Трое из Жана-Парижа

Старые письма. Опавшая листва ушедшего столетия, даже тысячелетия.

Жухлые страницы, ломкие края. Хранители голосов, мыслей и утраченного тепла, которым навеки окутано прошлое.

Куцые, написанные второпях на коленке. Они выскальзывали из почтового ящика прямиком в нетерпеливые руки.

Длинные и обстоятельные, на пять-шесть страниц. Эти делали конверт неприлично пухлым и обещали увлекательное чтение.

Буквы, как и их хозяева, разноликие.

Мелкие, похожие на бисер, усыпают вырванный из тетради листок, теснятся и соскальзывают за края.

Размашистые маршируют, как гренадеры, по разлинованному бумажному плацу.

Круглые, точно валуны в горной речке, катятся, подпрыгивают, подгоняют друг друга выпуклыми боками.

А за буквами – люди.

В первом ряду те, кто ушел, но в потертом письме оставил немного себя, юного и чуточку бестолкового. Можно коснуться их, покинувших настоящее, кончиками пальцев. Они там, по ту сторону букв.

Вслед за ушедшими – живые, повзрослевшие, отягощенные грузом лет и километрами расстояний, несбывшимися надеждами и утраченными иллюзиями. Они уже и не помнят, какими остались в письмах.

За выцветшими строчками – девчонки с сахарными начесами, обесцвеченными челками и серебристыми тенями на веках. Мальчишки – с гитарами, запасом разбивающих сердца песен и дерзким прищуром глаз.

Одно общее есть у всех.

Город, в котором выросли.

Кто-то здесь же родился и огласил криком прилегающее к роддому озеро.

Кого-то привезли младенцем, туго обернутым в кокон байкового одеяла.

Кто-то заявился угрюмым подростком, и город принял его в свои знойные, припорошенные пылью объятия.

И покатилась жизнь, как перекати-поле по бескрайней степи…