают новых последователей, а использование его крови как защитного средства, в том числе поедание хлеба, замешанного на вампирской крови, инвертирует таинство евхаристии. Вампир «становится извращением тела Христова, неожиданным Мессией мучительной посмертной жизни, который несет своим ученикам и смерть, и воскресение из мертвых» — пишет Юэ[436].

Подобные параллели, несмотря на всю их рискованность, были очевидны для религиозного ученого-экзегета, каким был Кальме. Вампир являл собой теологический вызов — и Дом Кальме вызов принял. «Если возвращение вампиров имеет место в действительности, должно доказать его и отстоять; если же оно иллюзорно, в интересах религии необходимо разоблачить заблуждения тех, кто верит в его истинность и искоренить ошибку, которая может привести к опасным последствиям» — заявил он в предисловии ко второй части трактата, посвященной вампирам.

Кальме не делал секрета из того, что именно явление вампиров заставило его взяться за перо (в начале 1740-х гг. он активно собирал материалы о вампирах и, как свидетельствует его переписка, просил своих многочисленных корреспондентов сообщать новые сведения). В предисловии к трактату в издании 1751 г. он писал:

Явления ангелов, демонов и духов не представляли существенной трудности для Кальме: он безоговорочно признавал истинность всех изложенных в Священном Писании явлений (хотя и считал, что некоторые из них могут быть «объяснены») и визионерского опыта ранних святых и отцов Церкви; механизм этих явлений он описывал как неподвластный человеческому разуму. В остальном Кальме проявлял незаурядный скептицизм, отбрасывая ряд легенд как ложные; другие он объяснял обманом чувств, а в некоторых случаях признавал возможность дьявольского участия. Но в конечном итоге, замечает Фернандо Видаль, все сводилось к чудесному Божественному вмешательству[437]. Как писал Кальме, «никакое явление не может произойти без известного чуда, и без необычайного и сверхъестественного участия Господа, который приказывает, или заставляет, или позволяет ангелу, или демону, или душе, отделившейся от тела, действовать, говорить, ходить и исполнять иные действия, присущие телу».

В случае с вампирами Кальме не мог опираться на авторитет Священного Писания или сводить явление вампиров к чуду: чудо и тем более чудо воскресения из мертвых должно было прославлять Господа и истину христианства, а этому требованию вампиры никак не соответствовали. Их воскресение из мертвых ставило под сомнение единственность воскресения Христа и являлось «богохульственной карикатурой» на обещанное человечеству воскресение, тем более что вампиры восставали из гробов в человеческом облике, а не в лучезарных духовных телах Библии[438].

Вдобавок, Кальме сознавал уникальность описываемого явления: речь шла о действующих, разгуливающих по ночам, предающихся плотским утехам, пьющих кровь привидениях во плоти. «Ни в одной истории мы не читаем ничего похожего и так выраженного, как то, что рассказывается нам о вампирах Польши, Венгрии и Моравии» — писал он, предваряя свой трактат о вампирах[439]. Любопытно, что эти взгляды Кальме взяли на вооружение некоторые исследователи, доказывая со ссылками на аббата, что вампиры XVIII в. представляли собой совершенно «уникальный тип живого мертвеца»[440].

В определениях Кальме и многих его современников, иначе говоря, вампир выступает как мертвец, который оживает в собственной плоти и высасывает кровь живых. Отметим, что взгляд на вампира как на кровососа вызывает серьезные возражения у ряда исследователей. Как утверждает Питер Марио Кройтер, автор известного исследования «Вампирские верования Юго-Восточной Европы» (2001)44, «в народных верованиях нет заостренных зубов, укуса в шею и высасывания крови. Таких идей не существует. Время от времени сообщается, что вампир пьет кровь. Но на вопрос о том, как он это делает, ответа нет. Совершенно очевидно, что это — метафорическое описание утраты жизненной силы»[441]. Вампиры народных поверий и в самом деле не отличались ни острыми клыками, ни романтической позой: все это производные не фольклорного, но культурного воображения. Тем не менее, уже сообщение такого осведомленного австрийского военного, как Александр фон Коттвиц (который в 1732 г. получил копию официального доклада о событиях в Медведже не позднее дня его подписания и присовокупил к нему известие о вампирской панике в близлежащей деревне Кукльин), пусть и полученное из вторых рук, содержит описание высасывания вампиром крови из шеи жертвы[442].

Кальме, впрочем, больше интересовала теологическая проблема существования вампиров. Некоторые истории (к примеру, рассказы о греческих вруколаках) аббат отверг без колебаний, видя в них следствие «невежества, суеверий и страхов». Другие, по мнению Кальме — который приводил множество примеров мнимых смертей, оживления утопленников и т. д. — могли объясняться преждевременными захоронениями. Но и такие соображения не могли объяснить, каким образом вампиры, даже представляя собой мнимо усопших и утративших в гробу рассудок людей, выбирались из могил, не потревожив земли.

Эта проблема стала главным затруднением для Кальме. Проще всего было бы заподозрить здесь Божественную волю, но с точки зрения Кальме, как уже сказано, такое темное и кощунственное по своей природе явление, как вампиры, не могли являть собой чудо Божье. Отверг он и идею вмешательства Дьявола: Кальме считал, что хотя Господь своим промыслом временами и «ослабляет узду» нечистого, возможности демона не безграничны. Следовательно, чудесные ночные путешествия вампиров — еще одно доказательство ложности вампиризма: «Никто еще не разрешил это затруднение, и никогда не разрешит. Возможно предположить, что демон истончает и одухотворяет тела вампиров, но доказательств тому нет, и это едва ли вероятно». Кальме приводит еще один, довольно оригинальнальный довод: если бы вампиры действительно воскресали, они непременно рассказывали бы своим родственникам и друзьям о происходящем в ином мире, требовали бы заупокойных молитв и исправления нравов; но вампиры, «напротив, относятся к ближним как к врагам, истязают их, забирают их жизни и выпивают их кровь».

Итак, воскрешение мертвых возможно, но остается прерогативой «одной только всемогущей силы Господа». Утопленники, «обмершие, впавшие в летаргическое или экстатическое состояние либо принятые за мертвых» могут быть приведены в чувство без всяких чудес, путем природного или медицинского вмешательства. Что же до вампиров, то упиры, вампиры или привидения Моравии, Венгрии, Польши и т. д., о коих рассказаны столь невероятные вещи, истории столь полные деталей, столь подробные, со всеми необходимыми свойствами, заставляющими им поверить и способными даже доказать их юридически перед судьями и самым строгим и придирчивым трибуналом, а также все то, что говорится об их возвращении к жизни; их явлениях и бесчинствах в городах и деревнях; о том, как они убивают людей, высасывая их кровь, либо подают им знаки, заставляя следовать за собой, суть предрассудки и иллюзии разгоряченного воображения. <…> Я не стану отрицать, что некоторые могли умереть от испуга, воображая, что близкие взывают к ним из могилы; что другим могло почудиться, будто кто-то ломится в дверь, изводит их, терзает — словом, напускает на них смертельные болезни; и что, будучи допрошенными, они могли сказать, будто видели и слышали то, что представило им горячечное воображение. Но я желал бы видеть непредубежденных, беспристрастных, незаинтересованных, не боящихся ничего свидетелей, которые по серьезном размышлении сказали бы, что видели, слышали и расспрашивали этих вампиров; и я убежден, что подобных свидетелей не найдется[443].

Кальме произнес свой вердикт, торжественно заключает Интровинье: если в 1746 г. бенедиктинец еще колебался, пусть на самом деле и не верил в вампиров, в 1751-м он решительно заявил: ««Я не думаю, что в этом вопросе возможна иная точка зрения, нежели абсолютное отрицание возвращения вампиров из мертвых». Таково было последнее слово Кальме относительно вампиров: он «абсолютно отрицал» их существование»[444].

Кальме, однако, излагал свое мнение с большой осторожностью и сумел запутать и современников, и позднейших читателей. Начало приведенной исследователем фразы звучит так: «Если эти вампиры или привидения в действительности не воскресли, и если их тела не являются духовными или тонкими, как мы, думается, доказали, и если наши чувства не обмануты чарами, как мы только что видели.»[445]. Отрицая физическое существование вампиров, будь то во имя разума или католических догм, Кальме произнес свое последнее слово — чары. Бенедиктинский аббат, как явствует из непосредственного контекста, говорил здесь о сглазе и прочих магических чарах, «производящих на предмет определенное зловредное воздействие, от которого древние так старались защитить себя и детей, надевая им на шею защитные средства или амулеты». Но Кальме допускал возможность иных обольщений чувств — обольщений божественных или дьявольских. «Подобные чары» — пишет он чуть выше — «без сомнения, превосходят обычные возможности, доступные человеку: следовательно, человек естественным путем не способен их произвести; но превосходят ли они естественные силы ангела или демона? Это остается неизвестным для нас и заставляет нас отложить суждение по данному вопросу»[446].

январь, 2013