Трансцензус

Вечером ко мне заявляется Герда. Она не в футболке и джинсах, как ходит обычно, а в сером, чуть прихваченном по талии балахоне, который бесформенностью своей скрывает фигуру.

Так, все понятно.

- Я у тебя посижу?

- Да хоть живи, - приветливо отвечаю я.

- Может быть, и поживу пару дней. Но только поживу – более ничего.

- Как скажешь. Если Феб возражать не будет.

- Феб возражать не будет, - говорит она.

Феб немедленно откликается.

- Конечно, никаких возражений. Напротив. Но я хотел бы рекомендовать…

- Помолчи! – обрывает его Герда.

- Мадам! Я вынужден вам напомнить…

- Заткнись!

- Понял, - Феб обиженно затыкается.

– Зря ты так, - укоризненно говорю я. – Он скорее всего имел в виду, что сейчас нам был бы полезен вечер эротической близости, это облегчает трансцензус.

– Не будет у нас никакой эротической близости. Лучше кофе давай завари.

- Ради бога!

У меня стандартный гостиничный номер: спальня и кабинет, в прихожей – крохотной закуток, где стоят чайные принадлежности. Мгновенно закипает вода, по комнатам распространяется пряный будоражащий аромат. Кофе у нас натуральный – не синтетический, тем более не из хлореллы. Герда между тем склоняется над моим рабочим столом, вспыхивает в воздухе что-то зеленое, продолговатое и бугорчатое. Одновременно прорисовываются ее тело под балахоном.

- Не смотри, - не оборачиваясь, говорит она.

- Я не смотрю.

- Нет, я чувствую, что ты смотришь.

- Волнуешься?

- В основном за Машу. Она хрупкая какая-то, может не выдержать.

- А Шаймира или Эльдар тебя не волнуют?

- Я за всех вас беспокоюсь. Ты последние новости видел? Сгорела группа Ван Доррена.

Я вздрагиваю.

Пол у меня под ногами не треснул, но покачнулся.

- Совсем сгорела?

- Совсем. Тотальная амнезия. Реакции у всех на уровне трехмесячного младенца.

Вот так сюрприз, особенно перед завтрашним восхождением.

- А что Феб говорит?

- Ничего. Они его заблокировали, чтобы не прерывать трансцензус… Эй! Где мой кофе?

Я осторожно вношу две чашечки в комнату. Вместе с Гердой всматриваюсь в зеленую бугорчатую голограмму, висящую над столом, она состоит из циферек, интегралов, непонятных значков, черточек, загогулин и прочей математической хрени.

- Что это за крокодил у тебя?

- Это я вчера наконец компактифицировала уравнения Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах. Свернула, придала им обозримую форму.

- Поздравляю!

- Не иронизируй. Я первая, кому это слегка удалось. И убери руку, пожалуйста.

Оказывается, моя ладонь лежит у нее на бедре.

- Ну и что теперь с этим делать?

- Хрен его знает. Решение все равно, как ни тычься, не вырисовывается. Феб считает, что оно, вероятно, наличествует, но даже если использовать всю компьютерную мощность Земли, на поиск его уйдет примерно тысяча лет. – Она тычет пальцем в выделенные оранжевым цветом хитросплетения голограммы. – Вот тут, тут и тут мы проваливаемся в исчисление бесконечности. Какой-то странный мультипликатор… Вообще в математике есть свои эстетические закономерности: правильное решение обычно еще и красиво выглядит. А у меня сам видишь… Действительно крокодил… – Гера вскидывает голову, точно лошадь. – Руку убери, наконец!

Затем мы вызываем экран и, сидя на двухместном диванчике, смотрим новости. О группе Ван Доррена в них ни слова. Действительно, кому это интересно? Главное событие дня – возобновление сериала «Непознанное». На следующей неделе вы­ходит таки долгожданный пятьдесят первый сезон. Всеобщее ликование, толпы с флажками и воздушными шариками перед Останкино. Значит, подействовали многомесячные протесты. Далее идет показ мод на фестивале в Милане: что-то цветное, полупрозрачное, еле прикрывающее женские и мужские тела. Впрочем, сами тела, как мне кажется, симпатий не вызывают. И еще: феноменальный успех новой игры, запущенной «Chang & Sin», за неделю число подписчиков приблизилось к пятидесяти миллионам. Далее – впроброс – всякие пустяки: чудовищный снегопад в Стокгольме, заносы на улицах, роботехника не справляется… тайфун мощностью в десять баллов движется на Соломоновы острова… проливные дожди в северо-за­падных регионах России… Ну и, конечно, реклама: подтянутый генерал в мундире, изукрашенном позументами, призывает землян встать на борьбу с Империей Зла – Дарктаной, вынырнувшей из галактической глубины. Дарктанцы уже преодолели Рукав Центавра и сейчас вклинивают свои эскадры в сектор Земли. Навстречу им движется «Звездный флот» адмирала Геторикса. Впереди величайшая битва, которая решит судьбу нашей Галактики. Нам нужны герои! – хрипловато говорит генерал. – Нам нужны настоящие храбрецы! Записывайтесь добровольцами на сайте Галактических войн!..

Герда закусывает губу.

Я осторожно обнимаю ее за плечи.

- Ты их знала?

- Поверхностно, с Ван Дорреном мы переписывались, сильный математик, оригинальный, читала его статьи. Но, кажется, они добавляли в сому пейотль. Сам понимаешь…

Да, искаженный мир – это риск даже не вдвойне, а втройне.

Чем бы ее отвлечь?

- Я вчера получил письмо от Громека.

Герда фыркает:

- Ладислав по-прежнему неутомим. Что он тебе написал? Что я одержимая, фанатичка, которая погубит нас всех? Что транспарентность непереносима для психики и что мы потом не сможем смотреть друг другу в глаза?

- А мы в самом деле не сможем?

- У каждого есть, что скрывать.

- Интересно, что ты скрываешь.

Я плотнее прижимаю ее к себе.

- Тебе лучше не знать, - отвечает Герда. – Кстати, ничего интересного, просто физиологические подробности. Ты «Дневники» Ренара читал: «мозг не знает стыда»?

- Это не мозг, это кипучее подсознание, которое выбрасывает наверх не только прозрения, но и всякую пенную мутоту. Однако пену мы можем и сдуть. Вот так: фу-у-у…

Я уже откровенно прижимаю ее.

- О господи, - говорит Герда. – Ты тоже неутомим.

- Что в этом плохого?

Она вдруг хмыкает:

- Мы грабим банки. Разве в этом есть что-то плохое? – Поясняет: – Цитата. Из одного древнего фильма.

- А как это было у тебя, расскажи.

- Да я тебе рассказывала уже четырнадцать раз. Странное ощущение, будто падаешь в бездну и одновременно взлетаешь в какие-то яркие небеса…

- И все?

- И все. Остальное увидишь сам.

- Ну значит – взлетим.

Я легонько целую ее в щеку.

Герда выпрямляется.

- Черт бы тебя побрал! Я ведь теперь не засну. Ладно, да провались оно все, пошли!.. Нет, подожди, я выключу этого дурака.

Феб тут же обиженно откликается:

- Зачем меня выключать? – И нравоучительным тоном: - В моменты эротической близости параметры личности становятся наиболее акцентированными. Вы же ученый, вы же исследователь, мадам! Это ценная информация, она нам будет очень полезна.

- О, как ты мне надоел! - восклицает Герда. – Отключись вообще.

- Мадам, ваши действия вступают в противоречие с протоколом…

- Говорю: отключись! Это приказ!

- Приказ выполнен, - нейтральным тоном извещает нас Феб.

В номере воцаряется тишина.

Я спрашиваю:

- Так он действительно отключился?

- Действительно. Приказ есть приказ. Еще не хватает, чтобы он нас записывал.

Она поднимается.

- Секундочку, - прошу я.

Открываю форточку.

За ней – чернота, плеск дождя.

Ветер, словно обрадовавшись, швыряет мне в лицо пригоршню брызг.

В тот день, когда я родился, тоже шел дождь. Правда, не этот нынешний Дождь, который пресса сейчас именует непременно с заглавной буквы, а просто внезапный июльский ливень, бурный, шумный, веселый, и ненадолго – закончился уже через час. Я знаю об этом из рассказов отца. Он даже стал в шутку называть меня «человеком дождя». Мне прозвище нравилось, звучало оно красиво, и лишь позже я чисто случайно узнал, что это метафора для саванта – отсталого, вроде дауна, но при этом с творческими способностями.

Дауном я, разумеется, не был, но отклонения у меня, несомненно, присутствовали. С другой стороны, можно сказать, что в определенном смысле мне повезло. Детство мое пришлось на «Эпоху трех революций». Во-первых, последовал давно ожидаемый прорыв в роботехнике: новые, пластичные, так называемые «живые» материалы позволили автоматизировать практически все непривлекательные формы труда, а во вторых, сопряженный с ним прорыв в области искусственного интеллекта замкнул производство и логистику в кластеры, не требующие участия человека. Работа стала необязательной: базовый доход, гарантированный теперь каждому гражданину, обеспечивал вполне комфортное существование. Управляемый термояд дал нам избыток энергии, биореакторы, синтезирующие тканевые культуры, решили продовольственную проблему, а подключение к виртуалу принесло невиданное ранее разнообразие ощущений. И наконец, это в-третьих, доктрина стабильности, почти мгновенно завоевавшая мир, фактически исключила из жизни межгосударственные конфликты, исчезли причины для конкуренции: экономики стали почти автаркическими, нивелировались различия, сосед за условной границей жил примерно так же, как ты. Пресса писала о наступлении Золотого века. Политики по всему миру клялись, что никому не позволят нарушить «равновесие благоденствия». Или, как выразился президент одной из великих держав: «Все горести и несчастья теперь позади. Отныне на наших часах всегда будет полдень!»

Так вот, отклонения мои заключались в том, что вплоть до окончания школы я воспитывался в основном дома, под надзором отца. Мать свою я почти не помнил, лишь иногда, очень смутно, всплывал у меня в сознании образ женщины, полулежащей в кресле у телевизора. В те годы как раз произошло тотальное подключение к виртуалу: зритель, надев височные чипы, мог как бы стать главным героем фильма, пройти в этом качестве весь прихотливый сюжет, ощущения были необыкновенные, сотни миллионов людей так же, как мать, на целые сутки, на месяцы и на годы проваливались в кинематографическую реальность, намного более интересную, чем обычная жизнь. Отец же, напротив, сериалов терпеть не мог, говорил, что это эрзац, жвачка для куриных мозгов. У него в этом пункте вообще были странности, он, например, не только запрещал мне входить в виртуал, но и был категорически против, чтобы виртуальные персонажи разгуливали по квартире, и, бывая по случаю (очень редко) в гостях у своих приятелей, я с завистью наблюдал, как у них выглядывает из-за угла Хитрый Лис или как Винни-Пух, плюшевый, добродушный, пузатый, сидя за общим столом, требует, чтобы ему добавили (виртуальной, разумеется) манной каши.

Точно так же отец запрещал мне играть даже в самые примитивные игры. Не стесняясь в выражениях, утверждал, что они превращают людей в законченных идиотов.

- Ты же не хочешь стать идиотом? – спрашивал он, открывая передо мной очередную книгу с картинками.

Да, он приучал меня ежедневно читать. И удивительно, но через какое-то время мне это занятие самому стало нравиться. Потому, вероятно, что картинки иллюстрировали далеко не всякое сюжетное действие, и я мог воображать многое самостоятельно – расцвечивая и преобразуя текст детской фантазией.

А мать исчезла, когда мне не было и трех лет. Куда она делась и почему, отец объяснять мне не стал. Ограничился тем, что сказал: мы ведь и вдвоем неплохо живем. Однако он не сдал меня в интернат, что в те годы стало повальным явлением, и даже в школе я был одним из немногих приходящих учеников. Работал он инспектором рудных шахт, считалось, крайней мере официально, что за автоматикой и искусственным интеллектом все же надо приглядывать, подозреваю, что это была чистая синекура. Хотя сам он с этим согласен не был, говорил: вот увидишь, эти тупоумные железяки еще преподнесут нам сюрприз. Но доказать свою правоту не успел, погиб накануне моих выпускных экзаменов. Была в его смерти какая-то ирония случая: вопреки рекомендациям тамошнего искина отец в одной из северных редкоземельных шахт приказал пробить незапланированную боковую штольню, якобы это перспективное направление, полез проверять ее лично – и вдруг рухнула кровля. Впрочем, он и до этого уезжал в длительные командировки, и тогда моим воспитанием занималась Ксения Александровна, некая дальняя родственница, вероятно, выбранная потому, что она, как и отец, обожала читать. Я все время видел ее с книгой в руках. Пример был вечно перед глазами.

В школе из-за этого у меня возникли большие трудности. С одной стороны, читать и писать я в самом деле умел – искусство, которым мучительно, шаг за шагом, овладевали мои одноклассники, но с другой – я позорно проваливал элементарные игровые тесты. Даже по древнему «Тетрису», с чего обучение начиналось, я целых три года занимал последнюю строчку в рейтинге класса. А во всяких шутерах и особенно поединках выбывал из игры буквально через пару минут. Положение не спасало даже то обстоятельство, что, в отличие от других, я мог внятно пересказать трехминутный ролик по физике, химии или истории. Учителя – не люди, конечно, а голографические фантомы, – обычно выставляли за это мне высшие баллы. Но кому, скажите, в реальной жизни требуется пересказ? Зато владение катаной и вакидзаси или умение мгновенно выхватить бластер и сжечь лучом цель давали человеку настоящий авторитет.

К счастью, в старших классах, когда мы перешли к сложным стратегическим играм, ситуация изменилась. Тут неожиданно выяснилось, что хоть в тактических поединках я был, мягко говоря, не силен, но стратегически с легкостью переигрывал лидирующих игроков, считавшихся недостижимыми. Через два года я даже вышел в общегородской финал «Овердрайва» и хоть занял в итоге лишь третье место, но это был несомненный успех. Меня после подтверждения результата вызвал к себе директор школы, уже реальный человек, не фантом, и спросил, правда ли, что я просто для удовольствия читаю книги. Я сознался, немного стесняясь своего архаизма, но директор, к моему удивлению, уважительно на меня посмотрел и сказал, что тогда, вероятно, мне следует идти в сценаристы: эта специализация подойдет мне лучше других.

Признаться, я чуть со стула не сверзился. К тому времени я и сам уже стал понимать, что мои успехи в стратегических играх вовсе не природный талант, а результат долгого и упорного чтения. Прав был отец: текст, в отличие от игры, семантически многозначен, он учит думать и находить правильные решения в ситуациях с высокой степенью неопределенности. Как раз то, что требуется для стратегических игр.

Вот в чем мне действительно повезло.

Спустя месяц я подал на конкурс свой первый сценарий, и хотя не прошел даже в финал, тем не менее, был каким-то чудом замечен: по сценарию поставили игровой трехминутный ролик, я получил свой первый бонусный гонорар.

Судьба моя, таким образом, определилась. Через пять лет я уже был профессиональным, вполне уважаемым сценаристом, не в первых рядах, разумеется, не в платиновой десятке, но и, без ложной скромности, не слишком далеко от нее. По моим сценариям крутились сразу три сериала, а последний из них, «Акомбо», о поисках пиратских сокровищ в поясе астероидов, получил приз симпатий зрительского жюри за лучшую приключенческую постановку. Ну и соответственно – бонусы, интервью, появление в новостях, приглашения на всякого рода престижные мероприятия.

Как я понимаю, мое преимущество перед сонмами менее удачливых соискателей состояло именно в том, что – опять-таки спасибо отцу! – я много читал. В моем распоряжении были сюжеты мировой классической литературы: одно дело, позевывая, просмотреть на уроке десятиминутный ролик, например по «Войне и миру» и другое – прочесть сам роман, там каждый эпизод можно было развернуть в самостоятельный сериал. Кроме того, я выработал свой собственный и, по-моему, оригинальный метод. Найдя в мировой литературе подходящий сюжет, я сначала писал по нему небольшой роман, осовременивая его, вводя с помощью нейросетевого редактора соответствующий антураж, а уже по роману делал сценарий, сокращая текст, вынимая чисто психологические, описательные фрагменты. И удивительная особенность: эти вынутые фрагменты все равно как бы присутствовали в сценарии, делая его живым, выделяя из худосочных и бледных схем, потоком низвергающихся на студии. Но самое интересное, что эти мои романы довольно охотно печатали на бумаге, крохотными тиражами, естественно: кто сейчас покупает бумажные книги? Однако читатели на них откликались, а сам факт бумажных изданий считался в нашей среде очень престижным.

Словом, у меня все складывалось благополучно. Хотя изредка приходила в голову мысль, что отцу не понравилось бы мое нынешнее занятие. По ночам, просыпаясь, я буквально чувствовал его скептический взгляд, спрашивающий: и это все, на что ты способен? День после этого был разбит, я еле двигался, с трудом что-то соображал. В кружении блесток, в какофонии сценарной среды я чувствовал себя пришельцем из какой-то другой Вселенной: что я здесь делаю, как я сюда попал, кто все эти люди, сияющие, стискивающие меня в объятиях? К тому же уже третий месяц шел Дождь – плескало за окнами, вдоль поребриков тротуара непрерывно струились ручьи, казалось, отсырели даже краски на зданиях. Ни зонты, ни пластиковые накидки не помогали, стоило выйти на улицу и через десять минут промокаешь насквозь.

Ни проблеска солнца.

Ни краешка небесной голубизны.

Будто на дне океана, и сквозь толщу воды оттуда уже не всплыть.

Именно в такой пасмурный день, собираясь на очередную рутинную презентацию, я вдруг понял, что больше не в состоянии выдерживать эту бесконечную круговерть. Все эти речи, исполненные восторга, все эти заклинания, рассчитанные на то, чтобы увеличить аудиторию, все эти приторные улыбки, все комплименты, всю эту воробьиную трескотню, сливающуюся в бессодержательный гул.

На кой черт мне все это сдалось?

Наверное, подействовало и письмо, которое я получил утром по электронной почте.

Совсем короткое:

«Вы же талантливый автор. Вы пишете замечательные романы. Зачем вы превращаете их в глупые, муторные сериалы? Бог даровал вам искру, а вы освещаете ею пыльный чулан. Неужели вас это устраивает?».

Подписи не было. Более того – через час сам этот адрес исчез.

Видимо, отправитель его удалил.

В общем, на презентацию я не пошел – тупо стоял у окна и смотрел, как дождь, побратавшийся с ветром, заливает ребристые крыши.

Как обрываются с них струи воды.

В голове звенела удручающая пустота.

И как раз в этот момент со мною связалась Герда.

На другой день в десять утра мы собираемся в Саркофаге. Это небольшая квадратная комната, без окон, со сплошным экранирующим покрытием. Телефоны и личные чипы мы оставляем снаружи. Теперь контакт с внешним миром осуществляется лишь по кабелю, который контролирует Феб. Чувствуется, что настроение отнюдь не приподнятое: все уже знают о гибели группы Ван Доррена. Вслух это не обсуждается: плохая примета. Просто Герда, дождавшись, пока мы рассядемся возле круглого, с электронной начинкой, стола, сухо напоминает, что по протоколу мы обязаны подтвердить личное согласие на эксперимент.

- Достаточно устного заявления, все фиксируется, - говорит она. – Маша, ты как?

Маша судорожно кивает.

- Роман?

- Я согласен.

- Эльдар, Шаймира, Антон?

Я вслед за другими произношу твердое «да».

Надеюсь, что твердое.

- Феб, а ты?

Феб возвещает:

– Я – как серебряный доллар в куче центов!

Это у него юмор такой. Вероятно, пытается снять напряжение в группе.

- Смешно, - холодно говорит Герда.

Феб обрадован:

- Правда смешно? Тогда я подстрою параметры под этот стандарт.

- Вообще: много болтаешь.

- Понял, снижаю разговорную компоненту. – И уже другим, деловым, строгим тоном: – Если все готовы, то начинаем сеанс. Прошу принять порцию сомы.

Перед каждым из нас – стаканчик из тяжелого хрусталя. Сома – желтая, горьковатая и тягучая, как вываренный кисель. От нее, точно от анестетика, немеет язык. Одновременно мы прикрепляем рабочие чипы к вискам.

Герда говорит:

- Еще раз напоминаю – картинку держат Антон и Шаймира. Роман, вы в паре со мной. – Тот кивает. – Эльдар, ты - медиатор. Маша…

- Я помню, помню!.. – вскрикивает Маша с каким-то нехорошим отчаянием.

Голос ее, сминая воздух, плывет по комнате звуковой зримой волной.

И я тоже плыву – в тягучем растворении сомы.

Чуть кружится голова.

- Произвожу синхронизацию, - извещает нас Феб. – Совместимость по основным ритмам мозга девяносто процентов… Девяносто четыре процента… девяносто пять… девяносто восемь… Открываю канал…

Ярко-синим сапфиром возникает над гладью стола ребристый многоугольник. Грани его прозрачны, мерцают, заливая синевой весь Саркофаг. Далее они расширяются, сапфир принимает нас внутрь себя. Яркая вспышка – пару секунд я не вижу вообще ничего. А потом во всю ширь вселенной распахивается черная пустота. Я проваливаюсь в нее, словно в бездну, и одновременно – лечу к несуществующим небесам. Странное ощущение, Герда была права: здесь нет ни верха, ни низа. Я не понимаю, ни кто я, ни где я – вообще ничего.

- Картинку давай!.. – откуда-то из безвестности доносится голос Герды.

И тут я замечаю, что пространство вокруг уже немного подсвечено: в нем, будто в аквариуме, плавают бесформенные серые пятна. Похожи они на тени уродливых рыб. Я ошалело спохватываюсь и, как не раз уже делал это на тренировках, цепляю их напряженным сознанием, укладывая одно рядом с другим. Я в смятении, но практика дает себя знать: возникает из темноты островок плоской земли – тоже серой, пересохшей от холода или зноя, чуть колеблющейся, ненадежной, проглядывают в ней лакуны небытия, однако это уже некая твердь, еще усилие – вкривь и вкось протыкают ее ости травы и даже что-то вроде кустов, больше похожих пока на клубы плотного дыма: очертания их непрерывно меняются.

Это все, что я на данном этапе могу.

- Шаймира!.. – прокатывается по тьме голос Герды.

Звуки в нем долгие.

Каждый растянут на целые тысячелетия.

Так действует сома.

Вне времени, вне пространства.

- Сейчас, сейчас!.. – с другой стороны вечности доносится эхо Шаймиры. Мне почему-то кажется, что она крепко стиснула зубы. – Еще немного… надо сосредоточиться… вот!..

Земля, только что колкая и безжизненная, вдруг размягчается, влажно темнеет – вроде бы даже начинает немного дышать. Тени травы, проклюнувшейся сквозь нее, наполняются сочными зелеными соками. Кусты распрямляются, бодро выпускают листочки, а на ближнем ко мне, выбросившим вперед длинную ветвь, распускаются хрупкие цветочные чашечки.

Они снежного цвета.

Горят оранжевые тычинки внутри.

- Высаживаемся, - говорит Феб.

Медленно, из уплотняющихся теней, проступают фигуры Герды, Романа, Эльдара. Затем как-то разом, точно с верхнего этажа, выпрыгивает Шаймира, и, наконец, появляется Маша, растерянно озирающаяся по сторонам. Выглядят все несколько карикатурно. У Шаймиры явно избыточная телесность, грудь и бедра распирают тесное платье, Роман, напротив, тощий, как богомол, острые локти, скошенный подбородок, жилистые углы коленок, у Эльдара раздуваются щеки, как у пухлого хомяка, Герда почему-то в очках, придающих ей сходство с задумчивой черепахой, а Маша – прямо-таки мультяшный эльф: беленькая, почти прозрачная, с громадными, наполовину лица глазами.

За кадром остается лишь Феб.

Впрочем, ему так и положено.

- Все готовы? – вопрошает он тем же деловым тоном.

Общее молчание воспринимается как знак согласия.

Собственно, о чем говорить? На практикумах технику высаживания мы отработали чуть ли не до автоматизма.

Теперь надо сделать последний шаг.

- Произвожу слияние! – говорит Феб. – Предупреждаю: возможен трансцензус. Обратный отсчет от пяти секунд. Пять… четыре… три… две… одна!..

И ничего особенного не происходит.

Разве что островок земли, на котором мы утвердились, немного вздрагивает, словно сейчас развалится на мелкие пиксели. И если чуть присмотреться, становятся заметны бороздки – следы краски на сердцевидных листьях кустов, а снежные чашечки их подтаивают по краям.

Но это и все.

Я недоуменно оборачиваюсь на Герду.

Лучше бы я этого не делал.

Мы встречаемся взглядами, и мое сознание обдает мягкая, но тяжелая, как бы из сгущенного воздуха, призрачная волна, мгновенно пропитывает его, оседает в темных закутках подсознания – я читаю Герду, как раскрытую книгу: первый страх… первое прикосновение чужих губ к своим… жутковатый полуосвещенный подвал… странная многорукость партнера… какая-то портьера из паутины… косноязычие бессмысленных фраз… неловкое, но жадное дерганье тел, пытающихся стать чем-то единым… и далее ужасные физиологические подробности… Хотя нет, это уже не подвал, это ее квартира… распахнутое окно… сквозняк жаркого августовского дуновения… колеблются занавески… голос откуда-то сбоку: ты в самом деле этого хочешь?.. И затем без всякого перехода – стены аудитории… перед глазами – доска с неровно написанными на нем торопливыми уравнениями… мел крошится и осыпается… тупая боль в голове… изнутри резиновым молоточком колотит по ребрам сердце… Я ничего этого знать не хочу, но теперь против воли знаю, и оно останется со мной навсегда… И это, и еще много, много, много чего…

Я судорожно перевожу взгляд на Машу, то же самое: волна, неумолимо проникающая в сознание… искаженная слезным зрением улица… комок, вспухший в горле, который не проглотить… обгрызенные до крови ногти на пальцах… И это тоже останется со мной навсегда… И далее – холодное одиночество, исходящее от Романа, странная ненависть Шаймиры к самой себе, окончательно запутавшийся во всем Эльдар и не просто запутавшийся, а пребывающий в непрерывном отчаянии. Ну и конечно – картинки, картинки, картинки, электрическими разрядами, встряхивающие мой бедный мозг…

Это и есть транспарентность, о которой предупреждал Громек. Слияние отдельных сознаний в некую надсубъектную сущность. Но одно дело слышать об этом, и совсем другое – испытать на себе.

Мне кажется, что я сейчас рухну.

Вероятно, в таком же ошеломлении пребывают и остальные.

К счастью, Герда не дает нам окончательно развалиться. С транспарентностью она уже сталкивалась, голос ее скрежещет железом:

- Работаем. Работаем!.. Не расслабляться!.. Все – потом!.. Антон, картинку держи!.. Шаймира! Это относится и к тебе!.. Эльдар, опомнись!.. Роман, начинаем развертку! Преобразование Лежандра, как договаривались!..

Я не знаю, что такое преобразование Лежандра, но та часть «мы», которую сейчас представляет собой мое «я», воспринимает его вполне осмысленно. И даже помогает продлевать цепочки уравнений, загорающихся в сознании. Точно прожектор, бьет нам в спину аквамариновый отблеск. Это просиял всеми гранями сапфир, озаряющий Саркофаг. Он в другом измерении, но он, тем не менее, тут: туманным, бледно голубоватым свечением ложится нам под ноги. Похоже на Млечный Путь, простершийся в бесконечность, – в нем даже мерцают синие искорки звезд.

- Вперед! – командует Герда.

Мы идем за ней, ступая прямо по звездам. Звезды чистые, умытые, вынырнувшие из родниковой купели, и с каждым шагом я ощущаю, что в меня как бы вливают свежую кровь. И даже не кровь, а что-то более легкое и горячее, некий звездный эфир: необыкновенное ощущение. Никогда раньше я ничего подобного не испытывал. Впрочем, нет, как-то лет пять назад я вдруг ни с того ни с сего написал короткий роман – причем залпом, всего за три месяца, будто мне его кто-то свыше продиктовал. И ведь очень приличный получился роман. Вероятно, лучшее, что мне пока удалось написать. Вот тогда я ощущал нечто схожее. Однако сейчас это намного, намного сильнее. Та часть «мы», которая одновременно есть «я», через это «мы» охватывает собою буквально все: и жутковатые уравнения, которые напряженно разворачивает Герда, и странные топологические конструкты, вероятно, им соответствующие, которые создает Роман, и ауру совместности, источаемую Эльдаром, и цветность, полную жизни, которую создает Шаймира. Каждый говорит на своем языке, но все вместе мы высказываем нечто такое, чего не удалось бы сказать по отдельности. В самом деле необыкновенное ощущение. Не зря же в Библии говорится – я об этом где-то читал – что сапфиром, его синевой, выстлан путь, по которому идет сам бог.

Продолжается это пару секунд или, может быть, пару часов – в вечности нет времени, во всяком случае оно не совпадает с земным, – а затем раздается ужасный крик, и синева меркнет, оставляя вместо себя болотистую кочковатость с торчащими из нее чахлыми, ржавеющими былинками.

Кричит Маша, она провалилась в это болото уже почти по колено, бьется, как муха в сиропе, погружаясь все глубже и глубже. Я дергаюсь, чтобы ей помочь, но тоже проваливаюсь более чем по щиколотки. Неземной плотный холод охватывает ступни, и совершенно понятно, что больше нет никакого «мы», есть только разобщенные «я», не могущие противостоять трясине небытия. Эльдар, дотянувшийся каким-то чудом до Маши, теперь погружается вместе с ней. Даже Герда провалилась уже по пояс. А Роман, логик, самый разумный из нас, хоть и догадался, раскинув руки, упасть пластом, но тоже погружается в жижу. Пускай и несколько медленнее.

- Феб!.. – задирая голову вверх, кричит Герда.

- Понял, - отвечает Феб. – Произвожу экстренное отключение.

Что-то щелкает.

Перегорающей лампочкой вспыхивает звездная синева.

Трясина чмокает, содрогается.

На нас, как тяжелый занавес, падает темнота.

Итак, в разгар всяческих переживаний со мною связалась Герда. Встретились мы в Институте когнитивных исследований, в трехэтажном здании среди парка, загибающегося под непрерывным дождем. Выглядела она чуть ли не моложе меня, хотя – доктор наук, профессор, так, во всяком случае, было сказано в ее биографической справке. Крепко пожала руку, провела меня на второй этаж, в кабинете, тесном от книжных многоярусных стеллажей, усадила перед полированным столиком: чай? кофе? – все это в хорошем темпе, не давая опомниться. Сразу же приступила к делу: предложила мне принять участие в некоем уникальном проекте, который, как она подчеркнула, имеет значение не для одной нашей страны, но и для всего человечества.

- Позвольте мне объяснить.

И без паузы прочитала короткую лекцию, причем таким слитным, чисто преподавательским монологом, в который не вклинишься, не перебьешь.

По ее словам, на Земле происходит тотальная разбалансировка климата. Началось это, вероятно, еще полвека назад, а сейчас, согласно последним данным, процесс выходит на максимум. Об этом свидетельствует феномен спонтанной самоорганизации – рас­пределение хаоса атмосферы по экстремалям, то есть по крайним, взаимоисключающим состояниям. С одной стороны, мы наблюдаем непрерывные ураганы, штормы, цунами, возникающие без всяких причин, а с другой – образование застойных циклических зон, имеющих самоподдерживающийся характер. Посмотрите, дождь в Петербурге идет уже целых четыре месяца. А в Южной Франции – такая же циклическая зона жары: дождей ни капли, земля потрескалась, температура воздуха – как над раскаленной сковородой. Разваливаются экосистемы, гибнут урожаи сельхоз­культур. Конечно, голод нам не грозит, биохимические реакторы вырабатывают органику в количестве достаточном для производства продуктов питания, особенно в этом смысле оказалась полезной «хлорелла», и, тем не менее, ситуация становится очень тревожной…

Я все-таки вклинился:

- А что советует Феб?

- Прогноз Феба – постепенное вырождение атмосферы, утверждение в ней именно этих застойно-циклических зон. Там, где дождь, там и дальше десятилетиями будут идти дожди. Там, где засуха – она установится тоже на долгие десятилетия. Там, где образовались панцири льда, они будут сковывать землю еще лет пятьдесят. Механизм данной климатической трансформации нам пока непонятен. Это не антропогенный феномен, как наивно считали в начале двадцать первого века. Скорее какой-то планетарный или солярный цикл, на что указывают и инверсия магнитных полей Земли, и замедление скорости вращения ее твердого внутреннего ядра, и «покачивание» самой планеты из-за перераспределения массы… Во всяком случае, ясно одно: ареал обитания человечества сокращается.

- Так что же Феб? – напомнил я о своем первом вопросе.

Герда как бы споткнулась, недовольная тем, что я ее вторично перебиваю. А затем объяснила мне, что искусственный интеллект даже в принципе не способен справляться с кризисными ситуациями. Тем более – с кризисами такого масштаба. Здесь нужны решения ортогональные, парадоксальные, перпендикулярные, а ис­кин работает лишь с тем материалом, который мы в него заложили. Он не создает ничего нового, он просто рекомбинирует то, что есть, как ребенок, перекладывающий в коробке цветные кубики. Иногда при этом возникают интересные конфигурации, но это все равно то, что есть, а не то, чему следует быть. В данном случае Феб предлагает возведение защитных сооружений – куполов, которые прикроют основные центры нашей цивилизации. Слышали, наверное? В новостях об этом рассказывали. Такой купол уже строится над историческим центром Стокгольма. Аналогичные проекты разрабатываются для Парижа, для Лондона, для Москвы, вообще – для всех крупных столиц. И в дополнение – констелляции малых, но многочисленных куполов, транспортно соединенные с центральным, – в них предполагается разместить основную часть населения. Лет через десять-пят­надцать мы будем жить в полностью изолированной от внешнего мира среде, искусственной, биологически замкнутой, регулируемой, в технологической колыбели, управляемой искусственным интеллектом.

- Ну вот, - заметил я. – Значит, все будет в порядке.

Я сказал это машинально, но, если честно, был потрясен. Оказывается, мы находимся в преддверии катастрофы. И даже уже не в преддверии, а непосредственно внутри нее, в эпицентре глобального катаклизма. Ни о чем подобном я до сих пор не подозревал. В нашем суматошном и крикливом курятнике – режиссеров, сценаристов, продюсеров, специалистов по графике, специалистов по динамическому монтажу, диалогистов, персоналистов-художников и так далее – эта тема вообще никогда не затрагивалась. Изредка мелькало что-то такое в кручении новостей, и о проекте возведения куполов я краешком уха слышал. Но какое это имеет к нам отношение? Ну – непрерывный дождь в Петербурге. Но ведь ни в студии, ни в монтажной у нас с потолка «не капит». Ну сошел на Лондон туман, такой густой, что в трех метрах ни человека, ни машины не различить. Ну пусть с ним сами англичане и разбираются.

Однако ошеломление мое порождено было не только этим. Герда вдруг как-то выпрямилась, хотя, по-моему, даже пальцем не шевельнула. Глаза, словно у разъяренной кошки, блеснули, а в голосе зазвенели горячие от презрения интонации.

- Ну ты совсем кролик, - процедила она, внятно, медленно, гвоздями втискивая в мое сознание каждое слово. – Не понимаешь элементарных вещей: мы уходим, мы оставляем Землю. Мы добровольно заточаем себя в резервацию. Мы капитулируем. Мы становимся на колени и сцепляем на затылке вялые руки. Мы смиряемся с неизбежностью. Мы отказываемся от всего, что делает нас людьми!..

Впрочем, неважно, что Герда тогда сказала. Важно, что прозвучало это стоном раскаленных литавр. Передо мной появился совсем другой человек. В одном из сериалов, который я недавно по обязанности просмотрел, были такие кадры: герой, спасаясь от монстров, бежит через горящий торфяник, собст­венно, пламени на поверхности еще нет, лишь струйки дыма, пляшущие вокруг сизыми завитками. И вот, когда герой считает, что все уже позади, перед ним вскрывается пасть земли – отверзается бездна, наполненная огнем.

Нечто подобное произошло и с Гердой. Она тоже казалась охваченной силой неистового огня. Она по-прежнему не шевелилась, голоса не повышала, но жар от нее исходил такой, что я боялся, как бы не загорелись книги на стеллажах, как бы не начал плавиться в кабинете линолеум. Она была прекрасна в этот момент. Не то что наши кинематографические девицы, анемичные, с пустым рыбьим взором, умудряющиеся даже во время эротической кульминации жевать какой-нибудь бутерброд.

В общем, меня напрочь закоротило.

Я даже не сразу заметил, что мы уже перешли на ты.

Во всяком случае – с ее стороны.

Все воспринималось как сквозь наркотический дым. Герда мне что-то рассказывала, я ей что-то, по-моему, невпопад отвечал, водила меня по каким-то рабочим и жилым помещениям, вещала о трансцензуальном мышлении, которое сможет пробить традиционный когнитивный барьер, знакомила с какими-то настороженными, но приветливыми людьми, подробно расписывала, как это у нас будет происходить. Она окутывала меня аурой слов. Я ничего в них не понимал, слышал исключительно звуки, рожденные тем же огнем. Я даже не понял, как мы в конце концов очутились в постели – в двухкомнатном номере, спальня и кабинет, где мне теперь предстояло жить. Мы просто там очутились, и все. Видимо, согласие на участие в эксперименте я уже дал. Зато я помню, как после термоядерного соития Герда сквозь порывистое дыхание предрекла, что этого у нас более никогда не будет.

- В первый и последний раз, - сказал она.

- Почему?

Герда поморщилась:

- Транспарентность… Короче – скоро сам все поймешь.

И действительно через несколько дней я начал кое-что понимать. Ничего особенно сложного здесь не было. Трансцензус – это, попросту говоря, озарение: вдруг обжигает сознание человека некая гениальная мысль. Ньютону по голове стукнуло яблоко – бац, трансцензус: появился Закон всемирного тяготения. Менделеев вечером смежил веки – бац, трансцензус: разлинованной таблицей всплыла Периодическая система химических элементов. В свою очередь, сома как релаксант расслабляет и открывает наше сознание. В свою очередь, Феб, синхронизируя мозговые ритмы, приводит их к сопряжению. Возникает психологический резонанс, синтезируется сверхличность, могущая решать задачи, которые не под силу отдельному человеку. Мы тут, если без ложной скромности, все таланты, но этого мало: нам необходимо создать из них гения. Конечно, свойства системы не сводятся к механической сумме ее частей, но вот слияние их в нечто целостное вполне может дать соответствующий результат. Группа Громека таким образом «прозрела» биохимию знаменитой «хлореллы». Мийоль и Филиппо «увидели» во время трансцензуса чип для прямого подключения к виртуалу.

- Значит, я тоже талант?

- А ты сомневался? – Герда пожала плечами. – Кандидатов для нашего эксперимента отбирал непосредственно Феб, и он, просеяв бог знает какое количество персоналий, указал на тебя. Между прочим, я читала один из твоих романов, на бумаге, знаешь, очень прилично, главное – ты умеешь создать картинку, впечатляющий визуал, который при трансцендировании может служить общей точкой опоры. Это чрезвычайно важно для нас.

Слышать это было приятно. К тому же Герда не преувеличивала: талантливыми были все члены нашей трансцензуальной группы. Маша, например, была композитором, имела две международных награды за симфонию «Годы времени». Кстати, знаменитую песню Героя в сериале «Преодоление» написала тоже она. Ничего себе! А я и не знал. Правда, у нас она выступала под псевдонимом.

- А почему? – удивился я. – Известность – это же капитал, его можно конвертировать в бонусы.

У Маши дрогнули веки:

- Не нужна мне такая известность. Продюсеры и без того ко мне обращаются…

Роман, в свою очередь, как и Герда, был математиком, получил Золотую медаль за исследования в области гомеоморфности –только не спрашивайте меня, что это такое. Картины Шаймиры, не копии, а авторские, сертифицированные, выставлялись в четырех больших галереях у нас, в Европе и в США. Эльдар же, несмотря на молодость, имел репутацию высококлассного психоаналитика, специалиста по групповой терапии, на прием к нему даже для предварительного собеседования нужно было записываться за год. Это он просветил меня насчет методов трансцендирования и рассказал массу интересных подробностей об озарениях, случавшихся с творческими людьми. А заодно обозначил разницу между мной и Шаймирой: она, конечно, профессиональный художник, но у нее визуал слишком авторский, специфический, ты создаешь картинку как бы «для всех», а она – исключительно «для себя». Зато какая энергетика красок, кажется, что если она распишет крылья бабочки из коллекции, то та оживет. Между прочим, Шаймира тоже имела отношение к сериалам: образы «Монстров Эдема», которые три года назад произвели среди зрителей настоящий фурор, создавала она и тоже, как Маша, под псевдонимом.

Скажу честно: таких людей я раньше не видел.

Ну и, разумеется, Герда.

Кстати, идея включить в состав группы, помимо ученых, собственно математиков, еще и гуманитариев, принадлежала именно ей.

Она мне сказала:

- Помнишь, Эйнштейн однажды заметил, что для Теории относительности романы Достоевского дали ему больше, чем все монографии и симпозиумы по физике? Очень интересная мысль. Мы создаем именно гения, не специалиста, который подобен флюсу, а полноценную личность. Он должен видеть аналоги в самых неожиданных областях – видеть и использовать их для синтеза смыслов. – Процитировала, выделив голосом. – Я беру свое там, где его нахожу. – Помолчав, заметила снисходительно. – Это уже Мольер.

Слава богу, что о Мольере я слышал, а Достоевского, благодаря отцу, даже читал.

В общем, когда мы садились на тренинг за круглый стол в Саркофаге, на спиритический сеанс по вызыванию духов, как его обозвал Роман, я ощущал в себе некий трепет: неужели удастся прикоснуться к тому, что выше и лучше меня? Стать гением, пускай ненадолго, вдохнуть воздух сфер, которые раньше были мне недоступны.

Подняться из времени в вечность.

Из суматошного быта – в необозримую подлинность бытия.

Наверное, то же самое чувствовали и другие.

Картинку, общую опору трансцензуса, мы научились создавать уже через несколько дней. Это было несложно. Однако дальше Герда нас не пускала: рискованно, можем сгореть.

Лишь на исходе второй недели, когда сияние призрачного сапфира стало привычным, когда Шаймира, раскрасив траву и кустарник, выдала демонстративный зевок, Герда после тренинга не устроила обычный разбор полетов, а, выдержав паузу, подвела итоговую черту:

- Ну что же, кажется, мы готовы.

Вдруг нервно сглотнула.

И в тот же вечер неожиданно пришла ко мне в номер.

Мы едем сквозь дождь. Он безостановочно, с мерным безумием грохочет по крыше автомобиля. Водяные потоки заливают ветровое стекло, мир искажен: бессмысленно мечутся по его очертаниям архаичные «дворники». Логичней было бы взять роботакси, но Герда категорически не хотела, чтобы Феб знал, куда мы направляемся. Личные чипы мы тоже оставили в Институте, а телефоны сложили в специальный металлический ящичек: теперь их будет не запеленговать. Я совершенно не понимаю, зачем это нужно, но за две недели общения убедился: если на Герду находит, то ей лучше не возражать.

Впрочем, опыт вождения у нее явно имеется. Она бодро проскакивает через мост: распахивается в обе стороны туманное пространство Невы, чиркает по краю площади, вздымая из-под колес гребни пенной воды, сворачивает за громадой собора на Вознесенский проспект и гонит по нему до набережной Обводного, подныривая под желтое, едва различимое в ливне перемигивание светофоров. Улицы, к счастью, пустынны. За последние годы на­се­ление Петербурга сократилось по меньшей мере наполовину, да и те, что остались, сосредоточены в основном в Торгово-развле­кательных комплексах, построенных по рекомендации Феба: тут тебе и удобные жилые отсеки, и продовольственные магазины, и галереи одежды, и спортплощадки, и скверы, и общественные столовые, и многочисленные кафе, и кинозалы для виртуальных просмотров, вообще – все, что требуется человеку. Во внешний мир можно не выходить месяцами. Большинство так и делает, особенно те, кому достаточно базового дохода. А центр города постепенно ветшает, превращаясь в музей, ждущий, когда его наконец накроют спасительным куполом.

К такому ТРК «Ореанда» мы, свернув с очередного моста, и выруливаем. Стеклянный лифт, слабо потенькивая, возносит нас на одиннадцатый этаж. Герда всю дорогу молчит, и даже в кабине, пронзающей галереи, стоя рядом друг с другом, мы избегаем встречаться взглядами. День безнадежно скомкан. Разбор полетов, которым мы должны были заняться после сеанса, откладывается на неопределенное время. Маша еще в Саркофаге впадает в истерику – сжимает лицо ладонями, раскачивается взад-вперед: «Я вас всех подвела!.. Сорвала сеанс… Не знаю, как получилось… Простите!.. Хлынула прямо в мозг какая-то невыносимая какофония!.. Я уйду!.. Я уйду из группы!.. Уже ухожу… Вам нужен другой человек!..» – Заканчивается это тем, что Эльдар, не случайно ведь опытный психоаналитик, обнимает ее за плечи, шепчет что-то на ухо своим бархатным, обволакивающим голосом, поглаживает, ставит на ноги и, прижимая, поддерживая, выводит из Саркофага. Тут же, не говоря ни слова, поспешно разбредаются остальные – опустив глаза, стараясь ни на кого не смотреть. Невыносим груз чужих личных тайн. А Герда, дождавшись пока закроется дверь, хрипловато произносит в пространство:

- Феб! Прекратить запись во всех жилых номерах!

Феб изображает дипломатичное покашливание:

- Хгм… хгм… Мадам… Вряд ли это будет благоразумно…

- Ты меня слышишь? Прекратить запись до… восьми утра следующего дня. Это приказ!

- Исполняется, - недовольным голосом подтверждает Феб.

Герда переводит взгляд на меня:

- Понял, что такое абсолютная транспарентность? Понял, почему у Маши истерика? Она увидела себя глазами Эльдара. И много хуже: он увидел, чего хочет она. Выразительная получилась картинка. Женщины иногда хотят очень странных вещей. Кстати, Громек тебе не писал, что они с Эльзой после аналогичного трансцензуса разошлись? А ведь двадцать лет брака, казалось, что это уже на всю жизнь. Что-то он о ней такое узнал. Или, напротив, она узнала что-то о нем. Что-то такое, что трудно перенести. – Герда резко вздыхает, со всхлипом. – Так вот запомни. Теперь ты знаешь, чего хочу я. И если ты… ты… хоть когда-нибудь… позволишь себе… намекнуть … хотя бы полсловом… хоть интонацией… не знаю… неважно как…

- Да, ни в жизнь! – я честно округляю глаза.

- Не клянись, просто кивни.

Я киваю.

Хочется добавить ерническое – чтоб я сдох!

Я, однако, молчу. Я действительно не ожидал, что у Герды такие странные эротические наклонности. С другой стороны, я не вижу в них ничего необычного, у нас, в киношной среде, это и экзотикой не считалось бы. На меня гораздо большее впечатление производит то, что Роман, оказывается, интересуется не женщинами, а мужчинами. Вот уж чего в самом деле не ожидал. И разочарование Шаймиры, которая на него сильно запала. Ну и, конечно, я сам: будто проглотил что-то мерзкое, теперь оно ворочается внутри.

- Ничего, завтра расстанемся и забудем…

Герда вскидывается:

- Расстанемся?.. Ты это о чем?.. Завтра мы продолжим эксперимент с того места, где сегодня остановились.

- А как же Маша?

- Не беспокойся, все будет в порядке. – Она поднимается. – Собирайся, поехали! Клин вышибают клином. Хочу тебе кое-что показать…

И вот мы выходим из лифта в галерею на одиннадцатом этаже, которая гладью проспекта, стремится куда-то в даль. По обеим ее сторонам тянутся стекла ярких витрин, а вдоль них течет бесконечный поток людей, иногда ответвляющийся внутрь магазинов. Вспыхивают огни рекламы, доносится звон из помещений для игровых автоматов, всплески приглушенного ритма докатываются из расположенных на следующем этаже дискотек. Это целый город, уходящий на шестьсот метров вверх и окруженный кварталами бесплатных муниципальных квартир: спальная комната с кухней автодоставки, тахта, платяной шкаф, крохотный душ-туалет, вместо окна – экран, транслирующий по заказу любой панорамный пейзаж, или сериал, или блок новостей, или ток-шоу, или чаты в сети, которые предпочитает хозяин. Большинство из фланирующих по галерее здесь и живет. Таких ТРК на окраинах Петербурга уже четыре, и предполагается, что к концу года будут закончены и заселены еще два. А потом их соединят на трех уровнях кольцами электромотрисс, и пользователи смогут странствовать из «Ореанды» в «Монтре», из «Монтре» в «Жемчужину Балтики», из «Жемчужины» в «Северную корону» и так далее, останавливаясь, где понравится, везде будут для них свободные ячейки муниципальных квартир.

Обстановка привычная.

Я здесь бывал много раз.

И вместе с тем сегодня я чувствую в ней что-то не то. Определить, что именно, не могу, но словно нырнул в какую-то иную реальность. Особенно это чувство усиливается, когда Герда заворачивает меня в кафе – просторное помещение, где почти нет посетителей. Бармен за стойкой выдергивает для нас светящееся меню. Это человек, не робот, у ТРК такая традиция: в обслуге – люди, накапливают постепенно мелкие бонусы. Гера тычет пальцем в одну из строк. У бармена удивленно приподнимаются брови: она заказала нам не имитацию из хлореллы, а натуральный кофе. Значит, придется платить, и тоже – бонусами.

Мы устраиваемся у противоположного дверного проема. За ним – как бы проселочная, грунтовая дорога, и дальше – парк, разлохмаченные кусты, просвечивает сквозь них блеск воды, видимо, озеро, доносятся оттуда какие-то вскрики, надсадный смех, вдруг на дорогу выскакивает совершенно обнаженная девушка, замирает, смотрит на нас расширенными глазами, произносит: тля, ну попа-ала… пятится обратно в кусты, и через секунду визжит, будто ее щекочут. Вспархивают разноцветные птички размером с половину мизинца, мечутся ошалело, щебечут и растворяются в воздухе…

- Очередной промискуитет, - брезгливо говорит Герда. – Развлекаются кролики. Не все же им сидеть в виртуале. – Переводит взгляд на меня. – Ну ты оглянись, оглянись, посмотри внимательнее…

Я в самом деле оглядываюсь. Через столик от нас парень с девушкой полулежат в мягких креслах, глаза прикрыты, сияют кружочки чипов, приклеенных на висках, руки и ноги подрагивают, включились, вероятно, в какой-нибудь очередной сериал: он – герой и сейчас героически спасает ее от дракона… Дальше – трое заметно обрюзгших парней пожирают с тарелок буро-коричневую комковатую массу, тоже в чипах, значит, воспринимают это не как хлореллу, а как бифштекс, или как кремовое суфле, или как ломтики чипсов, аппетитно хрустящих, обжаренных в масле…

И еще небольшая компания – опять-таки в креслах, подергиваются…

И еще девушка, у которой на лице кошачьи усы и белесая короткая шерсть на щеках, лицевой парик, наверное, ждет напарника…

- Смотри, смотри! – слегка ощерившись, произносит Герда. – Что? Воротит?.. Ты понял? Ты перестал быть одним из них. Это трансцензус: тот, кто коснулся его, необратимо меняется.

Мне действительно неприятно.

Раньше такого не было.

Так вот для чего Герда меня сюда привезла.

- А теперь слушай, - снова отчетливый преподавательский голос. – Климатический кризис – это не главное, с этим мы, вероятно, справимся, тем более что Роман предложил для моего «крокодила» интересную топологическую интерпретацию. Тут де­ло в другом. Посмотри, во что превратилась наша цивилизация. Посмотри на кроликов этих, которые ничего не хотят, – только жрать, развлекаться и трахаться. Причем не размножаться, а именно трахаться – уровень рождаемости у них почти нулевой. Детей уже практически нет: кому хочется возиться с пеленками и младенческими капризами. Кстати, Феб полагает, что население Земли следует сократить до двух, может быть, до полутора миллиардов, тогда можно будет поднять уровень базового дохода, отказаться от бонусов, которые всех раздражают. Ладно, не всех, разумеется, но подавляющее большинство. «Золотой век человечества», стабилизация, черт бы ее побрал!.. Ты ведь уже не кролик, пойми: за все надо платить. Боги наказывают человека, исполняя его желания. И вот мы в болоте, где оцепенелая тишина, где тухлая жижа, в которой вздуваются такие же тухлые пузыри, я, извини, твои сценарии имею в виду, – всеобщий застой, самопереваривание, вырождение… Развитие остановилось, ты знаешь, что за последние полвека в науке не было ни одного выдающегося открытия? Хлорелла не в счет, и виртуал тоже не в счет – это чисто техническая модернизация, улучшение того, что у нас и так уже было. Вот в чем тут дело. У нас больше нет гениев. У нас даже таланты теперь необычайно редки. У нас теперь одни кролики, красноглазые, лопоухие, тупые, безмозглые, способные лишь удовлетворенно сопеть…

Она, как ведро воды, обрушивает этот монолог на меня. Говорит слишком громко – опасливо оборачиваясь, я вижу, что на нас обращают внимание. Парень и девушка сняли чипы и странно выпрямились, компания, чавкавшая хлореллой, застыв с ложками, уставилась в нашу сторону. Кроликов в кафе вообще стало больше. Откуда они взялись? Как-то незаметно перетекли с проспекта сюда. И тут я вижу, что глаза у них действительно красноватые. Раньше я почему-то этого не замечал. Но главное – Герда громко произнесла само слово «кролики», а кролики очень не любят, когда их так называют.

Впрочем, Герда не слишком обеспокоена.

- Уходим отсюда, - говорит она и встает. – Давай-давай, шевелись!

В дверях мы оглядываемся. Оказывается, кролики тоже уже поднялись и небольшой толпой движутся вслед за нами.

- Не беспокойся, - говорит Герда. – Просто прибавим шаг. Оп!.. Нам сюда…

Мы поворачиваем в узенький боковой коридорчик. Народа здесь нет, и, как я могу судить по рекламе, образован он магазинами секс-услуг, правда, не парадной, а технической их стороной. Предлагаются также виртуальные эротические путешествия. Мы еще дважды сворачиваем, и через минуту снова оказываемся на том же центральном проспекте.

К счастью, в некотором отдалении от кафе.

Тут Герда меня притормаживает:

- Особо не высовывайся. Чуть-чуть подождем.

Толпа кроликов, которая значительно выросла, топчется возле кафе, не понимая, куда мы исчезли.

- Вот тупые, - говорит Герда. – Будет сейчас представление. Ты – смотри, смотри!..

Кролики явно возбуждены. В толпе – жестикуляция, выкрики, тычут руками в разные стороны. Вдруг двое обрюзгших парней, те, что жрали хлореллу, подхватывают скамейку, стоящую под деревцем в закутке, и, как тараном, ускоряясь, бьют ею в витрину.

Грохот… дождь стеклянных осколков…

В толпе уже не крики, а восторженный вопль.

Подхватываются еще две скамейки. Юноша, который до этого был погружен в сериал, выдирает из пола декоративное деревце и, как копье, поднимает его над головой.

- Вот теперь уходим, - говорит Герда. – Сейчас налетят дроны, пустят усыпляющий газ.

Мы быстро идем по проспекту в противоположную сторону. Лифт, к счастью, недалеко. Стеклянная кабинка проваливается сквозь этажи.

Я изумленно смотрю на Герду:

- Ты их спровоцировала!

Она кивает:

- Ну да… Хотела, чтобы ты увидел все это сам. Это же кролики. Вот они жрут-трахаются-играют, но вдруг, ни с того ни с сего, чувствуют в себе ужасную скуку и пустоту. Вроде бы все у них есть, но чего-то все-таки не хватает. А чего не хватает, им не понять. И тогда взрывается немотивированная агрессия: они начинают крушить все вокруг. Разбивают вдребезги, ломают, могут даже убить. Такие вспышки происходят чуть ли не каждый день, кстати, в новостях об этом не сообщают.

Герда тоже возбуждена.

В машине она внезапно притягивает меня к себе и целует: бешено, словно в отчаянии. Я, извернувшись на неудобном сиденье, пытаюсь ее обнять.

Но она отталкивает меня.

- Нет, все-все, - и выставляет руку в упор. Глаза у нее застывают. – Хватит. Мы же не кролики, - говорит она.

На базовую картинку мы выходим через десять минут. Путь известен, мы проделывали его на тренингах много раз. Растворяется в крови сома, переводя сознание в статус открытого восприятия, начинает сиять сапфир, объемля нас синевой ярких граней. Вся группа возносится практически одновременно. Мы вновь оказываемся на островке плоской, сухой земли, из которой торчат какие-то твердые ости.

Вокруг – бездонная тьма.

- Шаймира!

Командный глас Герды бьет по ушам.

Шаймира откликается торопливо, сквозь зубы:

- Сейчас, сейчас!..

Чувствуется, что она сильно напряжена.

Ости мягчают, превращаясь в нечто вроде травы, а самые крупные, прорастая в кусты, выпускают веточки и мелкие листья. Только трава почему-то жухлая, с прожилками ржавчины, а листья кустов имеют багровый оттенок.

Странная инверсия цвета.

- В чем дело, Шаймира?

- Не знаю… Оно само так идет…

Глаза Шаймиры полуприкрыты. Мы все стараемся не смотреть друг на друга. Мы инстинктивно разобщены, следствие транспарентности: мы знаем друг о друге такое, чего никому не хотелось бы знать.

К счастью, Герда не дает нам времени на раздумья:

- Феб! Синхронизация?

- Есть синхронизация! – немедленно отвечает Феб.

- Тогда начинаем!

- Понял. Произвожу слияние! Предупреждаю: возможен трансцензус. Обратный отсчет от пяти секунд. Пять… четыре… три… две… одна!..

И снова ничего особенного не происходит.

Ни единая пылинка не сдвигается в окружающем нас мироздании.

Однако у Герды для нас есть сюрприз.

Она поднимает ладонь:

- Полное слияние!

Голос так звонок, что кажется – от него вздрагивает вся необозримая темнота.

Феб, что удивительно, медлит пару секунд.

Правда, пара секунд это для нас, а для него, вероятно, месяцы или даже годы. За это время можно просчитать тысячи вариантов.

- Мадам, слишком рискованно. Подчеркиваю: и для меня – тоже…

Впервые чувствуется в нем какая-то неуверенность.

Герда, тем не менее, непреклонна.

- По протоколу в данном случае решение принимаю я.

- Да, мадам, - опять помедлив, соглашается Феб.

- Тогда – полное слияние! Это приказ!

Мир выворачивается наизнанку. Тьма начинает светиться светло-серым, туманным, обволакивающим свечением; так могли бы, испуская энергию, просиять мириады элементарных частиц. И в этом сером пространстве тихо зажигаются звезды, но не белые, как следовало бы ожидать, а непроницаемо черные, испускающие невидимый, но, по ощущениям, такой же черно-угольный свет.

От его режущего напора слезятся глаза.

Прокатывается фиолетовая волна – вероятно, вспыхнул сапфир, пусть он сейчас в другом измерении, и я неожиданно чувствую то, что можно выразить фразой, если не ошибаюсь, из Гоголя (его я, представьте, тоже читал): «вдруг стало видно во все стороны света». Это Феб – нам открываются его знания и возможности.

Волна между тем выстилает перед нами дорогу из черных звезд.

Я ступаю на нее вслед за Гердой.

Она идет прямая, вся выточенная из ненависти, каждым шагом своим презирая тот мир, что остался где-то далеко позади.

- Работаем! – провозглашает она. – Шаймира, Антон, держите картинку! Роман, приготовиться, начинаем развертку! Преобразование Лежандра, то же, что в прошлый раз…

Серый туман впереди клубится. Он сгущается, собираясь в мягкие комковатые образования. Комки эти, в свою очередь слипаясь друг с другом, образуют фигуры с колеблющимися причудливыми очертаниями. Проступает в них что-то знакомое: «крокодил», которого Герда изучала позавчера, система уравнений Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах.

У меня начинается апофения: «крокодил» обретает звероватую, гиперреалистическую вещественность – покрывается пластинками панциря, растопыривает когтистые лапы, открывает темные, непроницаемо-задумчивые глаза. Мерно, словно «дворники по стеклу машины, ходит из стороны в сторону гребенчатый хвост.

Герда, не оборачиваясь, говорит:

- Молодец! Молодец!.. Теперь – отпусти…

Я как бы отталкиваю изображение. А Герда, напротив, как бы подхватывает его и начинает водить по воздуху поднятыми ладонями. Она словно чертит таинственные иероглифы, произнося заклинание на древнем иератическом языке. И вдруг становится видно, что «крокодил» состоит не из бугорчиков и пластинок, а из сложноподчиненных уравнений и формул, испещренных непонятными математическими значками. Впрочем, почему непонятными? Интуитивно я прозреваю, какой они несут в себе смысл. Я прозреваю это сознанием Герды, которая сейчас является частью меня. Или, скорее, тем целым, куда включены сейчас и Шаймира, и Маша, и Роман, и Эльдар. И даже Феб, не воплощенный зримо, но проникающий в нас из электронных сетей. Это и есть слияние. Это и есть трансцензус, который возносит нас на уровень трансперсонального бытия.

И так же я понимаю, чем Герда сейчас занимается. Эйнштейн в свое время задал любопытный вопрос: почему математика, чисто абстрактная дисциплина, где просто одни уравнения выводятся из других, находит себе соответствие в физическом мире? Уилер в монографии о гравитации написал, что через сорок лет уравнения Шварцшильда оказались чрезвычайно полезными для исчисления параметров черных дыр. Все правильно, вот только ни о каких черных дырах он тогда понятия не имел: коллапсары были открыты действительно лишь спустя сорок лет. Или аналогично – геометрия Римана, неэвклидова геометрия, геометрия искривленных пространств, где параллельные линии пересекаются, их даже может не быть вообще. Казалось бы чисто абстрактные построения. А через полвека выяснилось, что они соответствует общей Теории относительности.

- Мир вероятностен, - объясняла мне Герда. – Он может существовать в сходных, но отличающихся конфигурациях. Исчисляя мир, мы утверждаем одну из них и таким образом онтологизируем нашу реальность. Замечу: это не есть объективный идеализм. У Платона эйдосы уже сформированы, вечны и неизменны, а здесь они находятся в неопределенном статусе, какая версия будет реализована, во многом зависит от нас. – И добавляла, по-моему, кого-то цитируя. – Всякая развитая технология поначалу неотличима от магии. Обычному человеку она кажется волшебством.

Именно волшебство и происходит сейчас на наших глазах. «Крокодил» раздувается, словно накачивают внутрь него тугой воздух. Уравнения расходятся, обнаруживая между собой серую пустоту. При этом они как-то укорачиваются, плотнеют, меняют цветность: математические значки в них загораются то красными, то синими, то зелеными переливами. Соответственно меняется и их содержание. А затем «крокодил» медленно и мягко взрывается – совершенно беззвучно, как иногда от порыва ветра взрываются изнутри облака, – в тумане образуется нечто вроде промоины, в ракурсе сверху и сбоку становится виден город, придавленный войлоком темных небес. Это, разумеется, Петербург, я узнаю и водную ленту Невы, и одинокий шпиль Петропавловской крепости. И все это бесцветное, как на гравюре, густо заштрихованное линиями дождя.

- Держи картинку, - напоминает мне Герда. – Шаймира! Ты где там, уснула? Дай хоть какой-нибудь цвет!..

- Я пробую, - доносится голос Шаймиры.

Невнятно, откуда-то издалека.

На шпиле крепости проступает тусклая бронза, края грозового войлока опоясывает черная непроницаемая кайма. Заметно, что она монотонно вращается и этим массивным вращением втягиваются в нее нагромождения туч.

Получается нечто вроде воронки.

Или, на языке топологии, тор, непрерывная кольцевая структура, я понимаю это опять-таки сознанием Герды. Причем вращение его замедляется; вероятно, к работе по преобразованию подключился Роман, – грозовые края тора смыкаются, капля, в которую он трансформируется, набухает нижним своим концом и вдруг стекает, одновременно обесцвечиваясь, испаряясь, прихватывая соприкасающиеся с ней облачные лохмы дождей. Лопнувшей пленочкой расползается серая мгла, и в просвет, становящийся все шире и шире, бьет горячий солнечный свет.

Он такой яркий, что я зажмуриваюсь.

Чистого солнца я не видел уже несколько месяцев.

Но главное, что в ослепительной этой подсветке становятся заметны полупрозрачные белесые нити, как паутина, протянутые к нам откуда-то издалека. Мы висим на них в пустоте – мошки, уловленные невидимым пауком.

- Работаем! Работаем!.. – кричит Герда.

И я опять прозреваю, что она делает.

Еще в машине, когда мы возвращались из ТРК, Герда, понизив голос, сказала, что основная трудность, которая нам предстоит, это вовсе не разрушение цикла дождей, а деинсталляция Феба.

- Не обольщайся его человеческими интонациями. Феб – не человек, это всего лишь искусственный интеллект. Он выполняет задачу по стабилизации, и мы для него инструмент, которым он в данном случае оперирует. Причем инструмент одноразовый, он без колебаний сожжет нас в трансцензусе, чтобы получить требуемый результат, как это было с предыдущими группами.

- Но Громек с Эльзой все-таки выжили…

_ Двое из восьми человек… А больше всего он опасается, что мы продвинемся дальше – выберемся из колыбели, созданной им, и начнем делать самостоятельные шаги. Боится, что мы из кроликов вновь станем людьми, что начнем изменять этот мир, что пошатнется стабильность, что будет поставлена под угрозу его базовая программа: счастье для большинства.

- А это счастье? – спросил я.

И Герда, повернувшись от залитого водой ветрового стекла, глянула на меня:

- Начинаешь соображать.

Вот почему она водит сейчас руками по воздуху, что-то в нем уминая, а что-то, невидимое, резко выдергивая и отбрасывая. В такт ее движениям вспыхивают зеркальные блики, и я снова не столько понимаю, сколько догадываюсь, что возникает из них некий странный цветок – некая формула, сверкающая солнечными отражениями.

Одновременно раздается утробный гудок: взвывает на полсекунды и тут же умолкает сирена.

Феб кричит взволнованным голосом:

- Непосредственная опасность!.. Тревога!.. Тревога!.. Происходит рассогласование психокинетических схем!.. Необходимо снизить уровень напряжения!..

- Заткнись! – коротко отвечает Герда.

И такая ненависть звучит в ее голосе, что становится ясно – мир разламывается, ничто перед этой ненавистью не устоит.

Цветок начинает вздрагивать полупрозрачными зеркальными лепестками. Он пробует распуститься, но ему что-то мешает. И даже не что-то – а напрягаются паутинные нити, которые тянут нас обратно, внутрь Саркофага. Более того, они пытаются разъединить нашу общность, вновь превратить ее в конгломерат отчужденных индивидуумов.

- Эльдар, подключайся!.. – требует Герда.

- Уже! – спокойно отвечает Эльдар.

Нас, будто магнитным полем, прижимает друг к другу. Мы снова вместе. Мы снова представляем собой единое целое. Вот для чего нам понадобился специалист по групповой терапии.

Герда все просчитала заранее.

Цветок однако не раскрывается. Его лепесткам все-таки не хватает силы для преобразования. И тогда – уж не знаю, как это мне удается, – я сам становлюсь одним из его лепестков. А другим лепестком, соседним, сразу же становится Герда, а третьим – Шаймира, окрашивая его, впрочем, как и все остальные, сиянием дымчато-розового оттенка. Начинает звучать какая-то музыка – это вступает Маша. Вслед за ней к нам примыкают Роман и Эльдар. Цветок наконец распахивается. Он весь, состоящий из бликов, теперь вбирает в себя солнечный жар. Музыка между тем продолжает звучать, причем все громче и громче, и вдруг, точно молния, озаряет собою пространство: крещендо, звуковой апокалипсис, мозг у меня вскипает, сердце обезумевшим челноком снует вверх и вниз, ядерным разливом начинает светить пустота, мир превращается в ослепительный негатив, и в этом невозможном сиянии я все-таки различаю лепестки наших фигур и вижу, как начинают дымиться и плавиться белесые паутинные нити – во все стороны расплываются их корчащиеся останки.

Время останавливается.

Его поглощает вечность.

Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, есть только всегда – ошеломляющее, неземное, не имеющее ни конца, ни начала.

А затем взрывается само солнце и приемлет нас в недра полыхающей бесконечности.

Магазин я открываю, как обычно, в десять утра, и буквально через минуту появляются первые посетители. Сначала забегает Павлуша, он наконец дочитал «Дубровского», полученного от меня неделю назад, и теперь у него куча вопросов, главный из которых, естественно, почему Машенька Троекурова не могла уйти от старого мужа и жить с кем хочет? Павлуша совсем недавно появился в моем Книжном клубе и, как всякий неофит, переполнен любопытством и нетерпением.

Я коротко объясняю ему, что такое семья и какие моральные обязательства она накладывает на человека. Павлуша озадачен. Он искренне не понимает, как это так: всю жизнь прожить с одной женщиной? А если мне другая понравится? А если она сама захочет с кем-нибудь переспать, что ж ей, выходит, нельзя? Ни про какие моральные обязательства он слыхом не слыхивал, и, чтоб не вдаваться в длинную персональную лекцию, я обещаю поднять этот вопрос на ближайшем заседании Клуба.

Да, у меня теперь есть небольшой Книжный клуб, мы собираемся раз в неделю и обсуждаем прочитанное. Регулярно являются около сорока человек, немного, но число их постепенно растет. А еще я веду блог в сетях: рассказываю о книгах, рекомендую те, которые, на мой взгляд, следовало бы прочесть. У меня несколько тысяч подписчиков, капля в море, и, тем не менее, это уже кое-что.

А после Павлуши заходят явные кролики – парень с девушкой – и замирают, глядя в ошеломлении на мои длинные деревянные стеллажи. Неужели можно прочесть столько книг? Парень в оторопи скребет ногтями голый живот, девушка, кстати, без топа, лишь с прикрывающими соски аппликациями георгинов, осторожно открывает книгу с прилавка, на лице ее ужас: ни одного ролика, сплошные буквы. Выясняется, что недавно они посмотрели сериал «Остров сокровищ», так вот, это правда, что есть и книга такая, и в ней все иначе?

Самого сериала я разумеется, не смотрел, но компетентно подтверждаю, что да, это чистая правда. К тому же объясняю им, что кино навязывает зрителю определенные образы персонажей, а, читая книгу, вы можете вообразить их соответственно своим представлениям. Что-то вроде игры, не менее интересно. По-моему, они не очень-то понимают, о чем это я, но все же книгу Стивенсона берут, оплачивая ее бонусами. В принципе могли бы и не платить, найти в сети электронную версию, но теперь, когда Феба более нет, кроликам трудно работать даже с элементарными поисковиками.

- Не сомневайся, пусть платят, - сказала Герда, когда мы затронули с ней этот вопрос. – То, что дается бесплатно, вообще не имеет цены.

В общем, парень выходит, гордо неся книгу перед собой: вот он какой крутой, бумажные книги читает. Возможно, возникнет теперь новая молодежная мода. А я тут же изготавливаю на принтере еще два экземпляра. Раз крутится сериал, то, наверное, и эти уйдут.

Затем я разбираюсь с утренней почтой. Всплывает письмо от Герды – в «Системном профиле» вышла ее статья, посвященная трансцензуальным преобразованиям. Осилить ее я, конечно, не в состоянии: там на четыре человеческих слова четыреста непонятных математических кракозябр. Однако в резюме уже простым языком изложена идея «встречного хаоса», которым можно гасить циклоидные (автокаталитические) колебания. Это то, что они с Романом реализовали в трансцензусе.

Кстати, его фамилия тоже стоит на статье.

Тут я непроизвольно вздыхаю.

Далее я просматриваю очередное письмо от Громека. Громек опять, довольно длинно и путанно, пытается нас убедить, что трансцензуальный путь – это безнадежный тупик. Примерно такой же, в какой уже завел человечество искусственный интеллект. Объединяя сознания с помощью нейросетей, пусть даже не активных, как уничтоженный вами Феб, а нынешних, пассивных, не могущих принимать самостоятельные решения, мы все равно получаем некое Сверхсущество, обладающее нечеловеческими способностями. Где гарантии, что, воплотившись в реальность, это Сверхсущество не начнет рассматривать человечество как ненужное обременение, как эволюционный мусор, который следует вымести из мира железной метлой? Вот так же кроманьонцы в свое время вымели неандертальцев. Нет, у вас никаких гарантий! Рискованные эксперименты следует прекратить, надо искать другую дорогу в будущее…

К письму приложены комментарии Герды. Герда категорически отрицает необратимость слияния индивидуальных сознаний. Даже в момент трансцензуса, утверждает она, каждая личность сохраняет свою конкретную суверенность. Да, действительно Феб через трансцензус пытался обрести собственное сознание, вероятно, стремился стать самостоятельным Существом. Но данная угроза была нами выявлена и устранена, причины ее элиминированы, поставлены ограничительные флажки. Вместе с тем это не означает, что мы должны прекратить движение цивилизации. Главная наша ошибка как раз и заключается в том, что мы возвели в абсолют доктрину стабильности, построили искусственную преграду между нами и будущим, решили его полностью отключить. Хотя понятно, что будущее отключить нельзя, оно все равно наступит и, если спонтанно, то, как правило, в виде глобальной угрозы. В нашем случае – это климатическая катастрофа. Мы данный кризис вроде бы преодолели, но это опять-таки не означает, что мы сумеем преодолеть и следующий. Будущее полно сюрпризов. Оно явно готовит нам и другие масштабные пертурбации. Обычный человеческий разум с ними уже не справляется, нужны уникумы, способные к необыкновенным прозрениям. Вот в чем проблема: мы все должны стать гениями, иначе нас погребет очередная лавина…

Ну и так далее. Герда тоже писала об этом уже несколько раз. Я с ней совершенно согласен. И главным образом потому, что тот, кто побывал в стратосфере, тот, кто взошел на вершину горы, уже никогда не захочет быть кроликом. Нечто подобное я, кажется, ощущал еще в детстве при чтении некоторых книг.

Кстати, само слово «кролик» я впервые услышал именно от отца.

И вот вам рецепт озарения – читай, читай и читай…

К двум часам приходит моя помощница, Валентина. Ей неполных семнадцать лет, и утро она проводит в школе, где, по ее словам, тупеет от идиотских игр. Она нашла меня через блог – однажды вдруг открыла дверь в магазин и заявила с порога, что хочет читать. Вот и сейчас сразу же устраивается за прилавком – распахивает томик «Оливера Твиста».

Я же складываю в сумку десяток отобранных книг и закидываю ее на плечо. Роботакси решаю не вызывать: пройтись по Петербургу пешком – редкое и пока непривычное удовольствие. Солнечный день в разгаре, воздух жарок и густ, он насыщен тяжелыми водяными парами. Город еще полностью не просох, но мох, обметавший стены домов, кое-где уже пожелтел – рободворники счищают его в мешки для мусора. Попадаются даже редкие пешеходы, а по пути я вижу целых два работающих магазина. В новостях сообщали, что горожане постепенно возвращаются в центр, тем более что все системы жизнеобеспечения и без Феба нормально функционируют, у них локальная автономность. Правда, возвращаются в город отнюдь не кролики – те, насколько я понимаю, уже не покинут свои комфортабельные ТРК. Ну что же, как заметил Дмитрий Максимович, профессор, экономист, недавно тоже пришедший в мой Клуб, историю никогда не движет народ, историю движет пассионарное меньшинство.

Через полчаса неторопливой ходьбы, я оказываюсь у знакомого здания нашего Института. Роман, как обычно, сидит в холле на втором этаже, в отделении, так оно называется, долгосрочной реабилитации. Он в полосатой пижаме, перед ним – телевизор, где сменяют друг друга картинки без звука. А еще рядом с ним столик, на котором раскрытый блокнот и увесистый, чтобы было удобнее брать, карандаш. Он никак не реагирует на мое появление, все так же всматривается в экран – там через бескрайнюю степь несется стая сайгаков. И открытая страница блокнота тоже совершенно чиста: не появилось ни новых формул, ни каких-либо торопливых записей. Роман уже три месяца пребывает в таком состоянии, не разговаривает ни с кем, никого из знакомых не узнает, лишь иногда, вдруг, как бы спохватываясь, набрасывает в блокноте несколько уравнений. Герда утверждает, что это нечто феноменальное: вырисовывается целая область совершенно новой, парадоксальной, жутко интригующей математики. И так же иногда он произносит несколько слов на неведомом языке – автоматически включается диктофон, но как лингвисты ни бьются, расшифровать сказанное не удается. Предполагается, что этот язык стремительно эволюционирует. Он чуть ли не ежедневно обновляет и грамматику, и словарный запас. Мы за ним элементарно не успеваем.

Это следствия пережитого нами трансцензуса. У каждого из нас он проявляет себя по-разному. Маша, например, те же три месяца, забросив все, бьется, чтобы воссоздать музыку, которую она слышала во время сеанса. Тоже ничего не выходит, она считает, что в человеческой музыкальной культуре вообще нет таких звуков. Зато Шаймире исключительно повезло: сенсацию на последней выставке произвел ее цикл картин о живых городах. Не знаю, как она это сделала, но при взгляде на полотно сразу чувствуется, что изображен здесь не просто город, а еще и живое, мыслящее существо; краски дикими сочетаниями просачиваются в мозг, говорят, что на презентации было несколько обмороков. У Эльдара наблюдается расщепление личности: он во время психоаналитического сеанса вдруг начинает говорить разными голосами – то мужским, то женским, то вообще лепетать как младенец. Герда же создала теорию «встречного хаоса», и если у нее проявилось что-то еще, то она об этом глухо молчит. А у меня вдруг начал брезжить роман, причем удивительный, непохожий на все, что я писал раньше. Проступает он крохотными разрозненными фрагментиками, и я пока не уверен, что сумею его завершить.

А еще через полчаса я оказываюсь на другом конце города. В данном случае я все же вызываю такси и, скользя взглядом по пейзажу за окнами, отмечаю, как за три солнечных месяца преобразились скверы, сады и парки. Деревья уже ярко зазеленели, кусты тоже покрыты листвой, глянцевитой, упругой, пропитанной тягучими соками, трава на газонах постепенно затягивает земляные проплешины, а перед школой, где Герда ведет занятия по развитию творческого воображения (проще говоря, приучает детей читать), сооружена настоящая клумба: распускаются, взирая на солнце, чашечки желто-красных тюльпанов.

Вестибюль школы пустынен, уроки уже закончились. Занятия, которые здесь Гера проводит, считаются дополнительными. Однако детям они страшно нравятся и, как она мне не без гордости сообщила, их начинают посещать даже некоторые родителя.

Двумя аккуратными стопками я выгружаю книги на столик перед доской с расписанием. В основном это классические приключенческие романы: о путешествии к центру Земли, о поисках таинственных копей царя Соломона, о первой фантастической экспедиции на Венеру, о человеке, который открыл способ как стать невидимым. То, что требуется для пробуждения интереса к чтению. В детстве, помнится, я проглатывал их один за другим. В класс, где идет занятие, я не заглядываю. С Гердой после завершения эксперимента мы физически ни разу не виделись. Общаемся мы только по переписке. Все-таки транспарентность кошмарная штука: знаешь о симпатичном тебе человеке такое, чего ни в коем случае не следовало бы знать. Ложка дегтя, которая отравляет весь мед. Герде это мое о ней знание непереносимо. Расставаясь, она строго сказала, что больше мы никогда не увидимся, ты уж прости.

В общем, тревожить Герду я не рискую, Но я обхожу школу со стороны палисадника и осторожно заглядываю в окно. Герда стоит перед школьной доской и о чем-то рассказывает, увлеченно жестикулируя, вот, вероятно, задает какой-то вопрос. Взметывается по классу лес рук, и я вижу, что среди слушателей действительно присутствует несколько взрослых.

По-моему, они увлечены не меньше детей.

Молодец, думаю я о Герде.

Конечно, один класс – тоже лишь капля в море. Вместе с тем Герда как-то сказала, что кризис – это ситуация высокой неопределенности. Это бифуркация, порождающая несколько версий будущего. Причем именно из-за этой неопределенности достаточно небольшого толчка, чтобы развитие двинулось по нужной нам траектории.

Не знаю.

Все может быть.

Синергетика с ее математическим аппаратом для меня слишком сложна.

Мне остается лишь верить.

Но страстная вера – это тоже своего рода трансцензус.

Она тоже преодолевает границы привычного бытия.

Возносит человека на вершину горы.

И потому, глядя сквозь стекло на взбудораженный класс, на поросль рук, на экспансивную жестикуляцию Герды, я начинаю верить, что восхождение началось.

Оно уже началось.

Здесь действительно зарождается будущее.