Треугольник

Я долго не спал. Слишком много всего думалось, само собой как-то. Но потом я устал думать и провалился в сон. Все-таки двойник что-то напутал…

…Я шел из школы за мамой. Ее снова вызвали к завучу. Мне было не привыкать. Маме тоже. Но все равно был какой-то неприятный осадок. Потому что все снова случилось из-за Герасимова. Я взгрел его за одного третьеклассника. Не знаю, чего уж они там не поделили, но Герасимов взял его за подбородок и сильно толкнул, а потом еще и крикнул ему парочку не самых ласковых слов. Третьеклассник показался мне похожим на Пальму: такой же светлый, растрепанный, с напускной серьезностью. Только совсем не большой. Может, Пальма и был как раз таким в его возрасте? Маленьким, взъерошенным, смотрящим на все вокруг из-под нахмуренных бровей?

Короче, я снова врезал Лешке. Даже не врезал, а только пригрозил. Это он ударил меня первый. Только этого, увы, никто не видел. Все прибежали, только когда я решил дать ему сдачи. Это я рассказываю так просто, а на самом деле вовсе не так было, у меня даже коленки тряслись, но под брюками этого не видно… Ну и все. Теперь вот я шел за мамой и думал, что когда-нибудь я точно Лешку убью. Ну почему он всю жизнь должен портить мне эту самую жизнь?

Я пнул камешек, лежащий на асфальте. Камень был совершенно "пляжного" вида: гладкий, серый, без единого пятнышка, он совершенно не вязался с городским ландшафтом. Он быстро выкатился к дороге. Я поднял глаза.

И тогда я увидел "девятку". Бежевую "девятку", до смерти знакомую. Ту самую…

Мне не было страшно. Или самую чуточку. Но совсем не так, как говорил двойник: наоборот, где-то внутри толкнулась вместе с ударом сердца радость. И тут же оно заходило ходуном, даже дышать стало трудно.

Вторая попытка. Шанс. Тот самый, которого я так хотел. Каждый имеет право на второй шанс. И я тоже.

Я поднял камешек и крепко сжал в кулаке: будто он мог принести мне удачу. Удача была мне нужна. Я так сжал пальцы, что стало больно. Я рывком толкнулся вперед — прямо под колеса…

Я распахнул глаза и вытер со лба выступивший пот. Я точно знал, что больше не усну. Этот сон не был страшным. Но почему-то было тревожно. Слишком легко все случилось. Мне почти не было страшно. Было даже как-то… легко.

И тут меня пронзила холодная мысль, что я испугаюсь прыгать под колеса. Испугаюсь и не смогу. Я просто побоюсь использовать свой второй шанс.

Но ведь я смогу! Разве это так уж трудно? Я даже видел, что совсем не трудно.

Но, черт возьми, почему так предательски колотится сердце?

Я тихонько встал с матраца и снова подошел к окну. Двор был хорошо виден — похоже, здесь не был разбит ни один фонарь. И включали их добросовестно. Я осмотрел этот небольшой дворик. Ничего в нем не привлекало внимания, особенно сейчас, когда людей совсем не было. Я снова представил, что я один на свете, как тот мальчишка из учебника риторики.

Но я не один. Со мной Пальма и Юлька. Брат и сестра, которым я должен помочь. Потому они и видят меня. Я им нужен. Они надеются на меня. Они ждут.

А я ничего не могу сделать. Я же не врач.

"Так и моя тоже, дурак", — вспомнил я. Это Юлька сказала Пальме. Когда он буркнул, что это — его проблема. Это и правда его горе. Но и Юлькино тоже. Одно на двоих…

Или на троих?

Где-то в коридоре вспыхнул свет. Вспыхнул и тут же погас. Но я испуганно замер, а потом рванулся туда, в глубь квартиры.

В ванной комнате стоял Пальма. Он испуганно посмотрел на меня — наверное, не ожидал меня увидеть в такое время. Признаться, я тоже не думал встретить тут Пальму.

— Ты что? — спросил я.

— А что? — насторожился Пальма.

— Да я так… Не спится, да?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Не хочется что-то.

— Ага… И мне тоже. Ты что делаешь?

— Стираю, — хмыкнул Пальма.

— Стираешь?!

Я опешил. Нет, вот это он отмочил, а?

— А что? Кому как нравится. Вот ты, например, что делаешь? Не просто же так не спишь?

Я подумал и решил не говорить, по какой причине я не сплю. Я не хотел говорить Пальме про то, что мне приснилось. Никому вообще.

— Просто так, — уверенно заявил я.

— Просто так ничего не делается, — мотнул растрепанной головой Пальма. Но дальше спрашивать не стал.

В тазу в ванне отмокала моя рубашка.

— Пальм…

— Чего тебе? — хмуро протянул он.

— Зачем ты ее стираешь? Ее выбросить пора, правильно Юлька сказала…

— Да ладно… Что мне, трудно, что ли?

Я даже не просил его стирать мне рубашку. Я вообще о ней забыл. "Калифорния" уже сидела на мне, как родная. Я почти забыл о существовании некогда белой рубашки.

— Давай я сам ее постираю, а? — попросил я. Мне почему-то было стыдно.

— Да не… Не надо. Я уже почти все…

— Ну а почему ночью-то?

— Не спится. А делать что? Какая мне разница, все равно скучно. Так хоть делом займусь.

Я сел на краешек ванны.

— А ты почему не спишь? — спросил я. Пальма пожал плечами. Он ничего не сказал. Наверное, тоже не хотел отвечать. Ну и ладно.

— Пальма… — вырвалось вдруг у меня. Шепотом. И я сам испугался того, что именно хотел спросить. Пальма, кажется, понял меня. Во всяком случае, он не сказал: "Чего тебе?". Но и не посмотрел на меня. Похоже, он был здорово расстроен или даже обиделся. Наверное, потому что я проболтался. Я уткнулся взглядом в плитку на полу.

— Пальма… А надежды совсем нету? Никак?

Он снова пожал плечами. Задумался. И хмуро ответил:

— Да как тебе сказать.

— Как есть… Знаешь, Пальма, двойник сказал, что есть люди, которые меня увидят… Значит, я им нужен. Нужен позарез. И что я должен буду помочь…

— Ты никому ничего не должен, — покачал головой мальчик. — А мне в особенности.

— Должен. Но даже не так. Двойник сказал, что я сам захочу помочь.

Пальма вопросительно наклонил голову. Недовольно нахмурил брови. Или даже не недовольно, а с каким-то сумрачным ожиданием.

— Я… я бы хотел, — запинаясь, выговорил я. — По правде хотел бы. Пальма! Понимаешь ты? У меня есть шанс, а у тебя нету. Но ведь и у тебя он должен быть. Ведь так, Пальма? У всех! Ну скажи, может можно что-нибудь сделать? Не бывает так, чтобы никак нельзя!

— Да что ты можешь сделать?

— Так вот и скажи мне! Что я могу сделать? Я тебя еще вчера спрашивал, а ты молчал!

— Да ничего, Кот. Знаешь, сколько надо денег, чтобы что-то сделать? И то уже поздно!

Вот оно. Вот и зацепка. Сколько надо денег. А правда, сколько? Тысячи? Миллионы?

— Сколько? — тихо спросил я. Мы уже и так перешли на громкий разговор, плавно вытекающий в крик. Могли разбудить Юльку.

— Больше миллиона. А то и полтора.

Полтора миллиона. Полтора миллиона — это, конечно, не десять рублей. У меня таких денег нет. У Пальмы, разумеется, тоже.

— Ну что? — хмыкнул Пальма. — Поможешь? Может, мы их нарисуем?

Нет. Мы, конечно, их не нарисуем. Особенно я… Я кружочек ровный и то не могу нарисовать. Я так и сказал Пальме, надеясь хоть немного поднять ему настроение.

— Вот видишь. Давай пойдем спать. А рубашка пускай отмокает.

Я кивнул. Мы пошли в зал и легли на своих матрацах в разных концах комнаты. Я лег тоже. Но спать не мог, слишком тоскливо было на душе. Всю ночь я думал о том, что мне сказал двойник. Что тем, кто меня увидит, нужна будет помощь.

И я мог помочь.

Утром мы проводили Юльку в школу. Одну. Пальма снова остался дома. Я не стал проводить с ним воспитательные беседы. Все равно они ему не нужны, равно как и мне. Еще подумает, что я — зануда.

И вообще беседа не клеилась. Никакая, даже на самые отвлеченные темы. Я было завел разговор про футбол: мы как раз его смотрели по старенькому черно-белому телевизору.

— А ты смотрел, Пальма, как бразильцы в прошлый чемпионат выиграли? Я не смотрел. У меня брат зато видел, он по футболу с ума сходит.

— Нет, не смотрел.

— А интересно, кто в следующем выиграет, да? Через два года узнаем. Здорово?

Это было не здорово, а посредственно. Но надо было разговорить Пальму.

— Ага, — кивнул он. Но я видел, что ему все равно.

— А у Глеба во всю стену плакат со сборной Бразилии. Он мне раньше все время объяснял, кто там кто есть. А мне раньше это было жутко неинтересно, я футбол не любил. Я машинки собирал. А ты что-нибудь собирал?

— Ниче я не собирал…

— А Юлька?

— А почем я знаю!

— Ну, вы вроде как брат с сестрой.

— Вроде как, — хмыкнул Пальма. Я отвернулся от него и стал смотреть, как кто-то из "Динамо" отбирает мяч у "Локомотива". Господи, ну и как с ним разговаривать?

— Ну чего ты рычишь?

Пальма удивленно посмотрел на меня.

— Я? Рычу?

— Ну не я же! Ты рычишь! Со вчерашней ночи, между прочим!

— Рифмоплет, — пробурчал Пальма. Я покачал головой. Нет, с какой стати я должен это терпеть? Чего это у него? Переходный возраст, что ли? Или что?

Я мысленно представил себе больничную палату. Я ее хорошо помнил: некрасивая, серая, вся пропитанная запахом больницы. И три койки со старыми матрацами, вроде таких, что в поездах. Только печати на простынях другие.

Мамы в палате уже не было. Вообще никого не было. Я обрадовался — значит, ее уже выписали, и сейчас она, наверное, едет домой с Глебом и отчимом. А возможно, она уже дома. Наконец-то все налаживается.

Так может, написать ей про себя? Или лучше дождаться "девятки"? Чтобы все с начала?

Я кинулся в коридор. Мне нужно было зеркало.

Я нашел его на первом этаже, возле стола Гитлерши-консьержки. Только за столом сидела не она, а совсем молодая девушка. А рядом стоял знакомый Вася: тот самый, которому я писал записку. Они с девушкой играли в какую-то игру на бумаге, вроде крестиков-ноликов, но со словами, а не со значками.

Я подошел к зеркалу и постучал по нему пальцем.

— Эй… двойник! Март! Воспоминание…

Тот, что в зеркале, повторил все за мной. Я постучал снова, но ничего не произошло.

— Кот! Помоги! Ну двойник, ну покажись уже, а?

Нет, похоже, у него не было ни малейшего желания приходить ко мне на помощь. Что ж, он предупреждал: сказал, что часто приходить не будет. Я вздохнул и развернулся к девушке и Васе.

И чуть не вскрикнул от неожиданности. Передо мной стоял я сам, то есть мое воспоминание. Господи, как же тяжело к этому привыкнуть.

— Ты ненормальный? — выругался я. — Я чуть не умер!

— Тю…

— Вот тебе и "тю"! А чего ты приперся?

Его большие и без того глаза сделались похожими на блюдца.

— Как — чего? Ты звал!

— Так я уже подумал, будто ты не придешь.

— Подумаешь… Могу и уйти.

Я поспешно замахал руками.

— Нет, не надо. Слушай, я спросить хотел… А кстати, мама уже дома? Ты не знаешь?

— Уже с вечера вчерашнего.

Я слегка обиделся.

— Так чего ты мне не сказал? Мог бы и предупредить, не развалился бы…

— Ты не спрашивал.

Пальма номер два. Чего у них сегодня такое случилось у всех? Я подтянул спадающие с пояса джинсы и спросил:

— Так мне сказать маме или не надо?

— Чего сказать?

— Ну, про себя?

Он поднял брови.

— А как ты скажешь?

Вот чурбан!

— Напишу на бумажке, — медленно и четко объяснил я ему. Тот усмехнулся.

— Ты думаешь, я совсем кретин, да? Ты бы еще по слогам мне сказал. Я не про то, каким образом ты это сделаешь. Я спрашиваю, как именно ты напишешь? Какими словами?

— Что значит, какими? Обыкновенными. Скажу, что я живой. Что скоро вернусь. Что не надо за меня волноваться… Ну и еще там что-нибудь.

— Ну и зачем?

— Что значит "зачем"? Она же, наверное, расстроилась! А я ей все объясню!

Двойник покрутил пальцем у виска.

— Март! Ты хочешь, чтобы у нее по правде инфаркт был, да? Ты думай головой своей! А если ты не вернешься? Что тогда? Она же с ума сойдет, Март!

Я напрягся. Я не имею права не вернуться.

Двойник грустно посмотрел на меня. Похоже, ему меня было жалко. Но я не люблю, когда меня жалеют.

— Значит, не надо? Не надо писать?

— Не надо…

— А что надо? — прошептал я. Я разозлился. Черт возьми, ведь он все знает! Знает, что со мной будет! Знает, как помочь Пальме и Юльке! Знает, что я сейчас думаю, что я буду делать сегодня днем и завтра утром! Знает, сколько мне еще ночей придется мучаться — пытать себя неизвестностью. Знает, все знает!

— Да нет, Март, — покачал он головой. — Не знаю, правда. Я ничего не знаю о том, что будет с тобой. Правда. Я всего лишь воспоминание, я знаю только то, что было, а не то, что будет! Только. Честное слово.

— Но ты же прочитал сейчас мои мысли! — крикнул я.

Он кивнул.

— Да… Это я могу. Но я не читаю твои мысли. Я просто знаю, о чем ты подумаешь. Понимаешь? Я чувствую. Я же все-таки часть тебя, верно?

Я провел пальцем по зеркалу и прислонился к нему лбом. Я долго стоял так, с полчаса, наверное. Я думал, что двойник ушел, но он так и стоял сзади.

— А еще я знаю, что тебе снилось сегодня.

— Ну и что? — устало выговорил я. Мне было все равно.

— Ты не бойся. Это нормально…

Я вскипел.

— А кто тебе сказал, что я боюсь? Да ты ничего про меня не знаешь! Ты вообще другой человек! Никакое ты не воспоминание, а просто так! Просто так, жалкое подобие… человека.

Он грустно улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. — Это так. Я жалкое подобие. А ты кто?

А я кто? Кто я, в самом деле?

— Я — труп, — процедил я сквозь зубы. — Я жертва ошибки. Ты сам сказал.

Я выплюнул это и, развернувшись, пошел к выходу.

До дома я собрался дойти пешком. Но потом меня стала грызть совесть — а вдруг Пальма там у себя дома изводится оттого, что я куда-то делся?

Тут же я осознал всю комичность этого предположения. Ладно, Пальма, может, и не волнуется. Но, в конце концов, я не дурак — плестись пешком до дома, который вообще непонятно в какой стороне, когда я могу добраться до дома за одну секунду.

Я задумался, пытаясь представить себе Пальмину и Юлькину квартиру. Вместо нее у меня перед глазами встала моя комната. Вернее, наша с Глебом. Та самая комната, с огромным плакатом бразильской сборной на Глебкиной стене.

А на моей стене плакатов не было. Был только портрет маленькой девочки в мальчишеской фуражке. Фотография была черно-белая. На самом деле эта фотка вовсе не такая уж старая: эта девочка с портрета — моя мама, ей тут девять лет. Так что я сейчас старше на четыре года. Почти уже на пять. Смешно думать об этом — что маме девять лет, а мне тринадцать.

За столом у компьютера сидел Глеб. Он набирал какой-то текст. Наверное, реферат. Он часто пишет рефераты, особенно по физике и биологии. Про всякие жиры и углеводы. Скучное занятие, но деваться некуда.

Мама и отчим разговаривали на кухне. Я стал слушать их и скоро понял, что отчим говорит, где и как меня похоронили. А ведь и правда, где-то должны были. А я и не видел. Не подумал. Может, оно и хорошо, что не видел. Надо же, даже в голову не пришло, что меня похоронят.

Тогда что же будет, когда я прыгну под колеса? Если меня отвезут в больницу, тогда кто же будет… там? Под землей? Двойник сказал, что все будет нормально. Но чтобы было нормально, надо, чтобы никто не вспомнил о том, что я уже окочурился один раз. А разве так бывает?

А может, время перемотается назад? Будет пятница, седьмое мая. И не будет всего того, что сейчас происходит со мной. Не будет двойника, овчарки, крыши девятиэтажки, не будет ничего.

Значит, я все это забуду? Наверное, так. Иначе не сходится. Но нельзя же перемотать время на несколько дней назад! Я же не дурак, понимаю это. А тогда, когда я пытался перевести свои часы на три дня назад, я просто отчаялся. Я, конечно, вел себя, как болван. Но тогда я верил, что это возможно. Теперь же я понимаю, что это не так. Я все хорошо понимаю. Если время перемотается из-за меня, то есть для меня… то оно перемотается и для других. Это просто нереально…

Я задумался. Несколько дней назад я даже и не думал, что все, что уже случилось со мной — возможно. Так что глупо говорить о реальности.

Фантастика! Чего только не бывает на свете, а? Одно хорошо — сейчас я уже не думал обо все произошедшем как о чем-то страшном и совсем диком. Похоже, человек действительно ко всему привыкает. Я не могу сказать, что я привык к этой неразберихе. Но, по крайней мере, она уже не пугала меня так, как раньше. Главным образом — потому, что у меня появилась надежда. А еще Юлька и Пальма, черт бы его побрал, свинью такую…

Пальма сидел перед телевизором точно так же, как сидел тогда, когда я, не выдержав его вредности, телепортировался в больницу. Похоже, даже канал не переключал. Хотя футбол уже закончился. Интересно, он вообще видел, что я отлучился?

— Кто выиграл? — подошел я сзади. Пальма подпрыгнул от неожиданности.

— Совсем обалдел — так сзади подкрадываться? Я чуть не умер от страха, Котище!

Пальма обиженно отвернулся.

— Выиграл кто? — повторил я так, будто ничего не случилось. Только с ноткой нетерпения. Пальма шмыгнул носом и пожал плечами.

— Я, что ли, следил? Мне по фигу… Кажется, "Локомотив"…

— А чего ж ты делал? — удивился я.

— Завтракал. А чего?

— Да ничего… Мне показалось, ты телик смотришь.

— Я смотрел. Сейчас кино показывали одно, жутко прикольное. А потом еще новости слушал.

Я посмотрел на свои часы. Они, конечно, показывали какую-то ерунду — половину седьмого вечера.

— Я не понял, — пробормотал я. — Так сколько щас времени, что ты уже и кино посмотрел, и новости?

— Двенадцать часов. Пять минут первого.

Ого себе я путешествую! А я думал, прошел час всего… Но почему так много? Почти три часа. Я даже не заметил этого времени.

В ванной висела моя выстиранная рубашка и галстук. На одной прищепке. Я провел по нему пальцем: он высох за ночь. Да уж, нестандартное мышление у Пальмы.

Я вспомнил, как мы с мамой покупали этот галстук. Смешная была история. У меня тогда был дорогущий костюм и такая же рубашка. От какого-то дизайнера. Кажется, это было года полтора назад. Мама решила меня экипировать в школу. Купила костюм, а вот галстука под него в магазине не оказалось. Во всем магазине ни одного нормального галстука, представляете? Только какие-то синие, зеленые, полосатые, но ни одного черного. Мы часа два ходили, смотрели, выбирали… И напрасно. Мне жутко надоела бесцельная ходьба из одного конца магазина в другой, и я потянул маму за рукав.

— Ма… Ну пошли домой. Ну нету же, чего мы ходим просто так.

Мама бросила печальный взгляд на пару отделов, которые мы посетили уже два раза и вздохнула:

— Ладно, пойдем, Котище. Будешь герой дня без галстука.

Я засмеялся.

— Хорошо бы.

Мы вышли на улицу и собрались ехать домой. Я привычно прилип к киоску "Роспечати", когда меня окликнул кавказского вида мужичонка метрах в десяти от киоска. Вокруг него были раскиданы три необъятных на вид баула, с такими челноки катаются обычно.

— Эй, малчик! Тебе майка не нужен какой-нибудь?

— Майка? — удивился я. — Футболка?

— Да, да! Футболка! Надо?

— Да нет.

— А штаны? Хороший штаны, давай покажу!

Я покачал головой.

— Не, не надо мне штаны.

— Идем, посмотришь! Ты только посмотришь, потом будешь говорить, что тебе не надо! Малчик, как тебя?

Я прищурился. Как меня? Чего это такое?

Кавказец улыбнулся жутковатой улыбкой. Зубы у него были белые-белые, но кривые.

— Как тебя? Имя?

— А, имя… Кот.

— Кот? — он снова улыбнулся. Я нервно сцепил пальцы. — Кот Матроскин?

Я опять удивился. Откуда он может знать про Матроскина? Неужели видел по телику?

— Нет, Март…

— О чем вы тут говорите? — подошла мама. Когда я бегу к киоску, она всегда стоит в стороне. Наверное, потому что она знает, что если я нашел такой киоск, мне точно надо денег. Я люблю журналы. Всякие, самые разные. Мне нравится все, начиная от "Вокруг света" и заканчивая комиксами про Микки Мауса. Правда, я комиксы обожаю.

— Вот! Смотри, какой хороший штаны! Я ему говорю — посмотри! А он говорит, не надо! Как так не надо? Всем штаны надо! Как без штанов? Верно я говорю? Тем более надо сначала посмотреть, а уж потом говорить, надо или нет! У меня такой штаны, что тебе точно такой надо!

Я постарался не засмеяться.

— Нам надо галстук, — улыбнулся я. — Есть галстук?

— Галстук? — кавказец оскорблено посмотрел на меня. — Как нет галстука! Есть галстук! Много галстук!

Он стал выворачивать содержимое сумки на картонный ящик, служащий ему прилавком. Я даже не знал, что в челночный ридикюль столько можно впихнуть. Кавказец вывалил передо мной связку галстуков самых разных расцветок.

— Пожалуйста, малчик! А штаны не хочешь посмотреть?

— Не-а…

Я вытащил из кучи галстуков один, более менее приличный, и посмотрел на маму.

— Ну что? Возьмем? Или буду герой дня?

Мама пожала плечами и взяла у меня галстук.

— Сколько?

Он хитро прищурился.

— Для такого молодого человека и очаровательный девушка праздничный скидка! Сто пятьдесят!

Сто пятьдесят — это дешево. Это фигня. Но я почему-то присвистнул:

— Ну ты загнул. Сто.

Кавказец укоризненно посмотрел на меня и покачал черной головой. Волосы у него были такие же темные.

— Нехорошо ты, малчик, делаешь… Как сто? Сто сорок, ладно уж! Но сто! Нет, нет, и не проси!

— Сто двадцать.

Кавказец молчал. Я наклонил голову, ожидая, что он скажет. Мама с интересом наблюдала за мной. Кажется, ей было смешно. Еще бы. Я сам не понял, что на меня нашло: я вообще-то никогда не торгуюсь.

— Ладно… Сто тридцать.

Я покачал головой.

— Или сто двадцать, или ничего.

— Наглый мальчик, ладно уж! Сто двадцать пять! А штаны будешь посмотреть?

Короче, через десять минут мы наконец рассчитались с кавказцем. Он все-таки уговорил нас купить эти штаны. Неплохие, если по правде. Яркие такие и все в наклейках. Они бы здорово подошли к "Калифорнии".

— Скоро Юлька придет, — сообщил мне Пальма. — У нее сегодня четыре урока.

— Счастливая, — кивнул я. У меня по средам семь уроков: шесть с классным часом.

Хотя… Сейчас мне совсем даже не плохо. В плане школы, я имею в виду.

— Чего делать будем?

Пальма мне не ответил. Не слышал, что ли? Я вышел из ванной и пошел в зал. Пальма лежал на матраце и тупо смотрел в телевизор.

— Да чего с тобой? — присел я рядом. — Чего ты какой серьезный?

Пальма мотнул головой.

— Да ну… Сердце что-то ноет.

— А… а у тебя таблеток нет каких-нибудь?

— Таблеток? Есть. Пока тебя не было, три штуки выпил, блин. Ни фига не помогает. Больно.

— Может, врача вызвать?

— А зачем, Март?

— Как зачем? Больно же, ты сам говоришь! А вдруг совсем плохо?

— А ты сомневаешься, да? Чего его вызывать? Ну скажет он мне, что надо в больницу. И чего?

Я не находил слов. Ну не может быть, чтобы никак нельзя было помочь.

Ладно тебе, Кот. Ты же сам себя обманываешь. Ты же знаешь, что можно.

Опять ты? Господи, как же тяжело к тебе привыкнуть… воспоминание.

Ладно, не вздрагивай. Ну так что? Струсил?

Я? Струсил? Отнюдь.

Ага, конечно. Ты не решишься.

Откуда ты знаешь?

Я тебя хорошо знаю. Лучше, чем знаешь себя ты сам…

Я не стал дальше пререкаться с двойником. В конце концов, он прав. И мы оба это знаем. Ладно. Вот придет Юлька, и скажу. Все скажу, все, что надумал прошлой ночью. Раз выхода нет — будем цепляться за маленький шанс.

Юлька пришла через сорок минут. Она пришла бы быстрее, но ей пришлось оставаться после уроков и переписывать словарный диктант по русскому. У них полкласса диктант на двойки написали. Что до меня, то я вообще на эти словарные диктанты не хожу: нас училка всегда предупреждает, когда будет следующий, и я благополучно остаюсь дома спать (ой, ма, так голова болит, кошмар…). Ну, вы видели, какие записки я писал Карташову и Герасимову, так что прекрасно понимаете — мне на словарных диктантах делать нечего.

— Ты что-то глючишь, — заметил Пальма после того, как Юлька рассказала нам, почему ей пришлось остаться в школе.

— Это почему?

— У тебя же по русскому четыре! Я ни в жизнь не поверю, что ты лебедя схватила. Скорее я биологию на пятерку отвечу.

Юлька скорчила брату рожу.

— Ага. Ты еще скажи, что она к тебе придирается все время.

— А то нет! В прошлый раз как классно параграф выучил, а она мне трояк вкатила! Эх, тройка, птица-тройка…

— Во клоун, — засмеялась Юлька. — Кот, он кроме как дурачиться, больше ничего не умеет. Ну скажи, жертва коммунизма, когда он был, этот прошлый раз? Год назад? Или два?

— Три. В шестом классе я отвечал первый параграф. Строение клетки. Про всякие митохондрии и семядоли…

— Семядоли не оттуда, — усмехнулась Юлька. — Вот видишь. Правильно тебе тройку поставили.

— Знаешь, Юлька, что я думаю? Я думаю, тебе все равно, правильно мне поставили тройку или нет. Ты всегда займешь сторону того, кто против меня. Да?

— А то, — Юлька швырнула рюкзак под шкаф. — Ты совершенно прав. Давайте это отметим. Умные мысли посещают тебя нечасто. За это надо выпить.

— Вот, — обиженно сказал Пальма, развернувшись ко мне. — Вот она — любовь к старшему брату.

— А за что тебя любить? За то, что ты все время бухтишь, да?

— Не обязательно. За то, что я есть, — скромно заявил Пальма. Я видел, что Юлька сейчас лопнет от смеха. Она, на всякий случай вооружившись подушкой, стояла возле окна и давила в себе вырывающийся хохот.

— В левом углу ринга спортсмен в синих трусах — Пальма! В правом углу ринга спортсмен в красных трусах — Юлька! Итак, леди и джентльмены, начинаем!

У меня не было в руках ничего такого, что могло бы изобразить гонг, и я просто хлопнул в ладоши.

— А у меня трусы не синие, — повернулся ко мне Пальма.

— Это неважно, — отмахнулся я.

— А у нас весовые категории разные, — покачала головой Юлька.

— Это тоже не важно. Ладно, давайте уже! Такое шоу посмотрю!

— Я с этой стокилограммовой тушей драться не буду!

— Это я — стокилограммовая туша?! — оскорбился Пальма. — Ну, держись!

И был бой. Я с интересом наблюдал за взбесившимися братом и сестрой. Как бы они друг друга не убили, в самом деле! Мечутся, рычат, ругаются! Зря Юлька говорила про весовые категории — по-моему, она пока лидирует… Хотя тут ничего непонятно, только подушки мелькают со скоростью света и трещат по швам.

Через минуту Юлька повалила Пальму и стала душить. Из-под подушки сыпалось много нечленораздельной речи, которая наверняка вся сводилась к одному нецензурному воплю.

— Слезь с меня! Больно! Щас задохнусь, дура! — разобрали мы. Пальма заболтал ногами, пытаясь попасть по Юльке. Ничего у него не получилось, а Юлька придавила его еще одной подушкой. Пальма затих.

— Задохнулся, что ли? — пошутил я. И тут же обругал себя. Юлька, здорово испугавшись, стащила с Пальмы подушки. Пальма лежал неподвижно. Юлька потрясла его за плечо. Я встал рядом.

— Дышит?

Юлька пожала плечами и придвинулась ухом к лицу брата. Пальма раскрыл глаза и заорал, схватив сестру и перевернув на пол.

— Ну что? Моя очередь душить тебя подушкой!

— Ты меня оглушил, псих ненормальный!

— А что, бывают психи нормальные? — Пальма прижал Юльку подушкой. Юлька вделала ему кулаком.

А я вздохнул с облегчением. Господи, а если бы он задохнулся? Это ведь проще не бывает.

— Слезай, — я взял Пальму за плечо. Он с удивлением посмотрел на меня.

— То есть как — слезай? Я только начал играть победу.

— Заканчивай, значит.

Пальма нехотя слез. Юлька, нахмурившись, встала и вместе с подушками села на подоконник.

— Я их изымаю, — сказал я.

— Не дам, — не согласилась девочка.

— Давай, давай. Они станут собственностью нейтральной стороны. Вам я их не доверяю.

Я отобрал подушки и с комфортом устроился на матраце.

— Сегодня пойдем грабить банк, — твердо сказал я.

— Ты что, спятил? — Юлька, кажется, мне не поверила. — Прикалываешься, да? Смешно.

— Да нет, Юль. Не прикалываюсь. Просто… а что делать-то? Денег надо.

— Да как ты банк-то ограбишь? Ты же… Ты что, умеешь грабить банки?

— А зачем? По-моему, у меня столько преимуществ по сравнению с грабителями банков… Ничего такого сложного нету, мне кажется.

— Ага. Только маленькая деталь. Деньги в сейфе. Под замком.

— Ну уж это проще простого. Вы что, не видели, как я Марту спер? Я же могу через двери проходить. И сейф — не проблема.

— Ну ладно. А ты хотя бы знаешь, где эти деньги точно находятся?

— Как — где? Сама же сказала, в сейфе.

— Ага. А если нет?

— Найду. Я могу быть самым классным рецидивистом на свете.

— Ничего подобного. Рецидивист — это тот, кто уже отбывал срок.

— А может, я отбывал… Ну так что?

Юлька пожала плечами. Пальма вообще ничего не говорил — он только слушал наш с Юлькой разговор. Похоже, он мою решимость не воспринимал всерьез. Я, честно говоря, тоже. Но мне совершенно непонятно, как он может сейчас сидеть с такой равнодушной миной на лице.

— Пальма, да что с тобой такое? Тебе нужны деньги или нет? Ты что, совсем ничего не понимаешь? Я могу их достать, правда, могу!

— Да я понимаю. Только надо в другой город ехать на операцию. Я же не поеду один, верно?

— С бабушкой поедешь, — уверенно заявил я. — Тоже мне — проблема.

— А она спросит, откуда столько денег.

— Ну и что? Расскажешь ей про меня.

— С ума сойдет.

— Да ладно. Мы как-нибудь осторожно…

Пальма нерешительно смотрел в окно. Он явно сомневался. Я ждал.

— Надо попробовать, — добавил я.

— Надо, — кивнула Юлька.

Пальма, не отрываясь от окна, сказал:

— Ну давайте. Заодно за телефон заплатим.

И мы пошли грабить банк. Господи, какой неудачной аферой мне это казалось! Чем ближе мы подходили к сберкассе, тем страшнее мне становилось. Мне казалось, что все взоры прикованы ко мне, что все только и думают: "Смотрите, вот этот псих-неудачник, который собрался грабить банк!". А когда мимо нас проехала сине-белая машина с мигалкой, я чуть было не развернулся и не пошел назад. Конечно, я понимал, что никто меня не видит. Что в любом случае я останусь безнаказанным. Но поставьте себя на мое место и представьте себе все мои мысли (мысли вполне законопослушного человека!). Я не думаю, что вам будет уютно. Да еще за плечами висел рюкзак, в который мне предстояло положить столько ворованных денег, сколько я никогда не видел и в руках не держал.

— Короче, — я постарался не терять самообладания и найти хоть какие-нибудь слова. — Когда подойдем, вы куда-нибудь сворачиваете…

— Подожди, как это — сворачиваем? А за телефон заплатить? Пойдем вдвоем, — сказала Юлька. Я не стал говорить ей, что платить за телефон сейчас — высший идиотизм. Пускай идет, мне так будет даже спокойнее. Я буду знать, что не один там, в этом деньгохранилище.

— Ладно. Значит, мы вдвоем заходим, а ты, Пальма, остаешься где-нибудь неподалеку. Юлька платит за свет, а я ищу сейф…

— За телефон, — поправила меня девочка.

— Ага. Неважно. Потом я быстренько тырю денежки и убегаю. Встречаемся там, где стоит и ждет нас Пальма. Ну как?

— План потрясающий, — усмехнулся Пальма. Проще не бывает. Особенно трудна моя роль в этом действии.

— Тебе нельзя привлекать внимание, — тоном шпиона объяснил я. — Могут возникнуть подозрения — ты крутишься в банке, а потом едешь на операцию, которая стоит бешеных денег.

— Да ладно, Агата Кристи, не раздувай.

— Ничуть. Я на полном серьезе. Слушайте… А сколько денег-то брать?

— А бери все, — махнула рукой Юлька. — Чего там, пригодятся.

— Ага, а если их там миллион долларов?

Пальма покачал головой:

— Нет, нету там миллиона долларов. Хорошо бы был миллион деревянных хотя бы. Ты что думаешь, там такие большие суммы хранятся? Кому там нужен миллион долларов?

— Ну, мне, например, — довольно скромно заявила Юлька. — Не помешали бы.

— Куда тебе столько?

— Чтобы были.

Я через силу улыбнулся. У меня колени тряслись. На беду, я вспомнил, как завизжали две стойки в магазине, когда я решил украсть коробку конфет. А что, если и здесь так же?

А вдруг тут камеры особые? Вдруг они меня снимут?

Мне очень сильно захотелось домой. Просто до ужаса.

Когда мы подошли к белым стенам кассы, и Пальма ретировался к библиотеке, я твердо решил, что не пойду внутрь. Мне казалось, что стоит мне перешагнуть порог этого злополучного здания, сирены оглушительно взвоют, и сюда примчится вся милиция города. Да, черт возьми, я действительно так думал. Мне правда так казалось, и ничего больше не надо было, только смыться отсюда поскорее. Больше ничего.

Я не мог и представить, как, должно быть, я смешон со стороны. И что уже совсем скоро я буду вспоминать этот случай, как комедию, как анекдот какой-нибудь. Но это будет потом. А сейчас мне вовсе не смешно.

— Пойдем?

— Пойдем, — вздохнул я, сжимая кулаки, пытаясь спрятать там остатки храбрости. Но эти самые остатки оказались довольно подлыми: они просачивались сквозь пальцы, и пальцы разжимались, становясь ватными и бессильными. Я старался сжать их снова, но они никак не хотели меня слушаться. Я сдался… и шагнул за порог.

Ничего не случилось. Сирены не взвыли, и никто даже не посмотрел в нашу сторону. Юлька подмигнула мне и пошла к окошечку кассы с квитанцией.

Я растерянно озирался по сторонам. Где может стоять сейф? Может, в "коммунальных платежах"?

Я неуверенно подошел к Юльке. Она посмотрела на меня, обезумевшего за несколько секунд, и кивнула. Мне как-то сразу стало легче. Ну ладно…

Я пройду через это окошечко. Да раз плюнуть. Совсем не страшно (если, конечно, не думать о камерах и сигнализации). Даже совершенно не страшно. Ну вот ни капельки…

Черт, похоже, ничего не получится. Самовнушение не действует.

А Пальма?

Если решусь, Пальму спасут. А если нет — значит, нет. Неужели не решусь?

Я разозлился на себя и напролом пошел в стену. Я удивительно легко проскользнул сквозь нее и понял, что все то, что я сейчас делаю — ерунда. Мне некого бояться. Меня не поймают, потому что меня просто-напросто нет.

И так легко и хорошо мне стало от этой мысли, что я понял: все будет отлично. Я снял с плеч потрепанный рюкзак и пошел искать сейф.

Я обошел все кассы. В голову стали закрадываться нехорошие подозрения. Сейфа не было. Нигде.

Ну что за глупость? Разве бывает банк без сейфа?

А может, они хранят деньги за какой-то потайной дверью? А что? Вполне вероятно. Я стал искать какую-нибудь дверь.

Двери тоже не было. Я встал рядом с кассиршей и стал смотреть через стекло на клиентов. Совершенно по-другому смотрится. Все что-то пишут, платят, просят… И все — через стекло. Даже переговариваются через микрофон. Не понимаю, зачем этот сепаратизм нужен? Неужели нельзя нормально разговаривать? Если это в мерах защиты от террористов там каких-нибудь, то тем более неясно. Неужели кусок стекла защитит от автоматной очереди?

Я представил себе, как сейчас сюда врываются террористы, орут: "Всем на пол!" и требуют денег. Кассирша дрожащими руками открывает кассу и сыплет деньги в черную бандитскую сумку…

И тут выхожу я. Я отбираю у бандитов все их оружие и беру их на мушку. Они достают гранату, а я храбро выбиваю ее из их рук. Она не успевает разорваться (конечно, не успевает, а то неинтересная история получается!), и в это время сюда приезжает милицейский патруль… Террористов связывают, а я становлюсь героем…

Ну да, Супермен, размечтался. Если даже сюда и ворвутся террористы, тебе героем ни за что не стать. Ты — нечто бесплотное, несуществующее, тебе даже спасибо не скажут.

Ладно, хватит рассуждать о своей горькой и несправедливой судьбе. Надо деньги искать.

И тут меня пронзила одна очевидная мысль — а если бы граната взорвалась (я прекрасно понимаю, что никакой гранаты нет, и не дай Бог ей появиться, ведь здесь кроме этих людей есть еще Юлька! — но если бы, просто виртуально, здесь все-таки взорвалась бы граната, был бы второй шанс у погибших?

Я хотел прогнать эту страшную мысль, но она, как назло, крепко засела в моей голове. Так всегда — только начнешь думать о чем-то страшном, и ни о чем больше и не думается. А ведь правда, они бы тоже умерли по ошибке!

Но разве может повториться еще раз такая ситуация? Чтобы все эти люди были в этом банке, чтобы сюда ворвались те же террористы, бросили ту же самую гранату?

Это нереально. Это просто нереально.

Значит, не у всех есть второй шанс?

Я посмотрел на Юльку. Она уже ждала меня в кресле.

Ну что с тобой, Кот? Ты здесь, чтобы достать деньги!

Я еще раз осмотрел кассу. Совершенно безнадежно. И тут я заметил сейф. Я даже почти улыбнулся: сейф стоял так близко и так открыто, что не заметить его было идиотством. Я собрался с духом и положил ладонь на холодную сталь.

Жаропрочное, водонепроницаемое, огнеупорное, пуленепробиваемое детище чьей-то фантазии — оно никак не могло бросить вызов мне. Я был сильнее его. Мне стоило протянуть руку — и пачки хрустких бумажек были бы у меня в руках.

А ведь я могу все. Я могу похитить все деньги на свете. Могу сделать счастливыми или несчастными тысячи людей. Я могу делать добро, а могу убивать. Я могу все. Я круче, чем Супермен, круче, чем человек-паук, круче крутого яйца. Я могу все. Я только одного не могу.

И почему-то меня не вдохновляют такие уникальные способности. В сравнении с одной — самой, возможно слабой и примитивной — они просто ничто.

Я закусил губу и сунул руку в сейф. Она тут же наткнулась на что-то бумажное. Я приготовил рюкзак и стал вынимать толстенькие пачки и класть в потрепанную сумку. Мне совсем не было стыдно. И вообще — куда только делся прежний страх? Он здорово мешал мне, встав комком в горле, но сейчас его не было, совсем не было.

Я оглянулся на девушку-кассиршу. Она сидела ко мне спиной и, конечно, не видела, как туго перевязанные денежки волшебным образом перебираются из сейфа в пустоту. И хорошо, что не видела. А то бы больше в банке работать не осталась.

Я сгреб в рюкзак все, что было внутри. Потом рука нащупала пустоту, и я застегнул молнию.

Вот и все. Как просто. Может, то, что я сделал сейчас — это очень плохо. Может. Но я спер эти деньги не у кого-то лично, а у государства, которое отказалось от Пальмы. Так что, ничего страшного не случится, я думаю. Вот только кассиров могут уволить. Но так не бывает, чтобы всем было хорошо. Это только коммунисты в такую сказку верили.

Вот и у меня никак не получается, чтобы везде было хорошо. Жаль, но ничего не поделаешь. Это Пальме нужна моя помощь, а не кассирам.

Я надел рюкзак на плечо и показал Юльке большой палец. Она едва заметно кивнула и пошла к Пальме. А я еще раз подумал, не слишком ли преступным было только что совершенное мною деяние. Пожалуй, слишком. Интересно, на какой срок тянет ограбление банка? Года на три, наверное. Ладно, мне это не грозит. И вообще — это была необходимость. Я бы не стал красть такие деньги без причины.

Я благополучно покинул сберкассу и помахал Пальме с Юлькой. Они помахали мне в ответ. Я побежал к ним.

— Достал, — сказал я.

Мы вывалили на ковер все содержимое моего рюкзака. Пачки тысяче- и пятисотрублевых купюр посыпались на пол. Пальма присвистнул.

И было от чего. Я никогда в жизни не видел столько денег. Когда я накладывал их в рюкзак, мне казалось, их меньше. Да тут не миллион, а миллионов пятьдесят, наверное.

— Кошмар, — довольно объективно заметила Юлька. — Ну и куда нам столько бабок?

— Сама же просила, — засмеялся я. — Мне там считать некогда было. Сколько было, столько и взял.

— Да это понятно… — задумчиво кивнул Пальма. — Но все равно много.

— Ну и ладно. Купите машину, домик какой…

— Домик, говоришь…

— Ну, не обязательно домик… Можно квартиру навороченную.

— Давайте считать, — предложила Юлька. Мы грустно оглядели эту кучу. Да тут до утра не пересчитаешь.

Я взял пачку синих бумажек в руки.

Деньги придумали финикийцы. Зачем они их придумали? Для того, чтобы люди грызли друг друга, пытаясь урвать побольше? Чтобы резали, взрывали, стреляли?

Там, где деньги — там право, закон и власть. Где нет денег — нет ни права, ни власти, ничего. Там только такие, как Пальма. Это не я придумал, это придумали финикийцы. Они жили очень давно, и ничего с тех пор не изменилось на свете. Раньше я думал, что найдутся такие люди, которые сделают все по-другому. А потом понял, что такие люди как раз и называются коммунисты. Или не коммунисты, а социалисты. Или кто угодно. Как ни назови — все равно.

Эти синеватые бумажки — убийцы. Не счесть, сколько человек они уже погубили. Могли погубить и еще одного.

Одна… две… три. Три тысячи. Четыре тысячи.

Десять… пятнадцать…двадцать пять. Двадцать пять тысяч рублей в одной пачке.

— Юль, двадцать пять, — сказал я. — Теперь пятисотки посчитать, а там их помножить, и все.

— Пятисоток тридцать, — сказал Пальма. — Пятнадцать тысяч. Блин, я столько денег в руках держать боюсь.

Я тоже боюсь. Сперва всегда страшно, когда у тебя в руках — сила. Самая высшая сила, которая может все на свете.

Юлька аккуратно складывала деньги в две кучки: розовую и синюю. Розовая была намного больше. Но все равно денег было много.

— А давайте башню строить, — весело предложила Юлька. — Под потолок упрется.

— Миллион триста, — пересчитал Пальма. — Миллион и еще триста… Ужас какой.

— Хватит?

— С головой.

Значит, мне напрасно показалось, что тут пятьдесят миллионов. Но это, в общем-то, все равно. А Пальма, кажется, даже не верит тому, что случилось. Так и не понял до конца.

— Теперь будем ждать бабушку? Может, позвоним ей? — предложил я. — Чтобы пораньше приехала. Пальма, а как она вообще не побоялась тебя здесь оставить и уехать?

— Как не побоялась. Еще как. Я ее еле уговорил.

— А зачем?

— Вот именно, зачем? Зачем ей тут оставаться? Какая разница, останется она тут или нет? Ничего не изменится.

Это верно. Ничего не изменится. Но я бы остался.

— А давно она уехала?

— В понедельник утром. А потом Юлька тебя привела.

Значит, три дня. Уже скоро вернется.

— Так как насчет позвонить?

— Там нет телефона, Кот.

Точно. Дурень, откуда на даче телефон?

— А мобильник? У бабушки нет мобильника?

— А можно подумать, у нас есть! — обиженно буркнула Юлька. — Какой мобильник, Март?

Замечательно.

— Значит, никак не связаться, что ли?

— Значит, никак, — кивнул Пальма. — Да ладно, подождем. Март, ты не думай, что я собрался умирать завтра.

— Ничего я такого и не думаю, — испугался я.

Я врал. Я действительно боялся, что мы потеряем время. А Пальму это совершенно не заботило. Он был спокойный, как удав. Я не понимал его.

— Знаете что, — сказала Юлька, вертя в руках пачку синих бумажек, — Давайте их сгрузим обратно в рюкзак. А то как-то не по себе на них смотреть.

Мы торопливо сложили деньги в рюкзак. Вот странно — мы их достали, радоваться надо. А радоваться не получается. Неужели потому что я их украл? Или не поэтому?

— А я колесо накачал, — вспомнил Пальма. — Может, покатаемся?

— Ты же говорил, что не будешь больше никогда, — подколола Юлька брата.

— Да вот захотелось. А тебе жалко, да?

— Безумно. Пальма, заметь: ты сам нарываешься.

— Бла-бла-бла.

Юлька потянулась за подушкой. Я успел перехватить подушку первым.

— Хватит уже драться, так мы никогда не покатаемся.

— А мы с тобой, Март, и не покатаемся. Сейчас эта свинья сядет за руль и у него ни в жизнь не допросишься покататься, — предупредила меня Юлька.

— Да нет. Март может кататься. Я ему разрешаю.

Юлька попыталась отобрать у меня подушку. Я сунул ее за спину. Господи, эти двое могут жить мирно?

— Все, — сказал я. — Бой закончен со счетом ноль-ноль. Прошу пожать друг другу руки.

— А реванш? — пошутила Юлька.

— Никаких реваншей, — отрезал я. — Вы меня уже замучили. Мир во всем мире…

Через полчаса мы (наконец-то!) выкатили велосипед на улицу. Я с ужасом понял, насколько Юлька была права. Я свою очередь кататься могу уступить кому угодно. Но эти двое вряд ли окажутся такими же сговорчивыми.

— Ну что, Март, — толкнул меня локтем Пальма. — Будем соблюдать правила приличия? Не ударим в грязь лицом…

Я сперва не понял, о каких правилах приличия он говорит. Но догадался, когда он отдал велосипед Юльке. Она явно не ожидала от брата таких проявлений вежливости в душевном порыве.

— Спасибо, — довольно удивленно сказала она. — А может, как-нибудь вместе?

— А как? Ты в седле, Кот на багажнике, а я где?

— А ты пешочком. Да шучу, шучу, — засмеялась Юлька, глядя на оскорбившееся лицо Пальмы. — Ты на раме. Сядешь?

— Давайте лучше я на раме, — предложил я. — Я меньше, ехать легче будет.

Короче, так мы и сделали. Я разместился на раме, а Юлька — на багажнике. Пальма здраво рассудил, что крутить педали будет он, поэтому Юльку пришлось ссадить на багажник. Оказалось, довольно ничего. Мне, правда, было не очень удобно (а вернее — совсем не удобно), а Пальма немножко не справлялся с управлением, но в остальном все было просто отлично. Мы объехали вокруг школы, проехали супермаркет и выехали к магистрали, а оттуда — снова во двор.

Я уже почти что забыл, как это здорово, когда ветер несется прямо навстречу тебе, и ты рассекаешь его, как парусник. Последний раз я катался на велосипеде четыре года назад: я тогда как раз научился кататься на двухколесном. Это был Глебкин велик, его угнали в августе. Хорошо, хоть не в июне, а то бы никогда не научился…

— Здорово, да? — весело спросил Пальма, когда мы сделали второй круг у школы.

Было здорово. Мы смеялись, болтали, и, казалось, ни на секунду не вспоминали о том, что дома в рюкзаке лежит украденный миллион, о том, что один из нас может скоро умереть, а еще один уже умер. Было здорово — только ветер свистел в ушах, не оставляя в голове никаких дурных мыслей и ничего, кроме пьянящего веселья. Мы хохотали, как безумные; а спроси хоть кого из нас, отчего — мы не смогли бы ответить. Нам просто было хорошо. И хотя я согнулся в три погибели, а на стальной раме сидеть было не очень комфортно, и ногой я часто цеплял асфальт — мне было весело. Мне никогда раньше так не было весело, черт возьми!

— Март, а ты знаешь, как правильно говорить — у рыбей нет зубей, у рыбов нет зубов или у рыб нет зуб? — спросила меня Юлька. Я улыбнулся.

— А я тоже знаю загадку, — сказал я, в сотый раз поправляя мешающуюся длинную челку, — Расскажи без материнки, на фиг падают снежинки?

— Это чего, загадка, что ли? — не понял Пальма.

— Ну да. Знаешь ответ?

— Нет. А чего она какая нескладная?

— Как это — нескладная? В рифму.

— А я знаю! — весело крикнула Юлька. Мы как раз проезжали стройку, и было шумно: наверное, работал кран. — Наконец зима пришла!

Мы с ней засмеялись, а Пальма недовольно посмотрел на меня.

— Это чего, ответ?

— Да, — сказал я. — Это ответ. Пальма, ну как до жирафа, честное слово. Давай загадывай.

— Что загадывать?

— Загадку. Твоя очередь.

— А я не знаю больше.

— А ты вспомни.

Пальма сосредоточенно крутил педали, напряженно вглядываясь куда-то в одну точку. Он вспоминал. Кажется, безуспешно.

— Не, не могу.

Я поворочался на раме, пытаясь облегчить страдания затекшей ноги.

— Пальма, не ленись. Давай. Сконцентрируйся. Ты сможешь, Пальма…

— Мы в тебя верим, — подхватила Юлька. — Давай, Пальма!

Мальчишка устало покачал головой.

— Ну ладно. Красная головка торчит на грядке.

Мне тут же пришла в голову мысль, что это может быть морковка. Но с другой стороны, должен же быть какой-то подвох, верно? Я посмотрел на Юльку.

— Знаешь?

Она пожала плечами.

— Давай подсказку! — потребовал я.

— Никаких подсказок. Это загадка без подсказки.

— Тогда сдаемся.

— Ну подумайте, это очень простая загадка!

— Да не знаем мы, что это такое, — Юлька толкнула Пальму кулаком в спину. — Раскалывайся, Тольятти.

— Красноголовый грядкоторчатель! — засмеялся мальчик. Я не выдержал и прыснул тоже. Мы ехали и ржали, как ненормальные, а недовольные люди со скучными лицами, мимо которых мы с хохотом проносились, строго поджимали губы. Спорю на что угодно, они завидовали нам. У нас было то, что не купить ни за какие деньги. Деньги — это бумажки. А у нас было нечто куда дороже них. У нас было детство. То самое детство, когда можно, никого не стесняясь, ехать на велосипеде, растопырив ноги и громко заливаясь смехом. И нам завидовали.

И я тоже буду завидовать… если стану взрослым.

— А пускай Март сядет в седло! — предложила Юлька. Я даже похолодел сначала от этой мысли.

— Ты что говоришь такое, Юлька… Как я сяду?! Как это?

— А что? Прикольно, — подхватил Пальма. — Садись! Во все обалдеют!

— Я вас не увезу, — попытался отпереться я.

— Увезешь! Давай садись! — Пальма резко затормозил. Я взвыл — от толчка моей пятой точке пришлось несладко.

Видит Бог, я не хотел этого делать. Я считал это глупостью. То, что это довольно забавно, я отрицать не берусь, нет. Катящийся сам по себе велосипед наверняка интересно смотрится. Но ни к чему это, ну правда, ни к чему. Можно, в конце концов, людей напугать. Да и вообще. Ну нехорошее у меня предчувствие.

— Может, не надо?

— Надо, Кот, надо…

Я спрыгнул с рамы на землю (бедные мои задние конечности!) и прогнал Пальму из седла.

— Тебя я везти не буду. Только Юльку.

— Интересный поворот! — возмутился Пальма. — Почему это?

— Ты тяжелый. Я перенапрягусь. Сначала Юльку, потом тебя.

— Я же вез вас троих!

— Молодец. Возьми с полки пирожок. А я не буду.

— Ну ладно. Тогда только кружок вокруг школы. А потом за мной!

— А может, ты его сначала прокатишь? — предложила Юлька. — А то деточка не накаталась. Пускай покатается.

— Юлище, я от тебя не ожидал… Как это мило с твоей стороны, — Пальма благодарно пожал сестре руку и уселся на багажник.

Вот юмористы. У меня личное "Кривое зеркало"!

— Ну что, вокруг школы?

— Ага, давай.

— Мы сейчас приедем, — я выправил руль и помахал Юльке. — Мы недолго!

— Да ладно, катайтесь, меня и так уже от этого багажника мутит.

— А мне очень даже хорошо, — довольно сказал мальчик у меня за спиной. Я резко нажал на педали. А Пальма не такой уж тяжелый, вон как легко велик пошел. Может, я бы и вдвоем их смог увезти.

Мы поехали вокруг школы. Пальма весело насвистывал песню про жареного цыпленка без документов, а я думал, что нам теперь делать дальше. Я добыл деньги, а значит — все близится к концу, верно? Скоро мы поедем в другой город… кстати, в какой город-то, я так и не спросил?

— Пальма, а куда тебе на операцию?

— А? Да в Москву или в Питер, так сказали. Там оборудование есть специальное, а у нас нету такого… А что?

— Да так. А Юлька поедет?

— А куда ж она денется? А ты поедешь с нами?

— Конечно.

Конечно, поеду. Это очень легко устроить. Я могу поехать куда угодно.

А если мне надо будет прыгнуть под машину? Ведь я достал деньги, а значит — все, конец. Или еще не конец?

Я стал думать о "девятке". И вспомнил два маленьких лица из газеты.

Еще не конец. Есть еще шофер. Как я мог забыть о нем?

И тут дверь школы распахнулась и оттуда выбежал Лебедев. Я замедлил ход. Точно, уроки закончились. Сейчас весь мой класс повалит домой.

Я остановился.

— Ты что стоишь? — удивился Пальма.

— Сейчас поедем, — машинально ответил я. Пальма поднял глаза на Лебедева и, кажется, догадался.

— Пойдешь к нему?

Я покачал головой. Лебедев расстегнул рубашку и поправил рюкзак. Тут же на него из дверей налетел Старостин.

— Ты чего в дверях расселся! — буркнул Игорек. И заметил Пальму на багажнике. Брови у него взметнулись вверх. А Пальма (вот свинья какая!) толкнул меня в бок и крикнул Старостину:

— Сам едет, да! — и добавил мне: — Давай, езжай.

И я поехал. Зачем только, сам не знаю. Лебедев со Старостиным внимательно смотрели на Пальму.

— Супермашина! Едет без физического вмешательства!

На крыльце собрался почти весь класс. И все смотрели на чудо-велосипед, ничего не понимая. Все, кроме одного. Я посмотрел на него, и мне показалось, встретился с ним взглядом.

Да нет же, мне это только показалось! Не может этого быть.

Я вывернул руль и очень быстро рванул отсюда.

— Ну что ты? — расстроился Пальма. — Такое шоу было…

— Шоу?! — я затормозил. — Шоу, да?

Я швырнул руль на землю. Пальма едва успел соскочить с багажника.

— Март! Да что случилось, Март?!

Я побежал к крыльцу. Все по-прежнему стояли возле школы. Наверное, обсуждали паренька со странным велосипедом. Только бы не догадались связать его со мной. Я посмотрел на Герасимова. Он все-таки не видел меня.

Но он догадался. Я точно знал, что он догадался.

Так ли это плохо? Если подумать, то не очень. Что он может — рассказать одноклассникам? Или моей маме? Она не поверит Герасимову. А если поверит? Да нет, кто для нее Герасимов. Она попросту его прогонит.

Но почему-то мне кажется, что не должен он был это видеть.

Лешка посмотрел в мою сторону. Я отшатнулся и наступил на ногу подходившему Пальме.

— Ты что, Кот?

— Молчи… Пальма, не говори ничего.

Герасимов подошел к нам. Мне стало жутковато. Но вместе с Герасимовым подбежали и остальные мои одноклассники, и я немного успокоился.

— Как ты это делаешь? — спросил Мишка Делиев. Он, по-моему, изумился больше всех. Сейчас глаза у него были даже не круглые, а квадратные.

— Делаю что?

— Ну… это.

— А, это… Да просто.

— Пальма, поезжай. Пожалуйста! — взмолился я.

Пальма сел на велосипед и посмотрел на меня, а потом на багажник. Герасимов хитро прищурился.

— А меня прокатишь? — спросил он.

— С какой стати? — не растерялся Пальма. — Мне домой пора.

— Ага, — кивнул Лешка. — Домой.

Я хотел провалиться сквозь землю. Пальма взлохматил густые волосы и поехал к Юльке. Она прислонилась к забору и ковыряла кроссовкой землю.

— Вы че как долго?

— Там такой цирк был, — смеялся Пальма. — Я еду на багажнике, а тут из школы выбегают Кошачьи одноклассники. Так у них у всех челюсти отвисли! Жалко, что ты не видела! Такое зрелище, вообще…

Юлька настороженно посмотрела на меня.

— Ты что-то темнишь, коммунист. Вот Март не смеется.

— Да он вообще какой-то не такой, — подтвердил мальчик. — Толкает меня, говорит, езжай. А чего ехать-то?

— Дурак, — сказал я. — Зачем им видеть меня лишний раз.

— Так они же тебя не видели!

— Что ж они, дураки, что ли?! Догадаются!

— Ну и пускай.

— Пальма, ты думай головой. Ты же сам себя подставил. Завтра весь город будет знать про банк. Понимаешь? А ты разъезжаешь на велосипеде с трупом в седле! И какой вывод напрашивается?

— Да никакой, Март. Успокойся. Чего ты какой осторожный? Ну и догадаются они, что бабки ты спер. Ну и что?

Я покрутил пальцем у виска.

— Тебе сказать — что? У тебя деньги конфискуют. А самого тебя — в изолятор.

— А чего не под трибунал сразу? — засмеялся мальчик. — Да нет, Кот. Все будет в шоколаде. Не парься.

Я слез с багажника и присел на корточки. Хорошо бы, все оказалось именно так, как и сказал Пальма. А вдруг нет?

— Правда, Март. Зря ты себя накручиваешь, — утешила меня Юлька. — Это глупо. Никому не придет в голову связать тебя с банком.

— Никому, — согласился я. — Кроме одного. Самого пронырливого и хитрого.

— Герасимова, что ли?

Я с самым мрачным видом кивнул.

— Ерунда, Кот. Не думай об этом. Он же тупой.

— Он тупой? Он знаешь какой расчетливый!

— Ну и хрен с ним, — махнул рукой Пальма. — Ты что, его боишься?

Я задумался.

— Да нет. Не боюсь.

— Значит, поехали? — улыбнулся мальчик.

Домой мы пришли часов в десять, не раньше. Накатались так, что, наверное, больше никогда не захочется. Я буквально свалился в постель, даже раздеться не успел, как вырубился…

…Я шел на кладбище — не ради какой-то цели, а просто так. Меня тянуло туда, как будто кто-то диктовал мне, что нужно идти. И я шел, пока не наткнулся на серый надгробный камень за кованой оградкой. На камне выгравировали мою фотографию: у меня почему-то были короткие волосы, и улыбался я, как дурак.

"Кот Март Андреевич. 1991 — 2004" — прочитал я и подошел к камню. Я погладил его рукой, а потом, развернувшись, увидел Пальму с Юлькой. Они шли ко мне и несли букеты каких-то странных цветов.

— Нет, — прошептал я. — Не надо! Не надо!

Я кричал и плакал. Я бил камень кулаками, крича, чтобы он исчез, чтобы все прекратилось, чтобы не было ничего этого. Я размазывал по лицу слезы, и они высыхали, оставляя на щеках грязные подтеки.

— Не надо!

— Март, проснись! Март! Проснись, не кричи!

Я распахнул глаза. За плечо меня трясла Юлька.

— Март, ты что? Тебе сон плохой приснился? Ты так кричал…

— Я кричал? Я кричал во сне, — испугался я. — Я кричал на самом деле?

— Еще как, — закивала девочка. — Ты всех соседей перебудил, наверное.

— Правда? Извините…

— Да что ты. Что тебе снилось?

— Кладбище, — сказал я. — А на кладбище — я…

Подошел Пальма со стаканом воды.

— Вот, выпей, — он протянул мне таблетку. — Это от нервов, не бойся.

— Да я нормально себя чувствую…

— Да выпей, хуже не будет. Кошмар, ты так орал.

— А долго? — спросил я и резко запрокинул голову, стараясь проглотить таблетку.

— Да нет. Минуту где-то. Мы тебя будили, а ты не просыпаешься.

— Извините, — прошептал я.

— Да это-то фигня. За тебя страшно. Ты так с ума сойдешь.

Я покачал головой.

— Который час?

— Четыре сорок.

Ух ни фига себе. Рано же я весь дом перебудил.

Я лег на спину и стал смотреть в потолок. Нет, не случайно мне эта дурь снится. Что-то она значит.

— А где у нас в городе кладбище?

— Да не так далеко. Март… а может, не надо тебе туда? — Юлька встревожено посмотрела на меня. — Раз такое приснилось.

Я закрыл глаза.

— Я не знаю.

— Может, спать будем? — резонно предложил Пальма. — Кот, хочешь спать?

— Я не знаю. Я ничего не знаю. Я хочу домой.

Я повернулся на другой бок, чтобы размазать по подушке подступившие слезы. Ну сколько можно реветь!

— Ты скоро будешь дома. Точно скоро будешь дома, — обнадежила меня девочка. — Ну не может быть иначе. Даже думать про это брось, ясно?

Я кивнул. Пальма лег на матрац рядом и подпер ладонью щеку.

— Люди, а хотите Новый Год? Прикиньте: елка, подарки, снег, фейерверки… Кот, ты любишь Новый Год?

— Кто ж его не любит, — вздохнул я.

— Ну, вот Юлька например.

— Чего? — возмутилась Юлька. — Ты что ерунду какую несешь?

— Ну ладно, ладно, не возникай… А вот я бы хотел Новый Год провести как-нибудь нестандартно. Вот, например, у моря. Прикольно? Прикольно.

— Сам же только что говорил — снег. А теперь вдруг море! — подколола Юлька брата. — Ты лжец.

— Да нет, на худой конец и снег годится. Просто хорошо бы у моря. Вот ты, Март, хотел бы встретить Новый Год в море?

— Нет, — твердо сказал я. — Не хотел бы. Я плаваю, как топор.

— Ну ладно, не обязательно в море. Можно просто сходить куда-нибудь. В какое-нибудь интересное место.

— В какое?

Пальма задумался.

— Ну, не знаю. Честное слово, некуда.

— А мы раньше каждый Новый Год вместе с мамой ходили гулять. Поздно ночью. А потом она замуж вышла.

— И перестали ходить?

— Да не, не перестали. И сейчас ходим. А все равно уже не так.

— Ты не любишь отчима, да?

Я пожал плечами.

— Я не знаю. Я за него замуж не выходил, чего мне его любить.

— Он тебя бил?

— Редко. Даже почти не бил. Может, пару раз. Да мы просто не замечаем друг друга. А так, в принципе, нормально друг к другу относимся.

Я подумал и добавил:

— Зато у меня теперь есть брат. Старший.

— Тоже мне радость, — буркнула Юлька. Пальма ничего не ответил. Но я видел краем глаза, что он улыбается.

— Ты еще не осознаешь своего счастья, — пошутил он.

— Ну да. Все, я ложусь спать.

Юлька, единственная из нас с комфортом устроившаяся на диване, укрылась одеялом и отвернулась к стенке. Я тоже стал медленно погружаться в сон — похоже, Пальмина таблеточка начинала действовать. Когда я совсем уже почти спал, мальчик толкнул меня в бок.

— Чего? — сонно прошептал я. — Я что, опять орал?

— Да нет, нет, нормально все. Я думал, ты не спишь…

— А что такое?

— Да ничего. Это… Спасибо.

— За что? — не понял я.

— Ну… за банк.

— А, фигня.

А ведь я достал деньги. А значит, помог Пальме с Юлькой чем мог. А раз помог, значит, они не должны больше видеть меня. Или не так?

Я похолодел при мысли, что брат и сестра больше не смогут разговаривать со мной. Я снова буду один?

Нет, я не хочу больше так!

— Пальма! — крикнул я громким шепотом. — Ты меня точно видишь?!

Идиотский вопрос. Но способность нормально соображать вернулась ко мне уже после того, как я его задал.

— Конечно, вижу, — успокоил он меня. — Странно, что другие не видят. Ты такой же, как и все, совершенно всамделишный. Фантастика.

Не фантастика, а мрачная реальность. Но с другой стороны — разве я встретил бы Пальму и Юльку, если бы не умер? И разве были бы у них полтора миллиона?

Не встретил бы. Стало быть, все не так уж и плохо.

Утром Юлька проспала школу. Мы все встали в половине одиннадцатого, и то — потому что в дверь бешено колотили. Пальма, ничего не соображая спросонья, распахнул дверь. Я подошел.

На пороге стоял мальчик лет семи. Совсем маленький. И забавный. У него были совершенно светлые волосы, а на щеках море веснушек. Он был одет в футбольную форму какого-то английского клуба. Даже гетры нацепил, чудной этот фанат. Под мышкой он держал новенький блестящий мяч с чьим-то автографом.

— Привет, График, — сказал Пальма. — Заходи…

Я удивился. Что за имя — График? Хотя Март ничем не лучше… И кажется, я уже где-то этого паренька видел… Только где?

— Да нет, — мальчик остался стоять на пороге. — Меня бабушка послала. Сказала попросить у вашей бабушки два яйца.

— Ага, — кивнул Пальма. — Два яйца, говоришь. Щас посмотрю.

— Блин! — в коридор ворвалась Юлька. — Вы на часы смотрели?! Пол-одиннадцатого, блин!

— А чего ты расстраиваешься? Радоваться надо. У тебя есть предлог не ходить в школу.

— Да какой, к черту, предлог?! Меня в школе убьют! О, привет, График…

Мальчик на пороге слабовато улыбнулся и помахал Юльке, уронив при этом мяч. Он откатился прямо ко мне. Я, совершенно не задумываясь о последствиях, поднял его и протянул Графику. Машинально. И тут же зарычал про себя. Дурак!

Но График спокойно взял у меня мяч и сказал:

— Спасибо…

Я захлопал глазами и потрясенно кивнул.

Юлька недоверчиво посмотрела на мальчика.

— Ты видишь его?

График пожал плечами, при этом снова выронив мячик.

— А что? Вижу… Только я вижу его в первый раз, и потому не знаю, как его зовут. А вижу я его хорошо. А что?

— Да ничего, — ошарашено посмотрела на него Юлька. Сначала на него, а потом на меня. Я ничего не понимал.

— Меня Март зовут, — сказал я. График нахмурился.

— Март?

Я кивнул.

— Март Кот? — тихо спросил он, опустив голову.

Я сейчас с ума сойду.

— Ну… да. А откуда ты знаешь?

— Так не бывает, наверное, — прошептал График едва разборчиво. Я опустился на колени и посмотрел ему в лицо.

Я узнал его. Это был мальчик из газеты. С того самого снимка, где он сидит вместе с девочкой, вероятно, своей сестрой. В том самом злополучном репортаже.

— У тебя есть сестра?

Он кивнул.

— Может, вы объясните, в чем дело? — недовольно пробурчал Пальма. Я повернулся к нему, а потом снова к Графику.

— Я не хотел, — честно сказал я. — График, я не хотел, честно. Так вышло. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Обязательно. Не грусти, ладно?

График молчал. А потом отшатнулся и безумно посмотрел на меня.

— Погоди… Ты же умер, да?

Я посмотрел на Юльку.

— Можно, он зайдет? — спросил я.

— Конечно… Спрашиваешь. Только объясни ты наконец! Вы знаете друг друга?

Я кивнул.

— В некотором роде. Зайди, пожалуйста.

Мальчик неловко переступил порог, во все глаза уставившись на меня. Бедный мальчишка. Вот еще одна жертва моей тупости.

— Я — призрак, График. Ты только не пугайся…

Но он и не думал пугаться. Только смотрел. Так странно смотрел, будто у меня хвост вырос или пара дополнительных рук. Хотя его можно понять. — Меня видят только Пальма с Юлькой, да ты. И, наверное, твоя сестра.

— А почему?

— Ну… потому что меня видят те, кому нужна моя помощь. Я уже помог Пальме. Значит, надо помочь и тебе.

График в упор смотрел на меня. Я не вынесу этого взгляда.

— Тебе ведь нужна помощь, верно? — спросил я у него виновато. Пальма с Юлькой переглянулись. Кажется, они начинали понимать, почему График видит меня.

— Ты же ничего не сделаешь.

— Я сделаю, — улыбнулся я. — Я еще как…

— Как? — напрямую спросил он.

— Я не знаю пока. Но ты знаешь, я могу как угодно. Я могу почти все. Меня никто не видит, кроме вас. Понимаешь? Больше никто. Здорово?

График уверенно покачал головой. Это точно. Это совсем не здорово.

— Ну как же не здорово? Понимаешь, я могу все! Могу, например… ну, например, морду набить кому-нибудь!

Герасимову, например.

— Или чего-нибудь у кого-нибудь стырить. И никто не узнает никогда. Понимаешь, как здорово!

— Ну и что? — не понимал мальчик. — А при чем тут я?

Я вздохнул.

— Твой папа сейчас где?

— Я не знаю. Он, кажется, сказал, в изоляторе. И мама с ним. А ты правда можешь сделать так, чтобы его не посадили?

— Наверное. Я попробую.

Черт возьми, а как? Написать кому-нибудь на бумажечке? Да кто мне поверит? Это не Гитлерше записки писать, а прокурору, или там еще кому-нибудь…

— А сколько лет ему могут дать? — спросил я. Мне было интересно, сколько вообще стоит моя жизнь. Какой срок светит отцу Графика.

— Я не знаю. Пока неизвестно. Март, сделай, чтобы он пришел оттуда поскорее!

Мне стало стыдно. Почему я не вспомнил о шофере раньше? Болван!

— Я… обязательно. Я тебе обещаю.

Я обнял себя за плечи и пошел к окну. Из подъезда вышел живодер, у которого я украл Марту. Надеюсь, отчиму и Глебу она понравилась. Живодер посмотрел по сторонам и пошел направо. Я проводил его взглядом. Ну не бывает таких совпадений, чтобы шофер жил там же, где сейчас я. И чтобы его сын сейчас смотрел на меня и ждал помощи.

Что же делать? Нет, конечно, я не побегу к прокурору и не стану писать ему никаких записок. А что делать? Ну что?

Я кинулся в ванную. Все трое — Юлька, Пальма и График — удивленно посмотрели мне вслед. Я посмотрел на свое отражение и постучал пальцем по стеклу.

— Двойник! Помоги мне, пожалуйста!

Ничего не произошло. Я постучал еще.

— Ну пожалуйста! Кот, я не знаю, что делать!

Мое отражение явно не торопилось мне на выручку. Я попробовал позвать его мысленно.

Двойник! Ну где ты! Мне нужна твоя помощь, сильно…

Ну правда, очень нужна.

Да где ты! Почему ты не отзываешься, черт возьми?! Да ты просто урод! Иди ты знаешь куда!

Ну пожалуйста… Я больше не буду тебя звать, это последний раз!

Ну пожалуйста…

Вот скотина!

Я бросил взывать на совесть моего воспоминания. Иногда мне кажется, оно не мое. Ну неправда, что у меня такой скверный характер.

— Что, не помогает?

Я обернулся. Пальма.

— Пальма, что мне делать? Я не знаю, что делать…

— Может, стоит рассказать твоим родителям? Чтобы они сняли обвинения.

— Я не знаю. Я не хочу писать. А вдруг они не поверят?

— Да ладно, поверят.

— Все равно. Знаешь, как-то не так. Неправильно. Я боюсь напугать маму. У нее сердце может не выдержать. Представь, что она подумает.

— А что делать? Хочешь, мы с Юлькой расскажем ей про тебя. Вот хоть сейчас пойдем и расскажем. Как-нибудь мягко.

— Да как ты про это мягко расскажешь?

— Ну все равно… Это не так шокирует, как буквы, которые сами появляются на бумаге, верно?

Верно. Но все равно страшно.

А если нет больше выхода?

Я еще раз посмотрел в зеркало.

— Да, — сказал я. — Да. Пойдем. Все вместе. И График с сестрой…

Мы буквально побежали ко мне домой. У меня колотилось сердце; я вообще думал, оно сейчас вылетит. Я не волновался так, даже когда грабил сберкассу.

А сестра Графика была старше на год. Ее звали попроще — Наташка. А Графика на самом деле звали Евграф. Оказывается, моя мама выбрала для меня не самое странное имя.

А сердце у меня сейчас выскочит. Точно.

Мы прибежали к двери домофона. Я уперся в нее руками и пытался отдышаться и унять дрожь.

— Какая квартира? — спросила Юлька.

— Двести два…

В мозгу барабанной дробью застучало: "Двести два. Двести два. Двести два". Я зажмурился от боли. Юлька набрала номер моей квартиры.

— Как зовут твою маму?

— Марина… Александровна.

— А отчима? — уточнил Пальма.

— Дмитрий Валерьевич…

— Алло? — раздалось в динамике. Это Глеб. Никогда не запомнит, что это не телефон, а домофон, и что "Алло" здесь никак не катит.

— Это Глеб, — сказал я, вдохнул свежего воздуха и непонятно почему расплылся в улыбке.

— Глеб, — сказал Пальма. — Открой, пожалуйста. Разговор есть.

Глеб, совершенно не интересуясь, кто и о чем хочет поговорить, открыл дверь. Узнаю моего брата.

— Какой этаж?

— Я по ступенькам, — предупредил я. — Шестой.

Пальма хотел дождаться лифта, но тот никак не приходил, и он побежал вместе с нами. Мы, все пятеро, неслись на шестой этаж.

В дверях стоял отчим. Он очень удивился, увидев такую многочисленную делегацию. Внимательно смотрел на нас.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы к Глебу?

Пальма покачал головой.

— Мы к вам, — сказал он. — Насчет Марта.

— Марта?

Пальма закивал. Из глубины квартиры вышел Глеб. Я растянулся в улыбке.

— Заходите, — растерянно сказал отчим. Мы ввалились в квартиру. Я уперся глазами в свою фотографию. Она висела в соседней комнате, прямо передо мной. Никогда раньше ее там не было.

Последнее время я вижу свои фотографии очень часто. Никогда бы не подумал, что столько фотографий может быть не к добру.

Пожалуй, эта фотография была из всех единственная, где я не улыбался так идиотски. Я вообще не улыбался. У меня было удивительно серьезное лицо. Я вспомнил, это в ателье снимали. Где-то три года назад. Мама заставила меня пойти к фотографу, а я жутко не хотел фотографироваться в новом пиджаке и галстуке. Меня буквально затащили в комнату съемки.

Господи, они похоронили меня. Я умер. Меня не существует.

Разве они поймут сейчас четырех ребят, утверждающих, что я — призрак? Разве им нужна такая правда?

Я потянул Пальму за рукав. Он удивленно обернулся.

— Пальма, не надо, — взмолился я. — Не надо.

— Мм… — Пальма здорово смутился. Он понял меня, понял мое настроение. Но теперь ему нужно было выпутываться из этой глупой ситуации.

— Скажи, что хочешь съездить ко мне на кладбище, — предложил я. — Скажи, что вы — мои одноклассники!

Идея с одноклассниками была так себе. Особенно с Графиком и Наташкой.

Пальма прокашлялся и, страшно заикаясь на каждом слове, пробормотал:

— Это… Мы… Мы из одной школы… В общем… Как же это сказать-то… Блин. Нам… Очень жаль.

Отчим тускло посмотрел на Пальму, пытающегося связать в цепочку совсем не уместные сейчас слова. Дурень, я же сказал про кладбище!

— Да нет, правда очень жаль, — кивнула Юлька. — И вся школа… тоже. Тоже сожалеет. Мы… честно.

Глеб посмотрел сначала на Юльку, потом на Пальму. А потом на меня. А вернее, на то самое место между Пальмой и Юлькой, где сейчас стоял я. Я помахал ему рукой и слабо улыбнулся. А он обернулся на фотографию, а потом вышел из коридора в кухню и шарахнул кулаком по стене. Я не видел ничего этого, но слышал очень хорошо и легко догадался. Я снова потянул Пальму за рукав. Он посмотрел на меня как-то непонятно. Я не разобрал, злился он или расстроился.

— Господи! — взмолился Пальма, когда мы вышли. — Я чуть не умер! Март, я не умею такие слова говорить! Понимаешь, не умею говорить, что мне жаль! Это все как-то глупо! Не может же быть, что мы приходили только сказать, что нам жаль! Черт возьми, ты… Ты бы думал хоть чуть-чуть!

— Я думал, — признался я, чуть не плача. — Я думал! Я не мог тебе дать сказать как есть, понимаешь? Они не поверят. И не надо. Это просто… Бесчеловечно.

— А человечно заставлять меня говорить, что мне очень жаль? Да?

— Ну я же сказал, скажи про кладбище!

— Да? — возмутился мальчик. — А вот знаешь, я туда не горю желанием ехать. В отличие от тебя. Я не могу, я просто не могу туда ехать с твоими родителями! Ты… неужели не понимаешь? Эт еще хуже, чем говорить, что я сожалею! Господи, это самое глупое слово на свете!

— Прости, — сказал я. — Прости, я не сообразил. Ну пойми ты меня, я разволновался и не сообразил. Не злись…

— Да я не злюсь, — остыл Пальма. — Совсем нет. Мне твоих родителей жалко…

Мне тоже.

А где выход?

Где?

— Что теперь делать? — задала Юлька вполне законный вопрос, когда мы подошли к нашему подъезду.

— Я струсил, — продолжил терзаться я.

— И хорошо. А то правда, люди, чего мы… — согласился Пальма. — Мы бы только хуже сделали.

— Так мы не поможем папе? — спросила Наташка. График снова выронил мяч. Я поднял его.

— Я не знаю, как… Я не могу.

Больше всего я сейчас хотел проснуться. Чтобы ничего этого не было. Чтобы ребята не смотрели на меня так, а я не мучался в поисках верного решения. Которого нет. Нет, и я не найду его.

Потому что я не знаю, как помочь. Оказывается, я могу далеко не все.

— А может, денег ему дать? — глупо предложил я. — Он откупится…

— У кого откупится? У твоих родителей, да?

Я всхлипнул.

— Юлька… Ну не знаю я, что делать.

— А может, записку напишешь? Письмо? Мы его в твой почтовый ящик бросим. Это все-таки лучше, чем если об этом скажем мы с Пальмой.

Я задумался. Ну что, что, что мне делать? Может, правда написать привет с того света? Бросить его в ящик. Хорошо, если почту будет забирать Глеб. Он точно прочитает. А если отчим? Вдруг он не станет разбираться до кона и выбросит письмо? А еще хуже, если первая письмо прочитает мама. Вдруг ей нельзя читать такие письма. А мне моя мама дороже шофера, как ни крути, а дороже.

Но что тогда делать?

— Пошли, — сказал я. — Напишем…

Герасимов зашел в лифт и нажал кнопку пятого этажа. Кабинка поехала вверх. Потом двери разъехались, и он вышел. Позвонил в дверь ядовито-зеленого цвета. Он терпеть не мог эту обивку и все время уговаривал брата ее сменить.

— Привет, — сказал он, когда дверь распахнулась. — Чего случилось?

— Заходи. Такая фигня, вообще. Я, кажется, спятил.

— Да? А что такое? Только не говори, что видел привидение, — усмехнулся Герасимов. — Не поверю…

— Почти, — признался молодой парень. — Он у меня собаку спер. Только я его как раз таки и не видел. Веришь?!

Герасимов внимательно посмотрел на брата.

— Не веришь?! Ну, конечно, не веришь… Только это правда! Но это еще не все! Сегодня в новостях про сберкассу говорили. Кто-то обчистил весь банк. Унес все деньги из сейфа! Прикинь?! Леха, я с ума схожу, наверное! Я правда видел! У меня кто-то украл собаку! А кто-то кассу взял! А вдруг это один кто-то? Может такое быть? Я же не сумасшедший, я же видел!

Лешка жалостливо посмотрел на брата, точно на безнадежно больного.

— Откуда у тебя собака, Женька? Ты точно спятил. Ты только для этого меня звал? Обратись лучше к психиатру.

— Да нет, была у меня собака! Правда, не моя. Мне ее соседи отдали недавно. Они уехали на дачу, а мне велели присмотреть. Уже неделю. Я серьезно говорю! А два дня назад у меня кто-то ее спер! Притом, что дверь никто не открывал, и вообще — собака лежала рядом с креслом… Леха, я серьезно говорю. А потом кто-то точно таким же образом берет сберкассу. Я не спятил, тут логика, понимаешь?!

Герасимов хмыкнул. А потом задумался и изменился в лице.

— Не веришь, да? Ты поверь, правда видел. Я бы тебе поверил!

— Сомневаюсь. Но я тебе верю. Ты вряд ли врешь. Но откуда он узнал про тебя? Не понимаю. И почему не пошел ко мне?

— Ты о ком? — осторожно спросил парень.

— О Коте. Это он играется, больше некому. Вот мститель нашелся.

— Да какой кот! Ты меня вообще за дурака держишь, да?

Герасимов покачал головой.

— Нет. Хотя надо бы. Значит, он уже замахивается на сберкассы. Силен.

— Да о каком коте ты говоришь?

— О Марте. Помнишь, я тебе говорил? Та самая птичка, которая никак не гнется.

— А, этот придурок? Да ладно, ты что, у него кишка тонка сейфы чистить.

Герасимов усмехнулся.

— Его машина сбила в пятницу. Если следовать твоей, как ты говоришь, логике — вывод один. Не совсем, кстати логичный. Даже аморальный.

— Ты что, хочешь сказать…

— Представь себе.

— Так это он спер у меня собаку? Вот сука…

Лешка задумчиво молчал.

— Значит, Топольков… — пробормотал он.

— Чего? Какой Топольков?

— Пальмиро… Кажется, Пальмой его звать. Интересно…

— Я вообще ничего не понимаю! Так Топольков или Кот?!

— Что — Топольков или Кот?

— Кто украл у меня собаку?

— Наверняка Кот. Если она у тебя вообще была.

— Да была, была!!! Я найду этого ублюдка! Где он живет?

Герасимов постучал по лбу.

— На кладбище, под землей. Я тебе сказал, он коньки отбросил. Он призрак.

— Ну и как мне его достать?

— Его — никак.

— Не понял…

— А и не надо. Сам разберусь. Соберем ребят… И будет тебе собака…

— Вот, слушайте, — сказал я и начал читать:

"Привет всем! Прочитайте, пожалуйста, это все до конца. Это не чья-то злая шутка. Это я пишу письмо, я, Март. Я не совсем живой. Вернее, я совсем не живой. Я призрак. Поэтому я не могу сказать эти слова вам в лицо. Вы просто не увидите и не услышите меня. А мне нужно поговорить. Как бы это ни было невероятно, это правда. Я не умер до конца. Потому что у меня осталось незаконченное дело.

Простите меня за тот глупый поступок. Ну, когда я умер. Я не хотел. Но никто не виноват в этом, никто, кроме меня. Пожалуйста, отпустите шофера. Он не виноват в том, что все так случилось. Честное слово, во всем виноват только я. А у него двое маленьких детей. Я прошу, отпустите его. Ему ни к чему сидеть в тюрьме за то, в чем нет его вины.

Мама, это пишу я, это пишу я, и не подумайте, что это просьба того водителя. Он ничего не знает обо мне. Он вообще не знает, что я сейчас прошу за него. Правда, мама, поверь в это, как бы это странно ни показалось. Мне это важно, понимаешь? Важно, чтобы вы сняли обвинения с водителя.

Помните учебники? Это я принес. Я забыл про них. И собаку я принес тоже. Ее зовут Марта. Пускай она поживет у нас, ладно? Это будет как будто моя собака.

Я часто был дома. И у мамы в больнице. Пожалуйста, не волнуйся, мам. Это кажется фантастикой, и мне казалось тоже, но это все так, это случилось. Не грустите сильно, мне вовсе не плохо.

Я не могу сказать, где я сейчас. Вернее, могу, но незачем. Мы все равно не сможем поговорить. Жалко, что это так. Но не надо жалеть меня и скучать по мне.

Я еще вернусь. Я постараюсь.

А вы сделайте так, как я просил.

Пожалуйста.

Март".

Ну, как? — спросил я. — Не слишком жалостливое?

— Ты — писатель, — пошутил Пальма. — Пойдем, опустим.

Я замялся.

— А… а можно, я сам? В смысле, один…

— Конечно, — кивнула Юлька.

— Вы только не обижайтесь…

— Никто и не думал, Март. Все правильно. Иди один.

И я пошел. Я шел и думал только о письме. Правильно ли я сделал, что написал его. И, может, стоит выбросить его в ближайшую мусорку и кинуться под первую встречную машину.

Нет, не могу. Сначала надо помочь шоферу и его детям.

Я посмотрел на свое письмо. А потом достал из рюкзака ручку и дописал в конце: "Я вас всех очень люблю". Потом быстро побежал к подъезду.

Мне снилась какая-то чепуха. Опять "девятка" и кладбище. А вернее, девятка на кладбище. Короче, я шел навестить свой холмик, и в этот момент меня сбила эта злополучная машина. Тут же приехали врачи на "скорой". А из "девятки" вышел Лешка Герасимов и поехал в реанимацию с ними.

— Я тебя предупреждал, Котяра, — сказал он. — Теперь Топольков…

Я открыл глаза. Надо мной висела старенькая люстра. Я зачем-то представил, что она сейчас упадет и откатился левее.

— Ты чего тут распластался? — хмыкнул Пальма. Он смотрел телевизор.

— А чего вы меня не будите? А сколько время?

— Десять. Спи.

— А я больше не хочу, — покачал я головой. — Юлька в школе?

— Где ж еще…

— Жалко.

— А вы никак влюбились, сударь? — улыбнулся Пальма.

— Я?!

— Нет, я…

— Ты что такое говоришь… Слушай, мне такая чушь снилась. Кладбище опять. И Герасимов. Герасимов говорил про какого-то Тополькова. А я знать не знаю никакого Тополькова!

Пальма с интересом посмотрел на меня.

— Точно Тополькова?

Я закивал.

— Вот уж действительно интересно. И что он говорил про него?

— А что, ты его знаешь?

— Немножко. Так что он говорил?

— Ну… он говорил, что меня предупреждал… и теперь очередь этого самого Тополькова. А кто это?

Пальма задумался.

— А больше ничего не сказал?

— Больше ничего.

— Интересно.

— Так кто это?

— Я это. Ну, может, еще кто-нибудь. Не только у меня фамилия Топольков. Наверное, все-таки я. Интересно, откуда он меня знает?

— Ты что? — испугался я. — Он не про тебя говорил!

— Почему?

А в самом деле, почему?

Я молчал. Значит, Пальма — Топольков. Но это ведь не про него говорил Герасимов!

А может, про него. Я ведь и не знаю точно.

— Но разве ты знаешь Герасимова?

— Да ну как? Немножко. Видел пару раз. Но мы с ним ни о чем не говорили. Не понимаю, что я мог сделать ему. Только вчера сказал, что не буду его везти на багажнике, и все.

— Да ладно, это ведь всего лишь сон.

Я стал вспоминать, как разговаривали Пальма с Герасимовым вчера. Мне показалось, как незнакомые. Или почти незнакомые? А что касается багажника… да ну, ерунда. Не будет же он мстить Пальме за то, что тот отказался его прокатить.

Я посмотрел на экран. Промелькнуло что-то знакомое, а потом началась реклама.

— Чего смотришь?

— А, "Иронию судьбы". Вот, началась недавно.

Я обрадовался. Пока она закончится, уже Юлька придет.

И пусть Пальма не говорит глупости. Я влюбился?

Вовсе нет.

Совсем даже нет.

Ну… ну вот ни капельки.

Через пятнадцать минут реклама закончилась. Вот чего я не могу понять, так это почему через один-два рекламных ролика на самые разные темы (например, про "Тайд" или кипячение, батончик "Торнадо" и суперновый "Шаума" с каким-то там комплексом) обязательно надо показывать рекламу пива. Самый, наверное, ходовой продукт. Теперь я знаю все его названия, начиная от "Карлсберга" и заканчивая "Старым мельником". Вот так. А вот цель этих реклам я так и не уловил. В самом деле, зачем мне знать, что "Хайнекен" — номер один в мире? Тем более, что я так вовсе не считаю. По мне, так любое пиво — фигня.

По телевизору показывали, как Женя, еще толком не зная, где что разбросано, ищет стаканы. О, и правда, начало совсем.

— Кстати, Юлька любит песню про незадернутые гардины. Сейчас он ее петь будет. Запиши, потом споешь ей, — пошутил Пальма. По-моему, неудачно.

Я потянулся было за подушкой, но передумал. Если я сейчас тресну его подушкой, то он может подумать, что у меня есть на это причины, что я стесняюсь. Верно? А это вовсе не так…

В конце концов, хорошая песня.

Никого не будет в доме,

Только в сумерках один

Зимний день в сквозном проеме

Незадернутых гардин.

Это я знаю.

— А Новый Год вроде бы нескоро, — справедливо заметил я. — У этого фильма не сезон. Что-то рано его врубили.

Четырнадцатое мая. Какая еще ирония, я не понимаю?

В общем, несколько часов мы с Пальмой хохотали до колик в животе. Вот парадокс — смотришь это кино раз сорок, а все равно смешно. Всякий раз. Мое любимое место — где Надя поливает Женю из чайника, а он говорит, что он не клумба, и поливать его не надо… Я на этом месте смеюсь как душевнобольной.

А Галю и Ипполита жалко. Хоть и хороший конец, но ведь они-то ни в чем не виноваты. Я как-то сказал об этом Глебу. А он сказал, что не бывает, чтобы всем было хорошо. И чтобы я поменьше думал об этом, а думал о хорошем.

— А сегодня неделя, да?

— Какая неделя? — не понял я. А потом догадался. Ну вот, пожалуйста. Ну как тут прикажете думать о хорошем?

Сегодня неделя, как я умер. Звучит потрясающе.

— Да, точно.

Честное слово, так хочется уже отдохнуть от этой темы. От всех этих машин, смертей, от полутора миллионов, от всего.

— Может пойдем, погуляем? — предложил Пальма, точно прочитав мои мысли. — С велосипедом. А то Юлька только через час придет. Мы пока прокатимся.

Я подумал было, что это свинство, но потом решил, что ничего страшного не случится, если мы часик покатаемся во дворе.

— Давай. А потом, все вместе, съездим на речку? Я давно хотел.

— Можно. И Графика с Наташкой надо взять, а то им грустно.

Я кивнул.

— Можно… а только места нет. Мы втроем да еще они? Не впихнемся.

— Впихнемся. У них есть велосипеды. У них компании нет.

Мы покатались вокруг дома, но скоро нам это наскучило. Вот если бы наперегонки! Было бы прикольно. Может, еще прокатимся?

Я сел в траву и задрал голову. Звезд сейчас, конечно, не было. Зато были облака. Тоже красивые.

— Пальма, а на что похоже вон то облако? — показал я на восток. Пальма швырнул велосипед в траву и запрокинул голову.

— На что? На собаку какую-то. Да?

— Мне кажется, на динозавра. Только лапки короткие. А голова похожа, верно?

— Ага, — улыбнулся мальчик и лег рядом. — А вон то облако, смотри, левее. На гамбургер. Вон булка, вон котлета. Похоже?

— Похоже. А вон еще, смотри! Гитара! Вон гриф, а вон даже колышек!

Пальма засмеялся.

— Точно. А вон кошка! Будто она прыгает, да? Только голова в другую сторону… Но так даже смешнее!

— Да… А вон Юлька.

— Где? — удивился Пальма. — Покажи мне это несчастное облако, которому так не повезло! Где? Я не вижу!

— Да не облако. Вон Юлька идет, подними голову.

Пальма приподнялся на локтях.

— И правда. Что-то рано. Ты что как быстро? — крикнул мальчик сестре. Она подошла к нам.

— А ты что, не рад? — возмутилась девочка.

— Да как тебе сказать… Жизнь только начала налаживаться…

— Я бы тебе врезала, коммунист, да мне руку вывихнули на физкультуре. Благослови этого человека, который так тебе удружил.

— Так тебя с физкультуры отпустили? — догадался я.

— Ну да. Мне мячом в плечо заехали. Так больно сначала было.

— Боль — это наказание за грехи, — подметил Пальма.

— Ты не болтай. А то, когда у меня рука пройдет, тебе за твои грехи воздастся. Сполна.

— Не страшно, — улыбнулся мальчик. — Я тебя не боюсь.

— Зря…

— А давайте на кладбище съездим все-таки, — предложил я. — Пальма, ты сказал, ты знаешь, где оно находится.

— Знаю. Так мы же на речку собирались.

— Нету настроения, — признался я. И еще было интересно, почему мне второй день снится моя могила. Не просто так, это точно. А если туда съездить, может, станет ясно.

— Я не настаиваю, — поспешно добавил я. Все-таки на кладбище — это не к бабушке на пирожки. Может, и не стоит.

— Да нет, надо съездить. Ты прав.

— Да еще после того, что тебе приснилось, — заметила Юлька.

— А сегодня тоже снилось, — вспомнил я. — Меня там сбила машина. А в машине был Леха Герасимов. Он вышел и сказал, что теперь очередь Тополькова. А ты… тоже Тополькова, да?

Юлька кивнула.

— Ничего себя сказочки тебя снятся. Поехали.

Мы зашли домой, взяли немного денег и пошли к дороге — ловить такси.

Я подошел к краю тротуара и стал смотреть вслед проносящимся легковушкам. Мимо проносились "Мерседесы" и "Форды", "Жигули" и "Газели". Я безрадостно провожал их взглядом. Ненавижу машины. Ни за что не буду учиться водить.

Машин с "шашечками" не было совсем. Мы полчаса стояли, ни одна не проехала.

— Странно. Обычно ездят, — пробормотал Пальма через сорок минут. — Блин, я уже задолбался стоять, у меня сейчас рука отвалится.

Проехала "девятка", темно-синяя. Я задумался. А что, если мне нужно будет сейчас сигануть под колеса? Вон машин сколько. Наверняка и бежевая появится.

Да нет, не сейчас. Как я понял, машина должна сбить меня у школы. Но не буду же я дежурить возле дороги, верно?

А еще машина, как я понял, должна быть та самая. Но как она будет та самая, если ее водитель сейчас в следственном изоляторе?

— Эй, — настороженно сказал я. — А ведь правда… Юлька, Пальма! А как я прыгну под машину, если шофера не отпустили? Мне же надо, чтобы ехал именно он!

— Может, не обязательно? — предположила Юлька.

"Ситуация должна быть та самая. Но в этот раз, если ты все сделаешь, как надо, у нее будет немного другой конец. То есть совсем другой", — вспомнил я.

— Нет, все-таки именно та… — сказал я. — Что же? А… а если его посадят?

— Не посадят, наверное, — попытался обнадежить меня мальчик, тряся затекшей рукой. — Ты же написал письмо…

— Да что это письмо… Так, ерунда. Это кто угодно может написать. Это вполне может быть чьей-то шуткой. Блин… — расстроился я. — Ну что теперь делать…

Пальма резко дернулся вперед. Я испугался, что он спятил, но на самом деле он побежал к притормозившей иномарке и нагнулся к окну. Я вздохнул с облегчением. Ненавижу машины!

— Куда вас, молодежь? — высунулся из тонированного окна браток. Он усмехнулся, сверкнув золотым зубом. Я улыбнулся. А он даже не догадывался, как поднял мне настроение.

— На кладбище, — нахмурившись, сказал мальчик. — Деньги есть. Поедешь?

Браток задумчиво посмотрел на брата с сестрой.

— Зачем вам туда, молодежь? Давайте я вас в парк подброшу.

— На кладбище, — повторил Пальма и протянул ему двести рублей.

Браток снова усмехнулся, на этот раз как-то презрительно, и, фыркнув, сказал:

— Себе эту мелочь оставь на мороженое… Садитесь, так и быть… Так зачем вам туда?

Пальма раскрыл дверь, пропустил Юльку, потом сел сам, потом зашел я и захлопнул дверь за собой. Водитель крякнул. Я поразился, как бесшумно она закрылась. Вот вам и заграничная техника.

— А можно без вопросов? — буркнул Пальма запихивая деньги обратно в карман, даже не обратив внимания на то, что я закрыл дверь. — Я же не спрашиваю, откуда ты едешь.

— Логично, — кивнул он.

И мы ехали молча. С ветерком. Даже возле постов ГАИ не тормозили. Я высунул голову в закрытое окно, напугав Юльку, и засмеялся.

Так здорово было нестись прямо навстречу ветру. Челка растрепалась, глаза заслезились, но никогда еще мне не было так здорово. Я смеялся без остановки, а Пальма тянул меня за футболку обратно в салон.

— Да засунься ты, — улыбнулся он. Браток за рулем с интересом посмотрел на нас, но ничего не сказал. Так что нам оставалось только догадываться о его мыслях…

И все-таки мы ехали довольно долго. Мне продуло уши, и я устало облокотился о стекло.

— Скоро приедем, — шепнула мне Юлька. Я кивнул.

И точно, совсем скоро за кованой оградой я увидел участок, густо заселенный крестами самых разных размеров и расцветок.

Водила притормозил.

— Приехали, молодежь, — сказал он. — Вы давайте по-быстрому. А то я тороплюсь.

— Так ты езжай, — удивился Пальма. — Нас ждать не надо.

— Ага. А вы типа обратно пешком пойдете, да, молодежь?

— Да найдем как добраться, — дернул плечом мальчик.

Браток закивал. Мы переглянулись и медленно пошли на территорию владения мертвецов.

Как странно. На кладбище даже дышится по-другому. И не хочется ни о чем говорить. Атмосфера такая, что ли?

Кругом были кресты и ограды. Такая мрачная картина. Я дал себе слово, что больше сюда не приеду. Таблички с годами я вообще боялся читать, даже не знал, чего боялся больше — увидеть там свое имя или какую-нибудь недолгую дату — ведь умирали не только взрослые, но и такие, как я. Но приходилось читать и успокаивать колотящееся от страха и какого-то неясного ужаса сердце. Приходилось, потому что за этим мы сюда и приехали…

И вдруг я увидел трех человек возле небольшого памятника. Я их и со спины узнал, и мне ужасно захотелось убежать отсюда. Потому что их лица я не желал видеть и подавно. Я просто не вынесу этого.

Юлька тревожно посмотрела на меня.

— Придется идти, — то ли прошептал, то ли прохрипел я и пошел к ним.

— Мама, — тихо позвал я. — Я здесь, сзади. Мам, ну посмотри на меня…

Я постарался взять ее за руку, но у меня ничего не вышло. Только снова было жутко больно.

Отчим оглянулся на подошедших брата с сестрой.

— Вы? — удивился он. Мама с Глебом обернулись тоже. А я догадался, чего больше всего сейчас хочется Юльке и Пальме. Скорее всего, провалиться под землю. — Зачем… вы?

Пальма отвернулся.

— Мы его друзья, — сказала Юлька. Глеб подошел к ней и грустно улыбнулся.

— А я его брат, — сказал он и добавил: — Как же так, а?

Никакой оградки у меня, конечно, еще не было. Наверное, не соорудили за такое короткое время. И не надо.

Фотография тоже была не такая, как во сне. Правильно, откуда у меня фотки с короткими волосами. Я все время мохнатый. Я отвернулся. Мне тут ужасно не нравилось. Главное, дело было даже не в том, что у меня за спиной был мемориальный камешек с моим именем. Нет. Я просто задыхался в чужом горе. Все кругом пестрело памятниками и крестами, самых разных размеров и расцветок, но одинаковой беды и скорби. Разных следствий одной причины.

А я всем этим дышал. Не знаю, почему мне было так тяжело. Может, потому что я сам был таким же следствием?

Я посмотрел на табличку соседнего камня. Ярцев Николай Петрович. 1946 — 2003. Совсем недавно умер. Не по ошибке, а в самом деле. Похоже, от старости. Хотя не такой уж и старый он был. Я попытался представить себе Николая Петровича. Но у меня раскалилась голова. Я понял, что мне здесь не место. Надо уже уезжать отсюда.

Я обернулся ко всем. И увидел двойника. Он посмотрел на меня и развел руками. А когда я моргнул, его уже не было.

— Как думаешь, а вдруг он сейчас здесь? — спросила мама отчима и заплакала. Я присох к земле.

— Я здесь, мам, — прошептал я.

— Он здесь, — твердо сказал отчим. А Пальма с Юлькой обернулись ко мне. Я был бледный, как смерть.

— Я здесь, — повторил я.

Я больше не могу здесь находиться, не могу, не могу!

И вообще, кажется, я сейчас разревусь… Только этого не хватало, выть при Юльке…

— Ты сам виноват, — справедливо заметил Пальма, когда мы пришли домой. Кстати, домой нас домчал тот же самый браток, он ждал нас у выхода. — Это была твоя идея, туда ехать.

А я и не пытался это оспаривать.

— Я хочу спать, — сказал я убитым голосом. На самом деле я не хотел спать. Я просто хотел остаться один.

— Ты не хочешь спать, — сказала Юлька. — Ты просто хочешь остаться один.

Я приподнял брови. Вот так номер.

— А тебе нельзя одному, — мрачно констатировал Пальма. — Ты спятишь. Или поседеешь до конца. А тебе больше нельзя, ты и так уже почти белый. Знаешь… попробуй забыть все. Сотри это из головы. Это помогает иногда.

Я покачал головой. А потом достал из рюкзака рубашку и штаны. Они всегда лежали там, после того как Пальма заботливо их постирал, а я выгладил. Я снял "Калифорнию" и надел свою белую рубашку. И брюки.

Рукава немножко пообтрепались. Ну ладно, это можно будет срезать и перестрочить. Я и сам могу, кстати. Меня тетя Валя на машинке шить учила, когда мне одиннадцать было. Я даже прихватку сам сшил. Она у тети Вали на стене висит. Во всяком случае, раньше висела. Так что рубашку я и сам могу зашить.

Я подумал немного и повязал галстук. Ненавистный галстук, "удавку", как я его называл.

— Нет, Пальма. Я не могу. Если я сотру это, то для чего мне вообще… быть.

— Тогда не стирай, — согласился он.

Я молчал. Наверное, я молчал долго. Мне совсем не хотелось говорить.

— Может, ты есть хочешь? — довольно заботливо предложила Юлька. А я даже не понял ее сначала, настолько дикой мне показалась мысль о еде.

— Нет, спасибо.

— А чего ты хочешь? — устало спросил Пальма.

А я ничего не хотел. Совсем.

— Что за форма у Графика? — ни с того ни с сего поинтересовался я.

— "Манчестер Юнайтед", — ответил Пальма. — Он всем хвалится, что ему мяч Бэкхем подписал.

— Правда?

— Нет, конечно. Мечтает человек.

— Ну и пускай. Может, подпишет.

— Может. Может, лет через пятнадцать — двадцать он и сам подпишет.

Я улыбнулся, представив веснушчатого футболиста.

— А я хотел быть писателем, — вдруг признался я. — Писать интересные книжки.

— У тебя все шансы, — усмехнувшись, заметил Пальма. — А особенно если ты перескажешь все это.

Нет, это я пересказывать не буду. Ни за что.

Юлька выразительно посмотрела на брата.

— Март, врежь ему подушкой. Чтоб болтал поменьше.

Пальма протянул мне подушку и опустил голову. Я не удержался и улыбнулся.

— А я хотел быть путешественником. Открывать новые страны, — сказал мальчик. — Только все уже открыто. Кроме тропиков и Бермудского треугольника. Меня туда не тянет.

— Странно, треугольник — и не тянет, — сказала сестра. — Знаешь, Март, какая у них с геометрией любовь. Прямо страсть.

Я удивился. Пальма — и геометрия?!

— Да не такая геометрия, не как в учебнике, — объяснил мальчик. — То есть можно и как в учебнике, но чтобы ее не учить на оценку, а просто так читать. Понимаешь?

Нет. Не понимаю. Тоже мне, художественная литература.

— И часто ты ей зачитываешься?

— Нет. Я ее и не читаю почти. Просто в ней все логично, и это хорошо.

В геометрии все логично? Да там вообще никакой логики!

— Да вы ничего не понимаете. Ну вот, например: две прямые, параллельные третьей, параллельны. Логично?

— Логично, — согласился я. Подумаешь, нашел одну нормальную теорему.

— И ничего лишнего. Понимаешь?

— Ну… а ты в девятый класс заглядывал? Там была теорема косинусов. Жуть.

— Да, ее я тоже помню. Квадрат стороны треугольника равен сумме квадратов двух других сторон минус удвоенное произведение этих сторон на косинус угла между ними. Так?

Я испуганно посмотрел на Пальму.

— Ты что, все теоремы знаешь?

— Нет, конечно. Несколько. И без доказательств.

Еще не хватало с доказательствами.

— Ну разве не логично? Теорема косинусов? — засмеялся Пальма.

Логично, наверное. По крайней мере, если знаешь, что такое косинус.

— И ничего лишнего, — передразнил я. — Я ее с десяти раз не повторю.

— Повторишь. Ты ее просто не понимаешь.

Конечно, не понимаю. Это вообще девятый класс.

— Но мне косинусы не нравятся, — добавил Пальма. — Они неинтересные. Фигуры интересней.

— Особенно треугольники, — вставил я. — Эти три признака меня задолбали в прошлом году. Чушь такая.

— Особенно треугольники, — серьезно сказал Пальма. — Потому что в них тоже ничего лишнего. Три стороны и три угла. Меньше не бывает, а больше и не надо. Понимаешь, они как будто… ну это… ну, я не знаю. Они самые простые. Ведь нету двухугольников. А четырехугольники — это уже не то. Самые простые — треугольники. Самые ясные. Самые надежные.

— Ну все, его понесло, — предупредила меня девочка. — Ты сам его спровоцировал, теперь тебе придется все это слушать.

Я улыбнулся. А Пальма надулся и обиделся.

— Подумаешь, могу не рассказывать.

— Рассказывай, — попросил я. — Я тебя понял. То есть чем проще, тем лучше, так?

— Конечно. Надежнее. Треугольник — самый надежный. Трехногие табуретки самые устойчивые. Они почти никогда не падают.

— А у нас все стулья с четырьмя ножками, — вспомнил я.

— А вот нога, например. Мы же опираемся на три точки. Пятка там, и еще две косточки. Это же не зря придумано.

— Так у нас же две ноги, — не согласилась Юлька. А я уставился на свою ногу.

— Кстати да, — сказал я. — А на одной неудобно стоять. Так что твоя теория не подтвердилась.

— Подтвердилась. Просто площадь маленькая. Поэтому на одной ноге стоять неудобно. Все равно, это лучше, чем если бы она была четырехугольная. Ты вдумайся — три угла. Три стороны. Три точки. Просто, как все гениальное.

— Ну… наверное.

Сказать по правде, я не считал треугольник таким уж гениальным. Но в Пальминых словах логика была. Особенно если представить четырехугольную ногу.

— Значит, треугольник — самый великий, так? — не успокаивалась Юлька. — Ты это хотел сказать?

— Вроде того, — кивнул мальчик.

— Пальма, ты зануда, — мрачно подвела итог она.

— Это почему? — вяло поинтересовался Пальма. Ему явно не хотелось спорить.

— Да потому. Только зануды и ботаники боготворят геометрию. То, что ты ботаник — отпадает сразу. Стало быть, ты зануда. Логично? Логично. Что и требовалось доказать. Давай я тебе нарисую большой треугольник, а ты его на стену повесишь и будешь любоваться каждый день. Хочешь?

— Рисуй, — кивнул он. — А я виселицу нарисую.

— Не начинайте, — улыбнулся я.

— Да, и вообще, Юлище — каждому свое. Тебе, например, нравится сказка про колобка. Я же над тобой не смеюсь, правильно?

Нет, Юлька не убила Пальму. Только поколотила, и все. Он убежал на балкон и заперся там на засов. Так что она просто не успела расправиться с ним так, как хотела. А я смотрел на них и думал о треугольниках. Три угла, три стороны, три точки. И правда просто. Как все гениальное.

— Март, я его придушу, клянусь, только он выйдет, я его придушу! — рычала Юлька, лупя ни в чем не виновную дверь.

— Юль, а у тебя есть атлас звездного неба? — брякнул я.

Юлька перестала избивать дверь.

— Звездного неба? А тебе зачем?

Да кабы я знал!

— Ну… интересно.

— Еще один фанат, — констатировала девочка. — Кошмар. Одному треугольники, другому звезды…

— А тебе?

— А мне ничего не надо. Мне достаточно вас.

— Так есть карта?

— Откуда? Можно в библиотеку сходить.

— Правда, надо сходить, — промычал с балкона мальчик. — Я уже два месяца как туда книжку должен отнести!

— "Курочку Рябу", да?! — отомстила Юлька брату. Когда же они наконец перестанут задираться?

— Нет, "Репку". Рябу я сдал уже.

— Да? Здорово. Теперь возьми "Красную шапочку". Там такой сюжет закручен!

И тут я догадался. Да эти двое сейчас паясничают только для того, чтобы рассмешить меня. Чтобы хоть немножко поднять мне настроение.

— Юлька, — сказал я. — Не надо, ладно?

— Чего не надо?

Пальма вылез из окна и с интересом посмотрел на меня.

— Ну… не надо. Мне сейчас не очень весело.

Юлька вздохнула и выпустила брата.

— Так мы пойдем в библиотеку? — спросил он.

— Ну давайте, — согласился я.

И мы пошли. Я переодеваться не стал: так и пошел в рубашке и при галстуке. Пальма захватил с собой книжку. Нам с Юлькой он ее показывать не стал: положил под рубашку. Может, и правда Ряба?

У подъезда к нам подбежали Наташка с Графиком.

— Привет, — сказал Пальма, а я апатично махнул рукой, даже не улыбнулся.

— Привет! А вы отправили письмо?

— Отправили… отнесли, — успокоила их Юлька.

— Они поверили, — добавил я. — По-моему, поверили. Я видел их.

— А… когда его отпустят?

Я пожал плечами.

— Наверное, скоро.

Господи, сделай так, чтобы это было и правда скоро.

— А это что у тебя? — спросил Пальма, заметив что-то в ладони у мальчика. Он кисло улыбнулся.

— А, у пацанов чемпионат. Они и меня звали. Только я не стал… Хочешь с ними?

И График протянул Пальме круглые картонные фишки с покемонами.

— Чемпионат? Я не знаю… Может. Только на обратном пути, о'кей?

— Ладно. Бери, — мальчик отдал Пальме еще пять разноцветных кружочков.

— Спасибо… Я скоро приду.

— Ты что, всерьез будешь играть? — удивленно спросил я, когда мы отошли подальше. Пальма, похоже, удивился не меньше.

— А что? Эти черти меня сделают, однозначно. Я просто так, для забавы. Да я им отдам все. Я же так просто. Ты что, не играл никогда?

Если честно, я не играл. Не с кем было.

Пальма понял. Он широко улыбнулся и сказал:

— Значит, нам еще в магазин.

Когда мы проходили банк, я опустил плечи. Интересно, написали о краже в газете или нет? Хорошо бы почитать, если написали. "Вчера из сберегательной кассы при невыясненных обстоятельствах исчезли полтора миллиона рублей". Забавно.

— Так для чего тебе атлас звезд?

— Не знаю. Я ни одного созвездия не знаю. Ну, только Большую Медведицу, и все. Я даже не знаю, где она.

— А тебе это надо?

Я подумал и кивнул. Это совершенно точно, мне это надо.

— А Сириус знаешь? — спросил Пальма.

— Это что, звезда?

— Да. Самая яркая.

— А разве не Полярная — самая яркая?

— Нет. Полярная просто ближе.

— Обломитесь, — фыркнула Юлька. — Самая яркая звезда — Солнце.

— Звезда по имени Солнце, — улыбнулся Пальма. — Ну нет, Юлище. Понимаешь, Солнца-то ночью нет. Поэтому самая яркая звезда — Сириус. Вот так.

— Да ладно, не ругайтесь. Это не так важно.

— А мы и не думали, — нахально сообщил Пальма. — Между прочим, любая ссора — по инициативе Юлища. Это я тебе, Март, отвечаю…

Мы дошли к библиотеке без увечий. Юлька не разнесла брату голову. Да и он тоже не нарезал за сестрой круги вокруг шестнадцатиэтажек. Только благодаря мне. Я умолял их чуть ли не коленях, чтобы они оставили друг друга в покое.

— Здрасьте, — вежливо сказала Юлька, а Пальма расстегнул пуговицу на рубашке и, отвернувшись от сестры на сто восемьдесят градусов, достал оттуда тоненькую книжку. "Занимательная геометрия" — успел прочитать я и догадался, зачем Пальма спрятал эту самую такую занимательную книжечку.

— Прячешь, да? — обиделась Юлька. — Да подумаешь, я и так знаю. Это про треугольники и косинусы, да?

Пальма засопел и положил книгу на стол.

— Топольков, — сказал он библиотекарше и попытался толкнуть Юльку. Она отскочила, а женщина за столом недовольно оглянулась на нее. Я подошел к книжной полке и стал думать, почему я сюда раньше почти не заглядывал. Столько тут всего интересного было — про кино, про космос, про психологию. И это только то, что на виду стояло. Я бы не пошел и сейчас, если бы разговор не зашел о звездах. Удивительно, что он о них зашел. У меня и в мыслях не было говорить о них Пальме с Юлькой. Не потому что это какой-то там секрет. Просто зачем? Это не такие вещи, о которых можно просто говорить. По крайней мере, для меня. Я — сентиментальный болван. Вернее, иногда им бываю. Да и вообще…

— А… у вас есть атлас звезд? — спросил Пальма. Я обернулся.

— Звезд? Да маловероятно… Только в энциклопедии, наверное, должна быть карта. Сейчас посмотрю.

Пальма посмотрел на меня и пожал плечами.

— Тебе не жалко расставаться с геометрией? — снова подколола его Юлька.

— Жалко. Только я и так ее просрочил на месяц или два. Март, тебе кроме атласа ничего не надо?

Я покачал головой. Хорошо бы кроме атласа еще такую книжку, в которой можно было бы найти ответы на все вопросы, которых у меня более чем достаточно. Например, когда уже прыгать под колеса, когда ехать на операцию, когда отпустят шофера, когда приедет бабушка… Десяток "когда", которые было бы неплохо знать уже сейчас.

Но такой книжки днем с огнем не сыщешь. Скорее найдется атлас звездного неба.

Он и правда нашелся. Старый, семьдесят первого года выпуска. Жутко потрепанный, его даже в руки страшно было брать, казалось, сейчас развалится, разлетится по листочку. Прямо раритет.

— Такой годится?

— Ну, не знаю… А там за тридцать лет ничего не изменилось?

— Понятия не имею. Наверняка изменилось. Хочешь, запишу.

— Пишите, — кивнул Пальма.

Ну, вот. Теперь у меня есть атлас звезд семьдесят первого года выпуска. Подумать только, небо было таким тридцать три года назад. Не так уж оно и изменилось, я вам скажу. Во всяком случае, Большую Медведицу я нашел. И Сириус тоже.

— Ну что? Двинем в магазин, купим фишек штук двадцать? — предложил Пальма. — А то молодое поколение их даже в руках не держало. Досадный пробел, который надо заполнить. Верно я говорю?

Это я — молодое поколение? По сравнению с Пальмой я, конечно, очень молодое поколение, что там говорить.

Мы купили в киоске двадцать одну фишку, чтобы всем досталось поровну, по семь. Я с интересом рассмотрел всех нарисованных там покемонов, а некоторых даже узнал. Точнее, двух. Пикачу и Мяута. Больше никого. Я их совершенно не запоминаю. Вот Глеб знает все сто пятьдесят.

— Да легко запомнить, — смеялась Юлька. — Вот, смотри. Это Мью. А вот Райчу.

— Юлька, не старайся, я не запомню, — улыбнулся я. — Я это никогда не запомню.

— Пальма помнит теорему косинусов, а ты не можешь запомнить полтора десятка покемонов, — удивлялась девочка. — Неужели это сложнее косинусов?

Я представил, что было бы, если бы мы в школе сдавали зачет по покемонам, и нужно было бы перечислить их всех. Я бы точно срезался. Хорошо, что такого зачета нет.

— Да нет, не сложнее… Просто не запоминаются. Смотри, вон Наташка. Да?

— Точно. А где футболист?

— Да вон же, смотрите, — показал Пальма. — Вон сидит, выигрыш считает.

Пальма ошибся. График не считал выигрыш, он вообще не играл. Он только немножко наблюдал за друзьями. Я понял, что настроение у него сейчас примерно такое же, как у меня. Бедняга.

Когда мы подошли к нему, он довольно безрадостно поднял голову и посмотрел на нас.

— Что, Бэкхем? Пойдем, сыграем?

— Что-то не хочется…

— Да пойдем. Зови Наташку. Нельзя все время думать о плохом.

Мальчик опустил голову. А потом достал из кармашка картонный кружочек.

— Март, а ты совсем никогда не играл? — спросил Пальма.

— Правда.

— А сейчас сыграешь?

— Как я буду играть, меня же не видно, — буркнул я.

— Блин, точно. Ну… а посмотришь? Мы поиграем?

— Да пожалуйста. Вы поделите их на троих, так будет проще выиграть.

Юлька усмехнулась.

— Ты кого учишь? Я вообще профессионал.

Я не поверил самоуверенности Юльки, но она оправдала себя. У нее остались все свои семь фишек, и еще она выиграла столько же. Пальма проиграл все свои фишки и стал занимать подряд у Юльки и Графика. Я легонько толкнул его ногой.

— Ты так все спустишь. Пускай Юлька играет.

Пальма отмахнулся, но продув все фишки Графика, психанул и уселся на скамейку рядом.

— Она меня везде опережает, — пробурчал он.

— Еще не вечер, — в таком же шутливом тоне подбодрил его я.

Мы вдвоем смотрели на Юльку. У нее довольно ловко получалось, лучше всех. Наверное смешно смотреть на группу людей от семи до пятнадцати лет, набившихся в тесный круг и швыряющих об асфальт цветные кружочки. Во всяком случае я дал себе слово не играть на виду у кучи людей.

— Сейчас все выбью, — предвкушал График. Он наконец развеселился, после того, как выбил стопку из тридцати фишек. Это пока было самым большим выигрышем. Ему и сейчас выпало бить первым, и в руках он держал толстенькую пачку из двух дюжин фишек. Он ударил, и на первый взгляд совсем неплохо, но оказалось неудачно. Фишки разлетелись и покатились в разные стороны. График переловил их всех, кроме одной. Она закатилась под крыльцо. Мальчик попытался дотянуться до нее, но ничего не получилось.

— Пальма, помоги пожалуйста, — попросил он. — Перебивать надо. Достань?

Пальма встал со скамейки и, нагнувшись, засунул руку под крыльцо. Я взял атлас под мышку и подошел к нему. Он сосредоточенно ковырялся под крыльцом.

— Что, укатилась? — спросила Юлька. Пальма покачал головой.

— Да нет, вон она, я ее сразу нащупал, — мальчик выудил фишку из-под крыльца и тут же снова просунул руку внутрь.

— А что там?

— Не пойму сам… Сейчас достану…

Он аккуратно зацепил это самое нечто и вытащил его, зажав двумя пальцами.

— Ого, — вырвалось у Юльки.

Это был потертый кожаный кошелек с отлетевшей кнопкой.

— Как он там оказался? — удивился я.

— Да мало ли как. Выронил кто-то.

— Что, под крыльцо выронил?

— Ну, может, ветром снесло. А может, кто-то ногой задел.

— А может, спрятал, — предположила Юлька. Пальма раскрыл кошелек.

В нем было немного денег — триста рублей и мелочь.

— У, а я понадеялся, что здесь штука баксов… — притворился огорченным Пальма. А я чуть было не ляпнул, что жалеть не о чем — у него дома полтора миллиона.

— Интересно, чей, да?

Я пожал плечами. Интересно. Может, этот разиня потерял кошелек уже несколько лет назад.

Я представил, как я обрадовался бы, если бы мой кошелек, который я давно посеял, мне принесли и отдали. Даже если без денег. Главное — внимание.

— А… там нету визитки какой-нибудь? — брякнул я. Юлька с интересом посмотрела на меня.

— А если он живет где-нибудь в Самаре? — задала она законный вопрос. — Я туда не поеду.

— А я, между прочим, ничего и не говорю.

— Чего это вы удумали?! — возмутился Пальма. — Я тоже никуда не поеду. А вдруг он уже умер? Или переехал? Или еще там что-нибудь?

— Да не волнуйся… Никто никуда не едет. О, фотография, смотрите.

Я достал из потайного кармашка фотографию. Это был хоть и маленький, но очень красивый портрет молодой девушки. Я посмотрел на нее и задумчиво сказал:

— Ничего нам эта фотка не даст. Только если сзади нет ее имени.

Юлька перевернула фотку.

"Света" — прочитал я. Очень содержательная информация. А почерк прикольный. Такой каллиграфический, у меня такого никогда в жизни не было и не будет.

— Ну что? Вот тебе имя. Теперь мы знаем, что эту растяпу зовут Света. Ну и что?

— Вряд ли, — сказал Пальма. — Юлька, ты бы положила в бумажник свою фотографию? Это, скорее, кошелек ее парня или какого-нибудь воздыхателя.

Логика в Пальминых словах была. Во всяком случае, я бы точно не стал класть в кошелек свою фотку.

— Я бы положила, — скромно ответила девочка. — Ничего такого.

Значит, никак не вернуть кошелек тому, кто его обронил? Я бы хотел. Можно и в Самару, что такого. Не так уж далеко…

— А больше ничего нет? — почти безнадежно спросил я и вынул из соседнего кармашка проездной талон.

— Счастливый, наверное, — заметила Юлька. — Я собираю счастливые билеты.

— А мне сказала, ничего не собираешь, — справедливо подметил я.

— Да это фигня. Это так просто, для развлечения.

— Несчастливый, — озадачил нас Пальма. — Слева — десять, а справа — семь. Так что никакой ценности он для тебя, Юлька, не представляет. Вот так.

— Тогда зачем он? — не понимал я, вглядываясь в потертые циферки. Двадцать один — семьдесят шесть — ноль один. Зачем?

Да просто так. Почему бы и нет? Человек проехал в автобусе, а билет выбросить забыл. Положил в бумажник. Может, машинально. А может, он их собирает. Не только счастливые, как Юлька, а всякие. Да мало ли что!

— Смотрите, — сказал Пальма. На обратной стороне талона тем же ровным почерком было написано то же самое слово — Света.

— Кто такая эта Света? — спросил я. — Вы ее точно никогда не видели?

— Нет. Да какая разница, Март? Даже если бы и видели. Не настолько большая сумма. И вообще — неясно, сколько лет этот кошелек пролежал здесь. Ты же не будешь разыскивать по городу или даже по стране девушку Свету, чтобы отдать ей три сотни деревянных?

Я не знаю. Наверное, нет. И тут меня осенило.

— Пальма! Год! Там есть год? Указан? На билетике год не пишут?

— Какой год? Откуда?

— Нету, да? — разочарованно вздохнул я и вырвал билет у Пальмы из рук, чтобы убедиться самому. Года не было, конечно. А жаль. Если бы он был, можно было бы узнать, как давно кошелек потеряли. Хотя бы приблизительно. Но года нет, только цена — шесть рублей. Так что говорить не о чем. Хотя… Билеты подорожали не так давно. Они стоили пять рублей пару месяцев назад, а потом подорожали на рубль.

— Кошелек потеряли недавно. Билет стоит не пять, а шесть рублей, ясно?

— Ну и что?

— Да как — что? Они же недавно подорожали.

— Уже полгода, наверное, — буркнул Пальма. — Ничего себе недавно.

— Ну все равно. Полгода — это не так много. Понимаешь, о чем я? Да еще его же не сразу купили, наверное? Так что получается недавно.

— Не понял.

— Я говорю, билеты подорожали недавно. Вот его напечатали с этой ценой, так? А купили-то его не сразу, как только напечатали. Дошло?

— Дошло. Ну и что? Ну, значит, недавно. Какая разница?

Брат и сестра внимательно смотрели на меня. Действительно, какая разница, полгода прошло или десять.

Только все равно хочется вернуть.

— Давайте я его вообще обратно положу, — предложил Пальма, смеясь. — А то он кое-кому житья не дает.

— Мне? — удивился я.

— Нет, мне. Тебе, конечно. Ты зациклился на том, что тебе надо непременно кому-то помогать. У тебя мания помогания, вот.

— Да почему мания? — обиделся я. — Нету никакой мании! Просто почему бы и нет?! Почему не найти эту девчонку и не отдать ей деньги?

— Вот-вот, — улыбнулся Пальма.

А мне почему-то стало так обидно, я даже и не понял, почему. Я швырнул билет на асфальт и, развернувшись, пошел куда-то к деревьям.

— Март! Да я же пошутил, ты что?! — бросился за мной Пальма. Он догнал меня, остановил и взял за плечо. Я посмотрел на него исподлобья, сбросил его руку и еще быстрее пошел куда-то вдаль.

— Март! Да ну прости! Ну что ты обижаешься?!

— Ты кретин! — крикнул я. — Если у меня — мания помогания, и ты считаешь, что это плохо, то какого черта я грабил банк?! Почему ты не сказал, что помогать — это плохо?! Или не плохо?

Кучка пацанов и девчонок, только что о чем-то шептавшихся, переглянулись, с интересом подняли головы и посмотрели на Пальму. Никто из нас не обратил на них внимания. Не до того было.

— Да я ничего не имел в виду! Я пошутил, Кот, ты что, не понимаешь, я просто пошутил!

— Смешно! — крикнул я и побежал куда-то по направлению к школе.

— Пальма, ты — урод, — буркнула Юлька, забирая у него атлас звездного неба. Она подняла талончик и положила в кошелек. — Вот теперь иди и проси его вернуться.

— С какой стати?! Я же сказал, что пошутил! Я не виноват, что он такой обидчивый! И никуда я не пойду, хочешь — иди сама.

— Так, да? И пойду!

— Иди!

— Вот и пойду!

— Вот и иди!

Юлька, сдерживая себя, чтобы не обматерить брата при маленьких Графике, Наташке и еще дюжине таких же мальчишек и девчонок, столпившихся рядом, пошла искать меня. Хотя какими бы словами она ни обругала бы его, не думаю, что они удивились бы больше, чем тогда, когда Пальма говорил со мной. Он хотел позвать сестру и попросить прощения, даже заикнулся было, но вместо извинения вылетело совсем другое:

— Ну и иди! Целуйся там с ним! Он тебе песню по гардины споет!

— Про какие картины? — переспросил График. Пальма шумно выдохнул.

— Да ну тебя! — пробурчал он и зашел в подъезд.

…Я пошел в школу. Погладил косяк входной двери, прислонился к нему лбом. А потом поднялся на третий этаж и зашел в наш кабинет. Все в нем было привычно — и разрисованные парты, и чахлые цветочки в старых горшках, и скрипящая дверь в раздевалку, и зашитая занавеска, бывшая когда-то белой. И даже доска, на которой я иногда делал синтаксический разбор всяких предложений. Как правило, на слабую тройку.

И вот что странно — здесь было уютно и тепло. Я решил, что буду ночевать здесь. И вообще теперь буду сидеть здесь. Все время.

То, что Юлька и Пальма не будут искать меня тут, я знал точно. Мне ужасно не хотелось, чтобы меня искали. Все равно я больше к ним не пойду. Довольно с меня. Денег я достал, значит, помог. Все, теперь я свободен.

Но ведь ты делал это не ради свободы.

Ты? Чего тебе надо? Почему ты не пришел, когда я звал тебя?

Я больше не приду, когда ты будешь меня звать. Ты отлично справляешься сам.

Да где — отлично?! Я не помог шоферу! А знаешь, почему? Потому что ты не сказал мне, как!

Я не обязан. А почему ты думаешь, что ты ему не помог?

Его не отпустили.

Его отпустят завтра.

Откуда ты знаешь?

Разве это так важно? Знаю, и все.

А еще я поцапался с Пальмой…

Ну и дурак. Разве он хотел тебя обидеть?

Я не знаю.

Конечно, нет. Знаешь, как ему сейчас паршиво? Так же, как и тебе.

А тебе?

Мне? Да, и мне. Мы с тобой — одно и то же. Забыл?

Я помню. Я все помню.

Вот и отлично. Так что бери себя в руки и быстренько к ним. Понял?

Нет, не пойду. Не могу.

Почему? Ты зря обижаешься.

Я не обижаюсь… Это я обидел его.

Так иди и извинись.

Тебе легко говорить. Сам попробуй.

Как хочешь…

Воспоминание замолчало. Я даже не звал его, догадался, что он ушел. Нет, зря он говорит, что мы — одно и то же. Он же совсем другой. Может, все-таки, он — моя совесть? Или внутренний голос?

Но ведь я видел его по-настоящему, видел, как любого человека, прямо перед собой. И мы даже разговаривали… как люди.

А в принципе, какая разница — кто он такой? Это совершенно все равно.

Я посмотрел в окно. Девчонка лет пятнадцати выгуливала собаку. Я посмотрел на них, а потом вспомнил. Двадцать один — семьдесят шесть — ноль один. Да это же телефон! Телефон этой самой Светы! Которая потеряла кошелек! Я гений!

Я обрадовался и побежал по лестнице вниз. Ура! Я в самом деле гений! Мне нужен телефон!

Я распахнул дверь и нос к носу столкнулся с Пальмой.

Вот это встреча… Чего он тут делает, интересно?

— Привет, — глупо сказал он.

— Привет, — повторил я.

— Я так и думал, что ты тут.

Я удивленно посмотрел на Пальму. Так он меня искал?

— Почему?

— Ну… не знаю. Просто догадался. Ты злишься?

Я медленно покачал головой.

— А где Юлька?

— С другой стороны, где поле футбольное. Сейчас придет. Я же не хотел, я же не знал, что ты обидишься.

— Да к черту! — сказал я. — Это телефон! Я понял, это телефон той девушки! Надо позвонить ей и сказать, что мы нашли ее кошелек!

— Кому позвонить? — спросила подбежавшая Юлька. — И куда?

— Ну той, которая кошелек потеряла!

— А у тебя ее телефон есть?

— Есть. Двадцать один — семьдесят шесть — ноль один. Номер билета.

— Ну… это просто номер билета.

— А почему тогда сзади написано "Света"?!

— Ну, не знаю. А зачем писать свой телефон на талоне?

— А может, она хотела кому-то дать свой номер. И фотку тоже.

— Тогда это все-таки не ее кошелек. А скорее, ее знакомого, — упрямо повторил Пальма. — Он написал на фотографии ее имя, а талон, наверное, она ему как раз и отдала. Специфический способ обмена телефонами. Тем более, он мужской.

— Кто мужской? — не понял я.

— Да кошелек же.

— Но ведь это может быть и не ее номер. И вообще не номер, — Юлька попыталась вернуть меня с небес на землю, но я оставался непоколебим. Я чувствовал, что эти шесть цифр — ее телефон.

А еще я чувствовал, что будет интересно…

Юлька взяла трубку.

— Двадцать один, семьдесят шесть, ноль один, — продиктовал я. — Гудит?

— А чего ему не гудеть? Алло! Здрасьте…

Я напружинился в ожидании. Я цеплялся за Юлькину реакцию, как утопающий за соломинку, стараясь хотя бы из выражения ее лица понять что-нибудь.

— А… Света здесь живет? Можно ее к телефону?

Я обрадовался. Значит, я правильно догадался!

— Алло. Света? Мы… мы кошелек нашли. Правда, не женский… Вы никогда не теряли кошелек? Ну, такой черный. Кожаный. Кнопка отлетела. Да нет, не шутка. Там ваша фотография и номер телефона. Ну да. Ну, скорее всего, да. Да ну что…

Юлька вздохнула и положила трубку.

— Что? — выпалил я.

— Да трубку повесила. Сказала, что она никогда ничего не теряла и вообще не покупала мужских кошельков.

— Подумаешь, какая обидчивая, — буркнул Пальма.

— Мы неправильно сделали, — сказал я. — Надо было в справочнике посмотреть, а не звонить ей.

— Я к этой дуре все равно не пойду, — наотрез отказался мальчик. — Мы для нее как лучше хотим, а она трубками швыряется. Ну ее в баню.

— Ее-то в баню. Да кошелек-то не ее.

— Ну и что? Да хоть чей.

— А если к ней приехать и сравнить фотографию? Если та самая, то спросить, может она все-таки знает, чей?

— Ну и как ты к ней поедешь?

Я задумался. Нужен адрес. Адрес можно узнать и с помощью телефона… только лучше не сейчас, а ночью.

— Поеду, — сказал я. — Завтра. Только к себе домой зайду…

— Зачем?

— Узнаете, — пообещал я и включил телевизор.

Мы посмотрели, наверное, все, что можно. Новости в неограниченном количестве, сказку для малышей, концерт по Муз-тв, узнали, чем Ариэль лучше обычного порошка, нахохотались над "Слабым звеном" — там, где люди выгоняют друг друга, вообще с ума сойти. Посмотрели "Спокойной ночи, малыши!", и Пальма выключил телик.

— Ты что? — недовольно отобрала у него пульт Юлька. — Сейчас кино прикольное будет.

— Да ну, у меня уже голова гудит от него. Давайте просто посидим спокойно.

— Спокойно сидеть неинтересно.

— Вот будешь такая же старая, как я — и поймешь, — пошутил Пальма.

Я трепал галстук и смотрел в серый экран. Правда, надоел он уже. Чем бы прикольным заняться?

— А давайте тигренка сложим, — предложила Юлька.

— Какого тигренка?

— Ну, вот, — девочка достала из шкафа плоскую коробку с тигренком сверху.

— Ух ты, мозаика! — обрадовался я. Я их люблю. Я когда-то был чемпионом по складыванию их на скорость. Сейчас-то точно не соберу. Да и большая она, пятьсот кусочков.

— Мы ее не соберем, — сказал мальчик, будто понял мои мысли. — Мы и так уже пытались не раз.

— Но зато сейчас будет прикольнее.

— Да там много не хватает, мы растеряли половину…

— Да какая разница! Ну, не хочешь собирать — предложи что-нибудь другое.

— Да нет, давайте…

Мы вывалили груду маленьких картонных карточек на пол и стали переворачивать картинкой вверх.

— Она очень большая? — спросил я.

— Откуда я знаю, мы ее не собрали ни разу, — улыбнулась Юлька.

— А я анекдот знаю, — сказал Пальма. — Слушайте: — Санитар, куда мы едем? — В морг. — Так я же еще не умер! — Так мы еще и не приехали!

Я засмеялся. Ну и жуткий анекдот.

— А вот еще, слушайте, — вспомнил я. — Два ветеринара закончили оперировать слона. — Кажется, мы не оставили внутри никаких инструментов? — О, а где наша медсестра?

Мы засмеялись. Вот дурацкие анекдоты, а все равно смешно. Почему так?

— Идет заяц по лесу и плачет, — начал Пальма, всхлипывая от смеха. — У него спрашивают: — Ты что, заяц, плачешь? — Жена умерла. — А кто у тебя была жена? — Слониха, — говорит заяц. Все засмеялись. А заяц говорит: — Да, вам смешно, а мне яму копать!

Я покатился со смеху. Опять садистский анекдот.

— Март, ты чего сделал, блин! — толкнула меня Юлька. — Доржался, всю мозаику развалил.

— Да и ладно, — махнул я рукой. — А ты чего молчишь, ничего не рассказываешь?

— Да ну вас, вы и так уже все анекдоты рассказали.

— Только три!

— Я больше не знаю… Пальма, а про тебя сегодня опять говорили в школе. Сказали, что если ты не придешь в понедельник, можешь переходить в другую школу. Уже никто не верит, что ты болеешь.

— Ну и ладно, — сказал мальчик. Но я понял, что он встревожился.

— Пальма, а почему ты ушел оттуда? Просто из-за уроков?

Он покачал головой.

— Да не только. Я училку одну дурой обозвал.

— Ничего себе, — пробормотал я. — Правда, что ли?

— Правда. По химии. Она как-то заходит в класс, а на доске ее портрет в таких… авангардистских чертах. Она в крик: "Кто?!" Ну, все молчат. Она разозлилась, велела нам писать контрольную. Там, всякие окисления… А мы-то не знали ничего, никто не учил. Ну, она наставила всем кучу двоек. А на следующий день ей кто-то донес на одного пацана. А я точно знал, что это не он нарисовал. Потому что мы на той перемене в туалете сигарету курили… ну, так, просто, не на самом деле. То есть на самом деле, но… ну, в общем, неважно. Я и вступился за него, потому что его к директору хотели вести. А она как набросится на меня! А еще я нечаянно из кармана сигарету выронил. Я тогда дурак был, пробовал курить. Да еще дрянь такую, "Приму". А мне-то, кстати, вообще курить нельзя… Короче, она сказала, что раз я такой умный, то может, это я нарисовал. А я сказал, что чем вот так сваливать на кого попало, надо головой думать. А она спросила, не хочу ли я этим сказать, что она дура. А я сказал, что именно это и хочу сказать. Вот так.

Юлька, не глядя на Пальму, прилаживала к картинке кусочек глаза тигренка. Похоже, она эту историю слышала не раз.

— Так и перешел бы в другую школу, — предложил я.

— Придется. А бабушке я что скажу?

— А она не знает?

Пальма развел руками.

— Так ты недавно забросил школу?

— Три недели. Или чуть меньше.

— А как же… так?

— Просто. Беру портфель и иду куда-нибудь подальше.

— И до сих пор из школы не позвонили домой?

— Юлька говорит, что я болею. Чего им звонить?

Ситуация.

— Так может, стоит сходить? А то позвонят еще.

— Понимаешь, — вздохнул мальчик. — Она потребует, чтобы я извинился. А я могу перед ней извиниться один на один. Как перед человеком. Ну, все-таки невежливо говорить так человеку, да? Что он дурак. Но вот извиняться перед всем классом я не собираюсь, потому что не за что. Я все же считаю, что был прав. Хотя можно было и смолчать. Вот за это я и готов извиниться. За само только оскорбление, а никак не за его содержание.

— Тогда не надо…

— Вот и я так думаю. Скоро за мной пошлют спецназ, да, Юлька?

— Даже два.

— Хоть триста…

Пальма лег на матрац и раскинул руки.

— Ну что, мне одной его собирать? — возмутилась Юлька. — Вставай, коммунист!

— Да ну его… А знаешь, Юлька, о чем я мечтаю? — вдруг спросил мальчик.

Юлька прищурилась, ожидая какого-нибудь очередного прикола со стороны любимого старшего брата.

— Ну… догадываюсь. Наверняка хочешь отправить меня на необитаемый остров. Или что-то вроде того.

— Дурочка, — улыбнулся он. — Ну с кем я тогда буду ругаться? Нет, Юлька.

— А о чем тогда?

Я отложил мозаику и дотянулся до атласа звезд.

— Я хотел бы, чтобы мы все жили, как надо на самом деле. Чтобы люди перестали грызть друг друга, и чтобы не мочили из-за угла. И учителя не орали на своих учеников, так и не разобравшись ни в чем. И ученики… тоже не оскорбляли бы их, как я…

— И чтобы родители не бросали своих детей, да? — подхватила Юлька.

— А операция не стоила бы полтора миллиона, — кивнул я.

И не подбрасывали бы наркотики. И не взрывали бы самолеты. И не продавали бы за деньги все, что только можно продать.

И я бы тоже этого хотел. Но две тысячи с лишним лет назад, когда нашелся человек, который пришел все исправить, люди доказали, что им это не нужно. Что намного проще быть такими, какими быть проще.

И ничего не изменилось за два тысячелетия. Таких, как тот человек, здесь не любят.

Я уткнулся в карту неба. Ничего себе! Да я и не думал, что в нем столько созвездий. Орион, Рысь, Жираф, Кассиопея, Треугольник…

— О, Пальма! Смотри! Треугольник.

Пальма мрачно посмотрел на меня.

— Чего вы надо мной издеваетесь?! Хватит уже прикалываться!

— Да нет, я не шучу. Смотри, — я отдал ему карту. Пальма аккуратно взял в руки эту пережившую лучшие времена книжку и уткнулся в большую карту на развороте. Юлька села рядом с ним и тоже с интересом посмотрела на звезды и созвездия.

— Точно, Треугольник. Смотри, Пальма, какой-то фанат тебя опередил.

— А его видно отсюда? — спросил мальчик.

— Не знаю. Может, там написано?

— Ну да. Как же. Определенные часы, когда любопытные Пальма, Юлька и Март могут увидеть это безобразие.

— Почему безобразие? — улыбнулся я.

— А почему нет? Издевательство надо мной.

— Да что ты заморачиваешься, Пальма? Треугольники — это прикольно. У меня брат обожает футбол.

— Футбол — это нормально. Много кому нравится футбол.

— Футбол — это обычно. А треугольники — интересно. Ты может быть, один такой ненормальный, — серьезно сказала Юлька.

— А что это ты меня одобряешь? — прищурился мальчик. — Я что-то не вижу подвоха…

— Дурак, — засмеялась сестра.

А я им сильно позавидовал в этот момент. У меня тоже есть Глеб, и это здорово. Он отличный брат. Но он все-таки старше меня на три года. Скоро он найдет себе девушку… может, даже женится. И наверняка забудет про меня. Я это не в укор ему говорю. Это нормально, это обычно и привычно… Только Пальме и Юльке повезло больше.

— Двойник сказал, шофера завтра отпустят, — сообщил я. — Вот бы правда.

— А ты с ним разговаривал?

— Да… в школе.

— Март, а какой он? — спросила Юлька.

Я пожал плечами.

— Ну… какой. Вредный немножко. А вообще — такой же, как я. Только я седой, а он — нет.

— Тебя можно покрасить, — сказал Пальма. — Не проблема.

— Вот обрадуются Наташка с Графиком. Так это уже точно?

— Он сказал, точно.

— А откуда он знает?

Я опять пожал плечами.

— Понятия не имею. Иногда мне кажется, он знает все. И меня видит, как на ладони.

— Ну и не странно. Он же — твое воспоминание.

Я вздохнул. Господи, ну и история…

— Люди, а вы вообще верите в это? Может, нам это снится? Ведь так не бывает.

— Может, и снится, — покачала головой Юлька.

— В таком случае, это самый интересный сон, который мне когда-нибудь снился, — пошутил мальчик. — Нет, Март. Один сон не может сниться трем людям одновременно.

— А я где-то читал, что может. Ученые ставили такой эксперимент. Двум людям снилось почти одно и то же.

— Я в это не верю, — уверенно сказала Юлька. Я смахнул со лба челку.

— А знаешь, Юлька… А я не верю в это.

Мы замолчали. Никто из нас не верил в это. Но оно все-таки случилось.

— А разве это плохо, Март? — спросил Пальма. — В конце концов, ведь не так уж и плохо. Ты сделал столько хорошего. Ты бы столько за всю жизнь, наверное, не сделал.

— Ерунда, Пальма. Я не сделал ничего грандиозного, из-за чего стоило бы умереть. Единственное, что я сделал хорошего — это достал денег. И то я не скажу, что это так уж хорошо.

— Хорошо — не всегда правильно, — утешила меня Юлька. Я удивился. Я уже думал об этом… Точь-в-точь так же… Когда-то.

— А я думаю, это здорово, — прошептал Пальма. — Хотя и грустно…

За окном начало темнеть. Скоро мы узнаем, видно ли отсюда Треугольник. Скоро я телепортируюсь домой — узнавать адрес загадочной Светы. Совсем уже скоро будет новый день. Суббота. Хороший или плохой — скоро узнаем… Я подозреваю, что хороший. Ведь завтра отпустят шофера. Завтра мы пустимся на поиски хозяина кошелька. Завтра будет много интересного, хотя бы только потому, что завтра будет новый день…

А Треугольник мы так и не увидели. Хотя на мой взгляд — возьми любые три звезды — и будет Треугольник. Но Пальма сказал, что не все так просто. А мне было все равно. Я растворялся в этом небе, я был его частью. И мне не было важно, как называются звезды, мне были важны только они сами. Холодные и независимые. Самое великое, что могла создать природа. Я дышал ими, и мне было хорошо.

Как только раньше я их не замечал!

Пальма прав, что чем проще — тем лучше. Звезды — это просто.

— Март, — помахал Пальма рукой у меня перед лицом. — Ты чего отрубился? Что с тобой? Я тебя спросил!

— Да? — удивился я. Кошмар, я ничего не слышал. Я будто слился с небом и не чувствовал ничего того, что чувствовал раньше.

— Ты как-то странно… себя ведешь. Ты так на них смотрел.

— На звезды, — уточнила Юлька.

— Я… да.

Я замолчал.

— Мне иногда кажется, что я там, — сказал я спустя минуту. — Я спятил, да?

— Спятили мы трое, — невесело сказала девочка. И я готов был с ней согласиться.

Первый раз за это время мне приснился нормальный сон. Я видел во сне свой день рождения. Почаще бы так. Ко мне пришло так много народу, что я даже всех не упомнил. Все одноклассники, кроме, пожалуй, одного, маленькие Наташка с футболистом Графиком, ребята из их двора, которых я вчера видел впервые, шофер, доктор Карташов, Пальма с Юлькой, конечно же, и мальчик Вася из больницы. Тот самый, которому я писал записку. И еще человек пятнадцать. Я бы с удовольствием досмотрел этот интересный сон до конца, но нужно было просыпаться.

Я раскрыл глаза. Я умею просыпаться среди ночи, если мне очень сильно куда-то надо. Глеб когда-то давно мне сказал, что внутри человека есть биологический таймер, и если уметь им пользоваться, то можно проснуться когда угодно. Надо только перед тем, как заснуть, очень сильно подумать о том, что тебе надо проснуться. Я назвал Глеба дураком, потому что думал, это невозможно. Но иногда получается. У меня. У Глеба ни разу не получилось.

Буду надеяться, что сейчас он тоже спит. Потому что мне нужен наш компьютер…

Я представил себе свою комнату и, не успев даже моргнуть и, как обычно, испугаться, оказался там. Глеб сладко спал, раскинув руки. Его подушка валялась на полу, под голову он положил учебник по ненавистной астрономии. Неужели так можно спать? Или это специфический способ выучить параграф? Может, он ему снится?

Я усмехнулся и пошел в соседнюю комнату — проверить маму. Они с отчимом тоже спали. Последний здорово храпел. Вот сонное царство.

Я вернулся в нашу комнату и подошел к компьютеру. Ногой нажал кнопку на системнике, и "винда" начала загружаться. Колонки заорали аккорд приветствия.

— Зараза! — вырвалось у меня. Я резко убавил громкость и оглянулся на брата. Он что-то сонно пробормотал и поудобнее устроился на астрономии. Я вздохнул с облегчением — у меня чуть сердце не выскочило.

Кстати, странно. Оно колотится так, как у живого.

Ух ты, Глеб поставил на рабочий стол мой любимый рисунок. Черного шипящего кота.

Я залез в папку с документами, а потом — в телефонный справочник и быстро набрал на клавиатуре "Двадцать один, семьдесят шесть, ноль один". Мне повезло — такой телефон в справочнике был, записан был на имя какого-то Казанцева И. И. Ладно, неважно. Главное — адрес. Я несколько раз повторил его, чтобы получше запомнить, и выключил компьютер. Потом еще раз обошел квартиру и собрался было уже перенестись обратно, к Пальме и Юльке, но передумал. Решил, что будет неплохо пройтись пешком. На улице тепло, идти недалеко, а на небе — звезды. Так что можно и прогуляться.

Я вышел на лестничную площадку. Возле двери рядом стоял сосед и курил сигарету. Я решил пошутить и, дотянувшись до его сигареты рукой, выдернул ее. У соседа увеличились глаза, он как-то неясно всхлипнул и попытался вернуть сигарету обратно. Я поводил ею вокруг обезумевшего мужика и бросил на пол. У соседа хватило ума не поднимать ее. Он покачал головой и, закашлявшись, пошел спать.

Спорю, утром он будет думать, что ему это все приснилось. Я побежал вниз, на бегу пролетел через дверь и оказался на улице.

Было тепло и свежо. Я расстегнул рубашку и побежал к ребятам, изредка подпрыгивая. Все равно меня никто не видит…

— Ты больной?! — взъярился на меня Пальма, когда я очутился на пороге. Юлька стояла рядом, и судя по ее недовольному лицу, была полностью согласна с братом.

— А чего случилось-то? — не понимая ровным счетом ничего, поинтересовался я.

— А ты думаешь, ничего не случилось? Куда тебя понесло среди ночи?

— Я же сказал, что уйду…

— Я думал, ты пошутил!

— С какой стати? И вообще — почему вы не спите?

— А ты почему не спишь? — буркнул мальчик.

— Я ходил узнавать адрес Светы, — попытался оправдаться я.

— Серьезно, что ли? Поедешь к ней?

— Ну да. Ты тоже, кстати, поедешь.

— Я не поеду, — уверенно сказал Пальма.

— А куда ты денешься? Должен же с ней кто-то разговаривать.

— Ну вот пускай Юлька едет.

— И ты отпустишь ее одну? — полушутливым голосом спросил я.

— А что? Если ты ее потеряешь, я тебе только спасибо скажу.

— А сам сказал, что тебе тогда не с кем ругаться будет, — поймала его девочка.

— Я передумал.

— Да не ссорьтесь, — на всякий случай сказал я, хотя прекрасно знал, что они и не ссорятся. — Вместе поедем. Я адрес узнал.

— Она нас выгонит, — упрямо твердил Пальма. — Вот Юлька же ей позвонила? Позвонила. А она трубку повесила.

— Она решила, что это шутка. Ты бы не повесил?

— Я бы не повесил, — покачал головой мальчик. — Я воспитанный.

— Ну да. Образец приличия.

— Я образец образца приличия! — высокопарно заявил скромный Пальмиро.

— Ну ладно, пусть так. Просто если мы приедем и ей этот кошелек покажем, она точно нам поверит.

— Она свинья, — не сдавался Пальма.

— Ты еще свинее, — подбодрила его сестра.

— Ну и хрю на тебя, — буркнул он. — Хрюлька.

— А ты… ты…

— А я — жертва коммунизма, — подсказал мальчик. — Ты что, забыла?

— Ты просто жирный хряк тогда, а не жертва.

— Я жирный?! Да я совсем тощий хряк! Меня почти не кормят, с чего мне быть жирным! Так что позволь с тобой не согласиться. И вообще — я спать хочу. Видишь, ничего с ним не случилось. Давай спать.

Я осторожно посмотрел на Юльку. Вот как.

А я думал, это Пальма разбудил сестру.

Я улыбнулся ей и посмотрел в зеркало. Двойник, здорово выгнув шею, с интересом наблюдал за нами, а когда заметил меня, поспешно превратился в мое отражение.

А я понял, что и правда — все, что случилось — вовсе не так плохо.

Я не спал больше этой ночью. Совсем не хотелось, хотя по идее, я должен был валиться с ног. То, что я могу встать среди ночи, вовсе не значит, что после этого я не буду хотеть спать. Еще как. Но сейчас не хочется. Я смотрел в небо и думал о маме. И о Пальме с Юлькой. И о шофере. И вообще обо всем.

И о смерти думал тоже. Вот если человека застрелили — он умер по ошибке или нет? По всякому выходит, что так. Но разве есть у него второй шанс? Разве в него выстрелят еще когда-нибудь?

Или если кто-нибудь разбился в авиакатастрофе? Разве повторится такое снова?

"Там слишком много грустного и несправедливого", — вспомнил я. Двойник не стал говорить мне об этом. Но это и так понятно…

Тогда где они? Где эти несчастные? Так и ходят, как неприкаянные, по свету? Среди живых?

Нет, наверное, куда-то они все-таки попадают. А вот куда?

Чего мне бояться? И к чему, возможно, готовиться?

Как же это все-таки… дико. Господи, мне тринадцать. Не шестьдесят, не восемьдесят — тринадцать. Это в конце концов просто нечестно.

Но у меня хотя бы есть шанс. А у других?

Я поднял голову и, нахмурившись, посмотрел вверх. Будто звезды были виноваты во всем, что случилось со мной и с другими. Я ожесточенно посмотрел на них, точно ждал ответа. Но они молчали, как впрочем, и всегда.

А мне показалось, что я что-то уловил. Какая-то мысль тоненькой ниточкой потянулась до моего сознания, но так и не дотянулась до конца. Как я ни вглядывался в яркие искорки холодного космоса, так ничего и не понял.

Я оглянулся на спящих брата и сестру, а потом снова повернулся к окну. На стекло с внешней стороны села большая черная муха. Я провел пальцем по тому месту, где она приземлилась. Муха осталась на месте, меня она не испугалась. Я понял, что она вообще меня не видела.

Я покачал головой и сел на подоконник.

— А ты чего не спишь? — удивилась Юлька, проснувшись и увидев меня все там же, на подоконнике. Я просидел там часа четыре или пять. О чем думал — не помню.

— Не знаю, — честно признался я.

— А тебе там не холодно?

— А мне не бывает холодно.

— А я что-то есть хочу сильно… А он чего дрыхнет? — недовольно спросила меня девочка, решив разбудить брата немедленно.

— Не надо, пусть спит, — сказал я.

— Так нам же ехать…

— Можно и попозже. Не с утра же ехать.

Мы пошли в кухню, к милому родному холодильнику.

— А ты… не хочешь ничего съесть?

— Лапшичку, например, — пошутил я.

— Да нет. Может, бутер какой.

— Так! — крикнул из комнаты Пальма. — Вы там лопать собрались, да? Без меня! Ну, знаете, это нечестно!

— Проснулся, — сказал я. Пальма тут же подтвердил, что он проснулся — пришел к нам и сел на свободный табурет.

— Мне тоже сделай, ага, — попросил он Юльку.

— Сам сделай, — сказала она. — Без рук, что ли?

— Никакого уважения к старшим, — пробурчал мальчик и взял нож. Отрубил от колбасы довольно приличный кусок, потом еще один точно такой же, и третий — совсем тоненький. Юлька мрачно наблюдала за его действиями.

— Знаешь что? — сказала она. — Отрезай мне нормальный кусок.

Пальма засмеялся.

— Да это мне, — фыркая, сказал он. — Я не хочу сильно есть. Ты что себя накручиваешь? И задираешься, между прочим, тоже ты…

Мы съели всю колбасу, сложили половину картинки с тигренком, посмотрели какой-то прикольный сериал про икающего дядьку, которого вся семья пыталась хорошенько напугать. Его жена и дети все в квартире измазали красной краской, будто кровью, дочь перебросила через люстру веревку и повязала на шее, сын залез в ванну и тоже добавил туда краски, жена тоже отмочила что-то в духе этого, мы с Пальмой и Юлькой не видели, потому что трансляция сбилась. Ну и, в общем, когда этот несчастный пришел домой и весь этот кошмар увидел, они спросили, помогло ли ему это средство. А мужик сказал, что он теперь никогда в жизни икать не будет. Только заикаться.

Мы посмеялись и решили, что пора идти.

— Ты адрес-то помнишь?

— Помню, — сказал я. — Только это в другом районе.

— А как туда доехать, знаешь?

— Знаю, — соврал я. Ну, не совсем соврал. Я помнил, как туда можно доехать. Только смутно.

Ничего, доберемся.

Мы взяли на всякий случай мой рюкзак (вдруг пригодится?) и пошли к автобусной остановке. Пальма скептически посмотрел на меня.

— Ну, веди… Сусанин…

— Я не Сусанин, я — Кот, — попытался отшутиться я. Так, кажется, нам на девяносто первый… Или на сто тридцать… какой-то. О черт, забыл.

— Может, спросим? — осторожно поинтересовалась Юлька.

— Не, не, вспомнил! Девяносто первый, да!

— А сколько остановок? — подозрительно спросил Пальма.

Да откуда я знаю?!

— Ну, проедем немножко, выйдем и спросим.

Мы дождались маршрутки, я рванул дверь на себя. Мне уже не было страшно, что меня кто-то заметит. Наоборот, это было довольно весело. Пальма пропустил Юльку, потом на подножку запрыгнул я сам, а мальчик зашел последним. Водитель недовольно покосился на нас, я даже не понял почему; очевидно, у него было плохое настроение. Я сел на свободное место, над колесом, мое любимое, а Пальма шепотом сказал:

— Все равно сейчас сюда сядут. Садись на меня.

— Потом, — кивнул я.

Мы проехали четыре или пять остановок. Какая-то собака перебегала дорогу прямо перед нами, весело маша хвостом. Благополучно.

— Долго еще? — спросил мальчик. Я осмотрелся.

А где это мы?

— Не очень, — сказал я, надеясь, что узнаю это место попозже. На следующей остановке в салон влезло еще человек пять, и мне пришлось сесть Пальме на колени. Юлька хихикнула. Я засопел и отвернулся к окну.

Картина за ним была довольно милая, но неизвестная. Кажется, я тут вообще ни разу не был.

— Я что-то не пойму, — признался я.

— Что? Заблудились?

— Да нет, нормально все… — я заметил знакомый домик. Точно, я здесь был. Глеб тогда пошел к одному приятелю и меня взял с собой. А живет он как раз в этом доме, точно, и вот этот старый киоск рядом был. — Ладно, ерунда. Нам еще нескоро выходить.

— А ты обещал — скоро! Ты точно знаешь, куда ехать?

Я кивнул. Я очень люблю врать, и иногда я себя не контролирую. Но Пальме это знать не обязательно, тем более, что место это вполне знакомое.

Было знакомое. Скоро мы выехали в какую-то глушь. Через минут семь я покачал головой и повернулся к ребятам:

— Точно не сюда, — вздохнул я.

— Я так и знал — пробурчал мальчик. — Остановите на остановке! — крикнул он водителю.

— На какой? — пробурчал он. — По-русски выражайтесь!

— На следующей, — удивленно ответил мальчишка. Даже не подумал огрызнуться, настолько неожиданным было замечание водителя. Подумаешь, какой грамотный. Неужели он всех так поправляет? Хотя нет же! Перед нами человек десять кричало, чтобы он остановил на остановке, и никто не уточнял, на какой, и так было все понятно. Значит, этот субъект придирается только к нам. Может, он не любит молодежь?

А зря, подумал я.

Пальма довольно резко протянул ему двенадцать рублей. Водитель потянулся за ними, но я перехватил их первым и поднял руку. Таксист тоже поднял руку, пытаясь дотянуться до бумажки. Я тут же убрал ее вправо. Почти как с сигаретой, только смешнее. Какие у него глаза были, это надо было видеть. Размером с блюдца.

— Ты… дай сюда…

Юлька с трудом сдерживала смех, а Пальма вообще готов был расхохотаться. Что он и сделал, когда я скомкал десятку и бросил таксисту в ящичек для денег. Водитель, приоткрыв рот, обернулся на Пальму.

В общем, без комментариев. И так все ясно…

— Ну и куда мы заехали? — продолжая смеяться, спросил мальчик.

— Понятия не имею. Сейчас сядем снова на девяносто первый и поедем домой.

— Так нам не домой надо, — справедливо заметил он.

— А я не знаю, как отсюда ехать, — сказал я.

— Да не вопрос, — приободрила меня Юлька. — Везде же написаны маршруты.

— А с какой нам остановки ехать? С этой или напротив?

— Это ты меня спрашиваешь?

— Смотрите, — попытался рассудить Пальма. — Мы сели в маршрутку и ухали в другую сторону. Значит, нам надо уезжать с другой остановки, чтобы приехать, куда нужно.

Вот что значит логика… Только если бы еще знать, в какую сторону нужно ехать на самом деле…

— А может, нам просто надо на другую маршрутку, — не согласился я. — А уезжать надо с этой остановки.

— Может, — сказал Пальма.

— Да что вы заладили: может, не может! Надо спросить кого-нибудь, и все дела!

Юлька побежала к единственному прохожему в радиусе километра. Это был молодой парень слегка обкуренного вида. Юлька спросила у него, с какой остановки нам надо ехать, и сказала, куда именно. Парень огляделся по сторонам, заметил нас, а, вернее, Пальму, и уверенно сказал, что с этой.

— Съели? — довольно сказал я.

— Вон едет, — махнул рукой парень на подъезжающий микроавтобус. — Вам подходит, езжайте! Вам возле такого большого магазина выходить…

— Спасибо! — крикнула Юлька и раскрыла дверь. Мы зашли в совершенно пустой салон и свободно расселись на креслах.

— Вот так бы всегда… Вип — маршрутка.

— Только кондиционера не хватает, — пошутил я.

— Тебе что, жарко?

Я покачал головой. Вот кому жарко, так это Пальме. Он зачем-то нацепил на себя спортивную куртку и жаркую кепку.

— Я так просто, — сказал я. — Совсем нет…

— А возле какого магазина нам выходить? — спросил Пальма.

— Этот чувак сказал, возле большого, — напомнила ему девочка.

— Ну да. А какого?

— Откуда я знаю?

— Да ладно, я вспомню, я там был, — успокоил я всех. — Как подъедем, я вспомню.

Я и правда что-то такое припоминал. Какой-то магазин точно был, да.

— Смотри, — притворно пригрозил мне Пальма.

Между прочим, этому водителю на нас было совершенно наплевать — он слушал радио, совсем не отвлекаясь на нас. Мы свободно разговаривали, он даже не повернулся.

— А что ты ей скажешь? — спросила меня Юлька.

— Я? Кому?

— Ну, этой… Свете.

Я пожал плечами.

— Да скажу что-нибудь… И вообще говорить вы будете.

— Ну, а нам что сказать?

— Ну как что? Ну, не знаю… Чтобы она попробовала вспомнить, не было ли у какого-нибудь ее знакомого такого кошелька.

— А дай посмотреть, — попросил Пальма. Я отдал портмоне ему. — Господи, ну и старье.

— Он не старый, он ветхий, — заступился я.

— Ага. Покоцанный.

— Нормальный кошелек, — сказал я.

— Даже клепки нету, а ты говоришь — нормальный.

— Да какая разница, — удивленно посмотрела на нас Юлька. — Вам не все равно?

Все равно, конечно. Только все равно не о чем поговорить. А анекдоты что-то не вспоминаются.

Около получаса мы пялились в окно и смотрели, как мимо проносятся киоски, деревья, люди, другие автомобили… Я чуть было не уснул, так скучно было. А потом стало интересно.

Вместе с нами ехал, наверное, целый детский сад. Почему-то каждый второй пассажир провозил с собой по крайней мере одного человека дошкольного возраста. Мы улыбались, так смешно было. Все они чего-то хотели, галдели, звали маму, мама велела замолчать хоть на секундочку, но куда там. Они вполне освоились в таком веселом обществе и умолкать не желали, ни на секундочку, ни даже на полсекунды. Пальма подмигнул маленькой девочке напротив. Она было удивилась, но тут же, нимало не растерявшись, высунула язык. Пальма засмеялся и повернулся к окну.

— Ой, а вот это не он?

Я машинально повернулся. Мы проезжали мимо большого магазина с яркими вывесками.

— Не похож, — уверенно сказал я.

— Да? А ты хоть знаешь, на что именно он не похож?

— В смысле?

— В смысле ты понятия не имеешь, куда ехать.

— Имею чуть-чуть. А чего я сразу? Это тот укурыш сказал, что нам на этот автобус, а не я!

— Я все думаю, что зря пошел на эту авантюру, — усмехнулся Пальма. — Да ладно, не заблудимся. Ничего страшного.

Как же он ошибался… но если бы он знал, что ошибался, он бы уже, наверное, прибил меня…

Короче, мы доехали до конечной, и шофер сказал нам, чтобы мы потрудились выйти. Мы потрудились.

— Ну и где тот большой магазин? — хмуро посмотрел на меня мальчик. — Я говорил, надо было там выходить.

— Да этот урод обкуренный наугад сказал! Нам вообще не сюда надо было!

— Да он просто не понял…

— И что теперь?

— Пальма, ну не злись. Это все равно не тот магазин был.

— Ну да. А где тогда тот?

Я ничего не ответил. Ну виноват, ну что поделаешь.

— Мы ночевать домой приедем, а, Март? — засмеялась Юлька.

— Ага, правда? И вот еще вопрос: где мы? — добавил Пальма.

Я снова ничего не ответил. Ни на один из этих вопросов я не знал ответа. Насчет ночевки — вероятно, приедем… А вот насчет нашего местоположения — понятия не имею. Я даже не знаю, в каком мы сейчас районе.

— А я уже не помню, на какой маршрутке нам домой ехать, — обрадовала нас Юлька, когда мы подошли к противоположной остановке.

— Придурки, — выругался Пальма. Под придурками он понимал нас всех троих, вместе взятых. Между прочим, оценка была вполне справедливая — мы не посмотрели номер маршрута, на котором приехали сюда. Когда тот парень показал нам, на чем ехать, нам и в голову не пришло посмотреть номер.

— Попали, — сказал Пальма.

И правда, попали. Да и место было какое-то совсем заброшенное. Здесь не было ни людей, ни машин, как-то пустовато. Я очень сомневаюсь, что отсюда можно уехать. Мы решили не надеяться на удачу и пошли пешком до какого-нибудь более людного участка.

— Жалко, сейчас бы велосипед, — мечтательно покачала головой Юлька. — Быстро бы доехали.

Я опустил голову.

— Я не специально, — сказал я.

— Да ладно, дойдем, — приободрил меня мальчик. — Хотя забурились мы с вами прилично… я здесь вообще никогда не был…

…Часа два мы бродили как-то бесцельно. Похоже, мы и правда заехали в другой район: во всяком случае, ни одного знакомого маршрута мы так и не увидели, и никто нам не давал вразумительного ответа на вопрос, как проехать к нашей улице.

— Похоже, домой мы не попадем, — хихикнул Пальма.

Очень смешно.

— Я могу вернуться и объявить вас в розыск, — пошутил я.

— Не поможет.

— Определенно не поможет.

— Я устал, — измученно сказал мальчик. — Давайте посидим, а?

— Ну и что? Я тоже, — пожала плечами Юлька. — Мы домой не успеем. Пошли, коммунист. Нам тебя очень жалко, да. Мы тоже устали.

Я, кстати, не устал. Я вообще перестал уставать последнее время. Не то, чтобы мне это не нравилось, но было довольно странно и непривычно.

— Может, все-таки, посидим? — взмолился Пальма, махнув рукой на скамеечку, неровно окрашенную в какой-то темный цвет.

— Ну пошли…

Пальма с выражением полного счастья на лице распластался на скамейке. Юлька села, подперев кулаком щеку. Я видел, что ей совсем не нравится все, что произошло, и с гораздо большим удовольствием она бы ехала сейчас домой. Я остался стоять.

— А ты чего не садишься? — спросил мальчик и подвинулся.

— Не надо, я постою… Я не устал.

— Я зато устал. И что-то есть хочется сильно. Вам не хочется, нет? Может, пойдем, купим что-нибудь? Или в кафешке посидим…

— Пальма, нам домой надо. Какая кафешка?

— А что? Я есть хочу. Почему бы и нет? Домой успеем.

— Откуда ты знаешь?

Мальчишка улыбнулся.

— Юлька, ну не надо все драматизировать…

— Обалдеть. Ты долго учил новое слово?

— Боже, за какие грехи ты дал мне Юльку? Разве есть на земле такой грех, за который нужно нести такое суровое наказание? Юлище, ну скажи, разве ты не хочешь есть?

— Хочу, конечно. Пальма, шестой час уже! Даже половина! Скоро, между прочим, стемнеет.

— А ты что, темноты боишься? Не знал, не знал…

— Ну что ты несешь? Я не боюсь. Просто что за удовольствие ехать домой ночью?

— Юлька, стемнеет часов в девять, не раньше. До этого времени можно и перекусить. Ну… давайте голосовать. Кто за то, чтобы пойти в кафе? — спросил Пальма и с надеждой посмотрел на меня. А я не знал, за я или против. Я-то вообще не хотел есть.

— Мне без разницы, — сказал я. — Давайте поедим и снова начнем искать Свету. А то мы не найдем ее и до ночи.

— Вот, — кивнул Пальма. — Юлька, послушай мудрого человека.

— Тебя, что ли? — изумилась она.

— Да не меня, — вздохнул он. — Меня-то ты никогда не послушаешь. Марта…

— Он к тебе подлизывается, — пошутила девочка.

— С какой стати? — удивился я.

— Вот и я думаю — с какой стати?

Мы засмеялись и пошли искать какое-нибудь кафе. На углу маленького магазина толстый краснощекий дядька торговал какими-то браслетами.

— Что это? — не понял я.

— Да феньки всякие, — объяснила Юлька. — У нас все почти с ними ходят.

— У кого это — у вас?

— У нас в классе. У Ирки их вообще шесть штук. И она их все сразу носит. А у Рустама четыре.

— А что, мальчишки тоже их носят?

— Конечно. Еще как.

— А ты?

— Да не знаю. У меня была одна, красненькая. Так надоела, что больше не хочется. Это вон коммунист их обожает, — улыбнулась она и кивнула в сторону скромного прилавка краснощекого дядьки. Пальма был уже там. Мы подошли.

— Красивая? — мальчик показал нам трехцветный широкий браслетик на руке.

— Уже успел надеть? — хмыкнула сестра. — Красивая, красивая.

— Ну я тогда куплю, — решил он.

— Я тоже хочу, — вдруг выпалил я. Странно. Не особо я и хотел… Хотя они красивые, особенно вон та, рыжая, с черным котом. — Можно мне?..

— А какую ты хочешь?

— Вон ту, оранжевую, — показал я.

— Не вопрос, — сказал Пальма. — Дайте еще вон ту, с котом, — попросил он. — Юлище, может, все-таки не будешь идти наперерез всеобщим увлечениям?

— Буду, — улыбнулась она.

Толстый краснощекий дядька удивленно посмотрел на нас.

— А я думал, вы покупаете браслет своей даме, — обратился он к Пальме.

— Это? — засмеялся мальчик. — Это — не дама. Это просто Юлька… Моя сестра.

— А тогда позвольте узнать, для кого второй экземпляр?

— Для него, — Пальма показал на меня и отдал мне феньку. Я понял его игру и нацепил браслет на руку. Ох, сколько уже человек я напугал. Толстое лицо продавца заметно похудело в изумлении.

— Как это? — не понял он.

— Тайна фирмы, — сказала Юлька. Продавец глупо кивнул.

Вот вроде грустная история — я имею в виду то, что случилось со мной. А почему-то смешно. Не будь сейчас со мной Пальмы и Юльки, я бы точно уже спятил. Ну ладно, напугал одного — и хватит. Я сосредоточился на браслетике и сказал себе, что теперь он мой. Совсем мой, и его не видно…

Больше никто не напугался. Пальма, кажется, сожалел об этом.

— Как думаете, шофера отпустили?

— Приедем домой и спросим Графика…

— Да, спросим. Только когда мы еще приедем.

— И приедем ли, — кивнула Юлька.

— Не ныть, — сказал мальчик. — Смотрите! Кафе.

Точно. Совсем недалеко от нас был маленький ресторанчик — пиццерия с жутко яркой вывеской. Дизайнер был или совсем слепой, или посчитал, что яркие цвета будут притягивать внимание посетителей. Внимание они притягивали очень хорошо. А вот желание зайти почему-то таяло.

— Да уж… — пробормотал Пальма.

— Да ладно. Какая разница. Так оно… красиво…

— Идите в баню, — покачала головой Юлька. — Я хочу есть. Между прочим, внутри этой вывески не видно.

— Это верно, — кивнул Пальма, и мы зашли в зал с кучей столиков.

Внутри было не в пример красивее. За желтыми, синими, зелеными, красными столами стояли такие же желтые, синие, зеленые и красные стулья. На ярко раскрашенных стенах висели пестрые картины и цветочные горшки. Короче, тоже было ярко. Но не до такой степени, как на вывеске. Даже ничего. И народу было видимо-невидимо. Под потолком красовался огромный плакат "Нам год!!!".

— Им год, — сказал я. — Черта с два тут поешь. Народа больше, чем кислорода…

Но я ошибся. Уже через секунду к нам прибежала девушка-официантка, чем-то отдаленно напоминающая Свету.

— Садитесь, — сказала она. — Вот меню, выбирайте и заказывайте.

Она сунула Пальме аккуратную папочку и упорхнула.

— А как заказывать? — удивился он.

— Наверное, она придет, — предположил я. — Интересно, зачем им сцена?

В самом деле, в противоположном углу я уже давно приметил подмостки, не очень большие. Но зачем они тут?

— Да кто его знает? Может, чтобы веселить клиентов, официанты играют на барабанах… И поют. Ой, цветет калина…

— Ну да. И эта сейчас пошла готовиться. Ее выход!

— Ну да. Точно так все и есть… Кстати, ты будешь есть?

— Нет, зачем…

— А я голодный, как волк. Юлька, ты что будешь?

— Все буду.

— Я тоже бы хотел все съесть, — мечтательно улыбнулся мальчик. — Но увы. Я трезво оцениваю свои возможности. Давай мороженое возьмем.

— Хочешь — пирожное, хочешь — мороженое, — голосом веселого Вовки из мультика продекламировал я.

— Да, пирожное тоже неплохо.

Эти обжоры заказали по три вазочки с шариками мороженого и по тарелке фруктового салата. А потом еще и колы выпили. Я тоже выпил, но куда меньше.

— Леди и джентльмены! Дамы и господа! Никто не расходится! — вдруг донеслось из какого-то динамика. Я даже подпрыгнул, так неожиданно это было.

Оказалось, что Пальма почти попал. Сцена и правда была для того, чтобы веселить клиентов. Только веселить их должны были… они сами. Динамик объявил конкурс талантов: каждый мог продемонстрировать всем свои уникальные возможности. А тому, кто сделает это лучше всех, полагается главный приз — супернавороченный мобильник.

— Класс. Щас здесь будет такое зрелище! Юлька, мы просто не можем теперь поехать домой!

— Дамы и господа! Только сегодня! Ко дню рождения нашего кафе! Подходите к девушке за голубой стойкой возле входа! Записывайтесь, принимайте активное участие! — помахал нам со сцены мальчишка лет десяти в длинном свитере. — Не стесняйтесь! Каждому гарантированы подарки, а главный победитель получит вот этот сотовый телефон!

Парнишка помахал над головой коробкой, в которой и лежал вот этот сотовый телефон.

— А давайте поучаствуем, — у Пальмы загорелись глаза.

— Валяй, участвуй. Расскажи всем теорему косинусов. Талантище, — усмехнулась Юлька.

— И расскажу. Только я не теорему расскажу…

— А доказательство, да? — не дала ему закончить сестра.

— Нет. Я про тебя расскажу. Стишок.

— Какой это?!

— Не скажу. Услышишь. Матерный.

— Да иди ты! Пошли домой!

— Да я пошутил, не волнуйся…

Честное слово, если бы я их не знал, я бы решил, что они ругаются по-настоящему. Так натурально у них получается. Вот где талант!

Сначала к девушке за голубой стойкой никто не подходил. Но потом народ как-то потянулся в этот угол. Каждый хотел показать себя… и выиграть мобильник. Она только успевала заносить их имена в свой глянцевый блокнот. А мальчишка, который только что агитировал всех поучаствовать в конкурсе, был ее помощником. Он улыбался и выдавал желающим карточки с их номерами. Пальма грустно посмотрел на него и на девушку.

— Да иди возьми номерок, — сказал я.

— Так я ничего не умею! Что я буду там делать?

— Стишок расскажешь. Только не про Юльку, а нормальный.

— Да не помню я никаких стихов!

— Ну, песню спой. Караоке.

— Да я не умею петь…

— Ну я не знаю! Что, совсем ничего не помнишь?

— Ничего! Только вот "Хорошо в деревне летом"!

— Нет, — сказал я. — Это не надо. Ладно. Иди бери номерок. Я знаю, что надо сделать…

— Что?

— Будешь фокусы показывать.

— Я не знаю никаких фокусов!

— Иди бери. Ты телефон хочешь или нет? — подмигнул я.

Пальма понял. Кивнул и пошел за номерком.

— Что ты хочешь сделать? — спросила Юлька.

— Ну, не знаю. Я много чего могу сделать. Покруче Копперфилда.

— Копперфилд — обманщик, — сказала девочка. — У него все фокусы дорогие и банальные. А сделать их проще не бывает. Надо только денег кучу иметь.

— Ну вот. А мы и без денег… — засмеялся я. — Только мы тоже обманщики. Ого, так скоро?

Пальма вернулся и плюхнулся на зеленое кресло.

— Номер тринадцатый, — сказал он. — Несчастливый.

— Ерунда. Тринадцатый — это очень счастливый!

Серьезно, я люблю число тринадцать. Глеб, кстати, родился тринадцатого августа. Но мне тринадцать нравится не потому. Просто почему бы мне, черному Коту, не любить такое подходящее число? И еще я совсем не суеверный.

— Ну, теперь рассказывай, — сказал Пальма. — Что мне делать-то?

И я, улыбаясь, выложил все брату и сестре.

Выступали все очень интересно и до ужаса смешно. Кто-то рассказывал стихи: две девочки и один страшно напуганный мальчик прочитали хором наизусть "Лукоморье", один парень рассказал все "Бородино", только в одном месте запнулся. Но он и выходил-то, по-моему, не за призом, а просто так. За столиком его компания с восторженными лицами и смехом возилась с видеокамерой — они засняли весь его номер. Только, мне кажется, там ничего за их хохотом не будет слышно.

— Ну что? Проспорил? — хлопнул выступавший по плечу своего приятеля за столиком.

Проспорил, — с притворной грустью вздохнул он. — Ладно, я пошел… Тебе какой?

— Клубничный, — улыбнулся парень.

Я понял. Они на коктейль спорили, выйдет ли он выступать.

— Следующий номер пять! — весело заорал мальчишка в длинном свитере.

"Номер пять" оказался пожилой семейной парой. Они здорово выступили — она пела "Мне нравится, что вы больны не мной", а он играл на гитаре. Им все громко хлопали. Только неясно, откуда у них гитара. Но это и не важно.

Потом три девчонки чуть помладше меня станцевали что-то быстрое и ритмичное, а в конце все вместе сели на шпагат.

После них вышел мужичок средних лет в рубашке с пятном кетчупа. Он долго извинялся за это пятно, сказал, что посадил его только что и нечаянно, а потом стал лаять, мяукать, свистеть, как соловей, кукарекать… Чего он только не делал! Мы чуть животы не надорвали.

Потом еще двое из компании того парня, рассказавшего "Бородино" исполнили "Я смотрю ей вслед". Я ужаснулся — ну не может так быть, чтобы совсем не было ни голоса, ни слуха. Вот уж обидела природа. Но зато все снова посмеялись. Никто ведь не обещал, что будет красиво. Сказали, что будет смешно. Так и спели…

И так далее. В том же духе еще целый час. Наконец пришла наша очередь.

— Я передумал, — сказал Пальма. — Не пойду.

— Да ладно, — опешил я. Вот так ничего себе! — Ты же так рвался. Да тебе и делать-то почти ничего не надо. Пойдем!

Мы забрались на сцену. Юлька помахала нам из-за своего столика. Я подмигнул слегка побледневшему Пальме.

— Все будет хоккей, — шепнул я. — Давай!

И Пальма, заикаясь немного, начал:

— Граждане господа! Меня зовут Пальма, я великий иллюзионист и фокусник…

Блин, все перепутал. "Граждане господа"!

— Копперфилд, что ли? — загоготали те приколисты, которые спорили на коктейль.

— Типа того, — кивнул мальчик. Я видел, что его растерянность тает на глазах. — Можно мне ваш кроссовок?

— Мой? — изумился парень. — Зачем?

А я уже спрыгнул со сцены и подошел к нему. Нагнулся и стал развязывать шнурок. А потом хорошенько дернул кеду на себя и медленно, плавно понес Пальме. На него все уставились с неподдельным интересом. А хозяин кроссовка не удержался и ахнул.

— О, — вырвалось у него. — Это… отдай…

— Потом, — отмахнулся Пальма. А я снял с плеч рюкзак и положил кроссовок внутрь. Судя по изумленным взглядам, фокус удался, и кеда исчезла.

— Как это?! — удивленно вскрикнул мальчишка в длинном свитере.

— А у меня можешь? — крикнул дядька с пятном кетчупа.

— А что именно? Ботинок? — улыбнулся Пальма.

— Нет! Часы! Давай часы! — крикнул он и спрятал руку за спину.

Гений. Надежно спрятал.

Я снова спрыгнул со сцены и подошел к мужчине. Он выжидающе смотрел на Пальму. Я обернулся. Мальчик старательно бормотал что-то под нос и двигал руками, с трудом сдерживая смех. Я тоже усмехнулся и снял часы. Подбросил их в воздух, поймал, покрутил на пальце и бросил Пальме. Он перестал бормотать страшные заклинания и ловко поймал часы.

Все зааплодировали. Пальма улыбнулся. А мне почему-то стало немножко грустно.

Если б они знали, кому аплодируют.

Все хлопали минут десять. А потом тот парень сказал такое, что мы с Пальмой и Юлькой расхохотались и долго не могли успокоиться. Он сказал:

— Ну… а кроссовок мне отдадут?

К автобусной остановке мы подошли еще через час с лишним. В восемь часов. Юлька гордо несла коробку с мобильником.

— А все-таки это нечестно, — сказала она.

— Иди верни его, раз нечестно, — пошутил Пальма. — Честно, Юлька. Разве за то, что с Мартом случилось… нельзя подарить ему хотя бы мобильник?

Вот так компенсация.

— Да это вам, — засмущался почему-то я. — Делите как хотите, только не подеритесь…

— Так мы подеремся, — засмеялся Пальма. — Нет, бери его себе. У тебя ведь нету, ты говорил.

— Ну и что? У вас тоже нет.

— Да мы-то себе теперь можем таких сотню купить, — сказала Юлька.

— Мне на день рождения мама обещала.

— Что, прямо такой?

— Ну… почти. Блин. Ехали деньги отдать… А вон как смешно получилось.

— Да, ерунда. Съездим к ней завтра.

Я кивнул. Конечно. Можно и завтра.

— Так на каком автобусе нам ехать? — засмеялся я. — Эх и завел я вас…

— Ну и хорошо, что завел…

Хорошо… Весело было.

И почему-то мне снова стало грустно. И тревожно. Так, словно я чувствовал что-то нехорошее. Но что могло случиться теперь?

Я ведь прыгну под эту машину. Даже если будет страшно… Не имею права не прыгнуть. Стисну зубы и прыгну. Как бы ни было страшно…

Но нет. Не это меня пугало.

Подошла маршрутка. Девяносто первая. Подходящая. Мы разместились в почти пустом салоне и приготовились провести полчаса внутри.

— Тут, короче, фотокамера… Диктофон. Это… инфр… инфа… инфракрасный порт. Что такое инфракрасный порт? — не поняла Юлька.

— Впервые слышу, — сказал я.

— Село, — ухмыльнулся Пальма. — Деревня… Инфракрасный порт — это устройство. Для передачи данных.

— А как их передавать? — удивился я. Пальма что-то пробурчал под нос.

— Что? — переспросил я.

— Ну… не знаю, — буркнул мальчик.

— Вот. Если бы ты молчал — ты бы сошел за умного, — отомстила Юлька брату за "село". — А еще тут есть радио… Давайте включим?

Но телефон не включился. "Вставьте сим-карту" — потребовал он.

— Эх, дураки, не догадались купить, — обругал нас всех Пальма. Справедливо.

Я повертел перед собой руку с браслетиком. Завтра надену "Калифорнию", с ней здорово будет. Теперь я полностью экипированный модный подросток.

— Скоро бабушка приедет, — вспомнила Юлька. — Хоть бы квартиру вычистить к тому времени…

— А когда? В понедельник, да? — уточнил я.

— Ну да.

Правда, скоро. Послезавтра.

Водитель спереди почему-то чертыхнулся. Я выгнул шею и попытался понять, что там у него случилось. Автобус сбавил ход.

Пальма с Юлькой переглянулись.

— Что такое?

— Да ничего, блин! — буркнул водитель. — Приехали!

— Сломалась, что ли?

— Сломалась! — шофер нахмурился и добавил еще несколько крепких словечек. Я посмотрел в окно. Куда он нас завез?

— Слазьте, — пробурчал он. — До дома далеко?

Юлька кивнула.

— Извиняйте, — фыркнул шофер. Так просто — "извиняйте"! А идти нам куда?

Мы вышли. Юлька засмеялась.

— Ты чего? — испугался я. Ничего смешного не было.

— Мы… мы домой сегодня не приедем!

— Вот уж точно не судьба, — кивнул мальчик. — Ладно, не такая уж и потеря. Сейчас дойдем до следующей остановки и поедем… если опять маршрутка не сломается.

— Не должна. Так не бывает…

Я оглянулся. Кругом были одни сосны. Высоченными верхушками они подпирали небо. Это было красиво, и если бы не асфальтированная дорога, убегающая куда-то вдаль, можно было бы подумать, что здесь вообще никогда не было людей — таким удивительным было это место. Пахло свежими иголками и шишками, как на Новый год.

— Пойдем? — позвал меня Пальма, будто прогнал сон.

— Подождите…

Я осторожно подошел к сосне и провел ладонью по шероховатой древесине. Подобрал валявшуюся рядом раздутую шишку, понюхал. Похоже, она уже давно упала, и запах почти выветрился, но все равно еще угадывался. Пальма и Юлька подошли ко мне и облокотились на сосну.

— Я сейчас, — быстро сказал я.

Но мне не хотелось ни "сейчас", ни потом. Меня потянуло в лес, к незнакомым запахам и безлюдным территориям. Тишина… и свобода. Я как-то странно себя чувствовал. Меня тянуло в лес, будто к звездам.

— Здесь хорошо, да? — вырвалось у меня.

— Неплохо. Хочешь туда?

— Хочу… наверное.

— Люди, — всполошился Пальма, — вы только далеко не заходите. Заблудимся еще…

Не заблудимся…

Я глубоко вдохнул. С ума сойти, какой воздух чистый. И это даже рядом с дорогой. А дальше, в глуши?

Я заулыбался как дурак и медленно пошел вглубь леса.

Через полчаса я лежал, распластавшись на колкой свежей траве, и смотрел на неяркую луну, просвечивающую сквозь серые сумрачные облака. Рядом, раскинув руки, лежали Пальма с Юлькой. Мы молчали и думали — каждый о своем.

Юлька — о Пальме и обо мне.

Пальма — о Юльке и обо мне.

А я — о Пальме с Юлькой.

Потом я буду вспоминать это, как сон… Мутноватую неяркую луну. Колючую траву, царапающую шею. Раскинутые руки. Может, это и был сон…

Все случившееся — сон… Он снится нам троим.

— Ты когда-нибудь ночевал в лесу? — спросила Юлька. Я догадался, что она спрашивает меня.

— Никогда… А вы?

— Все когда-то бывает в первый раз… Мы тоже никогда.

Нет, не будем мы здесь ночевать. Конечно, нет. Скоро придется вставать и идти на остановку. Ну и ладно… Все равно, я этот вечер запомню.

Мы снова замолчали. Молчали мы намного больше, чем разговаривали. Но скучно нам не было.

— Эх, по литре завтра стихи спрашивать будут, — вдруг вспомнила Юлька. А Пальма удивился и даже перевернулся на бок.

— Ты что? По какой литре? Завтра воскресенье!

— Ну да. Ты в школу приходи хоть иногда. Завтра учимся за понедельник.

— Почему?!

— По кочану. Во вторник будет день здоровья.

— Ну и что?

— Ну и то. Чтобы было два выходных подряд, мы завтра учимся за понедельник. Ясно?

— Тупо, — сказал мальчик.

— Почему? — не понял я. — Наоборот, хорошо.

— И вообще это не твои проблемы, — кивнула Юлька.

— Почему это?

— Ты же туда не собираешься. Ни завтра, ни в понедельник. Ни через неделю.

Пальма снова перевернулся на спину и почему-то вздохнул. Эх, Пальма…

— Меня оставят на третий год? — спросил он. — Ничего не говорят?

— Не говорят. Только знаешь…

— Что?

— Никто и не сомневается…

Я представил, будто это меня должны оставить на третий год в восьмом классе. У меня сразу испортилось настроение. Пальме сейчас и луна не луна, и воздух не такой свежий, и вообще все плохо.

Пальма засвистел какую-то веселую мелодию. Зря он прикрывался. Но не говорить же ему об этом.

— Прорвемся…

И опять все надолго погрузилось в тишину. Никого не было поблизости, и никто не мог эту тишину разрушить. Кроме, разумеется, нас.

— Знаете, — начал вдруг Пальма, — никогда бы не подумал, что буду вот так вот лежать под соснами… ночью.

— Так еще вечер только.

— Десять уже.

Десять? А почти светло. Скоро мы уже не увидим на небе ни одной звездочки. Только луну, вот как сейчас.

— Красиво так…

— А прикиньте, лет через десять мы стопудово про это забудем, — грустно сказала Юлька. — Весь этот день. И вообще — разъедемся куда-нибудь далеко.

— Не обязательно…

Не обязательно, конечно… но возможно.

— А давайте тогда… не забудем, — тихо прошептал Пальма, так тихо, даже тише шелестящей травинки. Как будто стеснялся того, что сказал.

Я запомню. Все запомню. Луну, свежий холодный воздух, высоченные острые сосны — настоящие небоскребы. И Юльку с Пальмой запомню. Даже если не прыгну под колеса. Постараюсь запомнить. Весь этот день.

Домой нас отвозил знакомый браток. Только мы вышли на дорогу, мимо промчалась знакомая машина. Он сперва проехал мимо, а потом притормозил и вернулся.

— Молодежь? Что ж вам дома-то не сидится?! Опять на кладбище ходите?

— Не… вот, мобильник выиграли, — похвалилась Юлька. Браток повертел в руках коробку.

— Хорошая вещь… Ну садитесь, чего.

— Так нам домой надо.

— Так мне, представьте, тоже. На кладбище больше не поеду, даже не просите.

Вот и доехали мы до дома, с комфортом, как короли в собственной карете — с кондиционером, стереосистемой и тонированными окнами. Прямо до подъезда.

— Ну, добро, — сказал браток.

— Спасибо, — поблагодарила его Юлька.

— Фигня… Обращайтесь.

Я помахал ему с крылечка. Он тоже махнул рукой. Только не мне, конечно — Пальме с Юлькой.

Вот так и закончился этот день. Хороший день закончился хорошо, как ему и положено. Я лег спать, но уснуть не мог очень долго. Завтра непременно разыщу Графика и спрошу про отца.

Я бежал. Очень волновался и бежал, задыхаясь и спотыкаясь, а в голове настойчиво повторялась заезженная, как граммофонная пластинка, фраза — "я должен успеть, должен, должен…" Потом я упал, а мимо проехала бежевая "девятка". Я закричал, чтобы она вернулась, но меня никто не услышал. Вообще никого не было вокруг, ни одной живой души. Только что-то шевельнулось в кустах. Я машинально повернулся в ту сторону.

Мне показалось, что за деревом мелькнуло лицо двойника… но нет, только показалось. Это не он, это какой-то маленький мальчик. Такой странный — весь в белом, и сам бледный, как снег. Он подошел ко мне и взял меня за руку.

— Пойдем? — сказал он.

— Куда? — не понял я.

— Туда… Уже пора.

— Куда? — переспросил я.

— К звездам… Ты хотел.

Я отдернул руку. Нет, не сейчас!

— Нет, — зашептал я. — Нет. Я не хочу… Не надо!

— Март… проснись, Март…

Я резко распахнул глаза. Пальма нагнулся надо мной.

— Я опять кричал?

— Нет, не кричал…

— А что?

Пальма не ответил.

И тут я понял, что. И покраснел.

— Извиняюсь, — залился я краской. — Со мной такое первый раз, честно… Я… постираю.

— Март, да это же просто ерунда… Ты… переоденься, ладно?

— Юлька спит?

Он кивнул. Слава Богу. Я бы не пережил этого позора на глазах у Юльки.

— Страшно? Тебе опять это снилось?

— Мне почти каждую ночь это снится, — вздохнул я и сгреб мокрую простыню в охапку. — Сколько время?

— Три десять. Ты переоденься и ложись…

Какой кошмар. Я маленький был, и то не было такого конфуза. Никогда.

Я переоделся в джинсы, а заодно и "Калифорнию" нацепил. Пальма отвернулся и засопел. Я пошел в кухню, сел за стол и положил на него голову. Сам не заметил, как заснул.

А когда я проснулся, дома никого не было. И рядом лежал листик с запиской.

"Мы в школе, будем к часу" — прочитал я.

Значит, Пальма собрался извиняться… Хотя не извинится он, он гордый…

Я порадовался за него и улыбнулся. Решился все-таки. А я даже не догадался вчера, что он собрался вернуться в школу. Хоть бы все хорошо получилось, и его не выгнали оттуда…

Я походил по комнате, кухне, заглянул на балкон. Позвенел в велосипедный звонок. Надо будет покататься сегодня…

Может, к Графику заглянуть? Он сказал, у них карантин в школе, значит, он дома. Я посмотрел в зеркало, поправил торчащие волосы (вот удивительно — они растут, хотя я умер, и растут очень быстро, уже на сантиметр) и вышел сквозь дверь. Поднялся на этаж выше и постучал. Звонка рядом с дверью графиковой квартиры не было, точно так же, как и у Пальмы с Юлькой. Я услышал, как кто-то маленький пыхтит, пытаясь дотянуться до глазка. Оказалось — Наташка.

— Привет, — сказал я. — Ну как?

— Привет… Что — как?

— Шофер… папа дома?

— Нет пока.

Двойник — козел. Что ж он мне наврал, что шофера отпустили?

— Мама за ним поехала. Скоро приехать должны…

— Серьезно? — обрадовался я. Значит, моя мама поверила! Значит, все получилось! Ура!

— Ура! — так и сказал я. И Наташка мне улыбнулась. Хорошо так улыбнулась. Я сразу понял, что все сегодня будет хорошо. И у меня, и у Пальмы. И у Юльки. И вообще. Я спустился на наш этаж, нырнул сквозь обивку, споткнулся об огромный тюк и встретился взглядом с какой-то теткой.

Мне никогда бы не пришло в голову, что это — бабушка Пальмы и Юльки. Ей было лет сорок пять на вид, не больше. Она была очень красивая и молодая.

Уже потом я узнаю, что это не родная, а двоюродная бабушка. А ее старшая сестра — мать отца Пальмы и Юльки, страшного пьяницы. Такого же, как мой знакомый алкаш из детского парка. Но это я узнаю потом. А сейчас мне это было неизвестно, и я мысленно прикидывал разницу в возрасте.

— Ты что тут делаешь, мальчик? Как ты сюда попал?! — удивилась она.

Я, по правде, удивился ничуть не меньше. Пальма же говорил, что бабушка приедет в понедельник! Я бы успел куда-нибудь смыться к тому времени…

— Так ведь воскресенье же… — пролепетал я. Она же хотела в понедельник приехать? Верно я говорю?

— Я сейчас милицию вызову! Ты кто? Что ты тут делаешь?

А у меня все слова в горле застряли. Женщина потянулась к телефону.

— Не надо, — сказал я. — Не вызывайте. Они меня не увидят.

— Почему? — растерялась она.

— Вы… бабушка Пальмы и Юльки?

— Это ты мне ответь, кто ты такой!

— Я Март… я их друг.

— А почему ты тогда не в школе?

Ну что ей сказать? Что я на самом деле не существую? Так ведь не поверит же…

— Воскресенье сегодня, — сказал я.

— А они сами тогда где?

— В школе.

Она пристально посмотрела на меня.

— Слушай, ты что мне голову морочишь?

— Да серьезно! Я учусь в другой школе, у нас сегодня нет занятий!

— А почему у них есть? И почему ты вообще тут, а не дома?

А кому я нужен дома?

— Я расскажу. Только трубку положите, пожалуйста.

Она поколебалась, но трубку положила.

— Говори, — потребовала она. Я вздохнул.

— Я… в некотором роде… труп.

— Кто?

— Труп. Я умер, попал под машину. Я серьезно, — кивнул я, видя, что она мне не верит, ни капельки. — Смотрите!

Я собрался с духом и прошел через дверь. И обратно.

— Это как? — изумилась она. — Тебе не больно… вот так вот делать?

— Я же говорю. Я умер. Я призрак. Мне больно, но только если через живое… через людей, например. А через дверь не больно. Вы только не пугайтесь… Я самый настоящий, я не глюк, — уточнил я. Вдруг она думает, что я — галлюцинация. — Так вот… случилось. Странно, да?

— Куда уж… страннее. Ты…

Она явно что-то хотела сказать, но у нее плохо получалось. Как хорошо, что я не на ее месте. Прямо радость. Лучше уж быть мной — по крайней мере, мне не грозит инфаркт.

— Это я правду говорю…

Я рассказал ей все до конца. Не знаю, по-моему, она мне поверила. Кивала довольно понимающе. Хотя, может, она думала, что потеряла рассудок. А кивала просто так, в такт моим словам. Мне стало ее жаль. Конечно, страшно вот так напрямую слушать невероятную историю про глупого пацана, скачущего под колеса. Который умеет проходить сквозь стены.

— А как они? — вдруг спросила она, совершенно не слушая мой рассказ. Я сначала не понял, кто — "они", а потом догадался. — Как Пальма?

— Да нормально, — пожал плечами я. — Кстати!

Я метнулся в комнату и притащил оттуда рюкзак, туго набитый пачками денег.

— Вот, — сказал я.

— Это что? — испугалась бабушка.

— Ну… деньги же.

— Я вижу, что деньги. Я спрашиваю — откуда?

Ничего подобного. Она спросила не откуда, а что.

— Из сберкассы, — признался я.

— Откуда?!

— Ну из банка то есть, — уточнил я. — Рядом с библиотекой который.

— Это ты их достал?

— Ну да…

— И сколько тут?

— Миллион триста.

Она испуганно посмотрела на меня.

— Боже, что же теперь будет…

Я не понял, о чем она. А что теперь будет? Хорошо будет. Я так и сказал ей. Но она, кажется, меня не поняла.

— Ты хоть понимаешь, что натворил! У тебя родители есть, мальчик? Ты о них подумал?

Я же ей сказал, что меня Март зовут…

— Нет. А при чем тут мои родители? Вы что, думаете, их посадят?

— А ты думаешь, нет?

— Меня никто не видел. Хотите — пойдем на улицу. Подойдем к кому угодно и вы спросите, стою я рядом с вами или нет.

— И что?

— Ничего. Хотите — правда, пойдем. Увидите, что они скажут.

Она покачала головой.

— Но так не бывает…

— Я тоже так думал.

— Никто не видел? Совсем никто не знает? — переспросила она с такой надеждой в голосе, что я даже засмущался.

— Совсем. Только Юлька с Пальмой.

Она замолчала, а потом крепко обняла меня.

— Ты же чудо… Храни тебя Бог, Март…

…-Эй, Пальма-Тополь! А мы думали, ты больше не придешь, — засмеялся Пальмин сосед по парте, когда они с Юлькой зашли в класс. — А Риточка тебя чихвостит каждый день! Орет, что ты прогульщик, и что она непременно поведет тебя к директору, когда ты объявишься!

— А где она, кстати? — спросил Пальма.

— Так ногу сломала! Так что у тебя есть шанс закончить этот год, — засмеялся мальчишка. — Мы все так обрадовались, когда узнали… А класснуха на нас обиделась. Мы так визжали от счастья. Она сказала, это невежливо… Гы…

— Удачное начало удачного дня, — заметила Юлька.

— Значит, сегодня химии нет?

— Нет. И в четверг тоже нет! И через неделю нет! И вообще — нет. Круто, да?

— Круче не бывает, — пробормотал Пальма. — Что щас будет?

— Информатика. Может, разрешит поиграть?

— Надо было Марта с собой взять, — сказал мальчик сестре. — Он заскучает один дома. По телику ничего интересного нет.

— Можно было. Да здесь веселее разве?

— А я отвык уже…

Герасимов подошел к школе и внимательно посмотрел в окно. За деревянным столом сидел здоровенный мужик в камуфлированной куртке.

— Блин, — сказал Лешка и отошел к деревьям. Его там ждали трое.

— Короче, сидит. Амбал здоровый. Тупо. Не надо лишнее внимание привлекать. Я один пройду, а вы идите к окошку туалета. Если там никого не будет, я открою раму, и вы залезете. Все ясно? И быстро, поняли? Временя мало совсем, перемена скоро.

Они кивнули. Герасимов снова побрел к школе и распахнул дверь. Спокойно, будто так надо. Охранник поднял голову и посмотрел на Лешку.

— Куда? — мрачным серым голосом произнес он.

— Валентина Валерьевна просила зайти, — так же серо и обыденно ответил Герасимов. Он знал, что охранник понятия не имеет, преподает некая Валентина Валерьевна в школе, или нет. Охранник пропустил Герасимова, и тот сначала внимательно изучил расписание, а после поднялся на второй этаж. Потом со второго снова на первый, только с другой лестницы. Он быстро нашел туалет, на двери которого какой-то умник написал "man", а на соседней двери — "woman". Герасимов зашел в тот, который для "man". Там никого не было, и он резко потянул на себя раму. Она со скрипом отворилась, а на Лешку с верхнего края посыпалось что-то белое, вроде известки или трухи. Он ругнулся и выгнулся вперед.

— Эй! Залезайте, — позвал он.

Все трое быстро забрались внутрь. Один встал на плечи другому, второй — третьему. Последнему помогли забраться изнутри.

— Так, — сказал Герасимов. — Один со мной. Другие сидят здесь. Все поняли? Пошли, — он поманил за собой одного паренька. Они вдвоем поднялись на этаж выше. Прямо на них налетел из-за угла мальчик лет восьми.

— Что ты носишься тут, псих! — выругался Лешка, но тут же успокоился. — Постой. Хочешь заработать?

Герасимов протянул мальчику две десятки.

— А что надо?

— Ничего не надо. Только зайди вон в тот кабинет и скажи: "Тополькова к директору, срочно". Получишь деньги. Понял?

— Понял. Тридцать.

— Да иди ты! Я за тридцать кого угодно найду!

Мальчик недвусмысленно посмотрел по сторонам.

— Ну найди, — усмехнулся он.

— Ладно, давай за тридцать, фиг с тобой, коммерсант. Только не забудь ничего, так скажи, как я сказал. Повтори.

— Тополькова к директору, срочно, — повторил мальчишка без запинки.

— Молодец, — одобрил Герасимов. — Ну иди.

Мальчик все сделал, как надо, и несколько секунд спустя из-за двери с довольно грустным видом вышел Пальма. Когда он дошел до угла, парень — приятель Герасимова поймал его за руку. Пальма вздрогнул.

— Ты Топольков? Слава Богу, нашли! Тебя Март внизу ждет, у него беда!

— Март? — удивился Пальма.

— Да, Март! Он в туалете, сам идти не может! Пойдем скорее!

Пальма испугался и побежал вниз. Герасимов, стоявший чуть в стороне, пошел за ним следом. Пальма вбежал в туалет, и тут же его подхватили четыре сильных руки.

— Ты стой на шухере, — приказал Герасимов приятелю и тоже зашел в туалет.

— Ну, привет, — сказал он Пальме, отбивающемуся от двоих здоровых парней. — Не догадываешься, зачем я тебя позвал?

— Ты… козел! Отпусти меня, ты, — рванулся Пальма. — Где Март?

— Да не вырвешься, не старайся. Эти молодцы будут на мастера спорта идти… Нету здесь Марта, хрен его знает, где он… Спрятался, значит, за кошачью спину. Честное слово, сам бы заплатил тому, кто его переехал… Ну ладно, мир ему прахом, земля пухом… и так далее. А не стыдно тебе у государства миллионы воровать?

— Да ты кто такой, — нервно засмеялся Пальма, — чтобы меня об этом спрашивать? За державу обидно, да?

— Да насрать мне на державу. А вот мое лучше не трогать, ты это усвой.

— Твое? Миллион — твой?!

— Да забудь ты про этот хренов миллион. Я на него чихать хотел.

— Да? Я у тебя ничего не брал, ублюдок!

— Кто я? — удивился Лешка.

— Ублюдок. Трижды ублюдок, выродок и козел!

Герасимов притворно схватился за голову.

— Какой кошмар. Я забыл тебя предупредить… За каждое слово, которое мне не понравится, ребята будут тебя гладить… если это можно так назвать. А ведь уже семь… И извиняться тебе тоже семь раз… Если не хочешь сдохнуть здесь!

— Может, тебя еще поцеловать, скотина?

— Я обойдусь. Теперь ты должен мне восемь извинений.

— Ты по-русски не понимаешь… Тогда вот.

Пальма сжал пальцы в кулак. Все, кроме одного — среднего.

— Я предлагал, — покачал головой Герасимов. — Давайте, ребята.

Лешка вышел.

— Ну как? Никого?

— Никого. Уже лупят?

— Начали. Ладно, свистнешь, если что.

Он вернулся в туалет. Пальма прижимал пальцы к разбитой кровоточащей губе.

— Ну что? Так и не догадался? Я тебе подскажу. Оно живое. И лает. И оно не твое! Ясно теперь?!

Пальма задергался, пытаясь увернуться.

— Ублюдки вы все… — прошептал он. Герасимов обозлился и, размахнувшись, рубанув рукой по воздуху, рассек костяшки пальцев об умывальник. Он взвыл от боли и ненависти к гордому мальчишке напротив и завопил:

— Собака! Моя собака! Ты украл мою собаку! Я не люблю, когда мои вещи берут без разрешения, ты, Тополь обрубленный! Верни мне мою собаку, а не то я тебе вообще прикончу, ты слышишь?!

Герасимов присоединился к двоим шестеркам, а Пальма осел на холодный кафельный пол. Он сжал зубы, стараясь вытерпеть все это. Они били его мастерски, умело и очень больно, но чаще колотили ногами.

— Все равно… козлы… — выдавил Пальма и взвыл — кто-то ударил его с размаха в живот, а кто-то в грудь.

— Шухер! — забежал в тесный туалет мальчишка. Все выпрыгнули в окно. Герасимов не удержался на ногах и ушиб ногу, матюгнулся и, прихрамывая, побежал вместе со всеми.

Но тревога оказалась ложная. Никто не зашел в туалет до самой перемены.

— Что там с ним делать могут? — пожала плечами Юлька, когда прозвенел звонок с урока. — Так долго.

— Наверное, договор подписывают. Об отчислении, — хохотнул тот самый мальчишка, Пальмин сосед по парте. — Может, Маргариту для такого случая специально из больницы привезли! Гы…

— Какой сейчас урок? — спросила его Юлька. — Может, он уже там?

— Русский. Да я тебе говорю, они договор подписывают!

— Ага, — кивнула Юлька. — А ты-то чего радуешься?

— Да не. Прикольно просто.

— Очень прикольно, — буркнула девочка и вышла из кабинета. Возле кабинета русского языка брата не было. Юлька махнула рукой и достала из сумки учебник — повторять правила про корни слова.

— Тополькова! — окликнул ее кто-то. — Там твоего брата избили!

— Как избили? Где?

— В туалете на первом этаже лежит!

Юлька закрыла книжку и побежала вниз. Возле туалета собралась толпа человек в сто.

— В больницу позвоните! — заорал кто-то.

— Смотрите, сколько кровищи, — услышала Юлька.

— А он живой?

— Это кто?

— Что там, убили кого-то?

— А мне в туалет надо! Куда мне теперь?

— Поднимешься, ноги не отвалятся!

Юлька протиснулась между любопытными всех возрастов.

— Пальма, — позвала она.

Он лежал в лужице крови, светлые волосы слиплись в бурые сосульки, и все было в крови — и Пальма, и пол, и стены…

У Юльки закружилась голова. Она, совершенно растерявшись, опустилась рядом с ним на колени. И то, что в туалет бегут все учителя, школьный врач, директор, завуч, и все, все, все, она уже не видела. Она смотрела только на Пальму, а он расплывался за стенкой вырывающихся слез.

Я решил, что стоит обрадовать Пальму с Юлькой приездом бабушки и, покрутившись немного перед зеркалом, побежал к ним в школу. Я свистел "Отель Калифорния" и бежал прямо по той самой дорожке, по которой мы не так давно ехали на велосипеде. Иногда я переходил на шаг, особенно когда был припев — "Добро пожаловать в отель "Калифорния", город любит это место…", и так далее.

Возле школы столпилась уйма народа. Я не понял, что за митинг они там устроили и подошел поближе. Потом прорубился сквозь толпу и стал слушать, о чем они говорят. Пальма с Юлькой могут и подождать. Уроки кончаются в час, а сейчас только половина двенадцатого.

— А ты видел? — услышал я чей-то голос.

— Не, уже увезли…

— А я видел. Только чуть-чуть. Так жутко.

— Насмерть его прибили?

— Не знаю. Может, нет. Но здорово.

— А как его звать-то, ты помнишь?

— Не. Тополем вроде, но я не точно…

Промелькнуло что-то знакомое в их словах. Я насторожился. Мимо прошел высоченный парень с кинокамерой. Снимают что-то. Наверное, Пальма с Юлькой тоже где-то здесь. Надо поискать в толпе. В школе, кажется, никого нет.

— Как думаешь, жить будет? — снова услышал я с другой стороны и повернул голову.

— Ой, не знаю…

— А как его, ты сказала?

— Да имя такое странное…

— Итальянское… Пальмиро, по-моему. Да?

Меня что-то пронзило, как холодной сталью, прямо возле сердца. Я думал, так только в книжках пишут, и так не бывает.

— Пальма? — закричал я. — Где он?

— Где он, кстати? Куда его повезли? В морг?

В морг?!

— Не знаю. На "скорой помощи", с мигалкой. Наверное, в травматологическое. Он живой еще был.

Господи, что же ты делаешь с ним? Я не стал слушать дальше. В голове молнией пронеслась мысль: "в травматологическом!"! Я не раздумывал — я метнулся вперед и побежал. На остановку! Скорей!

Я никогда в жизни так не бегал. Я просто убивал себя, выжимал до дна, только чтобы успеть. Только чтобы успеть! Я не смотрел по сторонам, мчался, как полоумный, как сумасшедший, с одной только мыслью: "я должен успеть, должен, должен, должен!" Я задыхался и спотыкался, может быть, плакал, а может быть и нет… Иногда я падал, но в ту же секунду поднимался, бормоча под нос одну фразу "я должен успеть!", иногда я налетал на прохожих, пролетал сквозь них, но, честное слово, я не помню, было мне больно, или нет. Я вообще ничего не чувствовал, только повторялась в голове заезженная, как граммофонная пластинка, фраза: "я должен успеть…"

Мимо на неистовой скорости проносились деревья, прохожие, подъезды, что-то еще, я не разбирал что именно, мне было все равно. Они мелькали перед глазами, сливались во что-то целое, в какое-то большое пятно, а я бежал, глотал слезы и бежал, торопился, как безумный, и сердце колотилось где-то в горле, и сам я колотился, как припадочный.

Я даже не вспомнил, что могу не бежать, а просто подумать, представить себе медицинский городок, и буду там через мгновение, чтобы не терять драгоценное время. Я не вспомнил, потому что все, что я мог делать тогда — это мчаться на автобусную остановку и повторять про себя, как заведенный: "я должен успеть!".

Я должен! А вдруг Пальма умрет? Нет, я успею, успею…

Я выскочил на дорогу и резко остановился. Прямо на меня мчалась бежевая "девятка".

Ну почему? Ну почему сейчас? Господи, почему?!

Я не могу сейчас прыгнуть под машину.

Ведь я должен успеть…

Прости меня, мама… Прости…

Я же не хотел так…

У меня перед глазами не проносилась моя жизнь. Ни даже одного отрывочка из нее. Вообще ничего не было. Только машина, которая могла бы спасти меня. Только она и проносилась у меня перед глазами с бешеной скоростью.

Я закрыл глаза. Чтобы не видеть ее. И еще — чтобы не заплакать. В конце концов, я сам выбрал…

Простите меня…

Простите… Я не могу.

Я зажмурился и потерял равновесие. Кажется, прошла вечность. А потом я открыл глаза.

— Здорово, — сказал двойник, наклонившись надо мной. Я с трудом раскрыл глаза и посмотрел на него. Он был какой-то удивительно прозрачный, как привидение. Странно, он всегда был такой же реальный, как обыкновенный человек.

— Привет. Что с тобой случилось?

— Ничего не случилось. Испаряюсь потихонечку. А вот что бы со мной могло бы случиться, подумать страшно. Ну ты и чудишь, Кот… Я же тебе сказал — прыгай… Даже если будет страшно — прыгай… Свинья ты. Ты о чем думал?

Я тут же все вспомнил.

— Где я?! — закричал я и судорожно осмотрелся по сторонам. Я лежал на огромной белой подушке, а в правую руку мне воткнули какую-то трубку. Что за чертовщина?! Это же больница! — Где Пальма?! Что ты сделал?

— Да тихо ты, не паникуй, а то помрешь еще. Это ж реанимационная палата, а не просто какая-нибудь там. Тебе нельзя волноваться. Все нормально. Только я не пойму, ты объясни мне, почему нельзя было прыгнуть под колеса, как я сказал?! Ты же обещал!

— Какого черта я здесь?! Где Пальма? Где Юлька? Почему я тут?

— Да не психуй ты! Сейчас сюда сбежится вся больница. Ты в палате, с капельницей в руке. Мне пришлось тебя толкнуть под машину. Ты сам виноват. Я просил. Ты же сам не прыгнул.

— Как? — прошептал я. — Как толкнул? Значит…

Я затрясся в истерике. Двойник испуганно попятился.

— Не надо, — всхлипнул я. — Верни…

— Ты дурак, — ласковым голосом сказал он. — Ну что бы ты сделал для него? Ты бы ничем не мог помочь, Март.

— Мог бы… Мог бы! Я ненавижу тебя… Убирайся…

— Не злись… Ты бы умер, Март. Если бы не я.

— Если бы не ты, я успел бы…

— Ну, успел бы. Прибежал к нему. А дальше? А дальше, Март? Что?

А я не знал, что дальше. И опять заплакал.

— Март… Пальма жив. С ним все отлично. Понимаешь ты, если бы ты не бросился под эту машину, он умер бы. Все наоборот. Ты же все вернул. Сегодня девятое мая. Не шестнадцатое, а девятое. Ты вернул все на то же самое место. Пальма жив-здоров, его никто не избивал. Понимаешь?

— Но я же умер седьмого…

— Ты лежишь в обмороке вторые сутки.

Я стал успокаиваться, хотя по-прежнему трясся и всхлипывал, как маленькие дети всхлипывают после долгих обидных слез. Значит, сегодня девятое мая? Пальму никто не трогал? Но ведь тогда выходит, что…

— Значит, ничего этого не было? И мы с ними больше не знакомы?

Двойник раскрыл было рот, но тут дверь в мою палату раскрылась, и он исчез.

— Эй, — позвал я.

Ко мне подошла мама. Я не сразу узнал ее в белом халате. Она взяла меня за руку, и я улыбнулся.

Я живой.

— Очнулся… что же ты, Март… Котик… Как же ты так…

А я еще и не так, мама… Но я тебе не буду рассказывать про это. Никому на всем свете я про это не расскажу.

Никогда.

Я вцепился в мамину руку. Я так боялся, что это все мне снится…

— Больно?

— Нет, мам. Нисколько… А шофера отпустили, да? Пускай отпустят, у него двое маленьких детей. Отпустите?

Мама засмеялась.

— О чем ты думаешь… Отпустим, зачем он нам… Я к тебе на минуточку, нельзя долго. Ты поправляйся, ладно? Поскорее поправляйся. Как ты нас напугал. А знаешь, как по тебе Глеб скучает! Он к тебе зайдет еще сегодня. Увидитесь. Поправляйся. Мы еще придем. Мне только посмотреть на тебя разрешили… Отдыхай, спи.

Мама поцеловала меня и вышла. Я помахал ей рукой и остался один.

— Эй, двойник! Иди сюда!

Нет ответа.

— Воспоминание! Март!

Нет, он не торопился ко мне.

Он исчез. Насовсем.

У меня больше нет воспоминания. Я живой.

Я живой!

Подушка была деревянная и огромная. Лежать на ней было неудобно, и я хотел было ее убрать, дернул рукой и чуть не вырвал капельницу.

— Ой, — сказал я и обнаружил, что левая рука меня вообще плохо слушается. Ее заковали в гипс, а я сперва даже и внимания не обратил. Я вздохнул и попробовал пошевелить пальцами. Было больно, но терпеть можно было.

Тогда я спиной приподнял подушку и уселся, прижав к себе колени. На стене висел маленький торшер. Я не дотягивался до него. Справа от кровати стояла старая облупленная тумба, а на тумбе лежали ручка и карандаш. Окно было занавешено полинялой розовой тряпкой. Рядом с ним стоял хромоногий стул со спинкой. Короче, скучный больничный пейзаж.

Над койкой я разглядел небольшое зеркало и приподнялся над ним. Мое отражение сделало большие глаза, улыбнулось и подмигнуло. Я улыбнулся ему в ответ.

Неужели и правда ничего не было?

Сегодня девятое мая две тысячи четвертого года. Мне тринадцать лет, одиннадцать месяцев и шесть дней.

Я еще не знаю Пальму и Юльку. Не было ни прикольного путешествия в соседний район, ни чемпионата по фишкам, ни кошелька, ни собаки. Ничего не было.

А может, мне все приснилось? Может, Пальмы и Юльки не было вообще?

Только… я же все это помню?

Я их помню! Я помню бледную луну, сосны, колючие травинки… Я все помню, я же обещал! Мы же обещали друг другу!

Я улыбнулся, вспомнив все прошедшее и снова пробежал глазами всю палату.

На спинке стула висели мои джинсы и яркая "Калифорния".

Вот на этом и кончается моя история. А вернее — почти на этом.

Как только мне разрешили вставать с постели, я побежал в соседний дом, взлетел по ступенькам на восьмой этаж и постучал в дверь ногой.

Я стучал минут десять. Никто мне не ответил. Я расстроился и поднялся на этаж выше. Дверь мне открыла мама Графика и Наташки.

— Март? Здравствуй… Как ты?

— Нормально. А вы не знаете, где Пальма и Юлька? Брат и сестра. С бабушкой живут. Ваши соседи снизу?

— Так уехали. Уже недели две, как уехали.

— А… куда?

— Да откуда я знаю? Вещи собрали и уехали.

— Надолго?

— Март, я не знаю. Может, ребята знают. Зайдешь?

Я кивнул. График и Наташка за одним большим столом делали уроки. Видимо, карантин закончился.

— Привет, — поздоровался я. — Как дела? А где Юлька и Пальма?

— Уехали, — сказала Наташка.

— Слышал уже. Куда уехали-то?

— Не знаю. Они не говорили. Очень быстро собрались и уехали.

— Они вообще ничего не говорили?

— Совсем ничего.

— И ничего не оставили? Ни записки, ничего?

— Ничего, Март…

Жаль. Я вздохнул и ушел.

Куда могли уехать Пальма и Юлька? В Москву или Петербург… Но ведь раз я вернул время назад, то денег у Пальмы больше нет… Значит, все зря.

Может быть, они достали деньги сами? А может, Пальме сделают бесплатную операцию? Я даже позвонить им не могу. Мобильного телефона у них теперь тоже нет.

Я вышел из подъезда, облокотился на холодную бетонную стенку и стал рассматривать проходивших мимо людей.

Все они были живые. Догадывались ли они, как они счастливы? Я не знаю. Я бы точно не хотел бы пережить все это снова.

По ночам я часто не могу заснуть. Боюсь спать. Порой рвутся слезы. Иногда я их и сдерживаю. А иногда переворачиваюсь лицом в подушку. Глеб тоже не спит, когда я плачу. Но он ничего не говорит мне.

Я недавно рассказал ему… только ему. "Не хочешь — не верь", — добавил я тогда. Он поверил. Встал с кровати и долго смотрел в окно.

А когда я засыпаю — мне снится такое, что и подумать сейчас страшно. Хотя я все это пережил, чего мне, казалось бы, бояться. Но все-таки страшно. Тогда я просыпаюсь и смотрю в потолок. Вспоминаю все, что было.

Сколько я еще буду это терпеть?

Буду приходить к Пальме и Юльке каждый день. Приедут же они когда-нибудь.

Через две недели после аварии мне разрешили вернуться в школу. Я, одетый в новый строгий костюм, с гипсом на левой руке (жаль, что не на правой, можно было бы не писать месяца два) появился в дверях нашего кабинета. Лебедев, Антонов и Старостин бросились ко мне, а класснуха улыбнулась и обняла меня, представляете? Здорово так было. Я переходил из рук в руки, и все мне радовались, будто не видели меня целый год.

Все, кроме одного. Мы повстречались глазами. Я даже отшатнулся — Герасимов посмотрел на меня так, будто видит меня насквозь.

Но я его не боюсь. Я его ненавижу. Когда рука срастется, я сломаю ее снова. Сломаю об его поганую рожу.

Он криво улыбнулся, будто говорил: "я все про тебя знаю". И я улыбнулся тоже. Я его не боюсь. Я видел вещи и пострашнее. Я прыгал с крыши, кидался под колеса, ходил на кладбище на свою собственную могилу. Нет, Герасимов, тебя я больше не боюсь. Теперь ты будешь меня бояться.

Третьего июня мне исполнилось четырнадцать. Я никого не стал приглашать. Весь день я ездил по городу на новеньком "Фишере", велосипеде с фляжкой. Велик мне отчим подарил. А мама даже не знала, что он собирался. Она его чуть не убила — этот велосипед стоит почти как настоящая машина. А он только смеялся.

Но настоящую мне не надо. Я их ненавижу.

На багажнике я прокатил знакомого Семку Котова. Мы съездили на речку, как в прошлом году. Семка даже хотел окунуться, но я ему не позволил. Еле подхватил за подол рубашки.

— Хорошая у тебя машина, — немного завистливо сказал Семка.

— Бери, катайся, если хочешь, — разрешил я. — Я могу тебе его дать.

— А тебе не жалко? Тебе же его только сегодня подарили.

— Не жалко. Не кататься же мне одному, верно?

— А на сколько?

— Да хоть на сколько… Пока Пальма и Юлька не приедут.

Ну почему они так долго не приезжают?!

— Блин, — услышал я где-то далеко. — Ну ты специально меня щекочешь, да? Хочешь, чтобы я навернулся, да?

— Будешь возникать — пешком пойдешь.

К пляжу выехал старый побитый "Школьник". Я бросил свой "Фишер" и помчался к нему.

— Я так и думал, — сказал Пальма. — Ты так рвался сюда съездить. С днем рождения, кстати!

— Тебя не узнать! Ты так вырос, — улыбнулась Юлька. — За уши тебя сегодня тянули, да?

— Мама тянула… Да ладно тебе, месяц всего прошел, — смутился я и тоже улыбнулся.

Ночью мне снился сон. Странный сон. Я стоял у дороги и ждал "девятку". Ждал долго. Наверное, неделю стоял неподвижно, как камень. Я не дышал и не двигался… И вообще казалось, что все вокруг замерло, и нет ничего — ни пространства, ни времени, есть только я и глупое, никчемное ожидание…

Я вздрогнул. Кто-то подошел ко мне и взял за руку. Двойник.

— Привет, — сказал он. — Что стоишь, все уже…

— Что — все?

— Теперь уже ничего не изменишь… Но все правильно. Страшно было?

Я задумался.

— Когда надо было прыгать?

— Ну да.

Я снова задумался.

— Я не помню, — честно сказал я. — Не было. Жалко было.

— Себя?

— Всех… И себя тоже. Зачем ты спрашиваешь? Мы же с тобой одно целое. Ты же и так знаешь все.

— Не все… А ты хочешь узнать все?

— О чем ты?

— Обо всем. Вообще. Как такое все могло случиться.

Я покачал головой.

— Я и так понял. Мы же пообещали друг другу не забывать. И не забыли.

— Не совсем так. График с Наташкой ничего такого не обещали, а тоже все помнят. И бабушка Пальмы с Юлькой тоже все помнит. Все… что видела.

— А она знает, что Пальму избили?

— Нет. Ей же никто не позвонил из больницы. Юлька-то думала, что она на даче, верно? И никто ей не сообщил.

— Это даже хорошо. Только непонятно, почему у меня осталась "Калифорния", а у Пальмы — мой рюкзак с миллионом.

— Без ошибок в таких случаях не бывает. Всегда какие-то накладки выходят. Время — оно капризное. С ним вообще-то нельзя так шутить, как это сделал ты. Оно этого не любит. И часто откалывает вот такие номера. Что-то накладывается на другое, и получается какая-нибудь фигня… Один мужик вот так вот умер — его тоже машина сбила, грузовик — так у него еще круче получилось. У него на кладбище могила так и осталась.

Я содрогнулся.

— Так бывает?

— По-всякому бывает. А у нас вон как классно вышло. Ты как вообще? Держишься?

— Держусь… Я думал, мне все это приснилось, как ты сейчас…

Двойник улыбнулся. Так красиво. Никогда бы не подумал, что я так красиво улыбаюсь.

— Ты что же, думаешь, я тебе снюсь?

— А… как же?

Он засмеялся и покачал головой.

— Ну, спи… Спящая красавица…

Вот теперь точно — все. Пальме сделали операцию, он стал еще веселее, теперь каждый день изводит Юльку. Они оба перешли в мой класс. Пальма наконец стал нормально учиться. На третий год его точно не оставят. По геометрии у него пятерка, и все списывают у него контрольные. Даже Старостин. Он в геометрии не шарит, только в алгебре. Пальма сидит как раз со Старостиным. Юлька — с Антоновым. А я — по-прежнему сосед Лебедева.

С Герасимовым не сидит никто. Мы с Пальмой здорово его поколотили. На следующий же день он собрал своих "шестерок", и все началось снова — кровища, гаражи, оставления после уроков…

Но мы не боимся. В конце концов, еще много моих приятелей согласятся помочь и встанут против него. Я знаю, что встанут. Нас больше.

Все… Вся моя история. Она могла бы иметь совсем другой конец. Вовсе не такой хороший.

Но тринадцать — это еще слишком рано…