Тучков мост

Мальчик в красной рубашке

Папа говорил, что раньше здесь была окраина. Теперь город шагнул через кладбище, стиснув его между потемневшими от времени кирпичными заводиками и многоэтажными громадами новостроек.

Пойти на кладбище предложил Генка. Кто-то сказал ему, что там похоронена няня Пушкина Арина Родионовна. Но вот где её могила — неизвестно. Затерялась могила.

— Представляешь, если мы её найдём! — говорил Генка. — Вот будет сенсация!

— Разбежался, — сказал я. — Взрослые за столько лет не нашли, а ты хочешь с ходу, раз, Два — и нашёл.

— Да может, они и не искали особенно, откуда ты знаешь? И потом — вдруг нам повезёт? Ты же помнишь, сколько там плит, на которых и не разобрать, что написано. Кладбище-то, считай, почти заброшенное. Эх, жаль, раньше всем кресты ставили. А то бы ей наверняка какого-нибудь кота на золотой цепи посадили б.

Назвать кладбище заброшенным в общем-то было нельзя. Возле главного входа, там, где в густой зелени старинных вязов пряталась маленькая голубая церковь, всё выглядело в порядке, если не считать тёмно-бурой ржавой пудры, густо осыпавшей узорчатые решётки оград. Но чем дальше продвигаешься вглубь по мощённой булыжником аллее, тем больше видишь разрушений и запустения: поваленный крест, сдвинутая плита в трещинах, опрокинутая ограда или отбитые крылья, а то и голова, у какого-нибудь мраморного ангела.

В том месте, где к кладбищу примыкает вагоноремонтный цех, дощатый забор развалился, и на запущенных могилах там и сям можно было увидеть тяжёлые ржавые диски трамвайных колёс.

Ещё кладбище облюбовали собачники. Рядом, на берегу реки, у них была устроена площадка для дрессировки. По дороге на эту площадку собачники шли непременно через кладбище. Там они со спокойной душой отпускали поводки, и собаки с довольными мордами носились по извилистым дорожкам и по заросшим лопухами надгробиям, оставляя свои собачьи расписки на гранитных крестах. Я сам очень люблю собак и уже не первый год выпрашиваю у родителей купить мне хотя бы маленького терьера. Но когда я вижу, как собаки гадят на человеческие могилы, пусть даже и заброшенные, становится как-то не по себе.

Мы с Генкой долго бродили по дорожкам, разбирая высеченные на камнях старинные эпитафии, некоторые из них были даже в стихах. В одном месте мы наткнулись на братскую могилу, выложенную огромными тяжёлыми камнями. Раньше я думал, что братские могилы делали только во время войны. Но вот мы стояли перед могилой, в которой были захоронены петербургские рабочие-строители. Они погибли во время постройки Казанского собора. А было это в самом начале девятнадцатого века.

Могилу Арины Родионовны мы, конечно же, не нашли. Сделать это в наше время, наверное, уже просто невозможно. Когда мы собрались идти домой, Генка вдруг закричал:

— Серёга, смотри! Император! Ух ты! Как это он сюда попал?!

Я подбежал и посмотрел на чёрную гранитную плиту, густо поросшую бурьяном.

— Читать до конца нужно, — сказал я. — Ты так и задачки в школе решаешь — прочтёшь две строчки и скорей руку тянешь.

— Да чего ты ворчишь? Тут же написано…

— Вот именно что написано, — сказал я и прочёл вслух:

— Здесь лежит тело… его Императорского Величества гренадерского полка… Дальше что-то неразборчиво… А, вот! Поручика Нестерова Георгия Евграфовича, героя Крымской войны 1853–1856 годов. Ясно? В старину полки-то все императоскими считались.

— Верно, ошибочка вышла, — сказал Генка, смахивая ладонью мусор и бутылочные осколки с плиты. — Герой Крымской войны. Может, вместе с Корниловым и Нахимовым воевал. Главная-то битва как раз за Севастополь была.

— Наверняка участвовал, — сказал я. — Раз герой.

— Слушай, — сказал Серёга, — уж не твой ли это родственник? А? Ты ведь тоже Нестеров.

— А что, — сказал я. — Может, и родственник.

— О! Обрадовался! Я просто так ляпнул, а он уже и доволен. Если все Нестеровы, да ещё Ивановы с Петровыми родственники, тогда… — Что будет тогда, Генка не знал и только развёл руками.

— Ну, может, и не родственники, но ведь и не чужие, — сказал я. — Жаль, пропадёт скоро могила. Затопчут.

Вечером за ужином я пощёлкал пальцем по газете, за которой, как обычно, прятался папа, и сказал:

— Пап, я вот хочу спросить…

— Валяй, — ответил он из-за газеты. — Что-нибудь, как всегда, серьёзное?

— Ну, в общем, да.

— Ага. Значит, тебя, скорей всего, интересует, что появилось раньше: яйцо или курица? Угадал?

— Старо, — сказал я. — Да положи ты хоть на минуту свою газету.

Папа отложил газету, наморщил лоб и сказал:

— Ну-с, в таком случае ты хочешь спросить, сколько лет было Ромео, когда он влюбился в Джульетту.

— Ромео было шестнадцать, но меня это совершенно не волнует. Слушай, ты можешь хоть минуту побыть серьёзным?

— Минуту? Минуту могу. — Папа снял с руки свои электронные часы и включил секундомер. — Я тебя слушаю. Внимательно и чутко.

— Вот у меня дед был, — сказал я. — Твой отец. Я его хорошо помню. Знаю, что он до пенсии в порту работал диспетчером. А на войне был морским офицером, на крейсере «Кирове» плавал. В общем, знаю. А вот кто был его отец? Твой дед.

— Видишь ли, — сказал папа, — мой дед умер в сорок втором году. В блокаду. Так что я уже родился после и, стало быть, никогда его не видел. Ну, кое-что про него я, конечно, знаю… Звали его Александром Тимофеевичем, а работал он технологом… Или нет, гидрологом… М-м-м, не помню точно. Отец, знаешь, мне говорил, да я как-то…

— Ну а кто был его отец? Твой прадед?

— У-у-у, куда загнул. Спроси что-нибудь полегче. Я тебе скорей отвечу, кто был прадедушка у Ивана Грозного.

— Вот видишь, — сказал я, — что получается? Чепуха какая-то получается. О том, как какой-нибудь германский царёк перед Папой Римским в Каноссе на пузе ползал и прощенья у него вымаливал, мы знаем — в школе проходили. О том, что Эрик Рыжий был рыжим — тоже знаем. А про собственного своего деда или прадеда и не знаем ничего. Это ж дико странно, согласись?

— Понимаешь, Серёжа, — сказал папа. — Дело тут вот в чём. Дело в том, что сегодня изменилась система ценностей.

— Это как? — не понял я.

— А вот как. Раньше человека за что ценили? За его происхождение, за родословную. Чем древнее и знатнее род, тем выше стоял человек на общественной лестнице. Если род княжеский или, скажем, графский — хорошо. Почёт и уважение и всяческие там материальные блага тебе обеспечены. Если просто дворянский — тоже неплохо. Ну и так далее. Вот и получалось, что человек мог быть сам по себе абсолютный нуль, пустое место, но если он был знатного рода, жилось ему всё равно припеваючи. Теперь же мы ценим человека как такового по уму, по способностям, по преданности делу и тому подобное. А какой там у него был род — никого не интересует. Для жизни, для общества это не имеет значения… Я тебе популярно объясняю?

— Ещё как популярно. Почти слово в слово, как у нас в учебнике написано. Только это неправильно. Вернее, не совсем правильно. Конечно, человека нужно ценить за способности. Это ясно. Но сам-то человек должен знать, откуда он. Для себя. Вот у нас на полке книжка стоит — «Потомки Пушкина». Они ведь всё-всё про себя знают. Я, конечно, понимаю, что тут всё дело в Пушкине. Но страна-то наша не из одних Пушкиных или, например, Ломоносовых состояла. Что ж, у кого в роду Пушкина не было, тот и знать про себя ничего не должен? Про свою историю? И потом, не может такого быть, чтоб у человека во всём роду никого интересного, чем-нибудь да примечательного не было. Наверняка были. Кто-нибудь воевал хорошо, храбро. Пусть даже и рядовым, но шёл, например, с Суворовым через Альпы. Кто-нибудь мастером был классным, ну вроде Левши, или на гуслях лучше всех играл, пел, сказки рассказывал, пахал всем на зависть… Да мало ли… Вот мы с Генкой сегодня на кладбище были. Там есть могила поручика Нестерова, героя Севастопольской обороны, между прочим. А вдруг это наш прадедушка? Или родственник? Мы же не знаем. Но пусть даже и не наш. Пусть других Нестеровых, которые в соседнем микрорайоне живут. Они-то ведь тоже не знают и знать не хотят. Если рассуждать так, как ты. А на могилу собаки гадят и пьяницы пустые бутылки бросают. Разве это правильно?

Наверное, никогда в жизни я не говорил так долго. Я даже сам удивился, когда замолчал. И папа, похоже, тоже удивился. Он встал и как-то странно долго на меня смотрел. Он и про часы свои с включённым секундомером забыл. Часы лежали на столе, и я видел, как зелёные секунды нервно бились на серебристой панели индикатора.

Потом папа сказал:

— А ведь ты, Серёга, прав. Как ни странно, сам я никогда об этом глубоко не думал. Знаешь, учился много, работал бог знает сколько, и всё спешил, спешил. Всё новый мир торопился построить. А про старый и не вспоминал почти. Н-да… Вот мы в учебнике истории слово «знать» встречаем, и сразу нам пышная свита на конях представляется. Вся в шелках и золоте. А ведь существительное «знать» это и глагол «знать». То есть ведать, помнить…

Папа хотел ещё что-то сказать, но в это время пришла мама. После дежурства мама всегда усталая и оттого, наверное, сердитая. Папа помог ей раздеться, вытащил тапки из-под шкафа, потом сказал:

— Слышишь, Лена, сын-то твой заинтересовался генеалогическим древом. Желает знать свою родословную.

— А он каким угодно деревом готов интересоваться, только не уроками, — сказала мама. — Ты дневник у него проверил? Ты знаешь, что у него по математике за контрольную двойка? Мы зачем, спрашивается, ему вычислительную машину покупали? Чтобы он кота на нём учил?

«Ну, поехала», — с тоской подумал я. И далась же ей эта техника! Как чуть что, сразу про компьютер вспоминает. Будто он голову может заменить. Хорошо ещё про кубик Рубика не вспомнила. А то как начнёт прорабатывать, так сразу: «Все нормальные дети давно научились собирать кубик Рубика. А ты даже один слой не можешь. Бестолочь!» Но разве я виноват, что терпеть не могу этот дурацкий кубик? У меня к нему прямо отвращение. Когда я вижу, как ребята с безумным упорством крутят этот кубик, меня сразу в дрожь бросает и скулы сводит.

— Мама, — сказал я спокойным голосом, — я ведь тебе уже много раз объяснял: вовсе я не собирался учить Барсика работать на вычислительной машине. Что я — сумасшедший? Просто я хотел сделать такую смешную фотографию и послать на конкурс. Я даже и название придумал: «В лапу со временем».

— Очень остроумно. А к хвосту кошачьему машинку привязать хотел — тоже для конкурса? Дикарь. Если б ты научился как следует на компьютере работать, ты бы двоек по математике не получал. В отличие от бездельников, он никогда не ошибается.

— Вот это-то и страшно, — сказал я.

Мама, не донеся расчёску до волос, повернула голову и с недоумением на меня посмотрела:

— Сергей, ты всегда понимаешь, что говоришь?

— Ну, в общем, да. Когда внимательно слушаю.

Папа не выдержал и прыснул в кулак. Мама тоже засмеялась и махнула рукой.

— Два бездельника, честное слово! Вместо того чтобы как следует проработать с ним «Дети подземелья» — или что там у них по программе, он рассказывает ему всякие байки. Ну, всё, идите учить уроки. А потом рисуйте свои деревья.

В комнате папа рассеянно полистал мой дневник, походил по комнате, потом сказал:

— Знаешь, что. У отца, ну у деда твоего, была родственница. Не то троюродная сестра, не то тётка какая-то. Он ей вроде писал иногда. Надо бы поискать её адрес. Завтра суббота, ты в школу пойдёшь, а я буду антресоли разбирать. Попробую найти. Вот если найду, то мы ей и напишем. Отец, помнится, говорил, что она старше него. Так что у неё можно будет узнать и про деда твоего, и про прадеда.

На другой день, когда я пришёл домой после школы, папа сказал:

— Ну, нашёл я адрес. И как зовут узнал: Вязьмикина Вера Ивановна. Живёт в Весьегонске — есть такой городок в Калининской области.

— Так давай письмо писать, — сказал я. — Я сейчас по дороге конвертов купил. А то, думаю, вдруг дома конвертов нет.

— Да-да, конечно, можно написать, — задумчиво сказал папа. — Но у меня есть идея поинтересней. Что, если мы с тобой махнём в этот Весьегонск на машине? А?

— Как? Прямо сейчас? — удивился я.

— Нет, не сейчас, конечно. Вот слушай: через пять дней майские праздники. Так?

— Так.

— Наша мама, как известно, нас бросает. Она изволит лететь по турпутевке в Алма-Ату. Ну а мы с тобой что будем киснуть три дня? Сядем да и поедем. Для чего, спрашивается, мы машину покупали? А до Весьегонска всего-то километров четыреста. Часов за шесть запросто доедем. Ну? Почему не слышу «ура»?

— Ура! — завопил я и кинулся к папе на шею, чуть не свалив его с ног.

Хуже нет ждать, пока время пройдёт. Время будто чувствует, что ты его торопишь, и начинает над тобой издеваться. Это всем известно. Но всё-таки дни, остававшиеся до нашего отъезда, проползли. Рано утром мы проводили маму в аэропорт и, не заезжая домой, помчались на восток, в старинный город Весьегонск.

Папа не ошибся — не прошло и шести часов, как мы въезжали в город.

Улица, которую мы разыскивали, оказалась на окраине. Выглядела она совсем по-деревенски: пыльная грунтовая дорога, заросшая по обочинам крапивой и лопухами, потемневшие деревянные домики с палисадниками, ограждёнными от улицы зелёным штакетником.

Тёткин дом ничем не отличался от своих соседей. Только на окнах я заметил деревянные резные ставни, свежевыкрашенные голубой краской. Во дворе за деревянным, врытым в землю, столом сидели двое мальчишек. Перед ними стоял маленький переносной телевизор с тонкой антенной. Наверное, по телевизору показывали что-то смешное: мальчишки дружно хохотали и радостно пихали друг друга локтями. Они так увлеклись, что даже не заметили, как мы отворили калитку и подошли. В это время из телевизора голос известного актёра прокричал: «Ну что, Горацио? Дрожишь и бледен? Пожалуй, это не одна фантазия?»

— Вот уж никогда бы не подумал, — громко сказал папа, — что «Гамлет, принц датский» такая смешная пьеса.

Мальчишки подняли головы и с удивлением на нас уставились. Один из них, на вид постарше, встал и, слегка смутившись, сказал:

— Да нет. Это у нас телевизор так показывает. Совсем испортился. А вы к кому?

— Мы ищем Вязьмикину Веру Ивановну. Она здесь живёт?

— Вязьмикина? Нет, такие тут не живут.

— Тут мы живём, Гавриловы, — сказал мальчишка помладше и тут же получил лёгкую затрещину.

— А ты не суйся, пока не спрашивают! Сбегай-ка лучше — позови мать.

Вскоре из дома вышла полная молодая женщина с добрым усталым лицом.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вы кого-то ищете?

— Мы бы хотели видеть Вязьмикину, — сказал папа. — Веру Ивановну Вязьмикину.

Женщина растерянно развела руками:

— Так она ж померла. Года уж четыре тому назад. Васятка, мы сколько времени тут живём?

— Три с половиной года, — не задумываясь отчеканил старший мальчишка.

— Вот, стало быть, тогда и померла. Она ведь одинокая была, ну нам исполком этот дом и отдал.

— Значит, вы её не знали? — спросил папа.

— Нет, совсем не знали. И не видели никогда. А вы кто же будете? Родственники?

— Ну, в общем, да. Родственники. Правда, очень далёкие. Так, знаете ли, десятая вода на киселе.

— Так, может, вы насчёт какого наследства?

— Нет-нет-нет, — поспешно сказал папа. — Этот вопрос нас совершенно не интересует, нам бы другое узнать: не осталось ли у вас от неё каких-нибудь бумаг, фотографий… Ну, вы понимаете.

— А как же, остались. Вещички-то её мы в сарай сложили. Ну какие там у старушки вещи были: кровать железная да шкаф-развалюха. А вот ларчик с бумагами в доме лежит. Я Пете, мужу-то, ещё тогда сказала — мало ли, говорю, какие родственники сыщутся… Да вы проходите в дом-то, проходите. Милости просим. Мальчонка-то устал, поди. Вы откуда ж приехали?

Если снаружи дом был настоящий деревенский, то комната, в которую нас провела хозяйка, выглядела совсем как любая городская квартира: полированная стенка, тахта, покрытая клетчатым пледом, цветной телевизор. Только пол был дощатый, крашеный.

Не успели мы с папой хорошенько оглядеться, как на столе появился чайник и блюдо с румяными пирожками. Папа пытался было протестовать, но хозяйка и слушать не хотела.

— Вот, перекусите маленько с дороги, а там, глядишь, и обед поспеет, — говорила она, разливая чай.

— А вы разве не будете? — спросил папа, увидев на столе только две чашки.

— Ни-ни-ни, я не буду. Диета у меня строгая. А вы кушайте, не стесняйтесь. Сейчас я вам ларчик-то старушкин принесу.

Она вышла и вскоре вернулась, держа в руках деревянную шкатулку размером со среднюю коробку из-под торта. Шкатулка когда-то была покрыта лаком, но теперь лак стёрся, и шкатулка имела неопределённый тёмно-серый цвет старого пропылённого дерева. В общем, это был обыкновенный деревянный ящичек с откидной крышкой.

Хозяйка поставила шкатулку на стол и сказала:

— Ну, вы сидите, отдыхайте, смотрите, а я тут рядом, на кухне буду. Кликните, если что.

И она ушла.

— Ну, открывай, — сказал папа.

Я осторожно придвинул шкатулку к себе и вдруг почувствовал, что почему-то волнуюсь. У меня даже ладони вспотели, и я вытер их об штаны. И только после этого открыл крышку.

В шкатулке были письма. Несколько пачек, аккуратно перетянутых выцветшей тесьмой. Под ними ветхая картонная коробка с двумя десятками пожелтевших фотографий, а ещё ниже, на самом дне, лежала плоская металлическая коробка, на которой старым русским шрифтом было написано: ЛАНДРИНЪ.

— Знаешь, что такое ландрин? — спросил папа, вынимая коробку.

— Какие-нибудь старинные папиросы, — сказал я. — На портсигар похожа.

— Нет, это конфетки такие были. Леденцы.

Папа осторожно открыл коробку, и мы с любопытством заглянули внутрь. Там лежал совсем маленький, величиной со спичечный коробок, портрет мальчика в красной рубашке-косоворотке. Длинная светло-русая чёлка падала мальчишке на глаза, а серьёзное, немного грустное лицо было усыпано веснушками. Среди старых, пожелтевших бумаг и фотографий портрет казался совсем живым, будто только вчера написанным.

Папа перевернул портрет, и мы увидели на обороте надпись от руки: «Хранить тщательно. Онъ начало».

— Во как! — сказал папа и посмотрел на меня.

— Но кто он-то? Почему не написано? — спросил я, разглядывая надпись.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво сказал папа, снова поворачивая портрет лицом.

— А что значит «он начало»?

— Надо полагать, начало фамилии, рода.

Прищурившись, папа ещё пристальнее вгляделся в миниатюру, потом посмотрел на меня и с удивлением сказал:

— А ведь он на тебя похож, ей-богу!

— Да ну, шутишь.

— Честное слово, похож, — сказал папа и сбросил мне волосы на лоб. — Ну прямо очень! Веснушек только не хватает, и волосы у тебя потемнее… Надо же, как интересно!

Я завертел головой, ища зеркало, но, как назло, зеркала в комнате не оказалось.

— Эх, жаль, зеркала нет! — сказал я.

— Ничего, ничего, насмотришься ещё, — сказал папа. Он развязал тесёмку на самой толстой пачке писем и принялся перебирать пожелтевшие страницы.

— Гляди-ка, письмо от моего деда Александра Тимофеевича. Помнишь, я говорил тебе, он в блокаду от голода умер?

— Помню. Значит, это мой прадед?

— Совершенно верно. А письмо, судя по дате, может быть, последнее. Видишь — ноябрь сорок первого. Прочесть?

— Ещё спрашиваешь! Конечно!

Я чувствовал, что папа тоже разволновался, даже руки его, державшие письмо, слегка дрожали. Он откашлялся и начал:

«Милый друг мой Верочка, у меня большая радость — получил наконец письмо от Миши. Только вышел из бомбоубежища после обстрела, гляжу — почтальон. Самое главное, Миша жив. Жив и даже не ранен. Сейчас он в Севастополе, командует ротой. Бои там, похоже, ужасные. Ну да где сейчас лёгкие бои! Ничего, даст Бог, выстоим. И Севастополь нам защищать не впервой. Может быть, ты помнишь, дядя Павел рассказывал нам про нашего прадеда, героя обороны Севастополя в Крымскую кампанию. И вот теперь там наш Миша. Надо будет непременно написать ему об этом. И ты, Веруня, тоже напиши ему обязательно и расскажи всё, что помнишь. Не говори только, что у нас в Питере начался голод. Не надо… Костя по-прежнему на Севере, на «Тумане». Третьего дня был от него сослуживец, совсем молоденький лейтенант. Посылку от Кости принёс и письмо. Жаль только, не посидел ни минуты — торопился очень. Видишь, сколько у меня добрых новостей.

И как же, однако, горько, что не может разделить со мной радость незабвенная Лена…»

— Погоди, папа, — прервал я чтение. — Что-то я не всё понимаю. Тут столько имён… Миша — это кто?

— Брат твоего деда. Мой дядя, стало быть. Отец, помнится, говорил, что он в Севастополе погиб.

— А Костя?

— Ну как же! Это и есть твой дед, Константин Александрович. А «Туман» — сторожевой корабль, на котором он в войну служил. Ещё тут, как видишь, Лена упоминается. Надо полагать, речь идёт о моей бабке Елене Васильевне. Её убило бомбой в самом начале войны. А вот кто такой дядя Павел — увы, не знаю.

— Слушай, папа, а ты обратил внимание, здесь вначале говорится о каком-то прадеде, герое обороны Севастополя? Как же его звали?

— Тоже не знаю.

— А помнишь, мы с Генкой на кладбище могилу поручика Нестерова видели. Тоже герой Севастополя в Крымскую войну…

— Ну, это скорей всего случайное совпадение. Хотя, впрочем… Вот что, Серёга: видишь, сколько тут писем, фотографий, бумаг разных. Если во всём этом внимательно разобраться, можно узнать очень много. Как, берёшься?

— Берусь. А ты мне поможешь?

— Обязательно.

Я снова взглянул на портрет мальчика в красной рубашке, и лицо его уже не казалось мне серьёзным. Скорей, в нём можно было угадать какое-то нетерпеливое ожидание, будто мальчишка хотел сказать: «Давай, Серёга, не робей! Разбирайся быстрей! Давно пора познакомиться».

Домой мы возвращались уже ночью. Папа усадил меня на заднее сиденье и велел спать. Но спать совсем не хотелось. Мягким зелёным светом мерцала приборная доска, играла тихая старинная музыка, а за окнами проплывали тёмные пространства бесконечных полей с дрожащими загадочными огоньками в глубине. И мне вдруг представилось, что мы с папой мчимся сейчас в машине времени. Мчимся туда, где нас ждут.

Рыбалка

Странно… Уж как он море любил, корабли — любой первоклашка знает. Флот построил, шведов прогнал, Петербург тут на Неве у Финского залива основал… А рыбу не любил. То есть не ел её. Терпеть не мог. Ему даже из-за этого попы разрешали пост не соблюдать. Что за царь такой русский, который рыбу не любит? Вон в Неве, я читал, больше сорока видов рыбы водится. Тут тебе и судаки, и лещи, и окуни — долго можно перечислять… Непонятно только, куда ж она, эта рыба, сейчас-то вся подевалась?

Я сидел на гранитных ступенях на спуске к Неве уже четвёртый час, а в моём полиэтиленовом мешке трепыхались всего пять рыбёшек: один окунёк, три плотвички и уклейка. Малюсенькая, с мизинец. А вот окунёк приличный, сантиметров двадцать пять… Ну, ладно — двадцать. Но это всё с утра было, вначале. А потом — как отрезало! Клевала только кабзда. Да разве ж это рыба? Её даже коты не едят. И место у меня насиженное, и сидел я правильно — всё без толку. Что значит правильно сидел? А вот что.

За моей спиной — «горка». Институт горный так многие называют. А по бокам института, слева и справа от входа, древние греки. Изваяния каменные. У них там какая-то древнегреческая борьба развернулась. Так вот надо сесть точно между ними. И не оборачиваться. Тогда хороший клёв будет. Должен быть. Только, похоже, не сегодня. Н-да… Зря я, выходит, школу прогулял. Штаны тут на холодном камне просиживал. А тут ещё вдруг есть захотелось, да и холодно стало.

— Ну что, рыболов, поймал рыбу? — услышал я за спиной Генкин голос.

— А, Генка, ты… Что-то вроде рановато. Я ещё тебя не ждал, — ответил я, не оборачиваясь. Мне показалось, что клюёт.

— Так Зинаида последний урок отменила. Комиссия какая-то в школу нагрянула.

— Ну, ты Зинаиде про меня сказал?

— Всё сказал, как договаривались. Бежал по лестнице, в школу жутко торопился, подвернул ногу, захромал. Сидит теперь дома, лёд прикладывает…

— Правильно, молодец. Ну, пошли? А то есть хочу — ужас как!

Генка спустился по ступенькам и присел рядом со мной.

— Так ты говоришь, много поймал?

— Я говорю, мало поймал. Почти ничего. Вон, погляди.

Генка заглянул в мешок и брезгливо сунул туда палец.

— Не густо, — сказал он и вытер палец об штаны. — А домой нам сегодня не попасть.

— Это почему?

— Потому. Ключи я забыл.

— И мои?

— И твои. Они же на одном колечке.

Тут надо пояснить.

Живём мы с Генкой в одном доме и в одной парадной. Только он на четвёртом этаже, а я на третьем. В школу вместе ходим с первого класса. И уроки вместе делаем, и гуляем. Всё хорошо. Но тут вдруг начал я ключи от дома терять. Раз потерял, два. На третий мама говорит:

— Вот что, друг сердечный. Отдам-ка я ключи Геннадию. Он человек серьёзный, ответственный. Будет тебя после школы домой впускать. Всё равно вы всегда вместе ходите — и на уроки, и с уроков…

— А может, ты их просто потерял? — спросил я.

— Да нет, точно дома оставил. Они ж в прихожей на гвоздике всегда висят. А сегодня — я сейчас вспомнил — на гвоздик кто-то шарф повесил. Папа, наверное. Ну я и…

— Понятно. Папа виноват. И что теперь делать?

— Вообще-то мама обещала пораньше прийти. Часов в шесть.

— Во сколько?! В шесть?! — Я присвистнул и посмотрел на Генку испепеляющим взглядом. — Да я ж с голоду до шести помру… Вот что, человек серьёзный, ты сегодня в столовку в школе ходил?

— Ну, ходил.

— И что ты ел? По пунктам, пожалуйста.

— Да всё как обычно. Винегрет на закуску.

— Так, четыре копейки. Дальше.

— Пюре с сарделькой…

— Хорошо, двенадцать копеек. И четыре пирожка — шестнадцать. Ну и на десерт?..

— Чай с пончиком. — Тут Генка почему-то замялся, вздохнул и добавил: — Я ещё это… ромовую бабу взял.

— О-о, гурман, гурман, — сказал я злорадно. — Ромовую бабу аж за десять копеек. Так ведь?

— Так.

— Итого, ты истратил тридцать копеек. А сколько тебе родители на обед дали?

— Да я сам взял. У нас там в серванте банка с мелочью стоит. И взял я… Сейчас вспомню. Ага. Двадцать копеек, гривенник, и ещё пятнадцать.

— Понятно. Ты взял сорок пять копеек. А истратил тридцать. Значит, у тебя осталось пятнадцать копеек. Отлично! Сейчас купим… То есть ты мне купишь… Да, ты мне купишь два пирожка с повидлом и большой свежий бублик с маком. Жить можно!

Генка встал и сначала полез в правый карман брюк, потом в левый, потом полез в карманы курточки и, наконец, открыл портфель. Копался он в нём долго, даже учебники зачем-то перетряхивал. В конце концов мне это надоело.

— Ну что, потерял пятнадцать копеек? — спросил я.

Генка виновато захлопал глазами и сказал:

— Странно. Может, у меня дырка в кармане?

— Как это «может»?! — начал я злиться. — Дырка — она или есть, или её нет. Ты ж только что по карманам шарил! Ну всё, хватит, пошли отсюда.

Мы вышли на Большой проспект и присели на скамейку. Говорить ни о чём не хотелось. Я злился на Генку, а он… он, наверно, переживал, что так много сегодня накосячил. Хотя переживать-то надо было мне. Ведь это я школу прогулял. И ещё неизвестно, как всё обернётся. Да и есть мне хотелось всё больше и больше. Я вдруг вспомнил, что в мешке с выловленной рыбой у меня лежит кусок сырого теста, смешанного с подсолнечным маслом. Я на такое тесто иногда рыбу ловлю. «Уж не съесть ли мне это тесто?» — подумал я. Но тут же вспомнил, что в тесто я добавляю вату — чтобы оно на крючке лучше держалось. Вспомнив про вату, есть тесто мне расхотелось.

Тут Генка толкнул меня в бок:

— Серёга, ну-ка погляди во-он туда. Видишь, у гастронома автоматы с газировкой?

— Ну, вижу. Они всегда там стоят. И что?

— Надо поискать около них. Там люди часто мелочь теряют. Я однажды как раз у этих автоматов двадцать копеек нашёл. А Витька Клочиков — помнишь, длинный такой — так тот рубль нашёл!

— Да ну, ерунда, — сказал я. — Хотя… всё равно делать нечего. Пошли.

Мы долго топтались возле автоматов, но так ничего и не нашли. Я уж было хотел вернуться к скамейке, но тут Генка крикнул:

— О! Есть! — Он протянул мне раскрытую ладонь, на которой лежала потемневшая грязная копейка.

— Я счастлив, — сказал я. — Ты настоящий друг. И что делать с этой копейкой?

— Ну… — Генка замялся, — коробок спичек можно купить.

— Гениально, — сказал я. — Разведём костёр и сварим из моей рыбы уху.

— А знаешь что, — сказал Генка. — Ты это… попей газировочки. За копейку, правда, без сиропа. Но всё равно. Может, оттянет маленько.

— Что оттянет? — не понял я.

— Ну, этот твой аппетит. Может, не будет так сильно есть хотеться.

— А, давай, — сказал я. — Всё равно теперь.

Я сунул копейку в щель автомата, набрал воды и начал пить. Выпить я сумел только полстакана. Вода была очень холодная и какая-то кислая. В носу защипало.

— Не хочу больше, — сказал я и протянул Генке стакан. — На, будешь?

— Не, Серёга, спасибо, — сказал Генка, отодвигая мою руку.

— Правильно, он не будет. А меня эту кислую дрянь пить заставляет. Оттянет, оттянет…

— Всё, хватит, не ной, — решительно сказал Генка. — Сейчас я тебя накормлю. Ты вот мне скажи: ты чёрный хлеб любишь?

— Я сейчас всё люблю.

— А я так чёрный хлеб обожаю. С солью. Иногда, знаешь, дома вроде всё есть — и пирожки, и пряники, и колбаса какая-нибудь там с сыром. А я возьму кусок чёрного хлеба, посыплю солью и ем.

— Ты что, издеваешься?

— Спокойно! Идём сейчас на Средний, там у Восьмой линии столовка есть. А хлеб в столовых, как известно, бесплатный. На каждом столе ваза — ешь сколько хочешь.

Столовая самообслуживания на Среднем проспекте почему-то называлась «Полёт». Народу было не так, чтобы много, но и не мало. И всё же свободный столик у входа мы заметили сразу. Генка оказался прав: в центре стола стояла плоская, стеклянная ваза, наполненная чёрным, нарезанным на кусочки, хлебом. Хлеб был свежий, и от него исходил невероятно аппетитный ржаной аромат. Рядом с вазой стояли солонка, перечница и баночка горчицы.

Генка сразу уселся на стул и с видом победителя огляделся вокруг.

— Ну, что я говорил! Ешь — не хочу. И, главное, бесплатно. Халява, сэр!

Я тоже сел, а мешок с рыбой и удочку положил на пол, около стула.

— Слушай, а нас отсюда не вытурят?

— Да не боись ты. Вон сколько народу, никто и не заметит. Ешь давай. Можешь ещё горчичкой намазать, поперчить.

— Нет уж, спасибо, я так.

Я взял кусок хлеба, посолил и только в рот потащил, как услышал за своей спиной громкий, сердитый голос:

— Это ещё что такое?! Вы что тут расселись? Школу прогуливаете? А ну-ка, живо — марш отсюда!

Я обернулся. Позади нас стояла тётка в синем рабочем халате, с мокрой тряпкой в руке. Уборщица, наверно.

— Нет-нет, мы не прогуливаем, — явно трухнув, сказал Генка. — Мы так, после уроков… Покушать вот зашли…

— Покушать? — Уборщица с подозрением посмотрела на Генку и яростно вытерла тряпкой стол перед его носом. — А родители ваши где?

— Так это… На работе ещё, — сказал я. — Мы сами…

— Сами с усами, — ворчливо, но уже не так грозно сказала уборщица. — Ну, так в очередь встаньте в кассу, берите обед. У нас сегодня биточки с гречневой кашей — очень вкусные.

— Да, понимаете, нельзя нам, — сказал Генка, осмелев. — Мы на диете. Нам бы что-нибудь диетическое, кашку овсяную или рыбку.

Уборщица вновь посмотрела на нас с подозрением.

— Хм… А зачем же вы пришли-то сюда, раз больные? Идите тогда на Малый, в диетическую.

— А нельзя ли попросить вашего повара, — вкрадчиво сказал Генка, — сварить нам рыбки. Уху сделать. У нас рыба есть — наисвежайшая! Только-только из Невы, живая ещё. Честное слово!

— Какая такая рыба? — ошарашено спросила уборщица.

— Отличная рыба! — выпалил Генка. — Покажи, покажи, Серёга, наш улов, не стесняйся.

Я чувствовал, что Генку понесло куда-то не в ту степь и что сейчас может разразиться скандал. Но я, сам не знаю почему, пошёл у него на поводу. Я нагнулся под стол, чтобы достать свой мешок, и тут… Тут, как пишут иногда в детективных романах, события понеслись с бешеной скоростью. Я протянул руку к мешку и вдруг с изумлением увидел, что из него торчит рыжий кошачий хвост!

— Ах ты, паразит! — с возмущением закричал я и попытался схватить наглеца за шкирку. Но тот сумел извернуться, пулей выскочил из мешка и стремительно помчался по залу. В зубах он держал моего красавца-окунька.

— Батюшки светы! — всплеснула руками уборщица и выронила тряпку.

Кот между тем уже успел пробежать половину зала, по которому в это мгновение навстречу ему шёл молодой парень в клетчатой рубашке с подносом в руках. Не знаю, напуганный ли кот ничего не видел перед собой, или парень задумался о чём-то и не смотрел по сторонам, но только кот со всего маху врезался ему в ноги. Парень потерял равновесие, тарелка с гречневой кашей и биточками полетела в одну сторону, поднос в другую, а сам парень повалился на кадку с пальмой, которая стояла тут, наверно, для красоты.

— Хулиганы! — закричала уборщица. — Вот я вас сейчас в милицию сдам! Глафира, вызывай милицию!

Кто такая Глафира, я не знаю. Но пора было удирать. И как можно скорей. Я схватил удочку, Генка свой портфель, и мы как ошпаренные выскочили из столовой. На наше счастье, в этот момент к остановке подошёл трамвай. Опасаясь погони, мы кинулись к нему и, не раздумывая, заскочили в вагон. И только когда двери вагона с шипением закрылись, мы наконец смогли перевести дух.

— Ну ты даёшь! — сказал я, когда трамвай уже шёл по Шестнадцатой линии. — Какой повар! Какая уха! Ты вообще-то в своём уме?!

— Да ладно, Серёга, не нервничай, — сказал Генка. — Я ж для тебя старался. Я думал, разговорю эту тётку, она подобреет, ну и накормит нас своими биточками. Бесплатно.

— Оригинально… — сказал я. — Странно всё-таки, Генка, у тебя голова иногда работает.

— А рыбу ты ещё наловишь, это пустяки, — сказал Генка. — Придём домой, сварим уху… Кстати, мы на каком едем?

— Кажется, на восемнадцатом, — сказал я.

— Отлично! — сказал Генка. — Сейчас у него кольцо на Смоленке у кладбища. Там мостик есть. С этого моста великолепно клюёт.

— Ты-то откуда знаешь? Ты и удочку-то ни разу в жизни в руках не держал.

— А мне дядя Петя рассказывал. Он там такого леща вытащил, как… как всё равно сковорода. У тебя червяки остались?..

Не знаю, что за леща вытащил здесь неведомый мне дядя Петя, но лично мне показалось, что в Смоленке вообще никакая рыба не водится. Уже битый час я торчал на этом дурацком мосту, и у меня не было даже ни одной поклёвки. Поплавок лежал на воде как мёртвый. Генка слонялся возле меня и изнывал от скуки.

— Слушай, Серёга, — сказал он, — а вот что, если пойти на северный полюс и просверлить там дырку. Насквозь, до южного полюса. А потом в неё прыгнуть. Что получится? А получится то, что прыгать ты будешь вниз ногами, а выскочишь вверх ногами. Это как понимать? Парадокс какой-то.

— Знаешь, что, друг ситный, — сказал я, — ты бы лучше на кладбище сбегал, червей накопал. А то у меня почти закончились.

Но тут Генка вдруг встрепенулся, свесился с перил моста и закричал:

— Ух ты! Смотри, смотри, Серёга! Сомбреро плывёт!

— Какая ещё сомбрера?

— Да шляпа такая соломенная с большими полями. Мне как раз она нужна позарез. У нас же карнавал в школе скоро. Я хотел ковбоем быть…

Я посмотрел, куда показывал Генка. Действительно, по воде неторопливо плыла жёлтая соломенная шляпа с красной лентой по окружности. Как она здесь очутилась — непонятно. Скорей всего, на Неве её сдуло ветром с какого-то иностранного туриста.

— Лови, лови её на удочку! — как ненормальный кричал Генка. — Дальше забрасывай, а то уйдёт!

Я размахнулся и… То ли Генка меня под локоть толкнул, то ли я просто устал, но удочка вдруг совершенно неожиданно выскользнула у меня из руки и полетела вниз. Она шлёпнулась в чёрную воду Смоленки и, вслед за сомбреро, торжественно поплыла в Финский залив.

— Ну всё, Дон Педро, — сказал я и присел на поребрик. — Концерт окончен. Рыбу сожрал кот, удочка утонула в реке.

— Почему же утонула, она не утонула. Она бамбуковая… — виновато забубнил Генка. Но я так на него глянул, что он сразу замолчал.

— Ладно, пошли к дому. Там во дворе посидим.

Мы были уже близко от дома, когда заметили старушку в светлом ситцевом платке, с двумя большими сумками в обеих руках. Нетрудно было понять, что она боится перейти дорогу. Она то ставила одну ногу на проезжую часть, то убирала её назад на тротуар.

— Помочь бы надо, — сказал Генка.

Мы подошли.

— Давайте мы вам поможем, — сказал я.

— И сумки давайте, — сказал Генка.

Мы благополучно перешли дорогу и остановились у газетного киоска. Старушкины сумки оказались тяжёлые, как гири. Уж как их она сама тащила — не понимаю.

— Ах, мальчики дорогие, спасибо, спасибо вам большое, — принялась благодарить нас старушка. — Меня обычно-то дочка на вокзале встречает. А в этот раз я ей и не сообщила. Дай, думаю, сюрприз сделаю. Уж очень она любит, когда я к ней приезжаю.

— А где ваша дочка живёт? — спросил я.

— Да тут уже близко. Вот на этой улице. Или, как тут у вас, на линии. А дом тринадцатый. Там ещё магазин молочный на первом этаже.

— Мы вас проводим, — сказал Генка.

— Что вы, что вы, ребятки, вы и так мне помогли. У вас свои дела.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — сказал я. — Нам это совсем не трудно. А у вас вон какие сумки…

Через несколько минут мы были у нужного дома.

— Какой у вас этаж? — спросил я.

— Четвёртый, — ответила старушка.

— И лифта нет, — сказал Генка. — Я знаю, я тут был один раз. Вот что, мы вас до дверей проводим.

— Ах ты, господи! — всплеснула руками старушка. — Мне прямо уж и неловко. Совсем я вас, старая, заездила…

— Ничего, ничего, — сказал я. — Нам полезно. Для нас это вместо физкультуры. Где ваша парадная?

Добравшись до дверей квартиры, мы поставили сумки на пол и хотели уж было уходить. Но вдруг старушка сказала:

— Ну нет, мои дорогие помощники, теперь уж я сама вас не отпущу. Я из деревни-то столько всяких гостинцев привезла — и мёд, и варенье, и пирожки с капустой. Сейчас я вас чаем напою, накормлю. Дочка будет только рада.

Пока мы соображали, что ответить, старушка позвонила, дверь распахнулась и…

Если бы мы с Генкой увидели инопланетянина или английскую королеву, мы бы, наверно, и то меньше удивились. На пороге стояла наша учительница Зинаида Николаевна! Рот у меня сам собой открылся, а Генка не то хрюкнул, не то икнул.

— Мамочка приехала, ура! — воскликнула Зинаида Николаевна и обняла старушку.

И тут-то она нас и заметила.

— А это…

— Это знакомые мои новые, — радостно сообщила старушка. — Такие славные ребята! Всю эту тяжесть-то мою от самого Большого тащили.

— Минуточку, — нахмурилась Зинаида Николаевна. — Сергей, это ты так болеешь? Ногу вывихнул? А сам по улицам носишься? А верный друг Геннадий тебя, значит, прикрывает? Ну как же вам не стыдно!

— Ах, вон оно что, — сказала старушка. — Это, стало быть, ученики твои. Ну и хорошо… Потом, потом, Зинаида, ты со своими школьными делами будешь разбираться. А сейчас это наши гости дорогие. Проходите, мальчики, не стесняйтесь…

Мы просидели в гостях, наверное, целый час. Пили чай с клубничным вареньем, ели замечательно вкусные пирожки, а Зинаида Николаевна рассказывала, как она в детстве жила в деревне, училась доить козу и бегала на пруд ловить карасей. Про школу она не сказала ни слова. Только когда мы уже уходили, в дверях, она грустно сказала:

— Бессовестные… Скажите спасибо моей маме…

Мы выскочили во двор, и Генка радостно заявил:

— Надо же, как хорошо всё получилось! Как в кино! Вот что значит вовремя старушку через дорогу перевести.

— Хорошо-то хорошо, да как-то всё-таки не очень, — сказал я и что есть силы пнул картонную коробку из-под торта, которая подвернулась мне под ноги.

Эту старую злую шутку с якобы пустой коробкой, в которой на самом деле лежит здоровенный булыжник, я знал давным-давно, ещё с первого класса. Но, как любит иногда говорить мой папа, опыт — ум дураков.

Взвыв от боли, я запрыгал на одной ноге, ухватившись за ступню.

— Что, Серёга, очень больно? — испуганно спросил Генка. — Идти можешь?

— Не знаю… Вроде могу.

— Ты держись, держись за моё плечо. Ну дела… А как же завтра в школу? Не пойдёшь? Вдруг нога распухнет?

— Вот уж нет, Гена. В школу я пойду. Хоть на костылях.