Unknown

Они отбыли, а у меня осталось какое-то гадливое чувство, что меня публично поимели. До вечера я на всякий случай провозился с документами, собрал лишнее, что не предназначалось для вражеских глаз, и пока что припрятал в сейф. Конечно, это был не выход, потому что сейфик наш был старенький, как бы еще не довоенных времен, и сделать к нему слепок ключей труда бы не составило. Я посчитал свободную наличность и ломанул в ближайший магазин, где продавались всяческие средства защиты.

Рахим новый сейф одобрил и взялся соорудить хитрый стеллажик в моем кабинете, который бы скрыл от любопытных глаз нашу обнову, а пока мы завалили его всяческой рухлядью и договорились, что кроме нас двоих о нем никто не будет знать. Даже Семен.

Сработала интуиция, и я остался ночевать на работе. Где-то в первом часу привезли товар. Место у нас было давно готово, так что разгружали обрезки мы прямо туда и завалили их как следует ширпотребом. Вряд ли, конечно, Ксения разбиралась в столярном деле, и вряд ли она стала бы копаться на складе, но я предпочел перестраховаться.

Однако на следующий день она, к нашему счастью, так и не появилась. Я уже с утра помчался к Семену сообщить ему о новом поступлении, а также о том, что теперь в нашем лагере завелся враг. Первой новости он так обрадовался, что на вторую почти не отреагировал.

- Сеня, нет, ты послушай меня, послушай! Она же будет шпионить, следить, подслушивать! Поэтому еще раз говорю: никаких лишних разговоров и телодвижений! Ты меня понял?

- Да понял я тебя, понял, Макс! Чего ты кипеж разводишь? Ты мне ладан со свечами принес?

- Забыл. Прости...

- Тогда я тебе не покажу.

- Что ты мне не покажешь?

- Ничего не покажу. Это надо смотреть в целекупности. Тебя такси ждет?

- Ну, ждет.

- Давай, смотайся в церковь, купи, что я просил.

- Сеня, да ты понимаешь, что у меня дел невпроворот?

- Понимаю. У тебя это займет полчаса. Ну, час от силы. Давай, Макс, давай, ну я тебя очень прошу!

Я махнул рукой. Легче было дать, чем объяснить, что не хочется. Через час я доставил ему требуемое. Он проковылял в спальню, чем-то там пошуршал, поскрипел и вынес какие-то тряпки, похожие на мамин когда-то любимый дачный халат.

- Отвернись, - скомандовал он мне.

- Сеня, ну что за бабские штучки! – запротестовал я.

- Отвернись, говорю.

Я отвернулся, он опять пошуршал чем-то возле стола и сказал:

- Теперь смотри!

Я повернулся и обалдел: на столе стояли четыре шкатулки, все разные, изумительной тонкой работы, я бы даже сказал, старинной.

- Я хотел слегка попортить их, ну, там, кусочек от угла отбить или поцарапать, потереть кое-где, но рука не поднялась. И потом, любой маломальский ценитель все равно сразу же отличит новодел от старой вещи. На них мы не будем ориентироваться, это выйдет себе дороже. Ты вот что, забирай, и пусть твоя бабушка продает их. Но только по одной в разные места. Я тут составил список магазинов, куда можно с ними пойти. – Сеня достал из нагрудного кармашка замусоленную бумажку, исписанную бисерным четким почерком, и протянул ее мне. – Ты меня понял? По одной на точку.

- Понял-понял. А ты меня?

- И я тебя понял.

Для такого важного дела бабушка вытащила из загашника почти новый джерсовый костюм, который она в свое время купила исключительно для торжественных случаев, и теперь берегла для последнего - на смерть. Он был ей великоват, но выглядела она в нем презентабельно и моложаво. Затем она попросила меня достать с антресолей сумку тоже каких-то лохматых времен, повесила ее на руку и глянула на себя в зеркало.

- Ну и старая же я стала, - вздохнула бабушка.

- Не прибедняйся, ба! Тебя хоть сейчас замуж! – заутешал я ее бодреньким голосом.

- Ну, замуж не замуж, а еще сгожусь на что-нибудь, - ответила она мне и распрямила спину. - Так, три влезли, значит, и четвертую втиснем. Пошли.

Для ускорения процесса я взял такси, и уже через три часа стараниями бабушки все четыре шкатулки были пристроены.

Деньги предложили, наверное, хорошие, но золотой жилой отнюдь не пахло. Я был в некотором шоковом недоумении, быстро перешедшем в ярость. Как это Сеньке удалось убедить меня, что какие-то там шкатулочки могут решить наши финансовые проблемы? Как я мог купиться, даже не поинтересовавшись рынком?

Еле себя сдерживая, я уже на следующий день отправился к Семену. Обрушить на него весь свой гнев я побоялся, потому что мог спровоцировать его очередной запой, но, тем не менее, высказался довольно резко. Однако Семен не очень-то расстроился.

- Подожди, это только начало. Наживка, так сказать. Это даже и хорошо, что цена не запредельная. Оборот будет больше.

- Сеня, даже если ты пошлешь на хрен свой перфекционизм, и будешь делать в день по шкатулке, что маловероятно, это все равно копейки! Посчитай, просто посчитай! Это не выход, пойми! Нам нужен рывок, бросок, прорыв! Потом, когда мы прорвемся, ты будешь иметь свою личную мастерскую, лучшие инструменты, лучшие материалы и будешь делать только то, чего запросит твоя душа. Я тебе обещаю.

- Эх, Максик, я ведь все понимаю. Только знаешь, ведь «потом» не бывает. Есть только «сейчас». Вот я мечтал стать скульптором. Папа с мамой говорили мне: «Это прекрасно – искусство. Но ты же не хочешь всю жизнь есть только хлеб? Поступи к дяде Неме в институт, получи диплом, а потом занимайся, чем захочешь». Я поступил к дяде Неме в институт, получил диплом, и родители мне сказали: «Вот закончишь аспирантуру – и гуляй!» Потом они умоляли меня защитить кандидатскую на тех же условиях. Только я не успел. Погибли в аварии родители, а я вот, - он выставил культю без протеза и потер ее, - остался с этим. Дерево, конечно, не мрамор, но я в нем тоже кое-что понимаю. Хочется создать что-то такое, чтобы кто-нибудь когда-нибудь сказал: «Вот тебе, дорогая, подарок – шкатулка. Работы самого Семена Альтшулера». Макс, я тебя очень прошу, дай мне одну недельку доработать здесь. Потом будет прорыв. Будет такой прорыв, что все закачаются. Я обещаю.

Ксения не появлялась. Семен работал на даче, а я принанял мастеров, и вроде бы довольно толковых. Через обещанную неделю, собравшись ехать за Сеней, я вышел на остановку и увидел автобусный зад, бойко удаляющийся в даль. Теперь надо было ловить частника, потому как дальше шел полуторачасовой перерыв в расписании, причем ловить прямо отсюда, то есть, платить за оба конца вместо планируемого одного. Минут двадцать я лицезрел пустынную в обоих направлениях дорогу и потихоньку начал впадать в раздражение на всех и вся. Наконец показалось облачко пыли, которое стало приближаться ко мне с неимоверной быстротой. Обычно в наших краях так ездили крутые парни на дорогих машинах, поэтому я даже не стал голосовать. Машина пролетела мимо меня, взвизгнула тормозами, громыхнула, жалобно звякнула, остановилась и дала задний ход. Это был голубой 123-тый мерин, универсал. За рулем сидела Ксения.

- Куда едем, шеф? – опустив окно, спросила она меня и широким жестом пригласила в салон.

Я загрузился в машину и ответил:

- Теперь уже никуда. Рули на комбинат.

Выяснилось, что времени даром она не теряла. За прошедшую неделю ей купили старый гроб на колесах, права и кое-как обучили ездить. Она с понтом въехала на территорию, затормозила и по-королевски вышла из машины со словами:

- Приехали, шеф!

Я дал Семену месяц сроку на его поделки, с тем, чтобы потом уже окончательно решить, будет он этим заниматься и дальше, или же вернется в наше заводское лоно, о чем ему и сообщил.

Этот месяц оказался полным хороших событий, то есть пошли хорошие куски мыла. Во-первых, «крыша» взяла свой ежемесячный побор и лишнего не запросила. Видимо, они посчитали, что пока Ксении в качестве неприятностей с нас достаточно.

Во-вторых, приехала бабушка и принесла новость:

- Максюша, я не стала дожидаться, пока ты объявишься, и приехала сама. Мне позвонили из салона и спросили, нет ли у меня еще чего-нибудь на продажу. Я на всякий случай сказала, что есть кое-что интересное, но не знаю, буду ли я иметь с ними дело. Уж слишком мало вы платите, сказала я им. И ты представляешь, они говорят: «Везите, что есть. О цене договоримся»!

Мы срочно помчались к Семену, забрали у него все, что он успел сделать, и с дачи отправились прямо в салон. Встретили ее, как дорогого гостя, провели к директрисе, усадили в кресло и предложили кофе. Дело оказалось в том, что три богатых дамочки, их постоянных покупательницы, чуть ли не передрались из-за одной шкатулки. Пришлось им сказать, что скоро будут новые поступления, и теперь все они автономно названивали каждый божий день, в расчете перехватить самое лучшее у подруг. Заплатили в этот раз гораздо лучше, чем в прошлый, и намекнули, что дамочки приняли изделия за старину, и неплохо было бы, чтобы мастер где-нибудь оставлял свой фирменный знак или подпись, желательно с ятями. И что они, эти дамочки, спрашивали что-нибудь с отделениями для драгоценностей, сигаретницу и сундучок для писем.

Сеня засел за работу, и вскоре на вырученные деньги мы обзавелись сотовыми телефонами и кое-что отложили на машину.

В-третьих, я по наитию посмотрел в газете объявления и нашел еще двух краснодеревщиков для работы на комбинате. Они привели за собой третьего, и, таким образом, у нас образовалась «царская артель»: Александр Первый, Александр Второй и Николай.

Для начала я дал им задание сделать туалетный столик и к нему стул. Сделать они его должны были на свое усмотрение и в кратчайшие сроки. И они себя не посрамили. Вещи вышли на удивление изящными, я бы даже сказал, изысканными. Но первое, что мне пришло в голову, это то, что Семен будет ревновать. До сих пор он был у нас номером один, и вот теперь оказалось, что уровень наших новеньких был ничуть не ниже. Да еще Ксения, вечно болтающаяся без дела, заглянула посмотреть на работу и завопила:

- Мужчина без женщины – деньги на ветер! В таком виде ЭТО у вас никто не купит.

Мастера, конечно, обиделись и, будучи не в курсе расклада сил, выперли ее, не стесняясь в выражениях. Она семиэтажно огрызнулась и пообещала им доказать свою правоту. Первым делом она побежала ко мне.

- Максим Батькович, не знаю как вас по отчеству, нельзя продавать столик в таком виде!

- В смысле? Брак нашла?

- Да не брак! К этому столику зеркало нужно, понимаете? Зеркало! Вы же, мужики, не смыслите в этом, а я вам говорю: без зеркала он нафиг никому не нужен!

Я призадумался. С одной стороны, она была, наверное, права. С другой же – нельзя было давать этой штучке критиковать мастеров. Не услышав категоричного отказа, она продолжила:

- Я даже знаю, какое. И где оно продается. Пожалуйста, ну, пожалуйста, давайте съездим, я вам покажу. С этим зеркалом оно будет стоить в три раза дороже!

Я не удержался и отпел:

- Ксения, девочка, видишь ли, в чем дело... Нам по барабану, по какой цене его продавать. Твой семиюродный плетень, господин Жуков, а проще говоря, крышующий Маршал, все равно прикарманит эти деньги себе. Так что ты тут особенно не суетись. Наше дело – тебе платить, а твое – шпионить и наушничать. Так что занимайся своим делом и не лезь в горние выси. Мы и без тебя сыты по горло заботами вашей кровососущей семейки. Все. Аудиенция окончена.

Ксения ушла, хлопнув дверью. Как мне потом донесли, она долго рыдала в сортире, громко сморкалась и даже материлась, но мне ее почему-то не было жалко. Морально я уже был готов к тому, что у нас все отберут. Беспокоило то, что так и не удалось выплатить Семену стоимость квартиры, которая росла как на дрожжах. И еще то, что люди останутся без работы. В том, что эта тварь пойдет жаловаться, я не сомневался, и прекрасно понимал, что получу по первое число. В какой-то момент я пожалел, что не отказал себе в удовольствии поставить ее на место, но терпеть вмешательство в работу какой-то (подобрать бы печатное слово) сучки я не мог. Тем более что дай поблажку один раз, и она возомнит себя хозяйкой положения.

Я видел, как она прошкандыбала на своих немыслимых каблуках по двору, села в свой рыдван и отбыла. Настроение у меня было препоганое, но дело было уже сделано. На всякий случай я сунул в карман газовый баллончик, положил под папку на столе нож и поставил в удобное место бейсбольную биту.

Ближе к вечеру на территорию въехала машина. Я подумал, что началось, выглянул в окно, ожидая увидеть маршальский джип, битком набитый быками, но увидел Ксюхин мерс. Она гордо вылезла из него, нагнулась за чем-то, сверкнув трусами, и достала огромный пакет. Через минуту она была у меня.

- Пошли. Я вам всем докажу.

Мы пошли в мастерскую, там она распечатала пакет, вытащила роскошное зеркало, обрамленное каким-то немыслимым металлическим плетением, и поставила его на столик, прислонив верхушкой к стене.

- Теперь понятно? – спросила она, и, довольная произведенным впечатлением, убрала его. – Вот так было, а вот так теперь, - и она снова поставила зеркало на место.

Александр Первый отер руки тряпкой, подошел к столику, что-то там посмотрел, и, обернувшись к нам, сказал:

- Пазом не обойдешься. Зеркало тяжелое, надо чем-то укреплять сзади.

- В паз вставить дерево, к нему и крепить, - сказал свое слово подошедший к нему Александр Второй.

Ксюха шмыгнула носом и заревела.

- Ладно, не ной, - утешил я ее. – Не такая уж ты никчемная. Глаз у тебя есть.

Несколько дней Ксюха сидела в своем закутке тихая и благостная, листала какие-то книги, что-то писала, чиркала, и только время от времени раздавались яростные выстрелы ее вечной жвачки. Иногда мы встречались взглядами, и она открывала рот, чтобы что-то сказать; я вопросительно смотрел на нее, но она захлопывала рот и опускала глаза. Наконец она вполне вежливо спросила:

- Максим, когда у тебя будет время, удели мне несколько минут.

- Сейчас я допишу, и до следующей пятницы буду совершенно свободен.

Мою шутку она пропустила мимо ушей, и сидела прямая, напряженная, ожидая, когда я освобожусь.

- Давай, что у тебя за дело. Иди сюда, садись. – Я указал на кресло напротив.

Она взяла какие-то листы и, подавая их мне, каким-то чужим и хриплым голосом сказала:

- Вот, посмотри. Может, что сгодится.

Это были эскизы гарнитуров. Там были спальни, кабинеты, библиотеки, гостиные, кухни, какие-то отдельные куски интерьеров. Кое-что было очень даже интересным и вполне выполнимым.

- Ты неплохо рисуешь, - сказал я. – Где-нибудь училась?

- Не-а, от папшки-алкаша унаследовала, - ответила она с гордостью.

- Вот что мы сделаем, Кся, зови-ка ты сюда царскую артель.

От удивления она вылупила глаза:

- Кого?

- Ну, Александра Первого и иже с ним.

- Поняла! – Кся развернулась и вылетела из кабинета.

Через десять минут вся артель была у меня. Они рассматривали ее эскизы, Александр Первый показывал мужикам отдельные листы, они перебрасывались словами и что-то откладывали в сторону.

Из пачки было отобрано четыре штуки.

- Это вполне подойдет, - резюмировали они. – Можно сделать.

Когда артель ушла, я посмотрел на нее и заметил, что она чуть не плачет.

- Да ты не расстраивайся, это же только начало...

- Я – расстраиваюсь?! – воскликнула она и в который раз за последние дни заревела. – Да я просто счастлива! Я думала, они ничего не возьмут... Первый раз в жизни у меня взяли мою работу... – Несколько успокоившись и высморкавшись, она нахально заявила: - Мне нужен персональный комп.

Я расхохотался.

- А больше ничего не нужно?

- Нужно. Свой кабинет и так, кое-что по мелочи из оборудования.

После длительного отсутствия у нас появился Семен. Я не успел его перехватить, и он прямиком отправился инспектировать, что же такое эксклюзивное творят наши новые краснодеревщики. Судя по тому, что пришел он ко мне мрачнее тучи, их работа ему понравилась, и теперь получалось, что вроде бы в нем нет больше надобности как в мастере, а его поделки являют собой не более чем баловство. Пробыл он недолго, взял то, что ему понадобилось, и уехал на автобусе.

- Это еще что за колченогий хмырь? – спросила меня Кся.

- Ты язык-то свой поганый попридержи, – поставил я ее на место. – Этот хмырь – мой друг. Это раз. Совладелец – это два. Прекрасный мастер – это три. А еще раз назовешь его колченогим, попадешь на своем рыдване в аварию, и тебе ногу отрежут. Это я тебе как цыган говорю.

Глаза у нее округлились, она судорожно сглотнула и спросила:

- Ты че, правда цыган?

- А че, не похож? – в тон ей ответил я. – Надоели вы мне все. Прокляну я вас, будете потом за мной бегать, - Распаляясь, я вошел в роль. Да и, правду говоря, я действительно устал от всех. К каждому нужен был свой подход, своя коза, чтобы подъехать. Вот теперь надо было думать, как и чем утешить Семена.

Кся быстро-быстро зажевала свою жвачку, подумала о чем-то, а потом спросила:

- А он без ноги?

- Без ноги, без ноги...

- Авария?

- Авария. Отстань.

- Все, уже отстала.

Вскоре Семен позвонил и попросил, чтобы я к нему приехал. Захватив с собой разнообразных продуктов, я отправился на дачу.

- Макс, зацени, - обратился он ко мне и торжественно показал шахматы. Это было маленькое произведение искусства. – Продавай их, и еще кое-какую мелочевку – и все, баста. Я возвращаюсь в цех. Больше не хочу сидеть здесь, как сыч. Буду нормально работать со всеми, заниматься делом. Будем считать, что я наигрался.

- Сень, не пори горячку, - начал было я, но он меня перебил.

- Нет, дело решенное. Хватит балду гонять. Я и так перед вами всеми теперь в долгу... Если сможешь, вывези мое барахло отсюда завтра-послезавтра.

- Слушай, все-таки давай не будем пороть горячку. Я давно хотел с тобой поговорить. Дела-то у нас, как сам понимаешь, не очень. В прошлый раз крыша была добренькой, а сейчас чует мое сердце, напрягут они нас не по-детски. Надо бы это все решать как-то глобально. Я хочу только одного: чтобы ты смог купить себе квартиру, а остальное – хрен с ним. У меня даже мысль была: а не продать ли наш комбинатик, пока не поздно, пока нас не обобрали?

Семен почесал голову и сказал:

- Квартирный вопрос меня грызет, врать не буду. Иногда ночью в холодном поту просыпаюсь: что же я наделал... Но, понимаешь, если мы продадим комбинатик, тогда уже надеяться будет больше не на что. Тогда все, полный абзац. Из грязи мы уже никогда не вылезем. Давай вот что сделаем. Подождем до нового года. Не думаю, что за это время случится что-нибудь кардинальное. А там уже будем рассуждать конкретно, применительно к сложившейся ситуации.

Я перевез Сеньку, отправил бабушке поделки на продажу и занялся текущими делами. Через день позвонила бабушка:

- Максюша, - жалобно начала она, - я, кажется, наделала делов...

- Что случилось, ба?

- Понимаешь, я хотела как лучше... Сделала красивую бирочку, написала на ней «Семен Альтшулер» и мой номер телефона, и прилепила внутри шахматной доски.

- Ну? С магазином рассорилась?

- Нет, там не заметили. Но мне позвонил покупатель.

- И что?

- Он спрашивал, можно ли заказывать вещи и чем еще занимается мастер.

- И что ты ему сказала?

- Я сказала, что и заказывать можно, и что мебель дорогую на заказ делает. А он сказал, что хочет посмотреть. А где ему все это показывать? Не к вам же везти его... А деньги-то можно получать побольше, без комиссионных...

- Ба, подожди расстраиваться. Что ты ему ответила?

- Я ответила, что поговорю с мастером.

- Правильно! Я сейчас посоветуюсь с Сенькой, и мы что-нибудь придумаем.

Я срочно погнал Ксюху за Семеном, и мы стали думать, где можно показать товар богатому клиенту. Бабушкина квартира отпадала по причине несолидности. Хотя, с другой стороны, на худой конец, можно было бы использовать и ее. Долго мы мороковали, пока не встряла Ксюха:

- Можно арендовать где-нибудь павильончик или угол и там все расставить по уму. Если хорошо продадим, продлим аренду, если плохо, убыток будет небольшой. – Она увидела, как мы переглянулись, и добавила: - Крыша ничего знать не будет. Вы только разрешите мне поискать хорошее место, ну, пожалуйста!

Три дня она где-то пропадала, как та купеческая дочь, а потом явилась, торжествующая и возбужденная.

- Есть одно шикарное место! Поехали, покажу!

В застекленном цветочном магазине, расположенном на дороге, прилегающей к Рублевке, нам готовы были выделить приличный угол. Арендная плата была довольно-таки кусачей, и мы вышли покурить и обсудить предложение. Держа сигарету по-уркагански и часто затягиваясь, Ксюха злым шепотом убеждала нас согласиться, а также дать ей полномочия расставить вещи и декорировать уголок на свое усмотрение. Мне эта затея показалась сомнительной, но Сеня неожиданно встал на ее сторону, и вдвоем они меня убедили. Мы арендовали угол на условиях, что организационными вопросами будет распоряжаться Кся, и она же будет там находиться в качестве продавца-консультанта. Завезли товар и стали ждать результат.

Кся буквально вытряхнула из нас все телефоны, которые когда-либо давали нам клиенты, и засела их обзванивать. Я не знаю, какие она нашла слова и аргументы, но за неделю все было продано, и пришлось срочно организовывать новый завоз. Заодно с нашим товаром покупатели здорово обнесли и сам цветочный магазин, и директриса предложила дальнейшее сотрудничество на обоюдовыгодных условиях: арендная плата снижалась, если мы продлим договор на год.

Посыпались заказы: шахматные столики со стульями к нему и, естественно сами шахматы, интимные уголки для зимних садов, задумчивые старорежимные садовые скамейки, к ним столики, резные детские кроватки, книжные шкафы и целые библиотеки в английском стиле, кухни в ирландском стиле, не говоря уже о мелочах типа сигаретниц, коробок для сигар, шкатулок, сундучков и больших сундуков и бог знает еще чего. Мы ни от чего не отказывались и на первые же большие деньги наняли еще рабочих.

Всех обуял азарт. Комбинат гудел, как растревоженный улей, стук молотков, визг пил, запахи красок, лаков, морилок, рев машин, завозящих материал, грохот сгружаемых досок, сопровождаемый ором и руганью принимающей стороны... А товар все продолжал уходить моментально, и как-то появившаяся на комбинате Кся, похудевшая еще больше, хотя казалось, больше уже некуда, и одетая вполне прилично, заявила:

- Макс, мне нужны деньги на развитие. Я тут кое-что придумала, может, сработает.

- Сколько?

- Для начала тысяч двадцать-тридцать.

Я присвистнул:

- Много! А на что, если не секрет?

- Я тут подумала, что если обзавестись всяческими аксессуарами, то можно будет завязаться с различными фирмами и со временем и у них что-нибудь разместить.

- Не понял. Например?

- Ну, там, на туалетный столик – флакончики разные, кремы, в оранжерею – какие-нибудь поделки... Долго объяснять. Просто дай мне денег и не вникай. Обещаю: эффект будет.

- Кся, у меня нет такой свободной суммы на руках. Могу пока выделить тысяч... тысяч десять, не больше.

- Давай десять. Хоть что-то.

В День Поборов наш комбинатик как вымер. Товар вывезли, следы бурной деятельности на всякий случай подчистили, а рабочих с обеда отпустили. Осталась только Царская артель и наша троица.

Вялый Федя, опухший и небритый, тем не менее, бегло окинул взглядом двор, заглянул в цех и только после этого зашел ко мне. Получив конверт, он сунул его в барсетку и поинтересовался:

- А где Ксения?

- Да вроде с утра тут была, - ответил я.

- Уехал Ксения, - сказал Рахим-ака, утрируя свой акцент. – Сказал, в солярий. Сказал, сегодня уже не вернется.

Федя ухмыльнулся.

- Ну-ну... Работнички...

- Сами нам навязали, - огрызнулся я. – Чего вам еще? Мы ей платим...

- Босс считает, что маловато платите. Но это вы уж сами с ним разбирайтесь.

Федя отбыл, а на душе у нас стало погано. Я сгонял за выпивкой и закуской, раз уж на сегодня работа закончилась, и мы засели мозговать. Дела разворачивались по-настоящему, и мы понимали, что такое в тайне долго не продержишь. Надо было что-то придумывать, но ничего путного на ум не приходило. Все хитрые многоходовки так или иначе приводили к очередной крыше, а хрен на хрен менять, как известно, только время терять. Во всяком случае, у нас был еще месяц, и мы надеялись, что за это время либо кого-нибудь что-нибудь осенит, либо события подскажут, как жить дальше.

Между тем Кся своими силами сделала подобие портфолио наших изделий и с его помощью надыбала еще одно место, где можно было открыть филиальчик. Я повысил ей зарплату, и, видимо, из-за этого мы продержались относительно спокойно еще два месяца. А потом случилось страшное.

В тот день мы развезли товар, отпустили рабочих пораньше, а сами втроем засели думать. Торговля шла бойко, и появилась возможность раздать людям небольшие премии. Но главным вопросом по-прежнему оставалась судьба нашего общего детища. Мы выпили по одной, закусили, выпили по второй, и Сеня сказал:

- Ладно, сиди не сиди, а начинать все-таки придется. Так что мы будем делать? Каков у нас расклад?

- Расклад таков: сидим мы на пороховой бочке, которая в любую минуту может взорваться. Как только Маршал узнает, что мы пошли в гору, нам несдобровать, - начал я.

- Макс, а откуда он может узнать? – перебил меня Сеня.

- Так ведь мир тесен, да еще к тому же и не без добрых людей. Та же Кся, к примеру, может проговориться.

- Нет, Кся не проговорится, - заверил Семен.

- Ну, бухгалтер наша... Перекупить-то ее недорого будет. Сунут ей конвертик, наобещают золотые горы – и всех делов... Или кто из рабочих... Или случайно покупатели пересекутся с Маршалом... Или сам Маршал зайдет в магазин, а там Кся... Это все – дело времени.

- Вот взял бы кто и наехал на Маршала... Заказали бы его да и убрали бы подчистую, - мечтательно произнес захмелевший Сеня.

- Маршала уберут – какой-нибудь генералиссимус появится, - мудро заметил Рахим-ака.

- Зато пока туда-сюда, у нас передышка будет, - возразил Сеня.

- Нет, господа хорошие, тут нужен какой-то хитрый ход, что-то кардинальное, но какой – я не знаю. Сень, сколько ты можешь жить по углам?

- Ну, сколько-то еще смогу. Конечно, со временем мне понадобится квартира. Так семью не заведешь, - ответил Сеня.

Мы с удивлением посмотрели на него.

- А что вы на меня так смотрите? Я когда-нибудь женюсь, у меня будут дети.

- А есть на ком? – спросил я.

- Не волнуйся, найдется. Это ты у нас бобылем останешься, со своими запросами.

- Ладно, ладно, не ссорьтесь, - попытался утихомирить нас Рахим-ака. - Я вот что скажу. Сейчас немножко деньги пошли. Две точки есть. С ними дадут хорошую цену... Но другого такого случая нам больше не будет...

Сидели мы долго, выпивали, прикидывали так и эдак и уж не знаю с чего, наверное, спьяну, но решили мы за свой комбинатик бороться. Поклявшись напоследок друг другу в полном уважении и любви, мы расстались. Вернее, я ушел на последний автобус, а Рахим-ака и Сенька остались.

Я ехал в полупустом автобусе, потом в полупустой электричке, и в голову мне лезли невеселые мысли. В Москве я вышел на перрон, пошел к метро, и вдруг мне в голову стукнуло: зря я их, пьяненьких, оставил одних, старика и инвалида. И так меня это заело, так разбередило, что с меня слетел весь хмель. Я полез в карман за сотовым, но там его не было. Видимо, по пьяни оставил в кабинете. Тогда я развернулся, сел в ту же электричку и поехал обратно.

На станционном пятачке, конечно же, не было ни одной машины, и ждать случая было глупо да и невмоготу. Сначала я бежал по обочине дороги, держась в тени и прислушиваясь: вдруг все же подвернется какой-нибудь мотор. Потом не хватило дыхания, и я перешел на рысцу. Через сорок минут, хрипя, как загнанная лошадь, я добрался до места. Ворота были открыты настежь, а во дворе негромко и отрывисто разговаривали какие-то чужие мужики. Сердце у меня оборвалось. Ни ножа, ни баллончика, ни дубинки у меня не было, и я, проклиная себя за непростительную халатность, укрылся за створкой ворот и попытался для начала хоть чуть-чуть отдышаться и сориентироваться. У сторожевой будки точно лежали нарезанные куски арматуры, и мне надо было улучить момент, прокрасться туда и вооружиться хотя бы этим. Пока я соображал, во дворе хлопнули дверцы машины, и завелся мотор, машина тронулась и медленно выползла с территории. Это был старый затерханный джипон, набитый людьми. Выехав за территорию, он притормозил, и я подумал, что сейчас мне придет конец. Открылась дверца, и какой-то бритоголовый юнец полез из нее явно с намерением закрыть ворота.

- Перец, оху-л совсем? – раздалось из салона. – Назад, козел, сваливаем!

Перец залез обратно, и они медленно, словно на ощупь покатили по ухабам и выбоинам к большаку. Номер на машине был соответствующий: Н666АХ. Прижимаясь к воротам, я проскользнул во двор и метнулся к зданию, влетел в распахнутые двери, проскочил коридор и уже на пороге кабинета увидел два тела. Как объяснить то, что произошло дальше, я не знаю. Мне казалось, что на меня напал ступор, и я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я как бы стоял в этом ступоре и в то же время видел себя, щупающим пульс у Семена, а потом и у Рахима, и при этом придерживающим полы куртки, чтобы не испачкаться: лицо у Семена представляло собой кровавое месиво, и весь он был в крови. А Рахим-ака, наоборот, лежал какой-то тихий, спокойный, внешне без единой царапины, но от этого казался еще страшней Семена. А еще от обоих страшно воняло пивной мочой. Потом я молниеносно собрал в пакет нож, биту и баллончик, открыл сейф, выгреб оттуда завтрашнюю зарплату и скинул ее в тот же пакет. Протер ключи и бросил их рядом с сейфом. Это заняло несколько секунд. Далее набрал номер местной милиции и, картавя и еле ворочая языком, сказал:

- Убийство на комбинате «Ника». Один человек убит, я ранен.

На вопрос «Кто говорит» ответил:

- Хозяин комбината Семен Альтшулер. – И повесил трубку.

Далее я подтянул телефон к Семену, протер его краем куртки и сунул трубку в руки Семена, испачкав ее в его крови.

По-воровски оглядываясь, я вышел со двора, перешел дорогу и засел в перелеске напротив. Через несколько минут с завываниями подъехала милицейская машина, и я, не дожидаясь дальнейшего, ломанул по направлению к станции. Шел я вдоль путей до тех пор, пока не пошли первые электрички. Выбрав ту, в которую садились рабочие, я смешался с толпой и поехал в Москву, но не домой, а к бабушке. Предупреждать ее по телефону я не стал.

Увидев меня, бабушка засуетилась, стала стаскивать с меня одежду, наливать ванную и ставить чай.

- Максюша, что случилось? Ты кого-то ограбил? – спросила она меня, увидев содержимое сумки.

Я отрицательно помотал головой и только сказал:

- Все потом. Если будут спрашивать, я у тебя со вчерашнего, с одиннадцати часов вечера. – И пошел отогреваться.

Придя немного в себя, я вышел к ней на кухню, она поставила передо мной тарелку с наваристым борщем, подносик с хлебом и твердо сказала:

- Ешь через «не хочу». Иначе заболеешь.

Обжигаясь и давясь, я все-таки съел борщ, и тогда она спросила еще раз:

- Максим, так что случилось? Я должна знать все, чтобы это ни было.

- Только ты не подумай, что я во что-то вляпался. Вернее, я-то вляпался, но по-другому. – И я начал рассказывать, как было дело.

- И вот понимаешь, я как бы смотрю на себя же со стороны, и мне стыдно, что я это делаю, вместо того, чтобы оказать им хоть какую-то помощь... А потом я понял, что делал все правильно. Понимаешь, первым будут подозревать меня, потому что я – тот, кому это выгодно прежде всего. Я избавляюсь от двух своих соучредителей и остаюсь единственным хозяином. Если Сенька придет в себя и сможет дать показания, это одно, а если... если их не станет... Я испугался, что они могут замазать нож с моими отпечатками пальцев в крови, или баллончик, или биту, и тогда уже не отмажешься... А деньги я взял на всякий случай, чтобы они не пропали во время следствия.

- Максюш, деньги надо спрятать!

- Зачем?

- А если они придут сюда за тобой?

Бабушка метнулась за пакетом, баллончик протерла полой и положила в карман своего халата, биту тоже протерла и сунула на антресоли, а нож - к своим кухонным ножам, коих у нее было великое множество. Деньги, слава богу, они были в пятитысячных купюрах, она плотно свернула в несколько трубочек, каждую обхватила тоненькой резинкой, каждую обернула фольгой и рассовала в маленькие целлофановые пакетики. Поставила сковороду на огонь, достала из холодильника кастрюльку с топленым салом, выгребла сало на сковороду, оставив при это немного на дне банки. Затем она уложила свертки в кастрюльку и залила все это слегка подтопленным салом. Когда оно чуть подостыло, она пару раз ковырнула его сверху ложкой, закрыла кастрюльку крышкой и поставила в холодильник.

- А теперь ложись, а то у тебя постель нетронутая.

- Спасибо тебе, ба...

Долго лежать не пришлось. Раздался телефонный звонок. Бабушка сняла трубку и сонным голосом ответила:

- Слушаю. Да, здесь, но он еще спит. Хорошо, сейчас позову. Максим! Максим!

Живы ли Семен с Рахимом, мне так и не сказали. Обыск на квартире у родителей и у бабушки ничего не дал, хотя перевернули они все. Пятен крови на моей одежде не было, и при этом имелось относительное алиби. Пока шмонали квартиру, я сидел на стуле, опустив голову, и мысли мои бродили по замкнутому кругу, даже не мысли, а некие подобия видений: прикормленные с чьей-то кровавой руки безмозглые животные бьют безногого Семена, а он под их хохот слабо пытается защититься; Рахим-ака, сухонький, малорослый, получив под дых страшный удар мясистого кулака, летит на пол, его хрупкий старческий позвоночник с хрустом ломается, и я почти физически слышу этот хруст; один ублюдок расстегивает штаны и мочится в лицо Рахиму, и тут же второй подхватывает начинание и делает то же самое с Семеном. Я никак не мог сойти с этого круга, в груди что-то мелко-мелко тряслось, наливая свинцовой неподвижной яростью тело, и нужно было только одно – выстоять, не дать себя запутать, а уж потом будет все остальное. И, ненавидя следователя за то, что он прекрасно осознает подлость своих действий и все же пытается сделать крайним меня, я тупо и односложно отвечал на вопросы, и ему так и не удалось сбить меня с генеральной линии, которой я упорно придерживался. Он все пытался вывести меня из себя, но в результате раздражался сам, и когда вопросы пошли по третьему кругу, я ему заявил, что дальше без адвоката буду просто молчать. Он грохнул папкой об стол и сказал:

- Вряд ли тебе поможет адвокат.

- Ты мне еще про явку с повинной предложи. Все, разговор окончен.

Явился адвокат, но я почему-то сразу же подумал о том, что он с ними заодно, и рассказал ему все ту же версию, которой придерживался ранее. На вопрос, что с моими товарищами, он покачал головой:

- Там все не очень хорошо. Для вас.

- Что значит – не очень хорошо, да еще для меня?

- Оба без сознания, в крайне тяжелом состоянии.

- Значит, живы.

- Первый же, кто из них очнется, будет допрошен, и тогда...

- И тогда ваш этот следователь – как его фамилия, кстати?

- Вердин.

- И тогда этот ваш Вердин обосрется.

- Зря вы так, у них работа такая...

- Если работа приводит к оскотиниванию, значит, надо ее менять, пока еще остаешься человеком.

К вечеру меня отпустили под подписку о невыезде, и я помчался в больницу. Рахим был в коме, а Сенька, оказывается, еще днем пришел в сознание и дал показания, что били их неофашисты.

На следующий день я поехал на комбинат. Разгром своими силами почти ликвидировали, и Кся оттирала надпись на стене: «Россия для русских!». Увидев меня, она уронила тряпку и бросилась, рыдая, мне на грудь:

- Максик, это не я! Я никому ни слова не сказала! Я тебе клянусь!

- Успокойся, Ксюша, успокойся. Я знаю, что это не ты.

- Максик, ты был в больнице? Меня не пустили! Как там?

- Рахим плохо, в коме. Сеня пришел в себя. Но пока в реанимации. Состояние тяжелое. – Я не стал добавлять «крайне».

- Он будет жить? Сеня будет жить?

Я с удивлением посмотрел на нее, и до меня вдруг что-то стало доходить:

- Так вы с Сеней...

- Мы с Сеней собираемся пожениться!

- Господи, да когда же вы успели снюхаться, Штирлицы наши?

- Успели, тебя не спросили, - сквозь слезы улыбнулась она.

- Ну, тогда обязательно будет жить.

Улучив момент, когда Кся вышла, я убедился, что тайный сейф следаки не обнаружили. Это было хорошо. Со временем туда можно будет положить якобы украденные деньги. А для того, чтобы расплатиться с рабочими, я решил взять ссуду в банке. И как только с меня были сняты все подозрения, именно это я и сделал. Теперь можно было заняться и неофашистами.

Одевшись попроще, я потолкался по местным пивным точкам и порасспрашивал мужиков, где можно найти хорошую работу. Большинство склонялось к тому, что хорошо платят только на фармакологическом заводе.

- Но тебя туда не возьмут, - сказал один алкаш.

- Это почему?

- Внешность у тебя неподходящая. У меня свояк, татарин, пробовал туда устроиться, но его не взяли. Сказали, косоглазых не берем.

- Так прямо и сказали?

- Так – не так, а не взяли. Фашисты там засели.

- Мужик, фашистов отсюда еще в сорок пятом вышибли. Какие сейчас фашисты в Подмосковье?

- А такие. Обыкновенные. Не знаешь что ли? У них тут и штаб есть.

- Да иди ты...

- Сам иди. Знаешь наш культурный центр? Это где казино, ресторан, адвокатская контора, спортивный клуб. Там у них и общество, это, как его... Забыл, как называется.

- Да и хрен с ним. Мне в него не вступать.

- Это уж точно...

Тихая ярость, переполнявшая меня, не давала возможности составить хоть какой-то план. Я только мысленно видел, как расшибаю им головы бейсбольной битой, и от этого сжимались мои кулаки и скрипели зубы.

Медленно проходя мимо стоянки авто, я увидел припаркованный джип с знакомым номером Н666АХ, и у меня сорвало крышу. Безошибочно беря след, я пер, как танк, расстегивая на ходу куртку и доставая биту. Я не думал о том, что кто-то может меня видеть, запомнить и позже дать свидетельские показания. Перепрыгивая через ступеньки, я достиг двери и рванул ее. Она оказалась незапертой. Пройдя коридор и пропустив три двери, я открыл четвертую, и вошел в комнату, увешанную неофашистской атрибутикой. На одном из столов сидел молодой бритоголовый бычок, а за другим – мужчина, с виду вполне приличный.

- Вы, собственно, к кому? – спросил он меня.

Не в силах произнести что-то членораздельное сведенным ртом, я промычал в ответ. Бычок, почуяв неладное, сполз со стола и попытался преградить мне дорогу. Вкладывая все накопившееся во мне в удар, я двинул его в челюсть. Зубы у него лязгнули, и он спиной упал на пол и отрубился. Мужчина судорожно дернул боковой ящик и стал в нем шарить правой рукой. И в этом была его ошибка. Ему надо было встретить меня стоя. Он уже вынимал пистолет, когда я обрушил на его голову биту. Он осел. Я вытащил его из кресла и принялся избивать. Превратив его в кровавый мешок, я отшвырнул его в сторону и взялся за бычка. Бросил я его только тогда, когда он, пуская розовые пузыри, захрипел и затих. Оглядевшись, я увидел, что в сейфе у стола торчит огромная связка ключей. Не раздумывая ни секунды, я выгреб все находящиеся в нем папки и бумаги, взял подвернувшуюся под руку большую спортивную сумку, видимо, бычка, и свалил их в нее. Затем, поочередно открывая ящики стола мужчины, собрал оттуда все и кинул в сумку же, а затем забрал со стола все бумажное, что на нем лежало. Закрыл сейф, добавил ногами обоим по спине и в живот, взял сумку, и пошел. Дойдя до двери, вернулся, обыскал обоих, забрал документы, записные книжки, сотовые телефоны. Долбанул местный телефонный аппарат об пол и разбил его вдрызг. Выходя, выключил свет и закрыл за собой дверь. Подобрав ключи, закрыл ее на все замки. Потушил свет в коридоре и закрыл за собой входную дверь на ключ. Сырой ветер и мокрый снег немного прояснили голову. Я огляделся и, никого не увидев, вышел на улицу, зашвырнул ключи в кусты, за ними - мобильники, спустил под подбородок намордник шапки и скользнул в темноту.

До станции меня подвез левак. Я вышел из машины, расплатился и пошел в сторону электричек. Но как только он уехал, я развернулся и зашагал в сторону комбината. Мне повезло, и вскоре я поймал еще одного частника. Он довез меня до поселка, в который я и вошел, а затем, сделав небольшой крюк, вышел полем к комбинату.

Я – не киношный Рэмбо, я человек, и мне было страшно. Я избил до полусмерти двоих, даже не озаботясь узнать, были ли они непосредственно причастны к нападению или нет. Независимо от того, умрут они или выживут, меня будет искать разъяренная свора фашиствующих молодчиков, она будет рыть носом землю и сделает все, чтобы накормить ею меня досыта. Меня будут искать поднятые на ноги опера и следаки. Они тоже будут рыть землю носом, и если найдут, упекут за решетку, что было хуже смерти. Гнев застил мне глаза, и ума хватило только на то, чтобы натянуть на лицо маску, а на руки перчатки. Я уже был уверен, что видела меня куча народу, что какие-нибудь следы, за которые можно будет зацепиться, я все-таки оставил. Мало того, у меня на руках была сумка с компроматом, каждый листок которого был моим смертным приговором. Но черт со мной! Я подверг опасности своих близких. Они возьмут маму, и я, скуля, приползу к ним на брюхе... «Хоть бы они сдохли, хоть бы они сдохли!» - колотилась в мозгу одна и та же мысль.

Растопив буржуйку, я первым делом сжег шапку и перчатки. Порезал на куски куртку и по частям сжег и ее. Вслед за ней пошла вся моя одежда, вплоть до нижнего белья. Не дожидаясь, пока согреется вода, принял душ, переоделся во все чистое, и, затемнив окна, махнул водочки и засел разбирать добытое.

Я, конечно, ожидал чего-то подобного, но не настолько! Осознав, что попало ко мне в руки, я понял: уже к утру ко мне могут опять прийти с обыском. Даже не то, что могут. Ко мне обязательно придут, и будут трясти так, что мало не покажется, ибо в моем распоряжении оказался список всей верхушки, списки всех бригад, официальных и неофициальных, их отчеты по выполненным заданиям и разработки для каждой бригады, а также выплаты за сделанную работу и выплаты планируемые. Список компаний-«мишеней» с ксерокопиями их документаций, включая счета. Список «казачков» в этих компаниях. Было много еще чего интересного, и, разумеется, бухгалтерия. Мне было страшно, зубы стучали, руки тряслись. Если на меня выйдут и найдут у меня эти документы, мне не жить. Но эти же документы были залогом, давали возможность поторговаться. Осталось срочно найти место, где их можно спрятать так, чтобы ни одна сволочь не нашла.

Прежде всего, я сбегал в цех и взял из заначки нашей Царской артели четыре пачки «Астры». Засунул три больших упаковочных пакета один в другой, сложил туда документы и записные книжки, щедро засыпал их табаком, закрыл пакеты, выпустив из них воздух, и все это плотно обвязал шпагатом. Получившуюся кипу положил в мешок, опять-таки обсыпал табаком, перевязал мешок веревками и, согнув стальную проволоку, сделал крюк. Зацепил один конец крюка за веревку и загнул его намертво.

Вооружившись дежурным ящичком с инструментами и прихватив мешок, я отправился к нашему летнему сортиру, стоящему на задворках территории. Аккуратно поднял две доски фомкой, вбил пару гвоздей в бревно, повесил на них мешок, а доски вернул на место, приколотив их для верности парой ржавых гвоздей. Разровнял рукавицей оставшийся от лета мелкий мусор и сверху присыпал табаком.

Буржуйка уже почти прогорела. Я напихал в нее побольше дров и стал скармливать ей куски спортивной сумки и тренировочный костюм, который в ней оказался. Теперь, кажется, все было подчищено. Все, кроме правой руки: ссадины на костяшках пальцев красноречиво говорили о том, что я недавно с кем-то дрался. Долго думать было некогда. Я махнул для храбрости еще стопку, достал из аптечки пантенол и, дико заорав заранее, прижал их к раскаленному металлу печки. Потом обработал ожоги пантенолом, и стал ждать, когда утихнет адская боль.

Делать больше было уже нечего. Оставалось только надеяться, что кривая куда-нибудь да вывезет. Я вышел на крыльцо и посмотрел наверх. Сыпал снег, и это было хорошо. Тучи, несущиеся с неимоверной скоростью, на какое-то мгновение освободили небольшой кусок неба, и я увидел там зеленую звезду.

Я проснулся от звуков работающего комбината: на разные голоса стучали молотки, взвизгивала пила, гремели падающие доски, Александр Первый кого-то распекал, а этот кто-то весело огрызался; перекрывал всех густой бас Николая. Я сел на диванчике. Голова была словно налитой расплавленным свинцом, и зверски болела обожженная рука. Вспомнил вчерашнее и похолодел: сначала испугался, что забыл положить на место доски в сортире, потом что забыл дожечь сумку, потом, что оставил какие-то бумажки на столе... Хотел кинуться проверить, но сил не было. Кое-как одевшись, я вышел из Сенькиной каморки и поплелся в свой кабинет. Есть не хотелось. Я включил чайник, сел за стол, достал какие-то счета, калькулятор и попытался вникнуть в написанное, но буквы разбегались, упорно не желая складываться в слова. Достал из аптечки градусник, сунул его под мышку, заглотнул пару таблеток аспирина. Насыпал себе в чашку побольше сахара, выжал лимон и от души налил вчерашней заварки. Разбавил кипятком и стал буквально насильно вливать в себя чай. Посмотрел на градусник и вяло удивился тому, что столбик ртути показывал 39.6. Обработал руку тетрациклиновой мазью и перебинтовал ее, как смог. Скоро мне немного полегчало. Я еще раз попытался вникнуть в счета, но тут во двор въехала машина, через несколько секунд ко мне ворвался Вердин – и началось...

- Где вы были с десяти вечера и до сегодняшнего утра?

- Здесь.

- Что, ночевали здесь?

- Да, ночевал. У меня вчера поднялась высокая температура, и я решил не ездить домой.

- Кто может это подтвердить?

- Боюсь, что никто, кроме температуры.

- Опять клоуна будешь из себя разыгрывать?

- А, собственно говоря, вы по какой причине к нам в гости?

- Сегодня ночью был убит президент молодежной организации «Прорыв» и его заместитель.

- А я-то тут при чем? В смысле – вы подозреваете, что это я их убил? Зачем это мне?

- Тебе прекрасно известно, что они были в числе подозреваемых в нападении на ваш комбинат. И ты у нас теперь номер один.

- Я и в прошлый раз был у вас номером первым, да только ты, командир, облажался. Как бы и в этот раз не получилось то же самое.

- Не получится. Алиби у тебя нет. Бабульку свою нам не подсунешь. Так что считай, что на этот раз ты в полном дерьме.

- Я-то, может, на этот раз и в полном дерьме, а ты – я приблизил к нему лицо и посмотрел ему в глаза, - из него, похоже, давно не вылезаешь.

Он отпрянул.

- Вердин, - продолжал я, - если бы я точно знал, кто это сделал, я бы их пристрелил. И если ты мне скажешь, кто, я это сделаю, и сам тебе сдамся. Но сейчас ты не там ищешь. Это не я, и ты это скоро поймешь. Ты теряешь время. – Я нагло блефовал.

- Я точно знаю, что это сделал ты, - сказал он тихо, почти прошептал. - И я это докажу.

- Доказывай. Хорошенько доказывай. Потому что ты мне надоел, и на этот раз я найму лучшего адвоката, а не вашу подстилку, и он тебе надерет задницу так, что она у тебя будет светиться в темноте. Я имею право на один звонок. – Я взял трубку и набрал мамин номер:

- Мама, позвони Виталику Косареву, дай ему адрес комбината и скажи, что мне нужен хороший адвокат, срочно. Нет, теперь уже по другому делу. Ничего, возьму еще раз ссуду. Не волнуйся, расплачусь.

В кабинет вошли двое, и Вердин скомандовал:

- Обыскать здесь каждый миллиметр. Каждую пылинку. Каждую занозу.

Они перебрали, перещупали каждую бумажку, каждый предмет, залезли в каждый угол, в каждую щель, но ничего не нашли. Кстати говоря, опять-таки и наш тайный сейф, который опять оказался неуязвимым.

Через какое-то время в кабинет вошел еще один и что-то сказал Вердину на ухо. Тот посмотрел на меня с ненавистью, и они вышли. Мне безумно хотелось каким-то образом посмотреть на сортир, не ищут ли они там, но для этого надо было идти в другое помещение, а подавать им мысль я не хотел.

Обыск продолжался уже четвертый час, когда во двор въехала еще одна машина, и, к моему изумлению, из нее вышел Решетников, известный московский адвокат. Его провели ко мне, он представился и заявил, что хочет поговорить с клиентом приватно. Я вкратце рассказал ему, в чем, собственно, сыр-бор, почему подозревают меня. И свою версию произошедшего.

- Так, - сказал он Вердину. – Мой клиент болен. Я сейчас вызову врача, чтобы освидетельствовать его. Так что все вопросы только после полного его выздоровления. – Он кивнул на руку, - это они вас?

- Нет-нет, это ожог.

- Ладно, разберемся. – Он с кем-то поговорил по телефону, потом набрал номер и вызвал скорую.

Температура у меня опять поднялась, мне сделали жаропонижающий укол, осмотрели руку, обработали ее и предложили госпитализацию. Я отказался. Сделав необходимые записи, врачи уехали, договорившись сделать копию заключения.

Пока происходила суета с врачами, Решетников успел поговорить кое с кем из рабочих и обратился к Вердину:

- Послушайте, у моего клиента алиби, а вы нам тут морочаете голову. Вы что, производите обыск на основании собственной интуиции? Милейший, вас за это начальство не похвалит...

- У нас постановление, - мрачно отозвался Вердин.

- Господи, вот это оперативность! А, позвольте спросить, долго он еще будет продолжаться и есть ли необходимость в присутствии моего клиента?

Вердин посмотрел на помощника.

- Вроде мы все прошерстили, Владислав Владимирович... – ответил тот.

На этот раз с меня даже не взяли подписку о невыезде.

Решетников предложил отвезти меня домой, и я согласился. В машине мы разговорились, и оказалось, что мое алиби подтвердил Николай. Он сказал, что остался сторожить комбинат, ночевал и точно видел, что я никуда не уходил.

Машинально я назвал адрес бабушки, и очень удивился, когда мы подъехали к ее дому, но переигрывать было неудобно, и я, распрощавшись, вышел. На прощание Решетников мне сказал:

- Болейте спокойно и скорее выздоравливайте. Я буду держать руку на пульсе. И главное: без меня – ни одного слова, даже вздоха.

Бабушка засуетилась, устроила меня и сразу же принялась лечить. Она была страшно горда и довольна, что болеть я пришел к ней. Я не стал ей говорить, что просто ошибся.

Три дня меня по-черному трепала температура, и три дня бабушка не отходила от меня ни на шаг. Продукты и лекарства привозили папа с мамой, сидели по очереди со мной, давая бабушке возможность хоть немного выспаться. Стоило мне немного забыться сном, как откуда-то из горячечного тумана возникал Вердин, садился на стул возле кровати, вынимал из портфеля блокнот, ручку, и начинал с сортира:

- Где у вас на территории расположен летний туалет?

- Кто из сотрудников пользуется летним туалетом зимой?

- Это вы распорядились поменять в полу туалета две доски?

Я тосковал, потому что очень не хотел садиться в тюрьму, но понимал, что этого не избежать, и каждый раз принимал решение покончить с собой, если меня все-таки туда упекут. Он уходил, а я, задыхаясь, бежал из последних сил, рассекая летящий в лицо снег, чтобы достать проклятый мешок и избавиться от него, но все время попадал куда-то не туда, и не у кого было спросить дорогу. И надо было успеть вернуться до того, как снова придет допрашивать Вердин.

На четвертый день болезни температура упала, оставив невероятную слабость. А вместо Вердина из горячечного сна пришел настоящий Николай. Он принес баночку алтайского меда, какую-то настойку для поправки здоровья и две новости, хорошую и плохую: Сенька поправляется, а Рахима подключили к аппарату и положение его безнадежно.

Бабушка ушла на кухню, тактично оставив нас вдвоем, и я спросил:

- Ты ведь не ночевал тогда на комбинате?

- Нет. Я был у женщины, а своей сказал, что у меня дежурство.

- Понятно...

- Они звонили моей жене, и она подтвердила, что я предупредил ее заранее. Оба Сашки сказали, что мы тянули жребий, и выпало оставаться мне. А я, если будет надо, и в суде от своих слов не откажусь. Они тоже. Ты давай выздоравливай скорее. Дел много.

- А что вообще слышно?

- Много чего. Городишко-то маленький. Говорят, трясли всех. Охрану, дворников, бомжей, работяг. Никто ничего не видел и не слышал. А еще говорят, что документы важные пропали, и теперь могут полететь головы, и что некоторые даже подались в бега.

Я усмехнулся:

- Пусть пока боятся. Коля, слушай, мне нужна машина и права. Ты сможешь помочь?

- Не вопрос, шеф. Сделаем.

- Ты разведай, как там и что, и приходи денька через три, я денег дам.

- Ты на какую сумму рассчитываешь?

- Максимум две штуки баксов на все.

Николай задумался, а потом согласно кивнул головой.

Вечером на всякий случай я достал из кастрюльки с салом один рулончик, и не зря: на следующий день явился Николай.

- Я пришел за твоими документами. Через неделю у тебя будут права. А ездить научим.

- А что с машиной?

- С машиной вот какое дело. Можно купить за 400 долларов развалюху и поменять ей нутро. Сашкин шурин сделает все как надо, и возьмет недорого. Полетит, как ласточка, и глаза никому не будет мозолить.

- Пойдет. То, что надо. А как там у нас?

- А что у нас? Работаем, не покладая, как говорится... Все путем.

- А «крыша»?

- Пока не беспокоит. Максим, я тебе вот что хочу сказать. Ты на меня можешь рассчитывать. На всю нашу артель. Мы тут посовещались и решили, ежели что...

Я прекрасно понимал, на что он намекает, но как я мог рисковать ими?

- Я знаю. Но ты же понимаешь, что могут и закопать, если что...

- Копать замучаются.

- Я подумаю.

И я стал думать. О том, что только по молодости и неопытности залез сначала в бизнес, а потом еще и в бандитское гнездище, будучи при всем при том полным дилетантом. О том, что мне, как новичку в казино, до сих пор везло, но такое везение кончается, как только перестаешь быть новичком. О том, что плохое случилось бы сразу, и если до сих пор меня не взяли, значит, я не наследил. И о том, что сейчас у меня было что поставить на кон. Имея на руках такие материалы, я мог бы подняться на шантаже, если взяться за дело с умом. И дело было даже не столько в деньгах, хотя и в них тоже, сколько в желании раздавить гадину, размазать, уничтожить на корню, потому что в больнице лежали мои друзья, искалеченные и униженные. Лихорадочные идеи, одна другой краше, полезли в голову, и все они были хороши, оставалось только додумать их до конца, до самой распоследней мелочи, предусмотреть все. И я непременно собирался сделать это, как только прояснится голова.

Вспомнил, как пацаном бегал к Рахиму, и как он учил меня столярным хитростям; и как однажды, когда я принес ему каравеллу, его коричневое лицо в добрых морщинках расплылось в улыбке, и он, крутя ее, приговаривал «Яхши, яхши, джуда яхши»... И кулаки мои опять сжались, зубы заскрипели, и я понял, что всегда буду идти за своих до конца.

Бабушка, озабоченная полным отсутствием у меня аппетита и моим подавленным настроением, пыталась как-то меня отвлечь от мрачных мыслей пересказом новостей.

Четверка внешне выглядела довольно непрезентабельно, и затемненные стекла смотрелись на ней, как на корове седло. Увидев мое разочарование, Николай поспешил уверить меня, что внутри с ней все в порядке.

- Главное теперь – научить тебя ездить.

- Так научи! У тебя же есть права?

- Есть-то они есть, да я сам за руль не садился лет уже эдак пять. Так что толку от меня не будет.

- А кто у нас еще за рулем?

- Только Ксюха, шеф, - смеясь, ответил Николай. – Ты погоди, я тебе сосватаю хорошего учителя. Есть один на примете.

- Ладно, пусть пока учит Ксюха, а там разберемся.

- Шеф, у меня деньги кое-какие остались.

- Сколько?

Николай начал отчитываться:

- Сама машина – четыреста баксов, плюс оформление, плюс права...

- Ты скажи, сколько осталось.

- Триста десять, шеф.

- Короче, вот тебе еще двести баксов. Больше дать не могу. Подбери еще одну машинку, в общее пользование. Купи на свое имя, доведи до ума. Пусть ребята потихоньку получают права. Поднимемся – у всех будут машины. Нам нужна возможность действовать оперативно в случае чего.

Рахим-ака, бесконечно тактичный во всем до конца, не дал своей жене принимать решение отключить его от аппарата: ненастной ночью он тихо скончался, так и не придя в сознание. Обрусевшие его дети и внуки не возражали против захоронения на местном кладбище.

Я немного опоздал на похороны. Уже шло прощание, и у вырытой могилы собралось много народу. Я подошел к толпе, и она передо мной расступилась, пропуская к гробу. Они знали, что это я убил тех двоих ублюдков.

После похорон жизнь стала потихоньку брать свое. Нужно было многое сделать, многое решить, как в мелких вопросах, так и глобально. Прежде всего, необходимо было определиться с похищенными документами, а для этого я должен был достать их, разобрать и прикинуть масштаб их значимости. К этой акции нужно было хорошо подготовиться.

Я прекрасно понимал, что все равно остался под подозрением и, значит, под наблюдением, как со стороны правоохранительных органов, так и со стороны «Прорыва». Я был уверен, что контролируется каждый мой шаг, и даже подозревал, что они вполне могут купить кого-нибудь из наших рабочих, чтобы иметь за мной постоянный пригляд. На первый раз, оставшись ночевать на комбинате, я спросил, не найдутся ли двое добровольцев, и они нашлись. Я хорошо поработал с текущими делами и где-то часа в два ночи лег спать. Никаких эксцессов не произошло. Через несколько дней я повторил этот маневр, и опять все было тихо.

Для третьего раза я стал ждать снегопада. Как только синоптики дали штормовое предупреждение, я попросил Николая проследить, чтобы все рабочие ушли пораньше и сделать вид, что на этот раз остается он. Ксюху я отправил к Семену в больницу еще с обеда, и как только здание опустело, запер покрепче ворота, вернулся в цех и затопил буржуйку на тот случай, если вдруг придется в срочном порядке что-то сжигать.

К ночи началась метель. Понимая, что становлюсь перестраховщиком, я все же натянул белый халат, взял ящик с инструментами, отправился в наш летний туалет и достал оттуда мешок. Поставил доски на место, но пока приколачивать не стал. Закрыл на все замки входную дверь, подбросил дров и стал раскладывать на кучки бумаги, каждую минуту ожидая, что начнется штурм предприятия. Но было тихо, и я успокоился. А уже через два часа картина была в основном ясна: ввязываться в эти дела равносильно рытью могилы самому себе. Разумеется, за эти документы можно было получить огромные бабки, а можно было и пулю в лоб. Итак, я решил, что шантажом заниматься не буду ни под каким соусом. Но и позволить пропадать такому материалу я не мог.

Первое, что меня поразило, были списки бригад – татарских, осетинских, чеченских, таджикских. Я сначала не понял, каким боком они участвуют в неофашистском движении, лозунг которого «Россия для русских!», но, покопавшись еще, ухватил суть системы, цинизм которой был безграничен. Мне стало тошно, потому что оказалось, что все просто-напросто упирается в деньги, в большие деньги, а остальное – всего лишь подручный материал. Даже если я взорву эту маленькую метастазу изнутри, на ее месте вылезет новая, получившая опыт, и она будет изворотливей и жизнеспособней предыдущей. Но и давать ей разрастаться я не мог. К тому же, держать все это при себе было более чем рискованно. Да и хотелось закончить с этой историей как можно быстрее.

Размышляя о том, как легко впасть в паранойю, я извлек из аптечки резиновые хирургические перчатки, взял полотенце, достал пачку конвертов из стола, и, протирая тряпкой каждый листок и каждый конверт с обеих сторон, стал вкладывать в конверты компромат и надписывать печатными буквами нужные адреса. Когда все было сделано, я сжег перчатки, оставшиеся документы, конверты и даже ручку, которой писал, сложил в свой кейс плоды трудов, и, дождавшись утра, сел в машину и поехал в Москву, моля бога о том, чтобы меня не остановили гаишники, и чтобы я не попал в ДТП. Я первый раз ехал на машине один.

Выехав по кольцевой на другую сторону Москвы, я опустил в почтовый ящик конверты и отправился домой отсыпаться.

Сказать, что события из той жизни не оставили следа, я не могу. Они, конечно же, имели свои последствия. Как оказалось, я развязал войну, страшную по количеству убитых, арестованных, снятых с должности и пропавших без вести. Рикошетом она коснулась и нас.

Без вести пропала жена одного нашего рабочего. Она работала скромным бухгалтером на одной из фирм-«мишеней», и, видимо, как раз и была одним из тех засланных казачков, что сливали информацию «Прорыву». Сам же рабочий уволился, и я подумал, что он тоже вполне мог работать на них же.

Позвонила Кся и сказала, что не выйдет на работу до конца недели: дядя Петя (для нас – Маршал) со своими друзьями попал под раздачу пуль в ресторане, и ей надо будет помочь тетке с похоронами. После похорон она пришла на работу и стала собирать свои вещички, но не демонстративно-шумно, а тихо, как побитая собачонка. Врать не буду: уговорить ее остаться стоило небольшого труда. Она была просто счастлива, когда я сказал ей, что, несмотря на обрушение «крыши», она нам нужна сама по себе как толковый перспективный работник.

А со мной стали происходить странные и неприятные вещи. Ночами я подолгу не мог заснуть и все крутил и крутил в голове события последних месяцев, и мне было страшно от мысли, что меня могли посадить в тюрьму. И от того факта, что, в сущности, я продолжал висеть на волоске, меня охватывала беспредельная, бескрайняя тоска. К ней добавлялась смерть Рахима, и когда я думал об этом, казалось, что убили мое детство, во всяком случае, самую лучшую и чистую его часть. Я петлял и петлял по закоулкам памяти, и постоянно приходил в один и тот же тупик: если бы не моя бурная деятельность, старик был бы до сих пор жив. Получалось, что последствия нашего давнишнего знакомства и его доброты и привязанности ко мне были таковыми, какие они были: он погиб. Ковыряясь в своих душевных болячках, я дошел до Наташи. Выходило, что и у нее в жизни я успел нагадить, а, стало быть, у Сереги и его родителей. Серая полоска рассвета между шторами освобождала меня, и я засыпал. Утром находились какие-то логические доводы в пользу моей невиновности, и я удивлялся самому себе. А ночью все начиналось сначала.

Однажды, завершив дела на комбинате, я стал уже собираться домой, и вдруг понял, что боюсь своей комнаты. Даже не то чтобы боюсь, но торчать дома и ждать прихода ночи было тоскливо. Не долго думая, я достал записную книжку, перелистал ее и наткнулся на Марго, мою давнишнюю необременительную приятельницу. Она обрадовалась моему звонку, и мы условились, что я буду у нее через два часа. Я заскочил домой принять душ и переодеться, заехал в магазин, купил вина, каких-то деликатесов, купил букет цветов и с полными пакетами отправился к ней.

Марго была не из тех женщин, которые любят играть в войнушку. Она не выискивала недостатков и слабых мест, не подкалывала, не язвила, не намекала, не вспоминала неприятные моменты из прошлого, не ставила в неловкое положение неудобными вопросами. Все было как всегда замечательно. Мы говорили о каких-то хороших веселых вещах, много смеялись, вкусно ели, пили хорошее вино, и казалось, что жизнь там, за дверью, такая же хорошая, веселая и легкая.

Утром я не стал ее будить. Позавтракал остатками от вчерашнего пиршества, с удовольствием выпил кофе и отправился на работу в отличном настроении и с твердым намерением возобновить наши отношения и бывать у нее как можно чаще. На комбинате на меня сразу же навалились дела, и только к обеду я смог отбиться от потока бумаг. Заварив себе чаю, я удобно устроился в кресле, вытянул ноги и стал вспоминать прошедшую ночь. Вдруг озарение, резкое, болезненное и нелепое полоснуло сознание: я наоставлял в чужой квартире отпечатки пальцев... Меня прошиб холодный пот.

Разумеется, я сразу же взял себя в руки, потому что это был полнейший идиотизм. Ну, отпечатки. Ну и что? «А то, - тут же подумал я, - что если они меня выследили и убьют Марго, я в третий раз попаду под подозрение, и на этот раз уже не отверчусь». Я не испугался, что могут убить Марго, я испугался за себя. Это было омерзительно, и все-таки это было так и продолжало быть таковым: я переживу убийство Марго, но если меня таким образом подставят, моя жизнь на этом закончится. Понимая, что домыслы мои глупы, что вряд ли вот так хитро мне стали бы мстить, я все же трясущимися пальцами набрал ее номер телефона и, чувствуя, как бухает сердце, стал дожидаться, когда она подойдет к телефону. Мысль о том, что она, скорее всего, на работе, в голову не приходила. Да и ее рабочего телефона я не знал.

Паника длилась не более пятнадцати минут, а потом внутри у меня как будто что-то перегорело, я смертельно устал, накатило равнодушие и спокойствие. Я понял, что нахожусь в двух шагах от паранойи, и с этим надо бороться, причем в одиночку.

Вечером я, перебарывая в себе липкий страх, позвонил Марго. Я сказал ей, что влип в нехорошую историю и на какое-то время залягу на дно. И что звонить ей не буду именно по той причине, что не хочу навлечь на нее неприятности, а не по какой-либо другой. Простая душа Маргоша забеспокоилась и, решив, что я влез в долги, стала предлагать мне те немногие деньги, какими располагала. Я заверил ее, что дело совсем в другом, и клятвенно пообещал, что, как только разберусь со своими проблемами, тотчас же дам ей знать, и мы еще это дело отпразднуем. Встречаться с ней я больше не собирался.

В больнице врачи стали поговаривать о выписке Семена, и надо было решать вопрос с его жильем. Для разговора я вызвал Ксю. После долгого топтания вокруг да около, пришлось высказаться напрямик:

- Вот, Ксения, скажи мне, это у вас с Семеном серьезно или так, треп?

- А ты это к чему?

- Я к тому, Ксения, что Семена скоро выписывают, и ему нужно будет где-то жить.

- А что, ему негде жить?

- Если у вас серьезно, то почему ты до сих пор об этом не знаешь? Жить ему негде, Ксения. Он продал свою квартиру, чтобы мы могли выкупить «Нику». И все это время он жил и работал то у меня на даче, то на комбинате, и я ни разу не слышал от него ни слова упрека, он ни разу ни на что не пожаловался.

Ксения вытаращилась на меня и, по мере того, как до нее доходил трагизм ситуации, глаза ее наполнялись слезами. Я продолжал:

- А теперь ему нужно нормальное жилье и уход. И я разобьюсь в лепешку, чтобы все это у него было. Вопрос в том, ты со мной или нет. Ты со мной, Кся?

- Я за Сеню горло перегрызу, - сказала Кся и показала зубы. Я почему-то очень живописно представил себе эту картинку.

- Тогда вот что я думаю. Ты, как я понял, живешь у тетки.

- У тетки...

- Подбери подходящую квартиру, сними ее, я оплачу пока три месяца. Не шикуй, но и не жадничай. Чтобы там была техника, и чтобы ездить было удобно. Надо забить холодильник продуктами. Готовить умеешь?

- Обижаешь. Конечно, умею.

- Теперь, всякие там одеяла, подушки, белье, - я достал из портмоне десять тысяч и протянул ей, - покупай, не откладывая. Чтобы все было готово. А, вот еще. Нужно собрать его вещи и привести их в порядок. Как тебе такая перспективка? Справишься?

- Максим, я-то справлюсь, главное, чтобы Сеня не взбунтовался.

- В смысле?

- Чтобы он не передумал.

- А что, наметилась тенденция?

- Ага... Хит такой проканал: ой, я инвалид, да зачем я тебе такой нужен...

- А ты ему скажи, что для опытов...

Глаза у нее округлились и злобно засверкали:

- Я таких шуток не понимаю.

- Ладно-ладно! Шутки в сторону. Все, давай за дело.

Не знаю, о чем они говорили, как она его убеждала, но убедила, и Семена из больницы перевезли на снятую квартиру.

Дома Семен сибаритствовал недолго. Через неделю Кся увезла туда кое-какие инструменты и мешок с деревяшками, а еще через неделю привезла Семена на комбинат, чтобы он сам смог взять то, что ему нужно. Оба они были какие-то тихие, торжественные, и я видел, как они шли по двору, держась за руки. Я платил им зарплату, оплачивал квартиру, и к тому же еще выплачивал семье Рахима его долю. Крутиться приходилось изрядно, потому что на мне висела еще и банковская ссуда, а деньги из банки с салом давно закончились. Конечно, нас пока не крышевали, и это было большим облегчением в финансовом, да и в моральном смысле, но я считал, что свято место пусто не бывает, и скоро кто-нибудь да займет эту пустующую нишу.

Поворот в делах произошел совершенно неожиданно. Бабушке позвонил какой-то клиент и попросил назначить встречу с мастером Семеном Альтшулером. После непродолжительных переговоров их встреча была назначена, и Сенька получил приглашение на два лица в крутой ресторан. Некое высокопоставленное лицо хотело сделать подарок своему другу на юбилей, а так как друг был заядлым шахматистом и тоже непростым человеком, то, естественно, нужно было сделать какой-то немыслимый супер-эксклюзив. И Сенька загорелся.

Трудился он долго, вдохновенно, и когда работа была закончена, впал в трагедию:

- Макс, это – моя вершина. Лучшего я сделать уже никогда не смогу. Я вложил в них душу. После них все бессмысленно. После них я уже никогда не смогу лепить какие-нибудь полочки-шмолочки...

- Сень, ну что ты, ей богу... Будут у тебя заказы еще покруче, - попытался я его утешить.

- Вряд ли, Максик, вряд ли...

- Сеня, а я вот о чем подумала, - встряла Кся, - а если делать какие-нибудь африканские статуэтки?

- Ксюша, фу... – протянул Сенька, - это же дурновкусие...

- Не скажи, - не сдавалась Кся. – Может, у кого-то это и дурновкусие, а ты сделаешь шедевр. И за этот шедевр на Сотби будут драться миллиардеры! – Она воодушевлялась все больше и больше. – Ты пойми, Китай и Япония есть уже у всех, на зубах навязли. Индия и Таиланд слишком карамельны. А вот Африка – то, что нужно! Маленькая гостиная в африканском стиле - это вау! Растения соответствующие, это я беру на себя... Драпировка... Вижу драпировку, вижу... Это тоже я подберу.

Я сам обалдел от такого замаха и видел, как к Сеньке возвращается жизнь. А Кся продолжала:

- И статуя в углу, эдакая Черная Мадонна... Одна. Комната без перегруза финтифлюшками... Ты же хотел быть скульптором? Так давай!

- Кся, а ты уверена, что африканский интерьер именно такой, каким ты его представляешь?

- Не-а, не уверена. Я уверена только в одном: я его создам сама, и таким, что у меня его оторвут с руками! И будут записываться в очередь! И скоро в лучших домах Африки будет в моде стиль а-ля Кся!

- Макс, а что? Может, имеет смысл попробовать?

Тот высокопоставленный клиент, который заказывал Сеньке шахматы, заинтересовался нашим бизнесом. Он посетил наши салоны, первый раз один, а второй – уже с женой и дочерью. Они сделали большой индивидуальный заказ и после его выполнения передали нас, как переходящее красное знамя, своим друзьям, а те, в свою очередь, следующим. Видимо, из-за появления таких vip-клиентов, нас перестали крышевать, мы вздохнули и развернулись по полной.

Если говорить честно, никакая Африка у нас не пошла, но я не акцентировал на этом ни свое внимание, ни Сенькино, и уж тем более наших мастеров. Он делал какие-то вещицы, был счастлив, и большего от него не требовалось. Я же набирал заказы на все, что подворачивалось под руку, вплоть до садовой мебели. Мы расширялись, разрастались, ручейки денег, сначала тощие, а потом все полноводнее и полноводнее, стекались на счет, а мне все казалось мало. Уже отец ездил на машине, мама обзавелась с молодости вожделенной нутриевой шубкой, бабушка забила антресоли горохом, фасолью, свечами и прочими запасами на случай атомной бомбежки, и я прикупил землю, где собирался строить дом.

После всех этих событий у меня было одно желание: уехать куда-нибудь месяца на два и отдохнуть, оторваться от всего, просто подумать, что же я хочу дальше. Но для этого мне на комбинате просто позарез был нужен мозговитый человек, которому я к тому же мог бы полностью доверять. Сенька выпадал хотя бы по той простой причине, что он мог в любую минуту сорваться и уйти в запой. И хотя я очень надеялся, что больше этого не произойдет, однако шанс оставался. Кроме того, он в управленческих делах совершенно не соображал. И тогда я предложил занять место Николаю, и он согласился. А я покидал вещички в рюкзак, присовокупил к ним пачку денег, сел в свой рыдван и уехал к своей второй бабушке, к черту на рога, в деревню.

Третья жизнь

Судьба, судьбина, участь, рок, удел, жребий, доля, кисмет, шикзаль, фатум, звезда, планида... Вроде бы все эти слова обозначают одно и то же. Но я всегда чувствовал между ними разницу. Судьба – это что-то огромное, вмещающее в себя как хорошее, так и плохое. Судьба – это твоя жизнь, такая, как ты ее прожил, или же какую заслужил, какую присудили. Она может быть счастливой, загадочной, непостижимой, переменчивой, а может быть яркой, блистательной, неординарной, великой. Или же лютой, суровой, нелепой, трагической, а то и трагикомической.

Иное дело – судьбина. Есть в этом слове безнадежность, беспросветность и усталая слепая покорность.

Жребий содержит в себе элемент случайности, бросание костей, монетки. Это слово игрока, фаталиста. Но в нем есть надежда, как и в слове «фатум».

Рок – слово трагическое, тяжелое. Это – обреченность, бессмысленность сопротивления, и музыка этого слова траурна.

Участь, удел, доля – получение не целого, но только части чего-то. В этих словах есть стадность, безликость, и в них тоже звучит минор.

Планида – что-то равнодушное, холодное, безучастное и непреклонное в своей отдаленной безучастности.

И только звезда дает надежду, указывает путь и призывает бороться. А я свою зеленую звезду больше на небе не видел. Наверное, она решила, что сделала для меня все, что смогла, и ушла светить кому-нибудь другому, кому она сейчас нужнее.

Моя третья жизнь началась с того, что две недели у бабушки, в глухой деревне под Воронежем, я проспал. Утром бабушка с трудом расталкивала меня и кормила завтраком. Я ел, часок перемучивался и опять ложился спать до обеда. Обедал и ложился спать до ужина.

- Максим, чего же ты все спишь да спишь? – сокрушалась бабушка. – А что ты ночью будешь делать? Ты ведь не заснешь!

Но в одиннадцать вечера я, едва коснувшись головой подушки, засыпал мертвецким сном и дрых до утра.

Через две недели мой организм, видимо, достаточно напитался отдыхом, и я стал потихонечку помогать бабушке по хозяйству. То что-то подколочу, подправлю, то покошу траву, то окучу картошку... Несколько раз возил бабушку в соседний городок затовариться. Она была страшно довольна и горда, тем более что я сразу же по приезде буквально заставил ее взять приличную сумму на хозяйство, и теперь она распоряжалась ею по своему разумению.

Уезжать я пока не собирался, и, если говорить честно, мне было как-то все равно, что там происходит на комбинате. Была твердая уверенность в том, что все путем, все идет своим чередом.

Так бездумно, пребывая почти в растительном состоянии, я проболтался почти два месяца, и когда осознал, что стал строить планы и генерить идеи, понял, что пора ехать домой.

Вернувшись, я сразу же попал в бешеный круговорот. Один из наших высокопоставленных клиентов предложил мне довольно дешево выкупить еще одно небольшое деревообрабатывающее предприятие, но уже в городе. Пошли большие деньги. Мы закрутели. Сенька, наконец, купил себе квартиру и женился на Ксе, которая через четыре месяца родила ему сына.

Однажды бабушка позвонила мне и сказала, что она на меня гадала, и получилось по раскладу, что ждут меня большие перемены. Мне почему-то сразу вспомнилось, как она, когда-то давно, в позапрошлой жизни, говорила, что мне навстречу идет женщина моей жизни, и что из этого вышло. Однажды придя в голову, эти воспоминания никак не хотели уходить, и я нет-нет, да и думал о Нике. И как это часто бывает, она сначала стала витать в воздухе где-то рядом, а потом и материализовалась: я случайно встретил ее в центре, где был по делам. Она мне ужасно обрадовалась, и я предложил подвезти ее до дома. В машине мы разговорились, развспоминались, И так это было здорово, что я предложил зайти на полчасика в кафе, поесть мороженого и поговорить. Там-то, в кафе, за мороженым, я и узнал, что она замужем, и что у нее сынишка. Сказать, что я был громом поражен – не сказать ничего.

- А как же... – начал я, - ведь...

- Что – «как же»?

- Но ведь ты...

- Максим, да в чем дело? Что – я?

Я, видимо, был в таком шоке, что плохо себя контролировал, и поэтому выложил ей всю историю с Наташкой, все, как было. Ника заплакала.

- Не надо было нам с тобой встречаться. Умерла так умерла... Я пойду, Максим. И не провожай меня, не надо. – Она встала и пошла к выходу. Вернулась и добила меня: - Это все – подлая ложь. Гадкая, грязная, мерзкая, подлая ложь. Я никогда не была лесбиянкой, Максим. – И теперь уже ушла.

Возвращать ее, пытаться что-то исправить было бессмысленно. У нее была своя жизнь, семья, ребенок...

Через год угара, глупостей, каких-то бесконечных женщин, я женился на девушке, около которой притормозил в дождливый день только потому, что мне показалось, что это Ника. Мы живем в загородном доме, в мансарде которого на третьем этаже я устроил себе кабинет. У нас двое детей, сын и дочка. Сын тащит в дом каждую дощечку, которая попадается на его пути, и он уже умеет делать кораблики для весенних регат, а дочку прабабушка уже научила гадать на картах. И в третьей своей жизни я сделаю все, чтобы больше никому не причинить горя.