Тридцать лет под землей

ГЛАВА I ВОСПОМИНАНИЯ СОБИРАТЕЛЯ КРИСТАЛЛОВ

Приблизительно в 1910 г. мальчик двенадцати-тринадцати лет крадучись выходил из одного пиренейского грота вблизи Сен-Мартори в департаменте Верхней Гаронны. При свете свечки юный начинающий спелеолог (ничего не знавший о спелеологии и даже незнакомый с этим варварским словом) только что прошел из конца в конец эту пещеру длиной в несколько сот метров. Для ребенка, ушедшего далеко под землю, прогулка была полна сильных впечатлений. Теперь оп выходил на поверхность земли, пробираясь под ниЗким потолком на четвереньках, вернее на «трех ногах», потому что в одной руке он нес, прижимая к груди, большой сверток.

Какое сокровище выносил мальчик из пещеры? За какой добычей этот новый Язон отправился под землю?

Очевидно ничего похожего на «fabuleux metal gue Cipango murit dans ces mines lointaines»[50], но вместе с тем сокровище в его глазах неоценимое и один из первых вкладов в коллекцию, которая еще не будет полной даже спустя 40 лет и, вероятно, не будет закончена никогда— так разнообразны и так неистощимы ее объекты.

Однажды в глубине грота после долгой ходьбы, спуска по веревке с вертикального выступа и карабканья на крутой глинистый склон я дошел до небольшого зала с круто наклонным полом, где с потолка свешивались прекрасные тонкие длинные сталактиты.

Эти тонкие и длинные домокловы мечи, замеченные в одно из предыдущих посещений при слабом неровном свете свечи, показались мне такими великолепными, что я боялся до них дотронуться.

Но мысль об этих сталактитах не переставала преследовать и соблазнять меня. Поэтому в описываемый день, набравшись дерзости и снедаемый жадностью, я вернулся как грабитель, чтобы унести одну из этих чудесных белых конкреций.

Остановив свой выбор на одном из сталактитов, я схватил холодную сосульку у основания, там, где она прикреплялась к потолку. С коротким треском сталактит отрывается — и вот в моем владении оказывается еще вибрирующая в руке каменная шпага.

Какая она белая и чистая! И какой она должна быть хрупкой! Меня начинают мучить угрызения совести, что я оторвал кристаллический меч, больше подходящий для руки архангела, чем для рук мальчика, который, наверное, разобьет его, сделав на обратном пути какое-нибудь неловкое движение.

Теперь нужно выйти из грота и, не разбив, донести добычу до дома.

В тот день я сделал первые шаги в приобретении навыков, необходимых для соблюдения невероятных предосторожностей при переносе чрезвычайно ломких образцов.

Тщательно завернув сталактит, я тронулся в путь и после многих волнений и ценой усилий, о которых нетрудно догадаться, появился под открытым небом и на велосипеде быстро доехал до дома.

Там все затраченные труды с избытком вознаградились, мои родители пришли в восторг от великолепия образца, сравнивая его с античными ониксами и мраморами.

Отбросив в сторону всякую скромность, я торжествовал и водрузил сталактит на почетное место в моей маленькой коллекции минералов.

С каким трепетом прочел я в одном учебнике геологии описание процесса образования сталактитов! Тогда меня вполне удовлетворяло элементарное и далеко не полное объяснение.

Позже, много позже я узнал, насколько все это гораздо разнообразнее и сложнее.

В то время я, конечно, не мог знать, что моя ранняя детская склонность и врожденная любовь к соседним гротам станет непреодолимым влечением, истинным призванием и сделает, из меня никогда не изменившего себе страстного спелеолога. И, кроме того, как я мог подозревать, что эта подземная кража была первой вехой на долгом пути коллекционера сталактитов и кристаллов пещер?

Но сразу же должен оговориться, у меня всегда хватало совести не быть систематическим разрушителем колонн и похитителем подземных красот, как, например, Бюффон, заставлявший вывозить целыми телегами колонны, сталактиты и сталагмиты гротов д’Арси-сюр-Кюр, чтобы ими обставлять аллеи Ботанического сада.

Сколько преступления «оскорбления природы» было совершено для украшения бассейнов и фонтанов, для изображения скалистых уголков и устройства искусственных гротов в парках и общественных садах! Я лично знаю естественные пещеры, оборудованные для посетителей с помощью колонн и конкреций, привезенных на грузовиках из других пещер… Это вандализм в крупном масштабе, разграбление природных богатств, заслуживающие всяческого порицания.

Такое массовое, глупое хищение никогда не было делом наших рук.

В противоположность разрушителям, рубящим леса пещерных колонн, мы собирали только то, что нам особенно нравилось — минеральные цветы и изящные кристаллы.

Мы даже можем заверить читателя, что всегда оставляли нетронутыми особенно красивые букеты сталактитов, нарушение целости которых безвозвратно погубило бы красоту подземных декораций. И только в скрытых, труднодоступных уголках, на больших глубинах некоторых пещер, куда мы часто попадали первыми и куда, может быть, никто никогда больше не придет, мы чаще всего собирали образцы. Наша любовь к подземным красотам никогда бы не помирилась с угрызениями совести и воспоминаниями о разрушении (большом или малом) пещерных чудес.

Я это подчеркиваю, чтобы не навлечь на себя упрека в том, что, позируя как покровитель красот пещерного мира, я сам был их уничтожателем.

Много лет прошло со времени, когда я взял мой первый сталактит, до того дня, когда, оказавшись неожиданно в присутствии другого вида исключительных образований, я решил собрать коллекцию естественных произведений искусства, которые природе угодно бывает творить в таинственных и темных подземных мастерских.

В тот день я начал исследование грота Уальеш, или Кажир, в Верхней Гаронне, который я только что открыл, расчистив предварительно входное отверстие, скрытое под поросшей мхом грудой крупных камней.

После долгого, медленного блуждания по извилистым коридорам я дошел до зала и остановился, чтобы посмотреть на висевшие с потолка любопытные сталактиты, и эта остановка дала мне возможность услышать звук текущей воды, вернее сказать, грохот каскада, усиленный резонансом пещеры.

Заинтересованный, я продолжал путь и вскоре вышел в поднимающийся вестибюль, где по камню струился ручеек. Вся обстановка так напоминала описание Жюль Верна в «Путешествии к центру земли», что я невольно сравнил себя с Акселем, затерявшимся в недрах земного шара и шедшим вдоль потока, чтобы вернуться к дяде профессору Лиденброку и гиду Гансу. Но, слава богу, я не заблудился! И все же я был под сильным впечатлением своего одиночества в этой неизвестной пещере, где я был первым посетителем.

Поднявшись вверх по течению ручья, я нашел не водопад, а только скромный каскадик, падавший из трещины в своде. Звуки падения воды и ее разбрызгивания на каменном полу на расстоянии создавали иллюзию шума большого водопада. Повторю еще раз, что под землей все кажется увеличенным, все обманывает наши чувства: пройденное расстояние, размеры пересеченных зал, звуки…

Усталый от усилий, затраченных на расширение входа, я присел отдохнуть. Но тотчас же подскочил, охваченный сильным волнением. Оглядываясь кругом, я машинально посмотрел на струю воды, падавшей с потолка, а затем на маленький бассейн, где она собиралась. Здесь я увидел то, что долгие годы было предметом моих тщетных поисков, и я уже начинал думать, что найти это невозможно: пещерный жемчуг!

С жадностью смотрю на конкреции, издавна считавшиеся чрезвычайно редкостью и остающиеся очень редкими и сейчас, несмотря на все умножающиеся подземные исследования. Бросаюсь под струи душа, не обращая на них внимания, и пригоршнями черпаю лежащие в водоеме сокровища. Их там сотни, самых разнообразных размеров: от голубиного яйца до булавочной головки; но все они совершенной сферической формы, гладко отполированы и состоят из плотного, янтарного цвета вещества. Отбираю самые крупные и, отойдя подальше от льющейся воды, усаживаюсь, чтобы полюбоваться своей находкой.

Но прежде всего что собой представляет пещерный жемчуг, или пизолиты, как их называют минералоги? Это карбонат извести, обыкновенный кальцит, как и все сталагмитовые образования гротов. Но здесь происхождение и механизм образования совершенно особые и возможны только при исключительных стечениях обстоятельств.

Нужно себе представить каскадик, подобный встреченному здесь, то есть чтобы падение воды было не очень слабым и не очень сильным и чтобы в резервуаре, куда она падает, происходили небольшие водовороты. Если в бассейн попадают зерна песка, то они непрерывно вертятся и окатываются. Купаясь в сильно известковой воде, часто перенасыщенной известью, эти маленькие ядрышки понемногу окутываются и заключаются в концентрические слои кальцита. Все время волнующаяся вода в лужице заставляет это драже непрерывно поворачиваться до тех пор, пока жемчужина не становится слишком большой и тяжелой и уже больше не может вертеться. Тогда она останавливается, прикрепляется ко дну или к своим соседям, деформируется и превращается в бугорок, становящийся все более массивным и неправильным. Но когда конкреция круглая и движется свободно — это самая интересная стадия; именно в эту стадию можно найти безупречные жемчужины.

В данном случае провидение, покровительствующее коллекционерам, сослужило мне хорошую службу.

Сбор жемчужин в гроте Кажир (я сделал из них прелестное ожерелье, подобранное по размеру жемчужин от самой крупной в середине) разбудил мою страсть к конкрециям и сделал из меня собирателя подземных кристаллов. С тех пор все мои исследования, концентрировавшиеся раньше на поисках стенных гравировок и живописи, оставленных нашими доисторическими предками, на наблюдении летучих мышей и других предметах изучения, распространились и на внимательное обследование сводов с целью находок интереснейших конкреций, которые можно было бы вынести из пещеры для пополнения коллекции. В моих подземных путешествиях в благоприятных случаях недостатка не было.

Не все гроты живописны — это факт. Не все полости— дворцы фей и не все таят в себе пышность «Арабских сказок». Многие пещеры не сверкают «тысячами драгоценных камней» и «огнями алмазов», как можно прочесть в древних, очень фантастических описаниях.

За редкими исключениями, прежние авторы не умели видеть в пещерах ничего, кроме чисто внешней, декоративной стороны покрывающих стены образований, и наивно приписывали их какой-то фантастической «минеральной растительности». Это их освобождало от всех дальнейших, настоящих объяснений; правда, объяснение не всегда бывает возможно, и иногда загадка остается загадкой.

Хотя мы и страстные поклонники пейзажей и украшений подземного мира, часто необычайно разнообразных и поразительных по виду, мы все же признаем, что нужно подвести под правильную мерку в сущности второстепенное значение сталактитов, издавна и очень часто описываемых в напыщенном, цветистом и преувеличенном тоне.

Мартелю, создателю и распространителю науки о пещерах, к его чести, удалось затормозить эту тенденцию к преувеличению. Как объективный наблюдатель-геолог, он классифицировал и обозначил по генетическому признаку конкреции и кристаллические образования и заявил, что «они представляют собой лишь живописные детали, которым уделялось слишком много внимания авторами работ, посвященных пещерам, и описание которых в большинстве случаев опоэтизировано».

В этом, как и во многих других случаях, трудно рассудить между непосредственным и поверхностным восторгом зрителей (чувствительных только к красоте и форме) и людьми науки, заинтересованными только в научном объяснении. Это вечный конфликт между поэтом и техником, между ребенком, которого привлекает цвет и красивая форма цветка, и ботаником-систематиком, видящим в цветке только его физиологию и классификацию.

Как и всегда, правда должна быть где-то посередине.

Но сначала, чтобы отдать должное науке, скажем несколько необходимых слов о конкрециях, с тем чтобы дальше уделить больше внимания другой теме, менее строгой и лучше отвечающей скромному названию главы: «Воспоминания собирателя кристаллов».

Названия «сталактиты» и «сталагмиты» далеко не благозвучны (немецкое слово «Tropfstein» — камень-капля — гораздо лучше своей простотой и выразительностью). Иногда, и даже довольно часто, возникает сомнение, правильно ли они относятся к женскому роду[51], и, помимо греческого происхождения слов, не каждый твердо знает, сталактит ли падает с потолка, а сталагмит поднимается с полу, или наоборот. Правда, есть удобный мнемонический способ запоминания: «тит» — падающий и «мит» — поднимающийся[52].

Еще больше запутывает существование промежуточных, очень странных форм, настоящих загадок кристаллографии, которым дано название эксцентрических сталактитов (ввиду отсутствия у них вертикальной оси), а отсюда благодаря созвучию, к тому же грамматически законному, их называют эксцентричными, настолько эти образования действительно поразительны и необычайны.

Происхождение и способ образования сталактитов долгое время оставались неизвестными и оставляли место для самых разнообразных и баснословных гипотез. Теперь их происхождение и процессы образования хорошо известны, во всяком случае в общих чертах, хотя все еще остается несколько загадок. Капля дождя, падая через атмосферу, а также проникая в гумус почвы, насыщается углекислым газом и образует слабокислый раствор: этот раствор, приходя в контакт с известковой породой, в которой он циркулирует, растворяет бесконечно малую часть породы.

Капля проникает в трещины, просачивается, профильтровывается сквозь толщу пластов горных пород и, наконец, задерживается на потолке пещеры.

Тут она начинает подвергаться испарению, которое концентрирует находящийся в ней раствор карбоната кальция[53], а затем в силу тяжести капля падает с потолка, оставляя после себя часть карбоната кальция, пристающего к породе и кристаллизующегося в форме кальцита. Падая на пол пещеры, капля расплескивается и оставляет на месте соприкосновения с полом другую часть своего карбоната кальция. Непрерывное капанье на протяжении годов, столетий и тысячелетий дает начало образованию сталактитов и сталагмитов в зависимости от того, висят ли они сверху, или поднимаются снизу.

Сталактиты, обычно тонкие и заостренные, напоминают ледяные сосульки, свисающие зимой во время оттепели с краев крыш. Сталагмиты, приземистые и менее правильные, похожи на кегли.

Постепенное увеличение сталактитов и сталагмитов, расположенных друг против друга, ведет в конце концов к их соединению и образованию колонн, поднимающихся с пола до потолка пещеры.

Более или менее крупные размеры сталактитов и колонн не дают возможности, как это считалось раньше, даже приблизительно определить их возраст. Большая неравномерность роста, зависящая от разнообразных и очень изменчивых факторов, делает бесплодной всякую попытку хронологической оценки этих образований, основанной на длительности и скорости их роста[54]. И тем не менее почти с уверенностью можно сказать, что создание внушительного сталагмитового монумента, какие можно много видеть под землей, должно быть делом тысячелетий.

Хотя было бы чрезвычайно трудно, да и бесцельно, пытаться классифицировать эти красоты природы по их размерам, все же упомянем, что самые грандиозные, самые высокие сталагмиты находятся в пещерах л’Авен Арман (Лозер) и л’Авен д’Орньяк (Ардеш), где они группируются в захватывающие, феерические ансамбли из сотен чешуйчатых столбов, иногда достигающих 20–25 метров высоты. «Невозможно, — пишет Мартель о л’Авен Арман, — описать эти кальцитовые деревья, настоящие каменные кипарисы, ансамбль которых, названный «Девственным лесом», можно считать апофеозом пещер. Ни одна пещера в мире не содержит ничего подобного. Это одна из самых замечательных подземных находок из когда-либо сделанных».

Помимо других замечательных известковых сооружений, нужно упомянуть: «Монумент» пещеры Кауньо де лас Гуффиос (Арьеж), достигающий высоты 25 метров; «Астрономическую башню» грота Аггтелек (Чехословакия)[55] высотой 20 метров; «Колокол» — 18 метров — грота Даргилан (Лозер); «Корабль» и «Гигантские столбы», а также «Органы» в Авен д’Орньяк (Ардеш), «Подвеску» в Падираке (Лот) и т. д.

Сталактиты и сталагмиты и вообще все отложения кальцита из подземных вод в недрах пещер, принимая самые разнообразные формы, дают начало природным сооружениям самого причудливого облика, создают странные образования, часто очень живописные, порой загадочные, придавая некоторым пещерам феерический вид.

Во все времена человеческое воображение поражали великолепие и пышность этих украшений, достойных самой смелой мечты. Фантазия человека населяла пещеры сказочными существами, различая их формы и силуэты в более или менее живописных образованиях, наполняющих пещеры.

Мы не будем говорить о часто похожих друг на друга lusus naturae (причудах природы), сюда относятся: минареты, надгробия, балдахины, колокола, грибы, пагоды, различные статуи и животные; их перечисление и повторение комментариев проводников, водящих туристов по пещерам, за немногими исключениями, было бы совершенно бессмысленным и бесплодным.

Тем не менее нельзя не остановиться на некоторых гротах, содержащих не обычные кальцитовые конкреции, каковых во множестве и в других пещерах, а образования гораздо более редкие, формы настолько вычурные, настолько противоречащие законам тяжести, что их назвали (как сказано выше) эксцентричными[56] сталактитами. Действительно, все до крайности смелое, предельно фантастичное характеризует эти ставящие в тупик, удивительные кристаллические образования. Обычно очень тонкие, почти нитевидные, они отвесно падают с потолка, затем сгибаются, продолжаются под прямым углом или в виде спирали, выпускают щупальца в разных направлениях, бросаются к соседним сталактитам, сливаются с ними, потом отделяются опять, расходятся в разные стороны, а иногда возвращаются к своду пещеры, откуда они начинаются.

Такие сталактиты можно видеть во Франции в некоторых открытых для посетителей пещерах; ими особенно богат грот Курниу (или Девез) в департаменте Тарп, обнаруженный Спелеологическим клубом Монтань-Нуар (Черной Горы) и предоставленный для осмотра туристам.

Грот Гран Рок в Эйзи (Дордонь) очень небольших размеров, но чудесно украшен целой чащей эксцентриков янтарного цвета или совсем прозрачных. В Верхних Пиренеях прекрасный грот с подземной рекой, называемой Меду, в нижней своей части имеет одну стену, названную «Садом Орхидей», которую нельзя назвать иначе как чудом.

Но есть и еще более прекрасные: две пиренейские пещеры, которые я имел счастье и честь лично открыть, — это грот Сигалер (Арьеж) и пропасть Эспаррос (Верхние Пиренеи).

Об этих пещерах говорится в главе «Взгляд в прошлое», поэтому останавливаться на них я не буду, а упоминаю только для того, чтобы еще раз сказать и подчеркнуть, что в них заключены самые роскошные и самые восхитительные формы кристаллизации, какие только можно видеть под землей.

Там можно любоваться странной, изумительной «минеральной растительностью»: пушки, как будто из лебяжьего пуха, плюмажи и султаны снежной белизны и такой тонкости и изящества сложения, с которыми не сравняется ни один цветок. Кроме того, партеры и стены «гипсовых цветов», как мы их окрестили, благодаря своей минеральной природе неизменяемы. Эти цветы не знают, как их растительные сестры, увядания и смерти. «Гипсовые цветы» пещер, лишенные жизни, света и тепла, обреченные на абсолютный мрак, взамен всего этого всегда остаются свежими, безупречно белыми и сверкающими. Это бессмертные цветы.

Другие пещеры также открыли перед нашими глазами свое прекрасное подземное убранство, но их мы перечислять не будем: опасаемся жадности, необоримого желания овладеть, возбуждаемого этими чудесными цветами. И если нам удалось собрать коллекцию, считающуюся специалистами уникальной, то мы знаем, ценой каких трудностей и с какой невероятной осторожностью приходилось собирать эти безделушки, чтобы благополучно вынести их из пещеры.

Разумный и добросовестный коллекционер кристаллов отдает себе отчет, что некоторые сталактиты никогда не будут фигурировать в его коллекции: они слишком хрупки, их нельзя перенести и даже нельзя трогать. Они должны остаться в рамке подземелья, где они красуются, где над ними долго трудилась природа, чтобы радовать глаз редких, очень редких привилегированных, которым посчастливится ими любоваться. Нужно изо всех сил противиться искушению трогать и уносить их из пещеры. Малейшее прикосновение для них фатально, и приведенный в ужас похититель видит, какое он причинил полное, непоправимое разрушение. Хрустальный звон, осколки, рассыпавшиеся по полу, — вот и все, что будет результатом малейшей попытки овладеть каким-нибудь из таких шедевров; нужно довольствоваться их внимательным, почтительным созерцанием, сдерживая свои порывы и затаив дыхание.

Чтобы взять для коллекции один эксцентрический или гипсовый цветок, как будто могущий выдержать переноску, часто приходится обертывать его основание носовым платком и стараться так отделить образец, чтобы он не завибрировал и не рассыпался в прах. Иногда нужно пилить металлической пилкой очень медленно, очень осторожно, внимательно следя, чтобы из-за дрожания не осыпались разветвления, нити и иглы, покрывающие тело сталактита.

Отделить хрупкий образец всегда в возможностях умелого спелеолога, если у него на это «есть рука»; но когда образец отделен, вот тогда-то для неосторожного, в руках которого оказался слишком нежный образец, начинаются настоящие трудности и мучения. Упаковать его — даже в вату — об этом не может быть и речи: некоторые виды не выносят ни малейшего контакта, как бы мягок он ни был.

Мы знаем, каким трудом приходится расплачиваться за вынесенный из пещеры один паутинообразный сталактит!

Только тогда, когда такая паутинка у вас между пальцами, вы начинаете понимать, какое вы безумие сделали, задав себе задачу донести ее домой.

Как добраться с ней до дневной поверхности через сложные лабиринты подземелий, сильно пересеченные, иногда обрывистые?

Нужно взбираться вверх, спускаться, извиваться, ползти всеми возможными способами, во всех возможных положениях с одной единственной мыслью, с одной целью: любой ценой избежать малейшего удара, малейшего соприкосновения, ни за что не задеть стесняющим все движения хрупким образцом — невесомым букетиком кристаллов, чудесным гипсовым цветком, судорожно зажатым в руке, или спасти веточку, такую же красивую — что я говорю! — гораздо красивее, чем заиндевевшая веточка сосны, и гораздо более хрупкую. Я помню, раз нам пришло в голову подвесить образец на шерстяную нитку, чтобы он не дрожал и не вертелся, и так его нести. Но что это была за прогулка! Я дрожу, вспоминая о ней. На протяжении километра подземного пути я не делал ни одного шага без трепета, без стремления помешать опасному раскачиванию моего стесняющего и невесомого кристалла, а приходилось взбираться по скалистому нагромождению, спускаться по скользкому, как мыло, глинистому склону, ползти в узком ходе…

Апофеозом трудностей было карабкание по веревочной лестнице, что я проделал, держа шерстинку в зубах и отклонив голову насколько было возможно в сторону, чтобы кристаллическая веточка ни в коем случае не задела за ступеньки лестницы или за мою грудь. Во время этих упражнений жонглера или эквилибриста, похожих на корчи безумца, моя жена мне светила, помогала, ставила мои ноги, подталкивала, тащила. Ей одной пришлось поднять лестницу, свернуть ее и нести…

Выйдя без катастрофы наверх, мы с тысячей предосторожностей подвесили драгоценный образец к ветке дерева, и я мог расправиться и отдохнуть. Затем нужно было идти лесом, избегая путаницы ветвей, чтобы добраться до машины, оставленной на очень плохой дороге.

Жена села за руль и повела машину очень медленно, очень осторожно, стараясь избегать толчков, а я прилагал все усилия, чтобы умерить качание моего сокровища.

В тот день я дал себе слово не пускаться больше в такие авантюры. Такие клятвы я давал много раз! Но за трудами следовало вознаграждение, и мы принимались за то же, как только проклятый и драгоценный образец благополучно занимал свое место в витрине, где на время затмевал другие сокровища, потому что, само собой разумеется, несмотря на клятвы и решения, такая же точно процедура повторялась опять и опять.

В другой раз это была тонкая изящная арабеска из кальцита, похожая на филигранную стеклянную безделушку. Я ее держал в зубах, а губы служили амортизатором. Я не курю и поэтому не имею привычки держать что-нибудь в зубах, и эта хрупкая и в то же время тяжелая «трубка» совершенно меня измучила. «Но почему этот чудак не держал ее в пальцах?»— спросите вы себя. Правда, это было бы возможно, если бы я в одной руке не держал фонарь, а в другой — еще один сталактит, такой прекрасный, что невозможно было удержаться и не захватить его по дороге!

Как только начинаешь рассказывать об этих переносах среди бездны трудностей и в самых неудобных положениях, тотчас волной нахлынут воспоминания. Как забыть среди массы других случай, когда мы с женой поспорили, кто из нас вынесет целым особенно хрупкий образец. Мы действительно нуждались в стимуле, потому что извлечь из глубины грота Сигалер для нее очаровательный японский садик, а для меня элегантный сталактит, усеянный безупречными иголочками кальцита, оказалось кошмарным предприятием. Матч среди хаоса, загромождающего пещеру, иногда в воде и на скользких склонах длился долго и был поистине мучительным и в то же время интересным. Но вот уже начало казаться, что нашим терзаниям наступает конец — слабый свет впереди возвещал об окончании пещеры. Мы удвоили бдительность, ловкость и осторожность. По-видимому, наши усилия увенчаются успехом и вечером мы поместим нашу добычу в надежное место, то есть в витрину со сталактитами! Еще несколько шагов в горизонтальном коридоре, совершенно свободном от препятствий и выходившем прямо на дневной свет, — и дело будет доведено до конца.

Задыхаясь, мы вышли ах aequo (с равным триумфом) под портик, где яркий свет позволял рассмотреть великолепие наших сокровищ. В этот момент моя спутница споткнулась, упала, растянувшись во весь рост, и выпустила из руки свою ношу, разлетевшуюся, конечно, вдребезги. Инстинктивно она обернулась в мою сторону, чтобы видеть мое торжество. Увы, охваченный неудержимым хохотом, я затрясся, и сотрясение сорвало головку моему чудесному сталактиту, он тоже полетел на пол, разбившись на мелкие части. В руке у меня остался только коротенький огарок, такой ничтожный, что я его немедленно отправил за уничтоженными сокровищами.

Когда характер образцов позволял, мы их клали в наполненные ватой коробки и прятали в рюкзаки. Тогда, конечно, переноска была легче, хотя и в этом случае приходилось избегать ударов и толчков. Но волнение еще ждало впереди и откладывалось до момента, когда вечером коробки вскрывались и обнаруживали иногда чудесную, полную сохранность музейных экспонатов, а иногда полное и непоправимое разрушение. Все способы упаковки, все материалы испробовались один за другим.

Однажды мы с моим другом Жерменом Татте и помощником Марселем Пон шли по нижнему этажу пропасти Эспаррос в поисках сталактитов.

Татте увидел прекрасные лимонно-желтые прозрачные кристаллы, поразительно напоминающие песчаные розы пустынь[57]. Они прикреплялись к каменному полу коротенькой ножкой, которую мой друг отбивал легким ударом молотка. Помимо страсти к подземной фотографии, Гатте питал также страсть к редким конкрециям. Как очень методичный человек, он всегда берет с собой две сумки: одну с аппаратом, а другую с набором крохотных стальных резцов, жестяных банок и металлических футляров для упаковки кристаллографических сборов. В этой второй, так сказать, сталактитовой сумке находятся также пакеты ваты и бинты. Они, конечно, могут послужить и в случае ранения, но Гатте берет их совсем не с этой целью, а для того, чтобы упаковывать и укладывать слишком хрупкие образцы, таким способом прибывающие до места назначения в сохранности. Лежа или стоя на коленях, коллекционер тщательно завертывает свою добычу, укладывает в коробки, застегивает сумку, поднимается и отправляется дальше на поиски других кристаллов или за другими интересными объектами.

Пон, бесцельно плетущийся за нами следом, наклонился в том месте, где Гатте только что собирал кристаллы (наверное, чтобы посмотреть, не забыл ли он какой-нибудь из них), и вдруг сразу поднялся, размахивая каким-то поднятым с полу, предметом: «Смотрите, перо летучей мыши!» Мы подошли, недоверчиво и насмешливо улыбаясь, но он с торжеством поднес нам под нос крохотное шелковистое перышко, держа его в своих толстых пальцах. Тут мы разразились таким хохотом, какого, наверное, никогда не слышали своды этой пещеры. Пон, обиженный и смущенный, уверял: «Я вас не обманываю, я на самом деле поднял его с земли», — всеми силами стараясь нас убедить в реальности факта.

Наконец, мы успокоились и пытались ему внушить некоторые основные представления о классификации летучих мышей и доказать, что летучая мышь из басни бесстыдно лгала ласке[58], чтобы выдать себя за птицу. Но все это нисколько не объясняло удивительного факта присутствия на глубине огромной пещеры птичьего пера, которое я тщетно пытался определить. Последнее слово оказалось за Жерменом, разгадавшим загадку. Всегда стараясь упаковывать как можно мягче ломкие сталактиты, он в тот день взял для этой цели пух, и благодаря этому новшеству Пон поднял с пола пещеры «перо летучей мыши».

Мало-помалу моя коллекция обогащалась избранными образцами и начала в определенных кругах приобретать некоторую известность. Однажды, в 1936 г. меня посетил инспектор Железнодорожной компании Париж — Орлеан, которому была поручена организация спелеологической выставки. Эта выставка, имевшая целью ознакомление с гротами Пиренеев и Перигора, обслуживавшихся Компанией, должна была открыться в Париже в большом зале Орсейского вокзала.

Восхищенный богатством моей коллекции, инспектор стал убеждать меня выставить самые лучшие образцы. Но одна мысль о перевозке заставила меня с содроганием отклонить предложение. В конце концов, уступив настойчивым уговорам посетителя, я согласился, но при условии, что привезу в Париж не самые лучшие, то есть самые хрупкие образцы, а наоборот, те, которые могут выдержать дорогу, хотя, конечно, тоже очень ломкие. Было условлено, что в мое распоряжение будет предоставлено купе первого класса, и в назначенный день я осторожно поставил два чемодана на мягкий диван скорого поезда Люшон — Париж. Рядом с чемоданами устроился и сам; это было единственный раз в жизни, что я путешествовал в купе люкс, предоставленном в мое единоличное пользование.

По прибытии поезда в Париж носильщики, привлеченные надписью «забронировано», осадили мое купе, и мне пришлось чуть не драться, чтобы сохранить драгоценный багаж.

Когда поток пассажиров схлынул, я сошел, неся чемоданы на вытянутых вперед руках, и пошел размеренным шагом. Это было необходимо, чтобы не перебить образцы, несмотря на тщательную упаковку. Конечно, никто не мог подозревать о характере моей ноши, и пассажиры, задержавшиеся на платформе и в зале вокзала, наверное, задавали себе вопрос: «Что это за оригинал? Что у него такое в чемоданах, почему он так торжественно выступает и зачем несет их на вытянутых руках, как священные реликвии?»

В назначенный день выставка была открыта министром. Были речи, затем процессия официальных лиц продефилировала перед стендами с макетами различных, приспособленных для посещения туристов гротов Перигора, Керси, Коссов и Пиренеев. В центре на возвышении была выставлена складная парусиновая лодка, в которой Мартель исследовал подземную реку Падирака. Там фигурировала также одиночная резиновая лодка моих подземных плаваний в пещерах Пиренеев и Атласских гор.

Мне предоставили прекрасную, всю стеклянную витрину, где я мог выставить кристаллы, пальмы, веточки и сталактиты. Образцы, ярко освещенные скрытыми электрическими трубками с никелевыми рефлекторами, сверкали, искрились и никогда не казались мне столь прекрасными.

Среди официальной группы, задержавшейся перед моей витриной, послышался шепот и даже возгласы удивления. Арман Вире, старший из спелеологов, спутник Мартеля в его исследованиях, даже громко выразил свое восхищение, сказав, что он никогда в жизни не видал таких замечательных эксцентрических сталактитов. И зачем только я в то же время услышал то, что говорили другие? Склонившись над витриной, где были выставлены две чудесные конкреции, окрашенные солями меди в бледно-зеленый цвет, один из посетителей сказал своему соседу: «Не удовольствовавшись подделкой большинства своих сталактитов, этот экспонент имел наглость окрасить два из них в зеленый цвет. Это недопустимо, и это никого не обманывает…»

Я, конечно, оставил замечание без ответа — с тех пор я слышал немало и других подобных же, — но мне вспомнился один очень хороший афоризм: «Больше всего глупостей слышат картины в музеях и вообще все, что выставляют для обозрения толпы».

Спелеологическая выставка в зале Орсейского вокзала была для меня только антрактом, краткой интермедией, и тотчас после нее я опять возобновил свои археологические, палеонтологические и биологические исследования и все остальное, что влекло меня под землю. Между тем я довольно долго постоял около своей витрины, чтобы наслушаться и других соображений, менее наивных, менее нелепых, чем заставившее меня окрасить кристаллы.

Всеобщее изумление и восторг убедили меня в том, что я владел коллекцией образцов, о существовании которых никто не подозревал, исключительным подбором кристаллических образований, причем самые необычайные, самые нежнейшие из них не могли быть привезены и выставлены.

И я продолжал без устали лазить по пещерам, пропастям и подземным рекам, никогда не пресыщаясь. А между тем существует много пустот очень обычных, могущих неосведомленному показаться лишенными интереса; но для посвященного и страстно увлеченного в них всегда найдется что-нибудь поучительное, встретится какое-нибудь подтверждение, обнаружится что-нибудь новое, как бы мало оно ни было, как сказал Ренан: «Для ума поистине философского все в равной степени достойно знания», — и мы добавим: достойно быть виденным, сравненным и понятым.

Существуют также гроты, где напрасно было бы искать и найти хоть один сталактит. Я посетил и обследовал много таких гротов, где камень абсолютно голый и на его шероховатой поверхности не образовалось ни одного отложения. Это особенно относится к гроту Мирмон в Дордони, одному из самых крупных и разветвленных гротов Франции. И вместе с тем в этом отсутствии натечных образований нет ничего удивительного, если пояснить, что этот грот выработан в мелу (белый сенонский мел)[59]. В самом деле, именно от характера известняка, который не всегда растворим и, следовательно, не всегда освобождает кальцит, зависит обилие или скудость сталактитов.

Известняки образовывались из известковых осадков, отлагавшихся на дне морей во все геологические эпохи, и их разнообразие очень велико. Может также произойти, что лежащий на известняке непроницаемый для воды слой (глиняный пласт) преграждает путь просачивающимся водам и мешает им проникать сквозь известняк, а отсюда полное отсутствие сталактитов на сводах, находящихся ниже пещер.

Толщина слоя известняка, образующего свод пещеры, очевидно, не имеет никакой связи с размерами и количеством заключенных в ней подземных конкреций. Так, например, в пещере л’Авен Арман (Лозер), где находятся самые высокие из известных сталактитовые колонны (25–30 метров), толщина известнякового пласта между поверхностью почвы и вершиной сводов относительно невелика; тогда как некоторые пещеры, расположенные под горами и несущие на себе известняковую толщу во многие сотни метров, не содержат гигантских сталактитов и сталагмитов.

Я одно время думал, что палеозойские девонские известняки дают начало образованию самых чистых, самых белых, почти прозрачных сталактитов, какими можно любоваться в гроте Корину (Герольт) и в пещере Сигалер (Арьеж). Но в конце концов открытие восхитительных конкреций пропастей Эспаррос (Верхние Пиренеи) в ургон-аптских[60] мезозойских известняках и в Гран Рок (Дордонь) разубедили меня в том, что это монополия палеозойских известняков.

Мы не будем вдаваться в излишнюю научность (потому что здесь пишутся только воспоминания любителя сталактитов) и оставим в стороне объяснение сталактитовых образований, называемых эксцентрическими. К тому же из этого вопроса возникает ряд чрезвычайно сложных проблем. Мы только приведем здесь мнение самого высокого авторитета: Альфреда Лякруа, члена и непременного секретаря Французской академии наук, профессора Музея естественной истории в Париже. Приблизительно в 1931 г. я позволил себе написать ему об открытии в арьежской пещере Сигалер поистине поразительных образований.

Я перечислил и описал все, что я видел в этой пещере. «Сотни посещенных мною до сего времени гротов, — писал я, — описания и фотографии самых интересных и удивительных из них не подготовили меня к этом чуду. Богатство, белизна и фантастические формы сталактитов и сверкающих кристаллов неописуемы. Находишься как будто внутри жеоды, в хрустальном дворце…» И так на двух страницах!

Кто знал профессора Лякруа, может себе представить, какое впечатление должно было произвести мое напыщенное и слишком уж цветистое письмо на холодного в обращении и ревнивого к науке ученого.

Он мне ответил кратко и трезво, что в таком случае можно судить, только имея в руках образец (и, конечно, он был абсолютно прав). Но в письме был еще маленький постскриптум, сильно задевший мое самолюбие In cauda venenum[61]. Знаменитый профессор прибавил: «Сен-Годенс, откуда вы мне пишете, расположен на Гаронне; значит, вы немножко гасконец?»

Да, правда, я гасконец (но хвастовства мне нужно бы занять, как сказал бы другой![62]), однако грот Сигалер существовал не только в моем воображении, не в тумане, поднимающемся над Гаронной! Поэтому я поклялся себе, что если мне случится быть в Париже — пойти в Музей с доказательством в руках или, вернее, в ивовой корзинке и укутанным в вату.

И вот однажды я с бесконечными предосторожностями распаковал и расставил на столе профессора все то, что я ему описывал: цветы, вопросительные знаки, завитки и спирали лилейной чистоты, пушки и даже тонкие ленты. А ко всему остальному я еще добавил лежащую в плоской коробке между двумя слоями ваты невесомую иглу длиной 22 сантиметра, тоньше самой тонкой иголки для шитья.

Реакция академика была моей наградой: «Все это гипс, — сказал он, — но никогда в жизни я не видел ничего подобного». И он погрузился в молчаливое созерцание, куда более красноречивое, чем длинные речи, к тому же подобное простое заявление такого ученого уже имело большой вес.

В 1950 г. в моей карьере спелеолога произошло одно событие, само по себе не имеющее никакого особого значения, если не считать его символическим (я чуть не написал — числовым).

Проникнув в один довольно обычный грот, я сделал наблюдение, погрузившее меня в глубокое размышление. Я только что окольцевал летучую мышь и записывал матрикул кольца в свою книжку. Записал также название грота, чтобы оно стояло на своем порядковом месте в моих картотеках, и посмотрел на предыдущую страницу, где фигурировало название и номер самого последнего посещенного грота. Оказалось, что последний грот записан под номером 999. Итак, та пещера, в которой я находился, была т.ы.с.я.ч.н.о.й.

По чистейшей случайности этот грот, расположенный в ущельях реки Сав вблизи деревни Леспюг (Верхняя Гаронна), находится в расстоянии меньше километра птичьим полетом от грота Бакуран, куда я спускался 48 лет назад, то есть в 1902 г., и который был моим самым первым гротом.

Итак, грот Гарпунов (названный так графом де Сен-Пьерр, ведшим там около 1920 г. успешные раскопки), где я тогда был, оказался моим тысячным гротом.

Совершенно не склоняясь к фетишизму цифр и к культу «рекорда», я не мог не вернуться мысленно назад и не постараться представить себе, чем были для нас все эти пещеры, пропасти и подземные реки. Я бы хотел в этот момент иметь перед глазами полный список этой тысячи подземелий, чтобы медленно его прочесть и вспомнить каждое из них в отдельности.

И в тот вечер в тиши кабинета я составил такой список. Ни одно название не выпало из памяти, каждое из них вызывало в воображении пейзаж, сцену, обстановку, какой-нибудь случай, множество воспоминаний…

Невольно мне пришел в голову вопрос, заданный мне однажды каким-то журналистом. Он хотел знать, сколько часов я провел под землей, как летчик, который знает и может сказать, сколько часов он провел в воздухе. Он также хотел, чтобы я подсчитал, сколько километров я прошел под землей в подземных лабиринтах; на сколько метров поднялся и спустился по веревочным лестницам и какое в общем расстояние прополз! Я абсолютно отказываюсь и теперь назвать какие-нибудь, хотя бы приблизительные цифры; могу только сказать, что из тысячи пещер некоторые я посещал по многу раз, постоянно возвращаясь в них, иногда для удовольствия, иногда для наблюдений и для самых разнообразных записей.

Это значительно увеличивает сверх тысячи число подземных посещений. Тщательные пометки в записных книжках могли бы уточнить эту цифру. Но зачем и для чего вдаваться в никому не нужные подсчеты?

Короче говоря, этот памятный день посещения моей тысячной пещеры, несмотря ни на что, заслужил быть особо отмеченным «белым камнем» или в данном случае белым сталактитом. Но такого случая не представлялось, так как в гроте Гарпунов (названном так графом де Сен-Пьерр по найденным в пещере мадленским гарпунам из рога северного оленя) нет ни одной конкреции. Ирония случая!

В 1950 г. я нашел в другой пиренейской пещере два гигантских кристалла величиной с большую тарелку, похожих на самые прозрачные кристаллы горного хрусталя, но гексагональной формы. Однако несмотря на большой опыт и все те бесконечные предосторожности, которые я сумел бы принять, чтобы упаковать и вынести из пещеры один из кристаллов, мне оставалось только восторгаться и сфотографировать их на месте. Это были кристаллы льда, обнаруженные на высоте почти 3000 метров в ледяном гроте Марборе.

Эти кристаллы замерзшей воды, вероятно, очень древние (была даже высказана гипотеза, что это ископаемый лед), обладали настолько поразительной и загадочной структурой, что один английский гляциолог, увидев их на фотографии, предложил снабдить меня ящиком-термосом нужных размеров, чтобы доставить ему один из этих кристаллов; сам он имел в виду хранить и наблюдать его в холодильнике. Признаюсь, у меня не хватило решимости взять на себя такую перевозку, обреченную, по-моему, на неудачу. Вот один образец кристаллизации, которого никогда не будет в моей коллекции. В той же самой замерзшей пещере я вместе с моими дочерьми Мод и Жильбертой сделал еще одно чрезвычайно редкое открытие; нашел месторождение асбеста.

Итак, из года в год коллекция росла, обогащалась, образуя собрание, всеми признанное единственным в своем роде, выставленное в подходящем месте, где царит напоминающий пещеру полумрак… Там 20 витрин, похожих на ящики аквариумов, покрывают стены, голые, как стены гротов. Внутри ящики матово-черные, а скрытые неоновые трубки бросают яркий свет, выявляя всю незапятнанную белизну и нежные тона окрашенных образцов. Ансамбль производит чарующее впечатление, но перечислять и описывать содержание витрин было бы неблагодарным делом. Нельзя описать неописуемое, и всякое описание только бы принизило и оболгало действительность. Ведь не описывают огни фейерверка и выставку драгоценных камней!

Эту выставку можно единственно упрекнуть в том, что она задумана и организована без заботы о научной точке зрения. Это правда: все было расположено и ориентировано с тем, чтобы производить впечатление привлекательностью и живописностью, чтобы радовать глаз. Нет никаких надписей или объяснений, касающихся процессов образования всех этих экстравагантных минеральных богатств. Но, во-первых, здесь не рассчитывали создать лабораторию или образовать научную коллекцию, а лишь выставку, могущую своей красотой привлечь любопытных. Вторая причина заключается в том, что выставлены главным образом формы, называемые эксцентрическими; их красота, тонкость, изысканное изящество и чистота окраски настолько же поразительны, насколько загадочно их происхождение[63].

На современном уровне минералогического знания еще не оказалось возможным осветить тайну, окутывающую процессы создания этих кристаллических форм, при которых нарушались физические и химические законы. Эти очень декоративные аномалии образовались благодаря каким-то исключительным и пока еще неизвестным условиям. И хотя этой проблемой уже давно занимаются высококвалифицированные авторитеты, нужно признать, что тайна так и остается тайной.

За отсутствием объяснения остается только восторгаться красотами, скрытыми природой в глубинах земли, и признать, что они ни в чем не уступают красотам, украшающим ее поверхность.

Ученые и специалисты имеют свободный доступ к коллекции в любое время и могут заниматься ее изучением для решения еще не разгаданных загадок.

Но повторяем, коллекция, выставленная в обстановке, реконструирующей насколько возможно атмосферу пещеры, одновременно радует глаз своей художественностью и в то же время наглядно показывает, какими удивительными могут быть природные объекты.

Признаю, что все предыдущее изложение не вносит ничего нового в науку, повторяю, что это только, как гласит заголовок, возможно, немного эгоцентричные воспоминания через пятое на десятое простого коллекционера. Но коллекция, теперь окончательно организованная, сохраняемая и охраняемая, здесь, в своих витринах, легко доступна для изучения и сравнения. Для любопытных она видение прекрасного, редкого и пышного «искусства». Для ученых она предмет изучения, надеемся плодотворного.

Для нас коллекция — выражение тридцатилетних исследований больше тысячи пещер, пропастей и подземных рек. Она вызывает в памяти понесенные труды, затраченные усилия, испытанные опасности и, конечно, раны, синяки и шишки! Но в противовес им — сколько волнующих часов, сколько незабываемых, полных восторга минут! Такие минуты, если бы это было возможно, мы бы хотели пережить вновь, повторяя, с поправкой на пещеры, слова графа Русселя, человека вершин, написанные им в его «Воспоминаниях альпиниста»: «Да будут трижды благословенны часы и годы, проведенные в этих безмятежных областях, откуда всегда возвращаешься более чистым и более счастливым».

ГЛАВА II «ИСТОРИИ», СВЯЗАННЫЕ С ГРОТОМ ТИБИРАН

Отроги передовых хребтов центральных Пиренеев на границе департаментов Верхней Гаронны и Верхних Пиренеев представляют собой волнистые складки лесистых предгорий, изобилующих пещерами, гротами, пропастями и подземными потоками. Это Верхние Комминжи, самый богатый во Франции район с точки зрения спелеологии и археологии.

Пещеры этих складчатых гор, сложенные известняками юрского и мелового возраста, в большей своей части на протяжении тысячелетий были жилищем доисторического человека. В этом настоящем спелеологическом и доисторическом раю развернулась почти целиком вся наша работа. Именно там расположены гигантские пропасти Мартеля и Хенн-Морт, таинственные подземные реки, многочисленные огромные пещеры, многие из которых носят названия, знаменитые в анналах археологии.

Там находится грот Ориньяк, давший название доисторической эпохе (ориньякской); Марсула, где в 1897 г. впервые в Пиренеях была открыта доисторическая стенная живопись; Турасс, бывшая одно время эпонимом[64] важной археологической эпохи (позже эта эпоха была названа азильской по названию соседнего знаменитого грота Мас д’Азиль); пещера Тюк д’Одубер, где находится шедевр мадленской скульптуры: глиняные бизоны, найденные в 1912 г. графом Бегуеном и его сыновьями; грот Труа Фрер с его тремястами доисторическими рисунками, в том числе знаменитый Танцующий колдун в маске — еще одна из замечательных находок семьи Бегуенов; гроты Гурдан и Лорте, известные по раскопкам Эдуарда Пьетт; Гаргас с тремястами отпечатками искалеченных рук; Монтеспан и ее безголовый глиняный медведь; Лябастид, где были найдены вырезанные на камне лошади и голова ревущего льва.

Некоторые из этих знаменитых пещер нам посчастливилось открыть, и все они уже описывались в предыдущих работах[65].

Сегодня мы позволим себе извлечь из мрака неизвестности один скромный грот; он не может идти в сравнение с только что перечисленными, и тем не менее нам он особенно дорог. С ним не связано никакой известной истории, а приключения, о которых мы собираемся рассказать, не имеют в себе ничего замечательного или сенсационного, они только показывают, что всякий, даже незначительный грот всегда представляет какой-нибудь интерес.

Грот Тибиран, названный по имени селения Тибиран, вблизи Сен-Бертран де-Комминж, находится в той же горе, где и пещера Гаргас, по праву знаменитая доисторическими отпечатками искалеченных рук, которые она заключает, и протяженностью ее галерей. Тот факт, что соседний грот Тибиран не обнаруживал ничего подобного, а также его малые размеры оставляли его в тени, но мы все-таки хотим прославить именно этот скромный грот.

В гроте Тибиран не найдено ничего, что говорило бы о посещении его доисторическим человеком. И только близкое соседство пещеры Гаргас дает основание думать, что он был известен первобытным охотникам. Но очень мало вероятно, чтобы грот был обитаем, потому он идет крутым уклоном от самого входа, имеет только одну темную, сырую комнату с опасными вертикальными естественными колодцами, на дне которых течет ручей. Очень наклонный входной коридор и не имеющий нижнего выхода зал были бы очень неудобным и ненадежным убежищем, где обитатели пещеры оказались бы в западне при нападении людей или диких животных. Несмотря на это, у нас есть доказательства, и мы это дальше покажем, что однажды, в доисторические времена, один человек проник в пещеру Тибиран.

Одетый в звериные шкуры, как того требовал ледниковый климат, этот человек подошел к входу в пещеру. Там он, наверное, на минуту положил свое оружие на землю, присел на корточки и зажег можжевеловый факел или масляный светильник. Многое можно было бы отдать за то, чтобы хоть мельком взглянуть на одного из отдаленнейших предков, понаблюдать за его движениями, жестами…

Археолог Эмиль Картайлак часто говорил, что он пожертвовал бы десятью годами жизни, чтобы прожить день или два в среде какого-нибудь доисторического племени!

Можно допустить, что этот охотник, вошедший с факелом в руке в грот Тибиран, пришел из соседней пещеры Гаргас, несомненно обитаемой, судя по раскопкам. С полной вероятностью можно предположить, что у этого человека руки были искалечены, потому что многочисленные странные отпечатки рук с отрезанными по обету пальцами в гроте Гаргас свидетельствуют о распространенности в то время этого жестокого ритуального обычая[66].

Одинокий и таинственный посетитель оставался несколько часов в пещере Тибиран и вышел из нее так же тайком, как и вошел. После этого потревоженные гиены опять заняли свое убежище, и их уже больше никто не беспокоил, ни один человек не переступил порог грота Тибиран, вновь погрузившегося на 15 тысяч лет в пустоту и молчание.

В конце этого промежутка в 150 столетий (цифра, трудно постижимая и трудно воспринимаемая для нас, людей, не насчитывающих еще и двух тысяч лет своегр летосчисления) другой человек переступил гигантский порог грота Тибиран.

Обстановка изменилась, так же как и внешний вид вновь прибывшего.

На смену ландшафту мадленской эпохи, появился старый, величественный галльский лес, а вместо одетого в шкуры охотника, шедшего по заснеженной равнине ледниковой эпохи, по лесу пробирался босой человек, едва прикрытый туникой галло-римского раба. И действительно, это был беглый раб, прошедший через лес и собиравшийся спрятаться в гроте Тибиран, чтобы избегнуть погони.

Спустя 15 тысяч лет он также встал на колени на пороге пещеры, чтобы зажечь факел, затем углубился под землю, неся грубый глиняный горшок с какой-то едой, которая позволит ему просуществовать в пещере несколько дней, пока длятся поиски.

Этот беглец, этот отверженный — брат рабыни, печальной Сабинулы, вызванной к жизни поэтом Эредия в сонете «Изгнанница», мечтавшей о бегстве в тех же местах и в ту же эпоху.

Все эти объявленные вне закона, преследуемые беглецы на протяжении веков инстинктивно воскрешали доисторическую традицию. Через тысячелетия они вернулись под защиту пещер, дававших убежище их предкам — людям ледникового времени; без пещер род человеческий не пережил бы ужасов бесконечно длившегося господства льда[67].

Беглый раб, несколько дней скрывавшийся в гроте Тибиран, вышел из него еще незаметнее, еще таинственнее, еще более крадучись, чем его мадленский предшественник. Он оставил в пещере пустой, уже ставший ненужным горшок; снесенный водой или опрокинутый обнюхивавшей и облизывавшей его лисицей, горшок скатился с каменистого склона и разбился, а через две тысячи лет я нашел его черепки. Конечно, мы не можем утверждать, что в промежуток времени между тайным посещением мадленского охотника и таким же тайным посещением беглеца-раба никто не входил в пещеру, но это кажется вполне вероятным.

Остается только добавить, что в соседнем гроте Гаргас, помимо доисторических рисунков, мы находим высеченные на стенах очень архаичные хрисмы[68], по-видимому оставленные христианами самых первых веков, а также изображения арбалетов со стременем, восходящие к XV веку.

В нашу современную эпоху третий человек собирался проникнуть в грот Тибиран. В его посещении не было ничего таинственного, в его цели не было ничего оккультного, и скрывать ему было нечего… Наоборот, он действовал среди бела дня — если так можно сказать — и хотел, чтобы все знали, что он собирался делать в гроте, больше того, он даже мечтал о посетителях.

В течение некоторого времени (рассказ относится к 1860 г.) соседний грот Гаргас был закрыт и сдан в аренду. Он был снабжен дверью, и специальный проводник показывал грот натуралистам и путешественникам — предшественникам современных туристов. В эту эпоху Мартель, будущий создатель и пропагандист спелеологии, в то время в возрасте семи лет посетил грот со своим отцом.

В 1888 г., когда родители Мартеля прибыли в Сен-Бертран де-Комминж (Верхняя Гаронна), было много разговоров о раскопках, которые вели Гарригу и Шастенье в пещере Гаргас, и о найденных ими чудовищных скелетах вымерших диких животных.

Отец Мартеля, просвещенный и любознательный человек, заинтересовавшись раскопками, решил посетить эту залежь «допотопных» животных, как в то время еще выражались. Наняли коляску и По долине реки Нест направились к гроту. Тогда настоящей проезжей дороги еще не существовало, только 60 лет спустя автомобили стали доезжать до самой пещеры. Приходилось оставлять экипаж в селении Тибиран (название, тесно связанное с римской оккупацией) и последние километры идти пешком по плохой крутой лесной тропинке в сопровождении детей ближайшей деревушки, получавших за труды от одного до трех су, в зависимости от щедрости туриста!

В день посещения грота семьей Мартеля, как только все сошли с коляски, гид предоставил себя в распоряжение гостей. Это был один из пиренейцев (еще сохранившихся и по сей час и уж конечно бывших в ту пору), гордых тем, что люди интересуются редкостями их уголка земли, и польщенных тем, что важные господа и дамы из Парижа нарочно приезжают, чтобы на них посмотреть. Пока шли по тропинке, Манзас (так звали гида) говорил не переставая. На неуклюжем местном языке, где слоги наскакивают и стукаются друг о друга, как камни в бурном потоке соседней Гаронны, официальный гид Гаргаса показывал свое знание; он говорил больше всего о гроте, который предстояло посетить, и о ведущихся в нем раскопках.

Мы не знали Манзаса, но познакомились с одним из его преемников — Ремом, по-видимому, не уступавшим ему в воодушевлении и образности описаний. Церемония была всегда неизменной, так же как и неумеренное расхваливание (нам довелось его слышать) в романтической манере того времени. Как только свечи были зажжены и розданы посетителям, гид первый входил в грот) — неся под мышкой большой запас соломенных факелов, предназначенных освещать (лучше сказать, продымливать) пещеру в самых интересных местах. Туристы, еще ослепленные только что покинутым дневным светом, ощупью плетутся во мраке, затрудненные танцующим, больше мешающим, чем светящим, пламенем, и попутно заводят знакомство с горячими каплями воска, образующими созвездия на их одежде.

Дойдя до середины входного зала, называемого «Залом Медведя», гид останавливается и начинает декламировать описание места напыщенным и монотонным голосом (можно было бы сказать «замогильным»[69] без всякой погони за игрой слов). Урок, конечно, заученный наизусть, где самые смелые и самые неожиданные гипотезы о происхождении и формировании пещеры и ее сталактитов переплетаются с страшными историями и любопытными легендами.

Осмотр продолжается, как ритуал, из зала в зал под аккомпанемент декламации гида, иногда только прерываемой скудным, но эффектным пламенем соломенного факела, бросающим красноватые отсветы на дантевскую декорацию: на нагромождения каменных глыб и неясные перспективы таинственных сводов. Но нестерпимый дым заставляет ускорять шаги и уходить дальше вперед, в недра горы, до того места, где свод опускается до пола, оставляя только низкий и очень узкий ход, откуда дует ток воздуха. Здесь гид становится самим собой и вернувшись к своему нормальному «акценту Бержерака» объясняет, что долгое и опасное ползанье через лазейку приведет в другую пещеру, еще более обширную и более прекрасную…

Только некоторые убежденные археологи или любознательные и смелые натуралисты отваживались ползти в этот узкий, неудобный и грязный ход. Но Манзас был хорошим пропагандистом и настойчиво спрашивал посетителей, не желают ли они полезть в лазейку. В ответе он был уверен: дамы, уже, немного испуганные, оказавшись так далеко под землей, всегда хотели немедленно вернуться. Мужчины резонно доказывали, что не хотят портить одежду, и так как здесь осмотр пещеры оканчивался, то обычно возвращались на поверхность. Легко себе представить, что, дойдя до отверстия, ведущего в «ход сообщения», мосье Мартель, чопорный юрист, одетый по моде того времени, в сюртуке и цилиндре, отклонил коварное предложение проводника.

Но как интересно было бы узнать, что чувствовал и думал мальчик Эдуард-Альфред (так звали будущего знаменитого спелеолога. — Ред.) в день своего подземного крещения, стоя перед узкой щелью в пещере Гаргас — редкой, а может быть, и единственной в его жизни, перед которой он отступил.

Слава грота Гаргас не давала спать одному из местных крестьян, и он вбил себе в голову мысль использовать с выгодой для себя грот Тибиран, находящийся на пути к пещере Гаргас, но ближе к деревне. Вот этот-то «третий» человек и пришел в один прекрасный день (тому скоро будет сто лет) к входу в пещеру Тибиран. Зажег свечку, проник в пещеру, запасшись лопатой и киркой, и начал вырубать ступеньки сверху донизу крутого и скользкого склона. Затем загородил вход стенкой, проделал в ней дверь, повесил на дверь замок и стал ждать визитеров.

Деревенские дети, прельщенные вознаграждением и припугнутые новым предпринимателем Тибирана, стали приводить туристов, прибывающих для осмотра пещеры Гаргас, в Тибиран! Конкуренция незаконная и малозавидная; мошенничество было грубым, так как пещера представляла мало привлекательного. После горячих споров и протестов хранителя пещеры Гаргас беззастенчивый «владелец» грота Тибиран должен был отказаться от своего неудачного предприятия, от которого не сохранилось ничего, кроме полуразвалившейся загородки и постепенно зарастающих мохом и осыпающихся внутренних ступенек.

В 1880 г. грот осветился опять, правда очень ненадолго. Палеонтолог и археолог Феликс Реньо, успешно раскапывавший пещеру Гаргас и вынувший из почвы пещеры, и особенно со дна знаменитого «каменного мешка», целые скелеты медведей, львов, гиен и волков, попробовал с отрядом землекопов производить раскопки в гроте Тибиран, но далеко не с таким же успехом, как в Гаргасе.

В 1920 г. один молодой человек бродил в чаще леса вблизи грота Тибиран, отыскивая в него вход.

Среди высоких деревьев теснились кусты ежевики и гигантские самшиты. Тропинка, приводившая к гроту, уже давно исчезла, и молодой спелеолог долго блуждал во всех направлениях. Но у него был навык к такого рода поискам, и в конце концов он все-таки нашел отверстие пещеры; опустил около него свой горный ранец, встал на колени, как некогда мадленский предок и галло-римский раб, и зажег ацетиленовую лампу. Он впервые собирался проникнуть в этот грот.

Тридцать лет спустя, в момент когда пишутся эти строки, он опять собирается войти в пещеру Тибиран.

За этот тридцатилетний промежуток я часто посещал этот грот. Во время первых вторжений пришлось остановиться перед двумя вертикальными естественными шахтами, но я не дал себе покоя, пока их не исследовал. На дне одного из колодцев течет подземный ручей под очень низким потолком, и я не помню, чтобы мне где-нибудь еще приходилось с таким трудом ползать по затопленному ходу.

Голый, как земляной червь, извиваясь в воде и вязкой грязи, как пресмыкающееся, я довел свое обследование до пределов возможного, так и не проследив подземного течения воды на всем его протяжении.

Это происходило до 1923 г., то есть до моего открытия стенных гравировок и доисторической лепки в соседней пещере Монтеспан. Открытие навело меня на мысль, что и другие пещеры этого района могут содержать рисунки. Поэтому я часто навещал грот Тибиран и тщательно осматривал его каменные стены, но, увы, безрезультатно.

Затем с 1936 г., когда я начал кольцевание летучих мышей, грот Тибиран видел меня чаще, чем когда-либо, потому что зимой в нем поселяется колония летучих мышей подковоносов, я их изучаю и из года в год веду им счет.

Этот грот небольших размеров и легко доступен, поэтому я часто брал с собой своих детей и их маленьких друзей. Некоторые из этих экскурсий стали легендарными, как, например, во время нашей охоты на филина.

В тот день я взял с собой сына Рауля, которому было тогда около одиннадцати лет, и нескольких его товарищей, детей того же возраста. В экспедиции участвовала также собака (пиренейская овчарка) Карнера; собаку я брал с собой для того, чтобы она ловила мне летучих мышей для кольцевания.

Я знал, что недалеко от входа в каменной стене пещеры есть углубление, в котором жил филин; часто, придя днем, когда птица спала, я ее спугивал, и она всегда бесшумно улетала.

Собрав на этот раз детей, мне захотелось их позабавить, организовав «охоту» на филина.

Участие мальчиков в охоте ограничивалось только тем, чтобы ждать, пока я доберусь до норы и выну из нее филина. Я запасся большим холщовым мешком, обычно предназначавшимся для пойманных летучих мышей, и стал взбираться по склону. Но только что я начал восхождение, как филин распустил большие крылья, вылетел из гнезда и пронесся над головами взволнованных мальчиков, в один голос закричавших: «Вот он! Улетел, улетел!»

Но я обернулся приложив палец к губам, вполголоса предостерег детей: «Тише, не шумите! Это самка улетела, но самец — он гораздо больше, огромный! — вылетает только ночью, и я его постараюсь поймать».

В абсолютной драматической тишине я взбираюсь, ползу, за мной также карабкается Карнера, и вот я уже шарю в норе.

Через несколько мгновений мальчики, поднявшие носы кверху и дрожавшие от волнения, внезапно слышат ужасные крики вдруг разбуженного филина; они также слышат яростное хлопание крыльев и мои энергичные возгласы: «Возьми его! Кусай! Куси!» — и как ответ на них злобный лай Карнеры. Борьба, «жаркая и ужасная», продолжается с таким ожесточением, что пораженные юные зрители видят, как из пещеры вылетает облако пыли…

Наконец, я появляюсь перед ними с растрепанными волосами и таща мешок, в котором трепыхается не без труда пойманный филин.

— Вот он, здесь — говорю я, задыхаясь. — Никогда не видел филина таких размеров! К счастью, я его застиг спящим, а то бы он мне выцарапал глаза!

Говоря это, я неловко роняю мешок на склон, по которому начал спускаться. Мешок, весь в движении от яростных толчков птицы, катится вниз.

— Скорей закройте мешок! — кричу я. — Если филину удастся выбраться — он улетит!

Мальчики, толкаясь, выстраиваются широким кругом вокруг продолжающего вертеться и шевелиться мешка, но вдруг узнику удается высвободиться, и на свет появляется радостно фыркающая и виляющая хвостом Карнера: верному псу история, по-видимому, показалась очень веселой! Это он позволил мне разыграть из себя героя и симулировать схватку один на один с «огромным самцом, вылетающим только ночью».

Чтобы иллюзия была полной, я кричал по-совиному и размахивал мешком в подражание машущим крыльям птицы. На мои крики: «Возьми! Куси!»— собака подавала голос. И, наконец, чтобы усилить впечатление, я бросал в сторону выхода полные пригоршни пыли. В общем, сцена получилась правдивой и динамичной!

Эта «охота» происходила 6 февраля 1938 г. Если этот день так запечатлелся в памяти, то потому, что он отмечен еще одной памятной вехой.

Вернувшись с «охоты», когда я забавлялся, мистифицируя детвору, я нашел свой дом в большом смятении, и через двадцать минут родилась девочка, названная Раймондой.

Того же 6 февраля 1938 г. (я ничего не выдумываю, а кроме того, мои слова подтверждаются регистратурой Музея естественной истории в Париже) после сеанса ловли летучих мышей, последовавшего за охотой на филина, я окольцевал около тридцати подковоносов, и одному из них суждено было оказаться героем необыкновенного приключения.

Действительно, 6 марта следующего года эта летучая мышь была поймана в деревне Эсканекраб (Верхняя Гаронна), то есть в расстоянии 40 километров птичьим полетом к северу от грота Тибиран.

Один каменщик, по имени Бонмезон, нашел ее в трещине стены мэрии, которую он поправлял. Заметив, что животное носило прикрепленное к крылу алюминиевое колечко, он его снял и прочел «Музей, Париж Н. 149».

Бонмезон выпустил животное и написал в Париж, что поймал летучую мышь, удравшую из музея. Это позволило Службе кольцевания отыскать запись в реестре и установить, что летучая мышь была окольцована мною 6 февраля 1938 г.

А 24 января 1944 г., производя свою обычную ежегодную ловлю в Тибиране, я нашел среди пойманных мышей подковоноса Н. 149, вернувшегося из Эсканекраба.

Но самое интересное, что 5 апреля 1944 г. тот же каменщик, на этот раз работавший в церкви того же селения, опять нашел подковоноса Н. 149. Но, увы, на этот раз животное было мертво, и мосье Бонмезон (с которым я был в постоянном контакте после его первой находки) прислал мне в подтверждение колечко. Отсюда видно, что маленькое животное циркулировало между гротом Тибиран, где оно проводило зиму, и своей летней резиденцией — селением Эсканекраб. После нескольких месяцев зимней летаргической спячки в темноте пещеры оно в теплый сезон избирало своим жилищем то мэрию, то церковь! Каким образом без метода кольцевания можно было бы что-нибудь узнать о жизни летучей мыши? Нужно признать, что благодаря совпадению, граничащему почти с чудом, одному и тому же человеку и через промежуток в несколько лет случилось найти одного и того же окольцованного индивидуума.

Глава об «историях», связанных с гротом Тибиран, далеко не оканчивается только что рассказанной.

Так велико очарование пещер для того, кто знаком с ними, и так велика власть этого очарования, складывающегося из массы впечатлений и воспоминаний. И если уже мы принялись рассказывать истории, то почему бы не рассказать еще одну, сводящуюся, правда, только к детскому замечанию.

В одно из незабываемых посещений грота Тибиран я взял с собой свою маленькую четырехлетнюю дочку Мари. Мы приехали на велосипеде — девочка сидела на багажнике — и привезли с собой завтрак и все что нужно для надевания колечек на крылья летучих мышей (сачок из материи и стержень с нанизанными на нем кольцами). Нам нужно было охотиться не только в Тибиране, но также и в соседних гротах Гаргас и Тиньяхюст.

Для Мари это было первое посещение грота — ее «пещерное крещение», откладывавшееся несколько раз в силу разных обстоятельств (это было в 1944 г., во время германской оккупации). Оставив велосипед и пройдя лугами и лесом, мы близко подошли к пещере, замаскированной большими деревьями. Перед входом в пещеру рос большой дуб, недавно разбитый молнией. Я часто под ним завтракал и хорошо знал это прекрасное дерево; сейчас ствол его был расщеплен, а огромные ветвистые сучья, перепутавшись, висели до земли. Смертельно раненное дерево наглядно говорило о том, какой силы иногда достигают удары молнии. Но меня больше всего поразило, что дерево было как раз против входа в пещеру. Это было хорошим материалом для моего давно начатого исследования о частоте попадания молнии вблизи гротов и пропастей.

Я размышлял, девочка, по-видимому, тоже о чем-то думала, и, прервав мою задумчивость, она взяла меня за руку и поделилась со мной плодом своих размышлений: «Я думаю, папа, что это ты уж не поправишь!» Тут, перед убитым молнией деревом, моя четырехлетняя дочка, до сих пор полная веры в мое всемогущество, пришла к заключению, что папа не все может!

Через несколько минут мы были в глубине грота, где я констатировал, что колония подковоносов, состоявшая приблизительно из 60 индивидуумов, глубоко спала в своем обычном месте, то есть там, где свод был на высоте 6–7 метров. Чтобы Довить летучих мышей, я надевал сачок на конец длинного шеста, который всегда оставляю в пещере. По палка так прогнила от сырости, что пользоваться ею оказалось невозможным. Нужно было выйти из. грота и вырезать в лесу новый шест, и я воспользовался случаем, чтобы испытать свою дочь и дать ей настоящее подземное крещение. Объяснил ей как самую обыкновенную вещь, что она останется одна в гроте и будет ждать моего возвращения с новой палкой; наказал ей не трогать ацетиленовую лампу, стоявшую на земле, и не подходить к краю бывшей в нескольких шагах пропасти. Чтобы чем-нибудь занять девочку, посоветовал ей делать из глины шарики и сделать их побольше, а чтобы ее немного подзадорить, сказал, что никто из ее братьев и сестер в ее возрасте никогда не оставался один в пещере. И не торопясь ушел.

Ребенок в первый раз был под землей, и испытание было тяжелым, но ей никогда не говорили ни о волках, ни о буке, ни о прочих подобных глупостях, и я всегда старался приучать детей к темноте. Короче говоря, я вышел из грота, срезал длинный каштановый прут и после приблизительно десятиминутного отсутствия вернулся не спеша, как будто все было так, как и должно быть. Испытание оказалось успешным, девочка не испугалась, хотя впечатление, наверное, было сильным. Но мне удалось убедить ее, что бояться нечего, и она в это глубоко поверила. Я ее нашел присевшей на корточки в том месте, где ее оставил, но к трем глиняным шарикам, скатанным мною, не прибавилось ни одного. Очевидно, она все-таки не чувствовала себя настолько легко, чтобы забавляться, и, пока ручки оставались праздными, воображение работало. Впрочем, при моем приближении она поднялась и поделилась со мной немного дрожащим голоском:

— А я слышала летучих мышек.

— Ты меня удивляешь, они крепко спят в это время года, ты, наверное, ошиблась.

— Нет, я слышала летучих мышей, все время слышала!

— А как они делали?

— Они делали «так, так, так, так…»

И я в свою очередь в тишине услышал «так, так» упрямой торопливой капли воды, падавшей со свода в маленькую лужицу.

Я подвел девочку к лужице, объяснил ей ее ошибку, и мы сразу принялись ловить летучих мышей, на этот раз действительно кричавших и пищавших, к великому удовольствию моей маленькой спутницы. Испытание на храбрость и наглядный урок познания природы были полезны ребенку, и девочка об этом дне никогда не забывала.

Незадолго до этого грот Тибиран оказался свидетелем ужасного приключения; героями его были маленькие мальчики, по правде сказать не очень героические, но надо также признать, что и обстоятельства были смягчающими.

В августе 1941 г. ляперринский отряд французских скаутов города Сен-Годенс (Верхняя Гаронна) стоял лагерем на берегу реки Нест, недалеко от знаменитого грота Гаргас.

Однажды, выступая из лагеря, отдельные звенья отряда получили распоряжение рассеяться в разных направлениях с указанием не распечатывать до вечера конверты с секретной инструкцией, доверенной начальникам групп.

Группа «Ласточек» под руководством моего сына Рауля должна была идти в соседний лес, в направлении грота Гаргас. В сумерки скауты остановились в глубине леса, чтобы приготовить ужин; после ужина был вскрыт конверт и прочтен следующий приказ: «Звено «Ласточек» станет лагерем в гроте Тибиран и проведет в нем ночь».

Члены звена, мальчики двенадцати-тринадцати лет (за исключением его начальника возрастом четырнадцати лет), были испуганы такой программой. Провести ночь в пещере! Брр!.. Но мальчик или скаут, или он не скаут, и потом в компании бояться нечего.

Посыпались вопросы:

— Скажи, начальник, где этот грот?

— Большой он?

— В нем сыро?

И действительно, один только Н. 3. (начальник звена) знал пещеру. Вход в нее, скрытый неподалеку в густой чаще, представлял собой темный, очень романтичный портик.

Ужин был быстро окончен, и мальчики, оставив снаружи уже ненужные и только мешавшие палки, погрузились в грот Тибиран. «Погрузились» — это не просто образное выражение, потому что от самого входа почва действительно очень наклонная, грязная и скользкая, мальчики вязли в ней на всем спуске до круглого зала, где зиял довольно глубокий естественный колодец.

Обходя осторожно эту пропасть, «Ласточки» отыскивали место поровней и посуше, где бы можно было провести ночь. Вдруг, когда каждый в отдельности шарил в поисках удобного места, раздались восклицания. Водном углу, образующем нишу, двое скаутов нашли постель из совсем сухого папоротника, на которой лежали два шерстяных одеяла, старая бархатная куртка и пара тяжелых ботинок. Свечка, прикрепленная к выступу стены, окурки и разный мусор на земле красноречиво говорили, что какой-то человек выбрал своим жилищем грот, куда, очевидно, приходил ночевать. Куртка стала переходить из рук в руки, а когда дошла до начальника звена, до тот взял на себя инвентаризацию ее карманов. Один за другим на свет появились подозрительный носовой платок, большой охотничий нож, кошелек с мелкими монетами, жалкий грязный бумажник, а в нем только письмо, написанное на листке клетчатой бумаги из школьной тетрадки. При мигающем свете свечек Н. З. прочел изукрашенное орфографическими ошибками послание, и его довольно необычное содержание поразило и вместе с тем открыло глаза скаутам.

Автор письма сообщал какому-то своему приятелю, что он временно живет в гроте, вблизи лагеря скаутов, где ему уже удалось украсть два велосипеда, одеяла и разные продукты. Вор заканчивал свое письмо предложением присоединиться к нему и провести планомерную «стрижку» лагеря.

Как и следовало ожидать, чтение произвело сенсацию. У бойскаутов действительно были украдены упомянутые в письме вещи, и вот благодаря счастливой случайности они обнаружили место, где скрывался вор.

Мальчики пришли в волнение, все заговорили разом, каждый давал советы… Но все были за то, чтобы очистить грот, пока бандит не вернулся туда спать, так как время уже было позднее, и пойти предупредить жандарма. Уже некоторые стали собирать вещи, готовясь покинуть пещеру, когда раздался голос начальника звена. Размахивая только что распечатанным в лесу приказом, он напомнил беглецам, что распоряжение священно и что дисциплина и традиция — честь бойскаута и требуют точного и безоговорочного выполнения распоряжения. В нем сказано, что отряд должен провести ночь в гроте Тибиран, и ночь в гроте они проведут, никто не выйдет из него до утра!

— А если он вернется? — раздался чей-то неуверенный голос…

— Если этот тип вернется сегодня ночью, мы бросимся на него, свяжем нашими лассо, а завтра сдадим в жандармерию.

Таков был определенный и энергичный ответ взволнованным мальчикам, сумевшим, однако, справиться с собой и смело пойти навстречу злой судьбе. Но решимость далась нелегко, и ночь прошла беспокойно; «Ласточки» спали одним глазом и одним ухом. Однако все прошло без инцидентов — бродяга не появился. Но когда рано утром скауты вышли, наконец, из пещеры, их внимание привлек клочок бумаги, пришпиленный булавкой к одной из оставленных у входа в пещеру палок.

«Проклятый сброд, — гласила записка, — иду за подкреплением! Посмотрим, хозяин я у себя или нет».

Итак, человек вернулся ночью, но, увидев, что его убежище занято, ушел.

Записка заставила скаутов задрожать, отчасти от страха и отчасти от гордости, а хвастунишки, ободрившись, стали распространяться о том, как бы они набросились на похитителя велосипедов и одеял, если бы он имел неосторожность войти в пещеру.

По программе дня «Ласточки» должны были встретиться со звеном «Пантер» для совместной игры, и юные представители семейства кошек были введены в курс ночного подземного приключения.

Вечером начальник «Ласточек» стал во главе «Пантер», и звенья разошлись. После захода солнца «Пантеры» расположились среди пустынной лайды, и после холодного ужина начальник звена вынул из кармана секретное распоряжение, переданное ему днем, и прочел вслух: «После отряда «Ласточек» отряд «Пантер» проведет ночь в гроте Тибиран».

Известие поразило мальчиков как громом. После того как они вдоволь насмеялись над волнением и приключением товарищей из другого звена, им теперь самим приходится идти ночевать в неуютную пещеру с перспективой встретить бродягу и подвергнуться нападению! Да, теперь «Пантеры» уже не выступали гордо и скорей были похожи на стадо овец, которых гонят на бойню. Но инструкция есть инструкция, ив 10 часов вечера отряд, сгрудившись вокруг своего начальника, с осторожностью вступал в грот Тибиран.

«Ласточки» познакомились только с тревогой ожидания и беспокойной ночью, «Пантерам» же пришлось немедленно приступить к действию. Только что войдя в круглый зал, скауты увидели в углу светлую точку: свечку, горевшую у изголовья папоротникового ложа. Завернувшийся в одеяло человек проснулся, сел и начал осыпать непрошеных гостей ругательствами. Озадаченные мальчики остановились в нерешительности, глядя на свирепое лицо апаша — небритого цыгана в кепке с нахлобученным козырьком. Но вот бродяга сбросил одеяло и сделал движение, как будто хотел подняться, тогда начальник звена смело бросился на него, крича:

— Ко мне, Пантеры!

При виде неожиданной атаки и повинуясь приказу, два мальчика из девяти кинулись на помощь товарищу и изо всех своих сил набросились на захваченного врасплох противника, боровшегося с необычайной энергией. Начальник, Рауль, схватил за горло бандита, в то время как один мальчик держал его за талию, а другой старался не давать ему действовать ногами…

После долгой яростной борьбы голос начальника, покрывая шум, закричал:

— Мы его держим! Давайте скорей лассо, чтобы его связать!

Из шести прикованных к месту свидетелей, ничего не делавших и не проявлявших никакой инициативы, только один ринулся к выходу за веревкой, оставленной снаружи с палками. Но вдруг — неожиданная развязка!

Наверху, под входным портиком показался силуэт и раздался громкий, усиленный сводами голос. Какой-то человек спускался к скаутам с сильным электрическим фонарем в одной руке, а в другой — с револьвером крупного калибра.

Вновь прибывший был в сапогах, кожаной куртке и надвинутой на глаза фетровой шляпе. Он растолкал дрожащих скаутов, вырвал своего компаньона из рук державшей его тройки и с угрозами провел револьвером перед носами испуганных мальчиков. Потом оба бандита ушли, из пещеры, пообещав, что дело только началось, что они вернутся и тогда им покажут…

Нельзя сказать, чтобы в этот момент в маленьком отряде царил дух легкой беззаботности. Нельзя также умолчать и о том, что были слышны жалобы и даже звуки, больше похожие на жалобное мычание потерявшего свою мать теленка, чем на грозное рычание молодой пантеры! Но нужно также признать, что для детей двенадцати-тринадцати лет положение было не из легких. Многие были за то, чтобы выйти всем вместе из грота и бежать через лес, но начальник звена, храбрец и человек долга, взял остальных в руки и, припугнув наказанием и позором, добился повиновения. Решено было остаться в пещере. А кроме того, пожалуй, было бы еще опасней выйти из пещеры ночью и попасть волку в зубы, чем ждать событий, сосредоточившихся в глубине грота.

Не будем подробно рассказывать о ночи, проведенной под землей в тревожном ожидании, и можно побиться о заклад, что в ту ночь ребята хотели бы быть где-нибудь в другом месте! После бессонной ночи «Пантеры» с тысячей предосторожностей и с опасением вышли из своего логовища, рискнули войти в лес и с первыми лучами солнца бегом бросились к сборному пункту, куда должны были в этот третий день полевой кампании сойтись все остальные части отряда.

На поляне, где вокруг огня сидели руководители и инструктора, скаутов ждал последний и ошеломляющий сюрприз: среди членов штаба, присев на корточки, цыган в кепке и человек в кожаной куртке потягивали честно заработанное вино и добродушно смотрели на подходивших ночных «врагов»!

Бедные «Ласточки», бедные невинные малыши «Пантеры», чем заплатили вы за то, чтобы узнать, что такое «Большая скаутская игра», и стремглав влетели в сети, умело и коварно расставленные для вас вашими большими начальниками в сообщничестве с дорожными рабочими в роли бандитов и вашего собственного начальника звена, выполнившего с наслаждением свою роль!

Как уже сказано выше, мы посещали грот Тибиран не меньше чем раз в год, чтобы проверить контингент летучих мышей, живущих в нем зимой; они тогда крепко спят, и их легко ловить.

Второго января 1951 г. я пришел туда с дочерьми Раймондой, той самой девочкой, которая родилась в 1938 г. в день охоты на филина, и Мари, получившей описанное выше пещерное крещение в возрасте четырех лет, сейчас ей было десять, а Раймонде двенадцать лет.

На этот раз колония рукокрылых была очень малочисленной и состояла всего из 24 индивидуумов. Перепись их оказалась интересной, так как выяснилось, что три летучие мыши носили колечки, надетые в этом самом гроте в 1937 г. Долговечность этих маленьких животных, о которой до моих опытов кольцевания ничего не было известно, нужно вынести за пределы тринадцати лет. А так как осмотр животных не показал никаких следов дряхлости, и особенно их зубы были очень острыми, то отсюда можно предположить, что срок жизни летучей мыши легко может достигать двадцати лет.

Никогда не упуская случая показать детям, насколько безопасны летучие мыши, я приступил к довольно оригинальной фотосъемке. Прислонив Мари к стене, я окружил ее летучими мышами: пять посадил на голову, прямо на волосы, штук пятнадцать прицепил к плечам и к груди! Пока девочка так позировала, смеясь и ежась, когда мыши слегка царапали ее лоб коготками, я установил свой кодак на треноге и подготовил вспышку магния; поджечь его входило в обязанности Раймонды. По моему приказу она подожгла фитиль; сверкнул свет, но сильный взрыв опрокинул ацетиленовую лампу, стоявшую неподалеку на наклонном полу. Лампа покатилась, но так неудачно, что закатилась в трещину, и слышно было, как она протарахтела на глубину по крайней мере метров 10–12. Неприятный инцидент! Пришлось зажечь электрический фонарь, к счастью бывший в полной исправности. Не скрою, что меня очень раздосадовал этот совершенно непредвиденный эпизод, а вместе с тем ряд случившихся в тот день совпадений и стечений обстоятельств привел к неожиданному и интересному открытию.

Никогда поговорка «нет худа без добра» не находила себе лучшего подтверждения, чем в данном случае; здесь «худо» выразилось во взрыве магния, опрокинувшем фонарь.

Но не будем забегать вперед. С помощью веревки, закрепленной за острый каменный выступ, я спустился в трещину и на глубине в десяток метров нашел слегка помятую, упавшую набок лампу. Вода из нее вытекла, но работать она еще могла; поэтому прежде всего нужно было позаботиться вновь наполнить ее водой. Я поднялся обратно к девочкам; склонившись над трещиной, они помогли спасти лампу, и при свете электрического фонаря мы все вместе направились в глубь пещеры, где я раньше заметил лужицу воды. С трудом пролезли под очень низким потолком и вышли в нечто вроде маленькой комнатки, где был небольшой бассейнчик, наполненный водой. Шлепая по воде, мы присели на корточки, и скоро лампа, булькая, наполнилась; через мгновенье она была зажжена и осветила укромный уголок, созданный природой в самом удаленном, самом тайном конце пещеры.

Пет сомнения, что человеку, страдающему клострофобией[70], это место показалось бы страшным и безобразным. Для нас же, наоборот, оно было полно особого очарования; его таинственность и уединенность представляли для нас своего рода «luogo d’incanle», (зачарованное место — Прим. перев.), о котором говорит поэт.

Я стал внимательно рассматривать лужу воды в поисках пещерообитающих микроорганизмов. Увы, во взбаламученной нами кристальной воде бассейна живых существ не оказалось. «Но довольно искать, мечтать и вспоминать, — сказал я себе, — мы не троглодиты, как наши доисторические предки, пора уйти из мрака и вернуться к дневному свету».

Но все же, прежде чем дать сигнал к возвращению и опять ползком пробираться под низким потолком, я, подчинившись рефлексу искателя пещерной живописи (всегда возможной), поднял фонарь и стал рассматривать каменную стену в поисках таинственных и пленительных произведений первобытного искусства, столько раз с волнением обнаруженных в некоторых пещерах. Но разве я уже давно и много раз не осматривал напрасно стены этой пещеры?! Но только я поднял глаза к скалистой стене, как у меня вырвался возглас удивления и негодования. Там на высоте полутора метров от пола черными буквами была написана фамилия, звучавшая по-местному. Какой-то посетитель, явно относящийся к категории грубых невежд, запачкал девственную стену, нанеся буквы своей коптившей лампой. Факт, увы, самый обычный, но здесь, в этом месте, в этом уединении профанация казалась мне особенно оскорбительной, граничащей с святотатством. Я решил немедленно уничтожить дело рук осквернителя подземных красот, наверное чрезвычайно удивившегося бы моему возмущению; взял с пола горсть сырой глины и стал жирным слоем замазывать надпись. Охряный цвет глины совпадал с цветом породы, и замазывание привело к идеальным результатам: имя вернулось в небытие…

Удовлетворенный, я созерцал дело своих рук и пробегал взглядом по ставшей безыменной стене, как вдруг меня словно ударило — шок зрительный и умственный, так хорошо знакомый всякому спелеологу. В долю секунды на тусклой растресканной стене, как раз под нежелательной надписью, я разглядел тонкую извилистую линию, в которой распознал вырезанные острым резцом круп и задние ноги животного. Во мгновение ока я охватил всю остальную часть изображения: из глубины веков предо мной предстала вся целиком доисторическая гравировка, изображавшая лошадь, — такая ясная и отчетливая, что к радости примешалось чувство стыда, что я ее не заметил раньше.

Минуту я упиваюсь глубоким, никогда не теряющим своей остроты чувством, охватывающим при находке следов первобытного человека, и потом говорю: «Знаете ли вы, что я нашел, дети?» Такой вопрос я задал стоявшим рядом и прижавшимся ко мне девчуркам. Они спокойно и равнодушно смотрели на стену, очевидно еще не понимая, в чем было дело.

Я еще одну секунду наслаждаюсь курьезной ситуацией, как раз столько времени, чтобы вспомнить одно место из Ламенне: «Весь мир смотрит на то, на что смотрю я, но никто не видит того, что я вижу» — затем я заканчиваю начатую раньше фразу: «Здесь на стене доисторическая лошадь», — и, касаясь пальцем скалы, я обвожу ее контуры. Тут детские лица оживляются, глаза начинают блестеть, раздаются восклицания!

Если бы прекрасный анималист — мадленский художник, автор этого рисунка, был бы свидетелем нашего восхищения, он, наверное, был бы горд тем, что по прошествии двухсот столетий вызвал такой восторг, но, подумав, мы решаем, что реакция его была бы противоположной, потому что здесь работа не простого любителя — это силуэт, изображенный во время колдовского сеанса, требовавшего тайны, и поэтому он должен оставаться в секрете.

Но как бы то ни было, нельзя было не восторгаться умелостью исполнения и реализмом изображенного животного.

Голова со слегка выпуклой средней частью морды и правильно расположенным округлым глазом; обозначены ноздри и рот, грива щеткой. Загривок и хребет изображены гармонично, спина не сильно прогнута. Положение ног показывает, что животное стоит. Хвост удивляет своей длиной и особенно тем, что он до колен гладкий — безволосый. Но нужно верить всегда щепетильно точному художнику каменного века: если так иногда изображался хвост лошади — значит он таким и был.

Лошадь в пещере Тибиран не только выгравирована, но и выделена черным цветом: вся ее передняя часть, круп и бока замазаны марганцем; это одновременно и гравировка и живопись. Затем еще одна интересная деталь, в сущности являющаяся лейтмотивом бесчисленных образцов доисторического искусства: животное ранено; четкая прямолинейная черта тянется от его бока и висит как шпага. То что эта черта изображает дротик, или стрелу, или просто текущую из раны кровь, не вызывает никаких сомнений; охотник хотел наложить на лошадь колдовские чары. Он ее искусно и тайно наметил, вырезал и раскрасил в ему одному известном уголке пещеры и тем самым «сглазил» ее в изображении. По его верованию, это заклинание должно было принести удачу: поимку желанной дичи.

После осмотра лошади мы стали искать, нет ли в пещере и других изображений. Кое-что нам удалось разобрать, но все остальные рисунки были настолько испорчены, пришли в состояние такой ветхости из-за стекавшей воды и вследствие разрушения породы, что все они были практически нераспознаваемы.

И только один рисунок, казавшийся особенно загадочным, открыл нам свой секрет. В этом изображении был применен, видимо, широко распространенный среди первобытных мастеров способ использования какой-нибудь естественной неровности камня в качестве определенной детали и построения, исходя из нее, контуров всего животного. Я уже не считаю бесчисленные примеры использования каменного ребристого выступа в качестве спинного хребта. В одном месте выпуклость стены, напоминающая горб бизона, послужила основой для изображения силуэта этого животного; иногда сталактиты или вертикальные желобки фигурируют в виде ног животных. Помню, в гроте Монтеспан я нашел очень выразительную голову ящерицы в профиль, где глазом была овальная галька, заключенная в конгломерат потолка.

Здесь, в Тибиране, скалистый грушевидный выступ, близко напоминающий абрис головы медведя, был отправной точкой в изображении силуэта, когда-то, очевидно, целого, но сейчас сильно поврежденного временем. То, что от него осталось, — линия шеи, загривок, спина, очень округлый круп и массивные ноги — прекрасно передает тяжелый, приземистый контур медведя с наклоненной головой. По-видимому, усеченный каменный конус — голова медведя — первоначально был слишком длинным и слишком тонким; с помощью каменного орудия он искусно обрезан до нужной длины, и эта умелая и рассчитанная поправка изменила все произведение, придав ему вид идущего медведя, на ходу обнюхивающего землю.

Медведь расположен совсем рядом с лошадью, но близкое соседство травоядного, видимо, нисколько не волнует плотоядное, и, наоборот, они намеренно повернулись друг, к другу спиной!

Что же касается выгравированной и раскрашенной лошади — лучшего изображения пещеры, то и она совсем не бросается в глаза, поэтому никто ее не заметил, и мы сами, много раз рассматривая эту стену, также ее пропустили.

Здесь, кстати, я упомяну, что некоторые из доисторических рисунков были открыты очень поздно, хотя и в очень хорошо известных и часто посещаемых гротах. Так, например, знаменитые рисунки гротов Марсула и Нио были частично исчерчены подписями, инициалами, датами и «графикой» посетителей, совершенно о них не подозревавших и не видевших ничего, кроме какой-то мазни и неясных штрихов там, где тем не менее были прекрасные силуэты бизонов, львов, северных оленей, лошадей и т. д…

Позволим себе высказать еще одно соображение по поводу этих произведений искусства и упомянуть о том, как велика разница между осмотром доисторической живописи в зарегистрированном, оборудованном, освещенном электричеством гроте, где их показывает и комментирует проводник, и неизмеримо более волнующим личным ее открытием в тайниках какой-нибудь «дикой» пещеры.

Мне кажется, что разница та же, если не большая, как и между хождением от картины к картине в музее (часто ведущим за собой пресыщение) и своей собственной находкой забытого где-нибудь на чердаке Рембрандта.

Таковы были наши мысли и чувства, когда мы, наконец, с сожалением направились к выходу из грота Тибиран; с ним у нас теперь связано столько воспоминаний, историй и самых разнообразных случаев! Мне кажется, все это только подтверждает, что пещеры, часто считающиеся мрачными, печальными и безжизненными, наоборот, представляют собой места, полные тайны, места, будящие ум, волнующие душу, — словом, места, где веет живой дух.

Обо всем сказанном я уже не раз писал и глубоко чувствовал на протяжении всего своего жизненного пути любителя пещер, но эти мысли и чувства вылились и сформулировались особенно отчетливо раз и навсегда именно тогда, при выходе на дневной свет из пещеры Тибиран. Когда мы уже собирались опять ползком пробираться под низким сводом, я с удивлением увидел, что одна из моих девочек с детской непосредственностью вдруг поцеловала изображение лошади. Этот поцелуй десятилетнего ребенка показался мне очень трогательным и гораздо более красноречивым, чем все мои собственные умозаключения. Мне кажется, только ребенок мог так просто, непритворно, без аффектации, таким милым и глубоким жестом скрепить символической печатью связь между мраком веков и настоящим.

Через несколько минут мы уже были у выхода из пещеры.

В тишине большого леса, в глубоких сумерках зимнего дня все молчало, но молчание после пережитого в пещере казалось торжественным и суровым. Мы все еще были во власти далекого, незапамятного прошлого, когда какой-нибудь отдаленный наш предок мог так же выходить из того же самого грота.

За двадцать тысячелетий до нас и он тоже переступал скалистый порог грота Тибиран, куда звали его первобытные верования, чтобы в глубине совершить магические заклинания, и, может быть, также поздним вечером.

ГЛАВА III СТРАННЫЙ МАЛЕНЬКИЙ МИРОК ЛЕТУЧИХ МЫШЕЙ

Среди огромного разнообразия объектов, предназначенных для изучения, особое место нужно отвести знакомству с условиями жизни и поведением подземной фауны, и особенно с образом жизни и повадками летучих мышей.

Частое посещение пропастей и пещер дало нам возможность познакомиться с этими маленькими животными, о которых существует столько легенд и столько ошибочных представлений. Но как часто случается, действительность гораздо более необычайна и захватывающа, чем все то, что может создать воображение; в данной главе мы и намерены познакомить читателя с этим странным маленьким мирком.

Впереди речь будет только о летучих мышах Франции (хотя рукокрылые распространены по всему миру, даже за пределами Северного полярного круга), поэтому кратко упомянем, что из двадцати с лишком видов нашей страны некоторые почти оседлые, живущие в одном районе, другие же, наоборот, большие путешественницы и совершают сезонные миграции (о которых, правда, еще мало известно) на очень большие расстояния.

То новое, что нам удалось обнаружить и что будет дальше изложено, относится к одному из таких мигрирующих видов, долгое время изучавшемуся нами в одном из гротов Верхних Пиренеев.

Этот грот, называемый Тиньяхюст (на местном наречии: Грот летучих мышей), пуст с сентября по апрель; в это время напрасно было бы пытаться отыскать в нем хотя бы одно рукокрылое.

Но с первых чисел апреля (даже часто с 25 марта) он быстро заселяется и дает приют большой колонии летучих мышей, живущих плотно сбившимся роем. Каждый год они заполняют грот и висят, прицепившись к высокому своду всегда в одном и том же месте. И так, по-видимому, с незапамятных времен, потому что под этим местом почва покрыта толстым слоем гуано.

В 1936 г. я решил периодически посещать этот грот и заняться изучением летучих мышей. В среднем в колонии насчитывалось до 10 000 индивидуумов (что для этих животных немного), но отнести их к тому или другому виду было довольно трудно, потому что, когда не имеешь знакомства с отдельными разновидностями этих животных, различить их очень трудно. При помощи маленького учебничка (рекомендую его всем начинающим изучать рукокрылых): «Естественная история Франции», Написанного доктором Труссаром в 1884 г., я научился распознавать обитателей Тиньяхюста. Это были Vespertilions murinus (Vespertilio myotis)[71]. Эта летучая мышь самая крупная в нашей стране, размах ее крыльев достигает 40–43 сантиметров. Голова у нее коническая, с заостренной мордочкой, что делает ее немного похожей на лисицу. Уши большие, овальные, такой же длины, как голова; цвет шерсти рыжеватый, на спине варьирующий от светло-рыжего до коричневого с дымчатым оттенком, в то время как брюшко грязновато-белое.

Однажды, в 1936 г., я вошел в пещеру, состоявшую из двух залов диаметрами приблизительно 20 метров, соединенных низким ходом, по которому нужно пролезать ползком. Именно вторую комнату, погруженную в абсолютный мрак, и выбрали летучие мыши своим жилищем. Я оставался там довольно долго, наблюдая подвесившийся к потолку компактный кишевший рой, откуда раздавались писк и резкие все умножавшиеся крики. По-видимому, мое появление их потревожило. Но больше, чем мое присутствие, волновал и беспокоил дневных сонь, отдыхавших после ночного полета в окрестностях грота, свет лампы. Некоторые из них уже начали отбиваться, отделяться от роя, махать крыльями и, конечно, не замедлят улететь; не теряя времени нужно было приступить к запроектированной массовой ловле. Такова была в тот день цель моего прихода в грот.

Вынимаю из рюкзака большой сачок из материи, прикрепляю его к принесенной с собой длинной каштановой палке и, подняв примитивное приспособление (но оказавшееся вполне эффективным), расставляю свою первую сеть охотника за летучими мышами. Несколько раз провожу окруженным железной проволокой отверстием сачка по прицепившейся к своду мягкой массе животных. Касание сачка отделяет нескольких из них, и они падают к моим ногам; одни — как спелые плоды, другие рефлекторно полураскрывают крылья и, падая, вертятся, как сухие листья, но их падение смягчается слоем гуано. Сачок становится все тяжелее, длинная рукоятка из сырого дерева гнется под грузом, и я устремляюсь к выходу. Вернувшись под портик грота, усаживаюсь на ярком свете, держа меж ног мешок, где пищат и возятся мои пленницы (как показал подсчет, я их наловил 225 штук); кладу на пол нечто вроде большой английской булавки из железной проволоки, на которой нанизаны крохотные алюминиевые колечки. Такие разрезанные вдоль цилиндрики для кольцевания мелких птиц Центральная станция по изучению миграции птиц при Естественно-историческом музее в Париже раздает лицам, занимающимся кольцеванием птиц, а теперь кольцующим и летучих мышей.

Эти чрезвычайно тонкие колечки имеют форму распиленного кольца для салфетки. Разрыв дает возможность поместить колечко на предплечье летучей мыши; затем оно слегка сжимается, чтобы немного сблизить концы. Теперь животное окольцовано и не испытывает при этом никакого стеснения: если десять таких колечек положить на почтовые весы, то их стрелка останется неподвижной. Наконец, важная деталь: на каждом кольце мельчайшими буквами написано «Музей Париж» и затем буква серии и матрикул.

С некоторых пор я обзавелся всеми этими принадлежностями, и мне не терпелось надеть колечки на моих летучих мышей ночниц, потому что, как мне казалось, эта процедура приведет к интересным наблюдениям.

И действительно, результаты оказались очень поучительными, и если в 1936 г. я был первым, пометившим летучих мышей, то тем самым было положено начало целой школе, и в 1950 г. нас, кольцевальщиков, было уже 75, но не будем забегать вперед. В тот день я надел 165 колец, правда, ценой многочисленных укусов, потому что кольцевать одному очень неудобно, и к тому же я еще не успел выработать нужных приемов. Не-окольцованных я просто пустил в пещеру, а окольцованных отнес к себе домой и в 9 часов вечера вернул им свободу в своем кабинете, где окна были открыты. В одно мгновенье они разлетелись во все стороны. Им осталось пролететь только 16 километров, чтобы достичь своего убежища — пещеры Тиньяхюст. Способны ли они проделать этот путь, и найдут ли они пещеру? Вот какие вопросы задавал я себе и вот зачем проделал этот опыт. Поэтому на следующий же день я в нетерпении отправился в пещеру, чтобы узнать результаты. Первым же взмахом сачка захватил несколько животных. На многих из них были надеты кольца. Итак, опыт можно было считать удачным: летучие мыши одарены чувством направления. Следующей задачей было выяснить, в какой степени они способны ориентироваться и как далеко можно их отнести.

Последовательный ряд опытов с постепенным увеличением расстояния должен ответить на этот вопрос.

Я стал ловить других ночниц Тиньяхюста и переносить их или пересылать во все более и более отдаленные места. Сначала в Сан-Мартори (департамент Верхней Гаронны), на расстояние 36 километров птичьим полетом, затем в Тулузу (100 км), Ажен (120 км), Каркас-сонн (150 км), в Сен-Жан-де-Люз (180 км), в Молье-Пляж (200 км), в Сет (265 км), в Монпелье (280 км) и в Ангулем (300 км).

И вслед за тем неизменно следовало очень эффектное и убедительное возвращение. Летучие мыши, пролетев над пятью-шестью департаментами, миновав реки, потоки, холмы и горы, с полной уверенностью находили затерявшееся среди леса маленькое отверстие своего постоянного убежища — грота Тиньяхюст.

И только опыты с более далекими расстояниями: Пуатье (400 км), Тур (420 км) и Париж (700 км) не дали результатов, или по крайней мере мне не удалось найти в колонии индивидуумов, выпущенных в этих трех городах. По-видимому, расстояние было слишком велико или мой сачок не служил мне как следует. Это возможно, потому что для Пуатье, Тура и Парижа я оперировал с очень малым числом, всего лишь с 25 летучими мышами, что делало очень проблематичной их поимку среди такой большой колонии.

Короче говоря, в результате этих произведших сенсацию обратных полетов было установлено, что рукокрылые (во всяком случае, большие ночницы) одарены очень острым чувством направления. Попутно я занимался изучением ночного полета летучих мышей. Располагаясь после захода солнца под входным портиком пещеры Тиньяхюст и проводя ночь в наблюдении, я за много ночей установил очень любопытную особенность полета летучих мышей, когда они вылетают из своего дневного убежища, чтобы ловить ночных крылатых насекомых — их единственную пищу.

Нарастающий, затем спадающий ритм, характеризующий полет летучих мышей на выходе из пещеры, очень интересен и необъясним (то есть пока не объяснен) и почему-то соответствует кривой, называемой метрологами «колокольной кривой» или кривой Гаусса. Все детали этих опытов и наблюдений уже подробно рассказаны в главе моей книги «Mes cavernes» («Мои пещеры»).

В той же работе упомянуто, что «личный состав» колонии пещеры Тиньяхюст численностью до 1000 индивидуумов был представлен исключительно самками, которые приносят в первые дни июня каждая одного детеныша (редко двух), в общем распределяющихся между мужским и женским полами почти в равном числе. Когда этот молодняк достигает возраста двух с половиной — трех месяцев, вся масса целиком улетает из пещеры, направляясь куда-то, очевидно, очень далеко, — проследить за ними мы не могли. Следующей весной, когда ночницы возвращаются, среди них не оказывается ни одного родившегося в пещере самца; в ней, повторяем, живут одни только самки. Самки прилетают сюда на лето уже оплодотворенными и проводят в пещере весь инкубационный период, а затем период кормления детенышей. Их годичный миграционный цикл завершается без участия самцов, которые, как мы думаем, живут круглый год в каком-нибудь очень далеком от Пиренеев районе — может быть, в Африке.

Все это, — а особенно тот факт, что летучие мыши могут совершать далекие полеты, уже установлено и доказано. Тем не менее некоторые вопросы пока остаются без ответа. Почему одни разновидности летучих мышей мигрируют, в то время как другие остаются оседлыми? Как они ориентируются во время естественной миграции и искусственного перемещения на расстояния в сотни километров? Об этом также ничего не известно, как и о почтовых голубях и о всех перелетных птицах вообще.

Каким образом летучие мыши, проводящие день в глубине гротов — иногда очень далеко от входа, знают, что снаружи идет дождь, так как в этом случае они не вылетают и не шелохнутся ночью, а иногда по нескольку ночей подряд, то есть все время, пока длится непогода? Об этом у нас нет никакого представления.

Но, с другой стороны, было сделано сенсационное открытие, показавшее, чем руководствуются летучие мыши в своем полете ночью и даже в абсолютном мраке глубоких пещер.

Всегда было предметом удивления то, что летучие мыши, имеющие еле видимые глазки, могут летать при ярком солнце и ночью, избегая все препятствия и при этом ловя на полном лету таких маленьких насекомых, как москиты и комары.

Ответ на эту загадку, интриговавшую несколько поколений ученых и натуралистов, наконец был дан в 1940 г.

Итальянский натуралист Спалланцани в конце XVIII века занимался опытами по выключению органов чувств летучей мыши. Последовательно он завязывал глаза, покрывал лаком крылья, отрезал язык, затыкал нос летучим мышам и пускал их летать в заставленной комнате. Эти животные продолжали летать, не стукаясь ни о стены, ни о мебель и не задевая о шелковые нити, протянутые во всех направлениях; но как только он им затыкал уши, животные теряли способность избегать препятствия.

Швейцарский ученый Луи Жюрин, проводивший такие же опыты, пришел к тем же результатам. К сожалению, Кювье не только опроверг его наблюдения, но даже так их высмеял, что на полтора столетия они были преданы полному забвению. Чтобы отмахнуться от этой задачи, решили, что летучие мыши обладают каким-то таинственным шестым чувством, помогающим им ориентироваться безошибочно.

А между тем Спалланцани и Жюрин были на верном пути.

И только в 1920 г. профессор Хартридж в Оксфордском университете высказал мысль, что рукокрылые, летая в темноте, способны издавать ультразвуки, которые отражаются от препятствий, улавливаются ухом животного и предупреждают его. Эта гипотеза имела не больше успеха, чем все остальные, ранее предложенные.

В 1940 г. на основании опытных данных была категорически и неопровержимо доказана справедливость и гениальность выводов Спалланцани и Жюрина и научное предвидение Хартриджа.

В том же, 1940 г. два физика Гарвардского университета, Гриффит и Галамбос, предприняли повторение старых опытов Спалланцани, подтвердившихся по всем пунктам. Пользуясь современными средствами физических исследований, они вели опыты с помощью электронного прибора, называемого анализатором ультразвуков. Благодаря этому прибору они нашли и показали, что летучие мыши в полете издают ультразвуки с частотой колебаний порядка 50 000 в секунду, а каждый такой «крик» длится немного меньше двух сотых секунды.

Относительно широкая и снабженная сильными мышцами гортань летучей мыши производит этот чрезвычайно высокого тона звук, неслышный человеческому уху. С другой стороны, ее ухо регистрирует возвращающееся эхо, только что отразившееся от препятствия, и предупрежденное таким образом животное инстинктивно и мгновенно его минует. Следовательно, наши рукокрылые в течение приблизительно 60 миллионов лет пользовались одним из новейших изобретений, которым особенно гордится человек: радаром. Летучая мышь, вне всякого сомнения, вооружена радаром, если принять это слово в его общем смысле, то есть как обнаружение с помощью волнового эхо, но только здесь волны не радио-электрические, а ультразвуковые. Или, точнее, летучая мышь снабжена сонаром[72].

Как это часто случается со всяким большим открытием, ряд серьезных проблем еще остается без ответа; возникли новые загадки, в детали которых мы здесь входить не можем. И передаточный и приемочный механизмы оказались очень сложными. Но основной факт, поистине чудесный, — налицо, и надо думать, что природа богата и другими примерами и другими ресурсами, о которых никто пока не подозревает, а их носители, может быть, такие же скромные существа, как летучие мыши.

Открытие радара летучих мышей, возможно, не произвело особого впечатления на общественное мнение, тем более что оно было сделано в чрезвычайно смутную историческую эпоху, когда одно за другим следовали более важные события.

Но оно принесло удовлетворительный и успокоительный ответ на вопрос, много лет мучивший и преследовавший меня в тишине и одиночестве пещер. Когда тайна была раскрыта, я приготовился посещать чаше, чем когда-либо, пещеру Тиньяхюст и продолжать изучение симпатичных летучих мышей ночниц, но в этом гроте вдруг произошло небывалое событие. Колония не совершила обычной миграции летом 1940 г., не вернулась и весной следующего, 1941 г. Прошел март, апрель, затем май и июнь, но ночницы не вернулись, и никогда больше не появлялись в этой пещере, где одно за другим жили их бесчисленные поколения.

Несомненно, ответственность за это несу я. Мои вторжения, сеансы дневных и ночных наблюдений, поимки и кольцевания слишком беспокоили летучих мышей, и они решили покинуть свое некогда тихое и уединенное пристанище, где из-за меня жить стало невозможно. Чтобы продолжать наблюдения, и особенно опыты по переносу на большие расстояния, мне пришлось искать другой грот с ночницами. Гротов было много, но ни один из них не мог сравниться с удобствами и особенностями пещеры Тиньяхюст, подлинной природной лаборатории. Они были слишком далеко от моего дома и слишком велики. Высота сводов не допускала ловли сачком, а очень широко открытые входные отверстия не давали возможности эффективного наблюдения ночного полета. Поэтому с большим сожалением я вынужден был отказаться от более близкого знакомства с большими ночницами и волей-неволей перенес свой интерес на другие, à priori менее привлекательные виды летучих мышей.

Из 25 видов рукокрылых, насчитываемых во Франции, мне удалось также наблюдать и кольцевать длиннокрылов — маленьких летучих мышей весом 9—10 граммов. Мордочка у них приплюснутая, а крылья очень удлиненные, что сообщает их полету ошеломляющую быстроту. Встречались также летучие мыши Капаччини[73], ушаны, широкоушки и нетопыри-карлики (самые маленькие летучие мыши в мире, весом всего 4–5 граммов). Но самые обычные и самые многочисленные в пещерах Пиренеев — это подковоносы[74]. Я занимался ими несколько лет и окольцевал больше 6 тысяч. Нужно было метить очень большое число, чтобы часто ловить окольцованных индивидов. Время от времени из самых разных мест корреспонденты-добровольцы извещали меня о находке летучих мышей с колечком на крыле и пометкой «Музей Париж» и сообщали об этом в музей.

Такие поимки иногда происходили очень далеко от места кольцевания. Так, например, длиннокрыл Н 2041 с кольцом, надетым в гроте Тиньяхюст (Верхние Пиренеи) был найден скаутами в карьере Сен-Мартен-ле-Нед, вблизи города Бове (Уаза), в расстоянии 760 километров по полету… летучей мыши.

Но рекорд расстояния, проверенный кольцеванием, принадлежит подковоносу С 084. Этот индивидуум, окольцованный в гроте Гаргас (Верхние Пиренеи), был пойман в Триенбахе (Бавария), в расстоянии 1100 километров.

Метод кольцевания помог также получить некоторое представление о продолжительности жизни летучих мышей. Когда в 1936 г. музей передал мне первые кольца, то о сроке жизни этих маленьких животных точно ничего не было известно; считали, что они живут два-три года.

Но мне приходилось находить окольцованных летучих мышей по истечении пяти, восьми, десяти и двенадцати лет, В момент когда пишутся эти строки, мои рекордисты — это два подковоноса с матрикулами Н 057 и Д 106, окольцованные 30 декабря 1936 г. и пойманные мною вновь 16 января 1952 г., то есть пятнадцать лет спустя. Во время кольцевания это уже были взрослые животные, что увеличивает их возраст минимум до шестнадцати лет. Нужно добавить, что при осмотре не было замечено значительной сточенности зубов или каких-либо других резко выраженных признаков старости. Это ставит по-новому, или во всяком случае в новом и неожиданном свете, вопрос о максимальном сроке жизни этих животных. Я лично думаю, что он легко может превышать двадцать. Поэтому не приходится удивляться, что летучие мыши шесть-семь месяцев спят почти летаргическим сном — это дает им возможность значительно экономить жизненные силы. Вероятно, две упомянутые шестнадцатилетние летучие мыши за время их жизни покрыли тысячи километров расстояния, совершали длительные миграционные перелеты, отдаленные путешествия, но правдивость обязывает меня заявить, что я их нашел в том же гроте Лябастид (Верхние Пиренеи), где их окольцевал пятнадцать лет назад.

К сказанному я могу добавить, что с подковоносом Н 057 мы старые знакомые. Судите сами: окольцевав его, как уже упомянуто, в 1936 г., я его ловил и опять выпускал в 1937, 1939, 1941, 1948 и, наконец, в 1952 гг. Четыре раза он был в гроте Лябастид и три раза в двух километрах оттуда — в пропасти Эспаррос. Не теряю надежды, что буду продолжать ловить его часто и еще долгое время; надеюсь ради него и ради себя. Если же он меня узнает, то, наверное, сочтет ужасно надоедливым!

В связи с этим нужно упомянуть о случае с одиночкой подковоносом, которого мы окольцевали в одном погребе деревни д’Озас (Верхняя Гаронна) 23 марта 1940 г.

Эту летучую мышь мы опять там ловили в 1944, 1946 и 1947 гг., и уже в другом месте 31 октября 1952 г., то есть двенадцать лет и семь месяцев спустя.

Всякий раз мы ее находили в погребе прицепившейся к одной и той же балке, и даже в том же самом месте. Эта оседлая пещерная обитательница и, можно даже добавить, домоседка, видимо, имеет свои твердо установившиеся, неизменные привычки.

Во всяком случае это животное выбрало себе спокойное, теплое убежище; но иногда приходишь в изумление, обнаружив, что некоторые летучие мыши зимуют и погружаются в спячку в вестибюлях пещер, открытых для ветра, холода и сырости. Нередко находишь их глубоко спящими и блестящими от целиком их покрывающих капель сконденсировавшейся воды. На ощупь они совершенно холодные, даже заледеневшие, и тем не менее они живы — перенесут зиму и оживут весной.

В глубоких и холодных пропастях, подобных пропасти Мартеля и Хенн-Морт, мы находили изредка летучих мышей (больших ночниц и широкоухов), живущих там на двухсотметровой вертикальной глубине при температуре 3–4 градуса.

Но рекорд существования в таких условиях, наверное, принадлежит ушанам, которых мы находили (правда, мертвыми, мумифицированными) в глубине грота Дево, в горном цирке Гаварни. Эта пещера, частично заполненная льдом, находится на высоте 2900 метров, и температура в ней колеблется между 1 и 3 градусами!

Летучие мыши, во всех отношениях животные парадоксальные, обладают еще и другими необычайными особенностями, заслуживающими подробного описания., Мы здесь хотели упомянуть о наиболее характерных и не сомневаемся, что будущее еще имеет в запасе не один сюрприз для тех, кто займется изучением физиологии, нравов и поведения этих странных животных.

В 1935 г. в книге «Аи fond des gouffres» («В глубине пропастей») мы писали: «Кто знает, может быть, когда-нибудь в тишине лаборатории или в недрах грота какой-нибудь биолог проникнет в тайну утонченных органов чувств этих парий творения. Кто знает, не приведет ли это к изобретению средства вернуть слух глухим и даже зрение слепым или по крайней мере его заменить?»

С тех пор как эти строчки были написаны, на поставленный в них вопрос был дан ответ сенсационным открытием, объяснившим совершенство полета летучей мыши в абсолютной темноте. В свете этого поразительного открытия мы не можем отказать себе в удовольствии повторить предсказание, что через несколько лет благодаря еще более глубокому изучению летучих мышей удастся сконструировать портативный точный прибор, построенный по принципу радара, но с применением ультразвуков, который будет компенсировать слепоту и позволит невидящим легко и без всякого риска избегать самые разнообразные препятствия.

Будем верить в изобретательный гений человека, направленный на изучение, подражание и воспроизведение наблюдаемых в природе чудес. Летучей мыши уже и без того принадлежит почетное место и право на признательность человека, потому что она помогла ему осуществить самую его заветную и смелую мечту: именно с этим животным связано одно из замечательнейших изобретений всех времен — изобретение способа преодолеть силу тяжести и с земли подняться в воздух.

И действительно, один гениальный человек (и этот эпитет никто не будет оспаривать} долго и терпеливо изучал анатомию скромного нетопыря и, точно воспроизведя строение его крыльев, построил летательную машину, названную им «Летучая мышь», на которую она до странности была похожа.

На этой своей машине, снабженной паровым двигателем, Клеман Адер совершил первый полет. Это произошло 9 октября 1890 г. Аэроплан покатился, оторвался от земли и пролетел над парком замка Арменвильер в департаменте Сены и Уазы.

В первый раз человек летел на воздушном корабле тяжелее воздуха[75]. Это было вечером, почти в сумерки, когда летает и летучая мышь, и мы, несомненно, ей обязаны этим чудесным изобретением. Поэтому поблагодарим крылья летучей мыши и признаем, что хотя само животное некрасиво, но его безобразие вполне окупается той искрой гения, которую оно заронило в ум Адера.

Можно только пожелать, чтобы не только безобидные, но и полезные летучие мыши, так несправедливо презираемые и напрасно внушающие страх, заслужили бы в будущем благодарность тех, кто утратил зрение, направив работы какого-нибудь ученого, который станет «отцом слепых».