Тушинские волки

ГЛАВА XVII.

Расставшись с Молчановым, Капут отправился к себе. Он и еще несколько запорожцев занимали старую брошенную баню на огороде.

Товарищи Капута уже легли спать и погасили огонь.

Войдя в баню, он прежде всего зажёг масляный каганец, который поставил на столь.

Потом он стал будить запорожцев, подходя то к тому, то к другому.

Запорожцы спали на полу, на соломе, покрытой потниками из-под седел.

-- Эй, -- говорил он, нагибаясь и расталкивая их, -- послухайте меня, что я вам скажу.

Один из запорожцев сказал ему сонным голосом:

-- Отчепнись! Это ты, Капут?

-- Я.

-- Мы тебе оставили. Ты погляди на столе. Мы тебе и горилки оставили.

-- Гм... -- сказал Капут, -- а не хочешь ли меду, который подают к обеду его пресветлому величеству?

-- Чего он там мелет? -- проговорил другой запорожец, которого Капут тоже перед тем только-что разбудил и который, промычав что-то, собирался опят заснуть, повернувшись на другой бок. -- Чего он там мелет? -- повторил он, приподнимаясь и начиная протирать глаза, -- А?

-- Я говорю, -- возвысил Капут голос, -- не хотите ли вы меду?

И он выпрямился и поглядывал на запорожцев, крутя, усы.

Отовсюду теперь стали раздаваться голоса:

-- Здравствуй, Капут!

-- Вечер добрый!

-- А, пришел!

-- А зачем, пан, кликал?

Потом голоса утихли. Сидя на своих потниках, запорожцы ожидали дальнейшего.

Никакой посуды, в которой мог бы находиться мед, ни в руках Капута, ни на столе, ни на лавке и нигде в бане не было.

Одни из запорожцев смотрели на Капута, другие зевали, двое или трое полезли под изголовье за табаком и вытаскивали из-под изголовья красные и синие сафьянные гаманы, в которых хранился табак и все необходимое для куренья.

Капут продолжал молча крутить усы и, как казалось, что-то обдумывал.

-- Ну!.. -- сказал один запорожец.

-- Я говорю, -- сказал Капут, -- не хотите ли вы меду, который подают к столу этого свинаря, который рассказывает, что он царский сын.

-- Ого! -- сказал запорожец ближайший к нему, оглянулся на своего соседа, и потом посмотрел на других запорожцев, подставляя в то же время ухо так, чтобы не упустить того, что Капут еще может сказать про мед или про человека, которому он придумал такое прозвание.

-- Ого! -- повторил он, кивая головой на Капута и продолжая смотреть на товарищей, то на того, то на другого.

-- Где-ж вин? -- крикнул кто-то из самого заднего угла.

Капут подбоченился и сказал, обращаясь в ту сторону, откуда раздался этот голос:

-- А кто вин?

-- Мед, -- ответил ему недоуменно запорожец, к которому он обращался, -- где ты его дел?

-- Кого?

-- А мед.

-- Гм... -- сказал Капут, -- мед у свинаря в погребе. Вот где мед. Вы думаете, он и в самом деле царский сын. Он-- свинарь. А баба, которая с ним живет, вы думаете -- царица? Я теперь все знаю. Она не царица. Она-- польская бедная дворянка и раньше была швеей у одного тоже не так чтобы уж очень важного пана. Вот кто они! А если вы хотите меду, то сами знаете, небось, что нужно делать.

После этой речи запорожцы несколько секунд хранили молчание. Затем, одни из них стали покрякивать, другие покашливать в руку, третьи глядели на Молчанова, прищурив один глаз, словно прицеливались в него и потихоньку при этом посвистывали, четвертые глубокомысленно поникли головами и говорили не хуже, как перед этим Капут:

-- Гм...

-- Слухайте, -- заговорил Капут, -- вы, может, думаете, я напился. Нет, я не напился. А я вам вот что скажу. Если бы нам от него был какой толк, а то, помяните мое слово, он либо уйдет с татарами, куда там они его зовут, а нас бросит, либо придут сюда москали и поляки и передавят нас как мух. А вы думаете, у него накоплено мало добра? Ого! У его бабы, говорят, так и лежит всегда под кроватью киса с золотом, а на конюшне стоит оседланная лошадь. И притом же он, вот вам крест, какой он царский сын? И тоже она. А настоящий царевич, знаете, сейчас где? В лесах под Калугой. Вот где. И Марина с ним. Эге! Вы думаете спроста нас нанял этот пан и привел сюда, в Калугу?

Он умолк.

Теперь вместо него заговорили его товарищи. Они заговорили сразу все. Многие обращались к нему с вопросами. Но нельзя было отвечать и тому, и другому, и третьему, -- всем в одно время и во все стороны.

И Капут вертел только головой туда и сюда, прикладывал к уху ладони, чтобы лучше слышать, и говорил:

-- А?

Но уж ему кричали из другого угла, с другой стороны, и он, оставив того, кто к нему только-что обращался, поворачивался направо или налево, или назад.

Наконец, Капут крикнул:

-- Стойте! Разве я могу говорить сразу всем? Пусть говорить один кто-нибудь.

Шум голосов, наполнявший баню, понемногу стих.

Ну? -- сказал Капут, обращаясь к тому, кто был к нему поближе. -- Ты что?

-- Я-то? Я-то вот что.

-- Ну?

-- Это ты, значить, от нашего пана?

-- Что от пана?

-- А насчет этого?

-- Чего?

-- А насчет Марининой кисы, что у нея под кроватью? Гм;... Это он тебе говорил?

Капут, опустив голову, чесал у себя в затылке, стараясь припомнить, что такое он говорил о кисе. Но он не мог припомнить.

-- Какая киса? -- сказал он, подняв голову.

-- Сам же ты говорил, -- крикнул другой запорожец, что у Марины всегда лежит киса с золотом, а на конюшне конь стоить.

-- А! -- воскликнул Капут, вспомнив, что об этом он действительно сказал что-то. -- Ну?

-- Значить, он этого хочет?

-- Что это?

-- Ограбить?

Капут весь побагровел, отдул щеки и крикнул, выкатив глаза:

-- Дурак! Разве я это говорил? Разве это грабеж? Это-- политика.

-- Ну, политика. Я знаю, что ты ученый человек.

Он хотел сказать еще что-то, но Капут закричал опять:

-- Разве такие люди грабят? А надо выгнать их отсюда из Калуги: и татар, и ихнего свинаря, и свинареву бабу.

-- Ой ли!

-- Что ой ли?

-- А ты считал, сколько их?

-- А мы разве одни тут! Ты-то тоже считал ли казаков?

-- Да те пойдут ли?

-- Узнают, где настоящая царица с мужем, так пойдут. Они и так... Думаешь, им сладко?

-- Погоди, опять тебя спрашиваю: ты это с паном говорил?

Капут на этот вопрос не ответил прямо.

Он только сказал:

-- Он все Знает.

-- Кто?

-- А наш пан. Эге... Он только молчит. Кабы я не дал клятву. Гм... разве я могу все рассказывать, когда я дал клятву?

-- А ты давал клятву?

-- Еге.

Помолчав немного, запорожец спросил:

-- Как же это все будет?

-- А уж он знает, как.

И Капут вдруг присел на корточки и с таинственным и хитрым выражением в лице и в глазах, которые он широко раскрыл, проговорил тихо, приложив указательный палец к кончику носа:

-- Я даже, знаете, что думаю?

Он глядел теперь не на того запорожца, с которым разговаривал, а на всех сразу, переводя глаза с одного на другого.

-- Знаете, я что думаю?

На минуту он умолк и потом еще тише закончил:

-- Я думаю, что он и есть Дмитрий царевич? А?

И глаза его опят скользнули по лицам запорожцев.

Запорожцы, которые курили, затянулись покрепче и, выпустив изо рта облако синего дыма, разгоняли дым, окутывавший им лицо, помахивая перед собой то той рукой, в которой держали вынутую изо рта трубку, то другой.

Многие при этом откашливались и сплевывали.

Другие запорожцы уставились молча на Капута.

Капут сказал опять:

-- А что?

-- Гм... -- сказал один запорожец, -- по-моему кто ни поп, тот батька...

И он оглянулся направо и налево.

И все, на ком он останавливал глаза, кивали головами, тоже оглядывались на других, и эти другие тоже кивали головами.

Потом опять сразу начался говор по всей бане. Будто пчелы загудели в улье.

Запорожцы говорили:

-- И гарно, когда так.

-- Нехай буде так.

-- Нехай вин царь.

-- Вин не то, что сий татарский свинарь.

-- Эге! Вин покаже!

Капут придал своему лицу еще более хитрое и еще более таинственное выражение и сказал, оставаясь сидеть на корточках:

-- А разве не может быть, что он и на самом деле царь? А когда он не царь, так он уж знает, где добыть царя. Эге, он это так сделает, что ни одному писарю так не подделать чьей-нибудь подписи, как он это сделает.