Тот день. Ешь стекло!

1

На пятый учебный год нашу с Томой параллель перемешали, классы собрали заново. Я, Тома и Егор попали в гимназический 5 «А», а в простом 5 «Б» оказались все остальные мои друзья-койоты. Это очень огорчало. Кроме Томы и Егора, мне никто в моем классе не нравился, и теперь я охотнее проводил время с «бэшками».

Поздней осенью, незадолго до моего тринадцатилетия, отряд играл в войнушку. Мы носились по лесу и стреляли друг в друга из игрушечных автоматов, целясь в прикрепленные к груди пакеты с краской. Продырявят пакет, потечет краска ― и ты убит. Убит ― иди домой, для тебя игра кончилась.

Мы с Томой осторожно пробирались через голые колючие кустарники. Мы были разведчиками. Наша задача состояла в том, чтобы найти вражескую базу и забрать флаг.

Изо рта шел белый густой пар. Мерзлая земля под ногами заиндевела. Ступать надо было осторожно и тихо ― лагерь врагов был где-то рядом.

Заметив за кустами чужого разведчика, я прицелился и выстрелил. Мы с Томой подошли к побежденному ― им оказался Толик. Он грустно смотрел на продырявленный пакет на груди.

– Ты убит. Иди домой, ― важно объявил я, и Толику ничего не оставалось, как послушаться.

Мы направились дальше. Я искоса смотрел на Тому, шагавшую рядом с винтовкой на плече. За это лето Тома сильно изменилась: волосы стали гуще и пышнее, губы ― пухлее и ярче. На лбу появилась россыпь мелких прыщиков. Мешковатые толстовки не могли скрыть того, как изменилась и Томина фигура. Своей груди она дико стеснялась и все норовила спрятать ее под свободной одеждой. Но мне, наоборот, нравились эти перемены. Мы взрослели, и мои чувства к Томе становились сложнее.

Мы с Томой совсем замерзли. Скорее бы уже найти вражеский лагерь. Но мы все шли и шли. Вдобавок, почему-то я нервничал. Из-под кофты выбилась нательная иконка, которую подарила мне Тома чуть больше года назад. Я схватился за шнурок, погладил прохладную гладкую пластмасску. Это всегда меня успокаивало.

Иконка представляла собой маленький зеленый прямоугольник на грубом красном шнурке, в центре ― изображение Святого Серафима, в день которого меня крестили. Я никогда не снимал иконку, не продал бы ее ни за какие деньги. Она выручала меня в самые тяжелые минуты. Правда, что-то было не в ее власти…

– Мне кажется, мы не туда идем, ― вздохнула Тома. ― Слышишь что-нибудь?

Я прислушался.

– Нет.

– И я о том же. Тут уже ничьих голосов не слышно. Даже Мишки, а он на весь лес орет. Ощущение, что мы отдаляемся от поля игры.

Мы остановились и огляделись, пытаясь по одинаковым елкам вокруг найти правильное направление.

– Я думаю, ты права, ― кивнул я. ― Надо возвращаться.

Но тут я увидел просвет среди стволов. Мы пошли на него и оказались у ручья. Он обозначал восточную границу игрового поля. База нашего отряда располагалась на юге, значит, враги разбили свою на севере.

– Я знаю, куда идти, ― сказал я и пошел к северу вдоль ручья.

Самое важное теперь ― не пропустить границу, которая отделяла северную часть поля. Рядом с ней, недалеко от ручья, находились валуны. Мы с Томой не сводили глаз с деревьев, тщетно высматривая за ними темно-серые верхушки огромных камней.

– Я думаю, мы уже прошли границу, ― вздохнула Тома, стуча зубами.

Я промолчал. Я тоже засомневался, но не хотел признавать, что ошибся, поэтому упрямо продолжал путь. Томе ничего не оставалось, как идти следом. Вдруг я услышал голоса и, обрадовавшись, прибавил шагу. Неужели это лагерь?

Голоса стали громче. Впереди тропинка заросла густым кустарником. Мы осторожно раздвинули колючие ветви и осмотрелись. Тома удивленно воскликнула:

– Это не наши!

У ручья вокруг костра стояли мальчишки, на вид ― чуть старше нас. Они подбрасывали ветки в костер, болтали и смеялись. Уютно потрескивали сучья. Я почувствовал теплый запах дыма. По телу пробежали мурашки ― как же я замерз!

Правда, мальчишки как-то чудно себя вели. Они прислоняли ко рту целлофановые пакеты, и те то раздувались, то сжимались у лиц, напоминая зонтики медуз. Я понял, что́ они делают, только когда в нос вместе с запахом дыма ударила резкая химическая вонь. Я заметил, что на мальчишках грязная одежда, а глаза у них какие-то стеклянные. Сердце екнуло. Надо убираться подальше…

– Пойдем отсюда, ― шепнул я Томе и попятился. Но было поздно.

– Эй! ― крикнул один из мальчишек, с совиным лицом.

Мы с Томой растерянно переглянулись. Убежать или остаться? Если мы убежим, незнакомцы могут погнаться за нами. Я бегал быстро, но боялся за Тому: та могла отстать. Пришлось выйти из укрытия.

Один из парней встал с земли и пошел навстречу. Он излучал дружелюбие, но оно казалось искусственным, даже каким-то зловещим. Глаза были добрыми, с тяжелыми веками. А вот улыбка ужасала: все зубы оказались темными, как у древнего старика.

Я шел чуть впереди, стараясь заслонить Тому.

– Привет, ― сказал темнозубый, поравнявшись с нами, и с любопытством оглядел нас.

Мне показалось, что ему больше интересна наша одежда, чем мы сами. Парень будто раздумывал, сразу ли подобрать с земли кирпич, двинуть гостей по макушке да забрать куртки или сначала познакомиться?

– И чего вы подглядываете? ― недовольно спросил он, будто мы незаконно проникли на его личную территорию.

Я ответил, что мы просто искали своих и случайно оказались здесь. Незнакомец завалил меня вопросами: что за свои, сколько их, как далеко отсюда? Меня это насторожило. Почему пацану это важно? Может, он хочет убедиться, что нас не найдут, если… что-то произойдет? Я поежился, одернул себя. Чего я так трушу?

Темнозубый, посмотрев на дрожащую от холода Тому, предложил нам погреться у костра. Я хотел отказаться, но Тома посмотрела на меня с такой мольбой, что пришлось принять приглашение. Да что случится за десять минут у костра? Я пытался успокоить себя, но тревога никак не уходила.

Вскоре я с наслаждением подставил огню озябшие руки, стараясь не замечать отвратительный запах клея. Хорошо, что мальчишки отложили свои странные пакеты. Я глянул на Тому ― она казалась довольной ― и слегка улыбнулся. Может, не так все и плохо? Только от любопытных взглядов по-прежнему было неуютно.

Темнозубый представился: Круч. Я спросил, что за странное имя, но Круч глянул на меня так, будто стужей дунул, и стало ясно: этих странных ребят очень легко задеть. Но через секунду лицо Круча разгладилось, он хохотнул и беззаботно объяснил, что это прозвище, а так его звать Димоном. Остальные представились, мы с Томой тоже назвали свои имена.

Нас спросили, где мы живем и учимся. Я думал соврать, не хотелось, чтобы странная компания узнала о нас что-то, но Тома бесхитростно выдала информацию. Я ткнул ее локтем в бок, но поздно. А Круч заметил этот тычок.

Вопросы в основном задавал Круч. Он называл меня Славой, словно показывая пренебрежение. Меня коробило, но я терпеливо поправлял его, зная, что Круч все равно «забудет» имя. Все очень напоминало допрос. Тома в конце концов поняла, что зря разболтала, где мы живем, и теперь каждый раз, когда ее о чем-то спрашивали, смотрела на меня, пытаясь по глазам прочитать, что отвечать. В конце концов это взбесило Круча.

– С хера ты вс-с-се время на него с-с-смотришь? ― ощерился он. Из-за того, что он постоянно растягивал свистящие и шипящие, голос напоминал змеиное шипение. ― Он что, папка твой? Сама отвечай, когда тебя спрашивают.

Я велел Кручу не давить на нее. Круч вспылил и заявил, что он тут главный и только он решает, кому и что говорить. Он приказывает, а остальные повинуются. Круч посмотрел на Тому добро, по-отечески, и продолжил задавать вопросы уже дружелюбнее. И со страху она выболтала все: из какой мы школы, что здесь делаем, где наша компания. Круч удовлетворенно улыбнулся, узнав, что сейчас никто не знает, где именно мы находимся. Эта улыбка мне не понравилась.

– Том, может, пойдем? ― предложил я, старательно делая вид, будто мне плевать ― остаться или уйти, ― и будто я ничуть не боялся эту жуткую компанию.

Круч встал за спину Томы и положил руки ей на плечи. Смотрел он при этом на меня.

– Пос-с-стойте еще минут пять. Вы еще не прогрелись.

Тон был предупреждающим и непререкаемым. Что будет, если возразить? Сглотнув предательский комок в горле, я смотрел на цепкие лапищи, держащие Тому. Она вся дрожала. Как же мне хотелось подскочить к Кручу, оттолкнуть его, заслонить Тому… Но разум подсказывал: лучше не делать резких движений.

Я с деланным равнодушием пожал плечами. Парни опять отвклеклись на костер: стали наматывать свои пакеты на палки и совать их в огонь. «Фшш, фшш», ― шипел расплавленный целлофан. Над съежившимися пакетами плясали голубые язычки пламени. Парни замахивались палками, окатывали друг друга брызгами расплавленного целлофана. Досталось и мне.

– Эй, совсем больной? ― рявкнул я парню, который меня обрызгал, и стал оттирать целлофан от куртки. ― У тебя мозг есть, торчок? Или весь сжег?

И тут все разом посмотрели на меня, будто хищники на жертву. Круч сузил глаза. Парень, обрызгавший меня, шагнул ко мне и потребовал повторить мои слова. Круч одернул его и сказал, что сам разберется. Я тут же залепетал, что ничего такого не говорил. Но оправдаться уже не получилось.

– Ты яс-с-сно дал понять, что считаеш-ш-шь Быру долбанутым торчком, ― по-змеиному сказал Круч.

– Но я вовсе не считаю… ― спорил я.

– Но ты сказал это. Это твои слова.

Жуткая улыбка Круча давила на меня. Я вжал голову в плечи. Я понимал: больше нет смысла скрывать панику. Надо бежать.

– Тома, мы уходим. ― Я взял ее за руку, холодную, будто ледышка, и пересекся с ней взглядом. Глаза Томы были как у напуганного зверька. Сердце защемило. «Потерпи, я выведу тебя из этого ада. Тебе ничего не сделают», ― послал я Томе мысленное сообщение.

– Слыш-ш-шь, а я вас отпускал? ― Круч сделал шаг и преградил мне дорогу.

От него так и веяло угрозой. Какой шаг будет верным? Что если я сейчас толкну Круча и попытаюсь прорваться силой? Скорее всего, на меня накинутся всей толпой. Я растерянно переминался с ноги на ногу, не зная, как поступить.

И тут Круч заявил, что забирает Тому, а я могу идти на все четыре стороны.

Желудок свело от ужаса. Тома до боли вцепилась в мою руку ледяными пальцами. Круч в ту же секунду грубо схватил ее за свободную руку и дернул на себя. Тома взвизгнула, отпустила меня и заверещала, умоляя отпустить ее. И тут трусость и здравый смысл отступили; их сменила смелая ярость. Расправив плечи, я сделал шаг к Кручу и жестко сказал:

– Мы уходим домой. Вместе. Вы никуда ее не заберете.

Круч удивленно посмотрел на меня, потом медленно подошел. Встал близко, так, что я чувствовал его мерзкое дыхание и видел каждый гнилой зуб.

– Ты мне не нравиш-ш-шься, ― прошипел Круч. ― Ты слишком борзый. Шуруй отсюда. А вот девчонку мы оставим.

И… все? Я уже напрягся, готовый к удару, но Круч просто… прогнал меня? Ну нет! Я не оставлю Томку. Эти чудовища могут сделать с ней что угодно. Я всеми силами отгонял панические мысли. Я не позволю. Пусть лучше меня убьют. Я ― командир «Степных койотов», храбрейшего боевого отряда в мире. Я отвечаю за всех.

Я глубоко вдохнул, собрался и… толкнул Круча. Тот пошатнулся, но устоял на ногах. Лицо его стало таким обиженным, будто он получил удар от лучшего друга. Тут же я почувствовал резкую боль под коленями, а затем земля ушла из-под ног: яйцеголовый пацан, обойдя меня, пнул под колени и повалил на землю. Я попытался встать, но Круч уже надавил мне ногой на грудь.

– Ты будешь делать то, что я тебе прикажу. Понял? ― отчеканил он.

Раздался жалобный плач Томы. Круч в ярости уставился на нее.

– Заткнис-с-сь! Или привяжу тебя за волосы к дереву, а ночью вороны выклюют твои глаза.

Тома, всхлипнув в последний раз, замолчала.

Дышать было тяжело ― Круч давил ногой на грудь со всей силы. Я закашлялся.

– Враги на нашей территории. ― В голосе Круча слышалось что-то безумное, бешеное. ― Что будем с ними делать?

Страх словно засасывал под землю. Казалось, Круч весит целую тонну.

Я молился, чтобы остальные из жуткой шайки сохранили хотя бы каплю здравого смысла…

– Повесить! Сжечь! Повесить! Сжечь! ― раздался жуткий хор.

Все тело оцепенело от страха. Мои молитвы не были услышаны.

2

Чудовища сомкнулись вокруг нас вопящим кольцом. Они вопили и били палками по земле, словно исполняя жуткий синхронный танец. Я зажмурился, задрожал ― не то от страха, не то от холода. Я ведь все еще лежал на мерзлой земле.

«Господи, пожалуйста, если я выберусь отсюда живым, обещаю всегда обходить мутных типов, нюхающих клей, за километр, ― думал я. ― Обещаю, что перестану жмотиться и каждую Пасху буду покупать новую свечку. Я буду помогать маме мыть пол. И самостоятельно относить свои грязные вещи в стирку. Да я даже начну сам выбрасывать мусор, только спаси меня! Не только меня… Нас с Томой. Но если это невозможно, то… Хотя бы Тому. Она куда лучше меня».

Тома что-то пискнула, но я не разобрал. А вот Круч услышал и ответил ей, что сейчас они поиграют в интересную игру. Круч и Яйцеголовый встали по обе стороны от меня, схватили за куртку и, грубо подняв с земли, заломили мне руки.

– У тебя был шанс, но ты его упустил, ― сказал мне Круч, как будто с сочувствием. ― Упрямый как осел и гордый. Блевать тянет от таких. А ты… ― Он перевел взгляд на Тому.

– Я не гордая, честно! ― выпалила та.

– Докажи! ― ухмыльнулся Круч.

Тома растерялась.

– Что… нужно сделать?

– Встань на колени!

Тома вопросительно посмотрела на меня и… подчинилась. Я отвернулся. Мне было противно видеть Тому настолько униженной. Сама она не отрывала от земли глаз. Круч похвалил ее, назвал послушной девочкой. Мне хотелось сплюнуть. Круч задумался, перевел взгляд с меня на Тому и обратно и вдруг спросил:

– Вы двое ― друзья?

Тома что-то утвердительно пискнула.

– На что вы готовы пойти друг ради друга?

Вопрос был адресован мне. Но я молчал.

– Отвечай! ― Круч встряхнул меня.

– На все. ― Я не мог соврать, хоть и понимал, чем это грозит.

– Тогда поиграем в кота в мешке!

По моему позвоночнику пробежала новая волна озноба.

Совинолицый подошел к Томе сзади и натянул ей на голову пакет. Тома завизжала. Я вырывался, ругался, угрожал, но парней это только забавляло. В ушах загудело. Голос Круча доносился будто через помехи: «Что ты сделаешь ради своей подружки? На что ты готов ради нее? На что? На что?»

Томе заломили руки, и у меня сжалось сердце. Круч выпустил меня, но его место тут же занял Яйцеголовый. Круч прошелся вокруг, поднял с земли стеклянную бутылку, разбил ее о кирпич. Аккуратно поднял осколки и протянул мне ― будто официант, подающий клиенту лучшее блюдо ресторана.

– Еш-ш-шь стекло, ― сказал он зловеще.

– Не буду, ― ответил я. Что за чушь? Он что, это всерьез?

– Ах не будешь, ну тогда…

Круч бросил на землю осколки, кивнул Совинолицему. Тот, схватив Тому, потащил ее к костру и низко наклонил над ним ее голову. Тома взвизгнула от боли. От жара пакет сразу прилип к ее лицу.

– Козлы! Да что же вы делаете? Вы же сожжете ее! ― Я опять тщетно рванулся вперед.

Тому отпустили. Она отползла от костра и соскребла с лица расплавленный целлофан. Ее лицо было все черное. Круч вкрадчиво поинтересовался:

– Так ты будешь есть стекло? Или нам поджарить твою подружку?

Я растерянно обвел глазами злые лица, надеясь, что это всего лишь шутка. Я встретился взглядом с Томой, и она потупила голову. Я знал: Тома хочет, чтобы я подчинился. Она боялась. Я закрыл глаза. Сдался. Я понимал: торчки не шутят, они правда сожгут ее. Если я не помогу. Круч указал на землю, будто приглашал меня к праздничному столу. Я медленно наклонился, взял самый маленький осколок, неуверенно посмотрел на Тому. Все было словно в тумане. Будто это происходило не со мной. В каком-то сне.

Положив осколок в рот, я сжал челюсти. Во рту отвратительно скрипнуло. Небо тут же пронзила боль, а на языке образовался резкий вкус ржавчины. Я тщетно пытался разгрызть твердый осколок. Круч и остальные смотрели на меня все с теми же безумными улыбками. Тома продолжала изучать землю.

«Осталось ли что-то от твоей гордости, Стас Шутов?» ― обратился я к самому себе. И… вдруг осознал, что они не причинят Томе вреда. Сломать меня. Именно это ― цель Круча. Но я этого не допущу. Я с отвращением выплюнул стекло вместе с кровью и крикнул, что они не посмеют навредить Томе.

Круч заходил из стороны в сторону, наверное, выдумывая новые пытки. А затем он сказал то, чего я совсем не ожидал услышать: пообещал отпустить Тому. Та с надеждой подняла глаза. Она все так же избегала моего взгляда, не смотрела на меня, будто меня здесь не было. На лице Томы застыло жалобное выражение. Круч повторил обещание, но добавил, что для этого Томе придется кое-что сделать.

– Что?.. ― По ее дрожащему голосу я понял, что она готова на все, и с ужасом представил, что сейчас ее заставят есть стекло… но нет.

– Порежь ему вены! Перейди на нашу сторону!

Тома переспросила, решив, что ослышалась. Слова прозвучали во второй раз.

Круч говорил с Томой по-отечески. Даже ласково обнял. Пытался убедить, что я ― враг, а врагов надо наказывать. Круч сможет отпустить ее, когда она докажет свою преданность. А для этого ей нужно порезать меня. А потом Круч протянул Томе «розочку» от разбитой бутылки. Тома взяла ее неуверенно, держала слабо, все это казалось нелепым. Мне вывернули руку и оголили запястье.

– Ну же! Смелее! ― Круч подтолкнул Тому ко мне. Она шла будто на ватных ногах. Подойдя вплотную, она подняла пустые овечьи глаза, в которых застыл вопрос: как поступить? Я отвел взгляд. Пусть сама решает.

Тома все же прикоснулась ко мне чертовым стеклом, хотя я до последнего надеялся, что она не станет. Тома слегка провела по моей коже тупой стороной, не оставив ни боли, ни следов.

– Ты все делаешь неправильно! ― Круч разозлился, и, выхватив горлышко из рук Томы, оттолкнул ее. Тома упала. Я зажмурился, но боли не последовало. Круч отвлекся и на время забыл обо мне. ― Девчонки ничего не могу сделать нормально. От них одни сопли и слезы!

Тома, сжавшись на земле в комок, тихо всхлипывала. Но тут же Круч сменил гнев на милость. Погладил Тому по голове, как любимую зверушку. Успокаивающе сказал, что она хорошая девочка и что хороших девочек не за что наказывать. Наказывать надо борзых упрямцев. А Тома свободна, ее отпускают.

Тома недоверчиво посмотрела на Круча, с испугом ― на меня, а потом снова на Круча, уже вопросительно.

– Мы немного поиграем с ним и отпустим, ― сказал Круч мягко. ― Мы ничего ему не сделаем. Просто пошутим. А ты иди. Иди же, ну!

И, когда Тома уже собралась встать, он наклонился над ней и сказал на ухо, но так, что я все расслышал.

– Но если ты кому-нибудь скажешь о том, что увидела, мы убьем его. А потом я приду на твою улицу, найду тебя и разрежу тебе живот, вот здес-с-сь, – Круч дотронулся до живота Томы. ― Я намотаю твои киш-ш-шки на забор, и птицы будут их клевать. Иди, девочка.

Тома вскочила и побежала. На меня она даже не взглянула. Как будто меня больше не существовало.

– Беги, крольчиш-ш-шка! Беги, да не оглядывайся! – крикнул Круч ей вслед.

На несколько секунд мне вдруг стало необыкновенно легко дышать. Тома на свободе. Она позовет на помощь, и меня спасут. Но тут Круч снова подошел ко мне и посмотрел в упор ― так, что от страха свело живот.

– А теперь мы поиграем…

До этого момента все мои мысли занимала Тома, я совсем не думал о себе. Но теперь Тома в безопасности. А что будет со мной? Все головы повернулись ко мне. В воздухе разливалось безумие. Откуда столько ненависти? Что я сделал этим парням?

– Я не буду играть в твои дурацкие игры, ― все же смог выдавить я.

Круч осклабился.

– Эта игра тебе понравится! Мы поиграем в раба и господина. Чур я господин! ― Круч выставил вперед ногу. ― Мои ботинки очень грязные. Вылижи их!

Остальные заржали и выжидательно уставились на меня.

– Не стану, ― твердо сказал я.

– Рабы должны подчиняться. Не подчинишься ― накажем!

Но я упрямо стоял с прямой спиной. Тогда мне снова заломили руки и наклонили к земле. Ботинки Круча зависли перед глазами.

– Лижи! Лижи! Лижи! ― раздался хор голосов.

Я притворился, будто собираюсь подчиниться, и наклонился ниже. Круч поднял ногу повыше ― я схаркнул. Плевок попал на ботинок и штаны. Я выпрямился. Круч, растерянно взглянув на плевок, медленно поднял голову. Его лицо побледнело и исказилось злобой. Я понял: игры кончились.

В следующую секунду меня бросили на осколки. Круч наступил мне на руку и с чувством провернулся. Под моей рукой было стекло. Ладонь пронзила резкая боль.

– Еш-ш-шь землю! Ешь землю! Ешь!

Вот бы все это оказалось игрой… Вот бы кто-нибудь сейчас сказал: «Ты убит. Иди домой». И я с радостью понесся бы прочь… Но это была не игра. Ладонь кровоточила и уже даже онемела.

Я верил, что Тома добежит до одного из лагерей, расскажет друзьям, что случилось, и отряд ринется на помощь. За сколько она найдет ребят? Не заблудится ли? От лагеря мы шли долго, но, может, она отыщет путь короче?

Парни накинулись на меня, бросили на спину. Теперь двое держали мои ноги, один ― руки. Яйцеголовый силой открыл мне рот, а Круч стал заталкивать в глотку мерзлые клочья земли. Я закашлялся. Я пытался сопротивляться, но это было бессмысленно. «Нужно потерпеть. Помощь уже близко», ― думал я. Я представлял Томку. Видел ее испуганное лицо, слышал сбивчивое дыхание. Она старается, бежит изо всех сил. Грязная, в ссадинах. Ветки бьют ей по лицу, оставляя царапины. Она падает, но тут же вскакивает.

Тома – мой лучший друг. Она приведет помощь.

Я пытался выкашлять землю, но получалось плохо. Мне не хватало воздуха.

И вот я увидел в мыслях, как Тома прибегает в лагерь. А там кипит ожесточенная битва, все уцелевшие собрались в решающей схватке. Тома падает, сбивчиво бормочет, что я в беде. И вот весь отряд бежит на помощь.

Где же они? Ведь я вот-вот задохнусь и умру.

– Пожалуйста, перестаньте, ― промычал я. ― Хватит!

Но чудовища улюлюкали и все повторяли:

– Ешь! Ешь!

Почему так долго? Неужели Тома заблудилась? Или не нашла никого у лагеря и теперь бегает по лесу, отчаянно пытаясь отыскать хоть кого-то? Или она решила не блуждать здесь и сразу ринулась в город, чтобы привести взрослых? Ну конечно! Тома все просчитала! Позвать взрослых – лучшее решение. Взрослые мигом все решат.

Торчки дали мне передышку и отпустили. Я сразу перевернулся на живот, встал на колени, и меня вырвало. Со всех сторон раздалось довольное ржание.

– Что дальше, Круч? Может, заставим его сожрать это?

Желудок снова свело. Ароматы хвои, костра, мерзлой земли, прелых листьев перемешались с химозной вонью плавленного целлофана и клея. К этому прибавились животные запахи: пота, рвоты и крови. Я вцепился ногтями в мерзлую землю до боли, пытаясь удержаться в реальности. Все кружилось перед глазами, я будто вращался в бешеном смерче. И тогда я представил, что это война. Все это время я воевал не с тем врагом и не видел настоящего. А настоящий ― вот он, передо мной. Враг схватил меня и теперь выпытывает секреты. Но я ничего не выдам. Я не сдамся.

Позывы прошли. Я все еще стоял на коленях, пытаясь восстановить дыхание. Чьи-то руки потянули за куртку, затем меня перевернули на спину. Над головой зависла гнилая ухмылка Круча.

– Ну что? Будеш-ш-шь слушаться?

Я молчал.

– Я же все еще могу тебя простить.

И снова тишина. Круч встряхнул меня.

– Ну? Скажи: с-с-слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Встань на колени. Скажи это. Вылижи мои ботинки и сможешь идти домой.

Со всех сторон опять раздался хохот.

Дом… Какое чудесное слово. По телу разлилось тепло. Я бы многое отдал, чтобы сейчас оказаться дома. Но я ни за что не позволю так себя унизить.

И я плюнул Кручу в лицо.

Дальше я ничего не видел, перед глазами лишь мелькали черные и оранжевые точки. Зато я отчетливо чувствовал каждый удар: ногами под ребра, по лицу, почкам, голове, коленям, большинство ― в живот. Глаза застилали едкий пот, грязь, кровь. А потом я вдруг почувствовал жар от костра и острую боль в ухе. В голове взорвался ядерный гриб.

– Круч, ты его сожжешь на хер. Надо тушить, ― раздался чей-то голос.

– Ты прав. Вызываем пожарных.

Перед тем, как потерять сознание, я услышал хор расстегиваемых ширинок, а затем на меня хлынули теплые вонючие струи.

Я не знаю, как вышел из леса. Сознание включилось на пороге дома. Я помнил полный ужаса крик мамы ― приглушенный, будто доносящийся через толстые стены и сквозь равномерный гул, словно за этими стенами кто-то пылесосил.

Я зашатался, и меня подхватили заботливые руки. Дальше я помню происходящее только вспышками.

Тряска. Шум мотора. Прохладная рука на пылающем лбу, нежный мамин голос:

– Потерпи, Стас. Все будет хорошо.

– Тома, Тома, ― бормотал я. Второй слог имени тяжело мне давался, губы с трудом шевелились, и я его просто проглатывал.

– Что ты говоришь? Тебе больно? Холодно? Потерпи, Стасик…

Но я все повторял себе под нос: «Тома. Где Тома?»

Затем реальность погрузилась в темноту.

3

Я очнулся на дребезжащей медицинской каталке. Голова вспыхнула болью. Я открыл глаза, но тут же зажмурился от яркого света проплывающих под потолком ламп.

– Где я? ― выдохнул с усилием. ― Куда вы меня везете? Хочу домой. Где мама? Где Тома? Больно…

– Все хорошо, Стас, ― раздался бодрый мужской голос. ― Ты в больнице. Мы тут тебя немного подлатаем, будешь как новенький и пойдешь домой.

Голос звучал успокаивающе, но страх не проходил.

Меня ввезли в операционную, где мне вкололи анестезию.

– Считай от одного до десяти, ― велел тот же голос. Надо мной склонилось лицо, закрытое маской, которая по форме напомнила мне свиной пятачок. Я видел только глаза врача ― черные, большие, внимательные. Я досчитал до семи, а потом опять выпал из реальности.

Когда я снова очнулся, в ушах стоял гул. В голове будто засел инородный предмет, который сильно мешал, но боли я уже не чувствовал. И лежал я на мягкой койке, а не на каталке. В палате. Собравшись с силами, я ощупал голову. Вокруг нее, закрывая ухо, шла плотная повязка.

Вскоре я услышал голоса. Разговаривали мама и, кажется, тот врач, который просил меня считать. В тоне мамы слышалось отчаяние.

– …Но ведь у всех барабанная перепонка восстанавливается сама… В тяжелых случаях ее наращивают операцией. Почему здесь так нельзя?

– К сожалению, мы не в силах ничего сделать, ― грустно ответил врач. ― От барабанной перепонки ничего не осталось, а все три слуховые косточки разрушены. Мы не сможем восстановить слух ― лишь остановить воспаление и ликвидировать боль. Назначим курс антибиотиков и сосудистые препараты, они смогут убрать шум… Мальчику потребуется абсолютный покой. Не допускать попадания воды в ухо, а также…

– Мам, мам, ― тихо позвал я, еле ворочая языком.

Разговор сразу прекратился. Раздались другие звуки: отодвигаемый стул, шуршание одежды, шаги. И вот мама села напротив и взяла меня за руку.

– Как чувствуешь себя, Стасик? Что болит? ― обеспокоенно спросила она.

Я кивнул.

– Все. И плохо слышу. В голове очень шумит.

Мама вопросительно посмотрела на врача. Врач кивнул.

– Шум со временем пройдет.

Про потерю слуха он ничего не добавил. Но у меня не было и мысли, что я могу его потерять. В такое просто не верилось. Как одно из пяти чувств может просто взять и исчезнуть? Я верил: это временно. Я выздоровею, и все станет как раньше.

Мама посмотрела на меня очень серьезно.

– Стас. Ты должен рассказать мне, что с тобой случилось. Кто это сделал? Где это произошло? Как они выглядели? Их найдут и обязательно накажут.

Я отвечал на мамины вопросы неохотно и односложно: напали, избили, лиц не запомнил. Сколько их было ― не помнил, возраст тоже определить не смог. В тот момент мне было неприятно вспоминать эти подробности, хотелось просто вычеркнуть произошедшее из памяти. Я знал: мама хочет, чтобы виновников наказали, а мне хотелось только, чтобы меня не трогали. Я не осознавал, что уже через пару месяцев, окрепнув, пожалею об этом решении.

Мама ушла, когда закончилось время для посещений. Я попробовал заснуть, но не смог из-за боли во всем теле, а еще ― из-за страха. В голову отвратительным слизнем вползла мысль: «А что, если они доберутся до меня и здесь?»

Моя палата находилась на третьем этаже, это успокаивало. Значит, в окно они влезть не смогут. Но через дверь… Сердце заколотилось. Я представил, как она открывается, почти увидел в проеме мерзкую рожу Круча… Я забрался под одеяло с головой. Они не придут, не смогут пройти через охрану и бойкую дежурную медсестру.

Потом мысли метнулись к Томе. Куда же она пропала? Может, с ней что-то случилось? Может, она заблудилась, а когда все же позвала помощь, было поздно, к тому моменту я самостоятельно добрался до дома? Но тогда Тома бы пришла ко мне… Может, она никого не застала? Пришла, но родители уже везли меня в больницу. Да, наверное, так все и было. Я не заметил, в какой момент уснул.

На следующий день поднялась температура. Мне кололи антибиотики и обезболивающие, меняли повязки с компрессом на голове. Шум не стихал.

В этот день мама пришла не одна, а с сотрудником полиции. Он задавал мне больше вопросов, чем мама, просил подробностей. Но я рассказал ему даже меньше, на многие вопросы отвечал одно и то же: «Я не помню». Под конец мама и полицейский переглянулись. Мама посмотрела на него с надеждой, но тот мотнул головой, а затем попрощался и ушел.

Когда мы с мамой остались одни, я первым делом спросил ее о Томе. Поначалу я обрадовался ответу, что Тома заходила и интересовалась, как я и что со мной. Но дальше я услышал совсем не то, чего ждал.

Тома наврала маме, что вчера меня не видела. А в ответ на предложение навестить меня отговорилась срочными делами. Зачем она соврала? И почему отказалась ехать в больницу? Это было похоже на… что? От меня будто ускользало что-то важное, но наконец я понял: Тома меня избегала. Но почему? Может… В компании Круча были и другие, которых мы с Томой не видели, и, когда Тома убежала за помощью, ее поймали? Сделали с ней что-то? Я вздрогнул. Нет, я не буду об этом думать. Только не с Томой. Если так, все мои жертвы были зря: я позволил издеваться над собой только ради того, чтобы Тома спаслась. Эта мысль все еще вызывала гордость. И прогоняла страх.

Несколько дней я провел в постельном режиме, восстанавливаясь. А затем, когда я уже достаточно окреп, врач разрешил друзьям меня навестить.

В палату набились все койоты: и Костян, и Леший, и Толик, и Виталик, и все-все. А главное ― пришел Егор. Я так растрогался, что даже глаза намокли. Друзья принесли шоколадки и абрикосы. Все закричали наперебой. От крика в голове вспыхнула боль. Я, поморщившись, шикнул на них, и ребята заговорили тише. Я пытался выцепить из общего гомона отдельные слова, и понял: никто точно не знал, что со мной произошло. Кто-то считал, что мне зарядили в ухо пулькой от игрушечной винтовки; кто-то ― что в лесу я потерял сознание и, упав, ударился головой о пень. Была и самая интересная версия: что на меня напал лесничий-маньяк.

Я сказал, что сейчас все объясню. Тут же на меня с тревогой уставились восемь пар глаз. Я успокоил ребят и сказал, что ничего такого не было, и вообще, со мной теперь все в порядке. Услышав хоровой вздох облегчения, я улыбнулся.

Денис сходил помыть фрукты, Егор выложил их в миску, туда же по моей просьбе добавил мандарины, кешью и фундук, что принесли родители, раскрыл шоколадки и разложил на тумбочке.

– Хавайте! ― сказал я.

Друзья с аппетитом захрумкали.

– Так что за херня с тобой случилась? ― Виталик закинул в рот горсть кешью. ― Твоя мама сказала, что на тебя напал кто-то. Но кто? Где? Как?

Я вздохнул. Расстраивать и пугать друзей не хотелось. Но, поколебавшись, я рассказал им все, утаил только то, что со мной была Тома, ― как будто пытался отсрочить страшную правду хотя бы для себя самого. С каждой секундой лица друзей мрачнели. Жующие челюсти двигались все медленней, кто-то отложил шоколад, так и не притронувшись к нему. А потом верные койоты взорвались яростью.

– Мы найдем их! И повесим! Всех! ― выкрикнул Денис.

Остальные поддержали его.

– Да, эти мудилы за все заплатят! Это будет кровная месть! ― пискнул Леший, самый маленький из отряда, ему было всего одиннадцать. Здоровяк Виталик тут же отвесил ему подзатыльник.

– Кровная месть ― это не то, придурок! Это когда члены семьи мстят за убитого. А мы не семья, да и Стасян у нас не подох.

– Ну, у нас будет своя кровная месть, ― нашелся Леший.

– Вендетта называется, ― встрял Костя.

Леший продолжил:

– И мстить мы будем за… э-э-э… тяжкие телесные повреждения.

– А по-русски можно? Лингвист херов, ― проворчал Денис.

– А у меня папа ― адвокат! ― заважничал Леший.

– Месть ― херовое дело, парни, ― вмешался Егор и покачал головой. ― Что она решит-то? Что исправит? Время назад отмотает? Нет.

– Ты в голову пукнутый, что ли? Все спустить хочешь? Да мы этих торчил порвем! Они у нас адидасы откинут! ― Виталик сжал кулаки-булыжники.

– Ты сам адидасы откинешь, если на баракских пойдешь, ― спокойно продолжил Егор. ― Там одни отморозки и их дохера. А что, если они весь район соберут? Кто за нас пойдет? Никто.

Койоты растерянно переглянулись. Егор был прав. Все взгляды устремились на меня: за мной оставалось последнее слово. А я молчал. Не хотел все так оставлять, но мстить даже не думал. Пока это желание спало во мне крепким сном, похожее на акул, дремавших в подводных пещерах на глубоком дне.

– М-м-м… Егор дело говорит. Рановато замес мутить, мало нас. Надо ждать, пока не расширимся, ― сказал я и воспрянул духом, увидев одобрительные кивки. Только Егор не кивнул. Он смотрел на меня мрачно, пытаясь прочитать по глазам мои настоящие мысли.

Тему, к счастью, замяли. Все немного расслабились и снова увлеклись угощениями. Денис располовинил абрикос, в каждую половинку воткнул по ореху, вставил в глаза.

– Я похож на Пэ Гэ? ― спросил он, и все захохотали. Он и правда был похож на учителя математики, которому мы дали кличку Пучеглазый Глаголик. С Пучеглазым все было понятно, а вот Глаголиком его прозвали за то, что он всегда держал в сумке пакет с одноименным печеньем и на перемене его поедал.

– Парни, а кто-нибудь из вас… видел Тому? ― тихо спросил я.

– Я ее видел в тот же вечер, ― спокойно сказал Виталик. Он чудно счищал с мандарина кожуру, как будто собирался сложить из нее какую-то фигуру. ― Спросил у нее, где ты. Она сказала, что не в курсах. Ушла домой рано, потому что звезданулась, и у нее пакетик с краской лопнул.

– Что? ― переспросил я, и Виталик повторил.

Я нахмурился. Сопоставил то, что узнал от мамы, с тем, что сейчас сказал Виталик. Я даже встал с кровати и заходил по комнате из угла в угол.

– Вау! Это что, член? ― спросил Леший.

– Где? Где член? ― заинтересовались все.

– Сам ты член! ― возмутился Виталик. ― Это слоник!

– Ну… Каждому ― свое, по степени испорченности.

Все сгрудились над счищенной Виталиком кожурой мандарина.

– А как ты так счистил? Научи меня!

– И меня!

Пока Виталик проводил всем мастер-класс, как сделать член из кожуры мандарина, я ходил по комнате и размышлял о Томе. К счастью, все были увлечены самообразованием, и никто не обратил внимания на мое поведение.

На тумбочке и кровати лежал уже с десяток мандариновых пенисов всевозможных калибров, а я все думал. Я игнорировал правду, сколько мог. Но в конце концов мне пришлось признать: Тома всех обманула. Она просто струсила и вовсе не собиралась звать на помощь. Она убежала домой и заперлась там. Бросила командира. Оставила в беде лучшего друга. Разве друзья так поступают? Нет.

Как же так? Разве я не все делал для нее?

Год назад, когда отряд пробрался на складскую зону, а затем дружно убегал от сторожевой собаки, Тома споткнулась и упала, а я закрыл ее собой. Собака покусала меня, но мне удалось отогнать ее камнем, и мы с Томой убежали.

А однажды Тома увидела, как девочки играют в незнакомую игру с резиночкой, захотела присоединиться и узнать правила, но девочки посмеялись над ней и отказали. Тома грустила несколько дней, и тогда я пришел к девчонкам один без Томы, чтобы выведать правила игры. Но вредины упрямились, пока я не отхлестал их по ногам крапивой. Я делал это, чтобы порадовать Тому. В каком восторге она была, когда я пришел к ней с резиночкой и обучил новой игре.

Я устроил в отряде революцию ради Томы. И потратил на нее все свои желания в звездопад. Я защищал ее, берег, причинял боль всем, кто делал больно ей. И не было для меня ничего важнее ее улыбки, ее радости и безопасности. И чем же она отплатила мне? Предательством? Даже враги так не поступают. Тома ― хуже, чем враг.

И тогда внутри у меня что-то шевельнулось. Это что-то было очень сильным. Оно медленно пробуждалось, недовольно рычало. Ярость, ненависть, желание мстить ― целый клубок где-то над желудком. Акулы на дне просыпались одна за другой и широко открывали пасти, обнажая ряды острых зубов. Им нужна была еда.

Я встал в центре палаты и посмотрел на сгрудившихся вокруг тумбочки друзей, которые живо обсуждали результаты мастер-класса.

– Парни, я вам соврал! ― крикнул я.

Леший вздрогнул, от неожиданности взмахнул рукой и подкинул мандариновый член. Тот, сделав в воздухе сальто, приземлился на голову Комара, и, примяв торчащие вихры, лег на макушке аккуратной шапочкой.

– Во всем виновата Мицкевич, ― прошипел я, пробуя новый вкус этой фамилии― отвратительно горький.

– Тома? ― тут же раздались голоса друзей.

– Наша Тома?

– Да, ― процедил я сквозь зубы и повернулся к ним. ― Она наврала вам. Почти все время мы были вместе. И нас с ней поймали вместе. Потом торчки отпустили ее, а меня нет. Я ждал, что она придет с помощью, позовет вас или взрослых… Но она оповидлилась и просто свалила домой.

Все потрясенно молчали. Наконец Виталик прошептал:

– Она все назвездела… Игра быстро кончилась, и мы все к лагерю почесали. Там еще провели какое-то время… ― он запнулся. ― Она не могла не заметить нас, если пробегала мимо. Она могла бы нас позвать… Но не позвала, дрянь.

– Вот видишь! ― злобно улыбнулся я. ― Трусливая мразь. Все из-за нее. Как только свалю отсюда ― прикончу ее.

– Стас, погоди… ― перебил Егор. ― Мы еще не знаем всего. Может, с ней что-то случилось, может, она пыталась позвать на помощь, но что-то пошло не так.

– И поэтому нагнала? ― усомнился Виталик. ― Нет. Стас прав. Она ― предатель. Гнать ее в шею из отряда.

– Но Стас… ― продолжил Егор.

– Ты за нее? ― прошипел я.

Друг все же стушевался.

– Нет, конечно, за тебя.

– Тогда заткнись, ― жестко сказал я, завел руки за спину и медленно зашагал по комнате, продолжая говорить: ― Если бы не она, я бы тут сейчас не торчал, избитый, обоссанный и глухой на одно ухо. Мицкевич подставила меня. Такое не прощают. И это в ее башку нам надо хорошо вдолбить.

– Так ей! Наваляем гадине! ― яростно бросил Виталик.

– Темную ей! ― пискнул Леший.

– Изгоним из отряда! Прессанем ее! ― крикнул Комар.

– Стас, я надеюсь, ты это не серьезно? ― тревожно спросил Егор.

– Кто не с нами, тот против нас, ― процедил я. Егор замолчал. ― И пока я в больнице… в компании Мицкевич делайте вид, будто ничего не произошло, чтобы не спугнуть ее. А потом, когда я выйду…

Я не стал продолжать. Но уже пообещал себе: эта тварь получит сполна.

4

Отряд ждал предателя у Бункера. Я только вернулся из больницы, все еще с ненавистной повязкой на голове. Травмированное ухо не слышало, но я надеялся, что это из-за бинтов. Может, сняв их, я буду слышать хоть что-то?

Время у Бункера тянулось медленно. Было ясно и холодно. Все стояли в кругу, лениво пиная мяч. Болтали о фильмах. Я молчал. Под ложечкой сосало ― ведь предстояло совершить то, о чем прежде я не мог и подумать. С одной стороны, все справедливо. Но с другой… Тома столько лет была мне другом. И невозможно в один момент просто убить в себе всю привязанность, оставив лишь ненависть.

Я каждые десять секунд поднимал голову и смотрел в конец улицы: не идет ли знакомая фигура? И вот она появилась… Первым ее заметил Леший, а я отвлекся ― упустил мяч. Пришлось бежать и доставать его из колючего кустарника.

– Вон эта чешет! ― крикнул Леший. Все всполошились.

Никто не знал, что делать, койоты ждали меня. Я вернулся и отложил мяч в сторону. Встал вперед, в центр; остальные ― в линию за моей спиной. Все смотрели на Тому. А она уже бежала ко мне, все ближе звенел ее родной голос, полный облегчения:

– Ста-ас-с, Ста-ас-с!

Особое звучание имени кольнуло сердце. Я сжал кулаки, поднес один ко рту и прикусил костяшки, чтобы приглушить рвущийся наружу вой. Тома… Прошлое ведь не забыть так просто. Ноги рвались тебе навстречу: хотелось обнять тебя, зарыться в волосы, пахнущие ванилью. Кружить тебя в воздухе, слышать смех и все забыть, как страшный сон… И я действительно дернулся тебе навстречу. Но тут же акулы внутри клацнули зубами. Я вздрогнул. Вернулся на место. Тебя нет. Нет больше моей Томы. Вместо нее ― просто Мицкевич. Предатель. Трусливая, жалкая тварь. Я выпрямился и напряг все мышцы. Я должен был взять над собой полный контроль.

Я долго репетировал речь, но сейчас понял, что слова вообще не нужны. Я просто смотрел на тебя и молчал. Подбежав, ты сразу поняла, что что-то не так, и остановилась. Улыбка стерлась с лица.

– Стас?

Молчание.

– Стас, я… ― Но я не дал тебе продолжить:

– Я ждал, а ты не пришла. Думал, ты позовешь на помощь.

Я смотрел на тебя, а внутри кипели боль и презрение. Горло сжало.

– Прости… ― Ты потупила взгляд. И если до этого внутри меня еще теплилась крохотная надежда, что ты скажешь хоть что-то, что действительно тебя оправдает, то теперь я понял: нет. ― Но они правда сильно напугали меня…

Я подошел к тебе ближе. В нос ударили запахи ванили и корицы ― наверняка твоя бабушка что-то пекла с самого утра. Я сглотнул ― и зашептал тебе в ухо обо всех тех мерзостях, что баракские ублюдки проделали со мной. Я дрожал, дрожала и ты. И… Я наслаждался твоим страхом. Я не знал, что чужой страх может быть таким приятным. Я не знал, как здорово становиться причиной этого страха.

– Прости. Прости… ― вновь выдохнула ты, но я прервал:

– Слишком поздно. Это ты во всем виновата. Я хочу, чтобы ты умерла.

Я с удивлением прислушался к себе: неужели я и правда этого хотел? Ты сжалась. Ты глядела с таким отчаянием, словно вот-вот закричишь, упадешь на землю и забьешься в плаче. Я сказал тебе тихо, чтобы остальные не слышали: «Я верил тебе, стоял за тебя во всем, я бы никогда не оставил тебя так. А ты… ты меня предала».

Затем я оттолкнул тебя со всей яростью, что пробудилась во мне. Ты упала на землю. Теперь ты смотрела на меня с удивлением и обидой, как будто не веря, что я мог так поступить. Но ты еще не знала, на что я способен.

– Вставай! Встань перед своим командиром, солдат! ― приказал я. Но ты не шевелилась, лежала, сжавшись и уставившись в землю. Лицо скрывали волосы. Я сам рывком поднял тебя на ноги. Ты не сопротивлялась ― и опять напоминала куклу.

– Солдат, ты обвиняешься в измене. Ты предала свой отряд и навсегда изгоняешься из «Степных койотов». ― Резким движением я сдернул у тебя с груди значок членства в отряде, золотую звезду с красным камешком в центре. ― Вали отсюда. Беги. Ты это умеешь. Хоть раз попадешься ― и мы убьем тебя. А если ты кому-нибудь скажешь… ― я сознательно повторил слова Круча, зная, каким метким будет этот удар: ― Я поймаю тебя. Разрежу тебе живот. И вытащу твои кишки.

И я свистнул, подавая сигнал. Все койоты одновременно подняли с земли подготовленные камни. Свой я тоже поднял. Ты по-прежнему не сопротивлялась, не спорила, не пыталась отступить ― просто смотрела то на меня, то на камень в руке с тупой покорностью. И это взбесило меня окончательно.

– Убирайся, предательница! ― закричал я.

– Растворись! Исчезни! Петляй вальсом! ― поддержали остальные.

Ты так глянула на меня, будто прощалась навсегда. Потом грустно оглядела всю компанию и побежала. Я бросил камень тебе в спину ― попал. Следом полетели остальные. Кидали все, даже Егор, хотя я знал, что он жалеет тебя.

Все это было и ужасно приятно, и тяжело. Я будто хоронил под толщей булыжников жуткие события последних дней, не давал им заполнить голову. Но одновременно я хоронил свое счастливое детство.

Прогнав предательницу, ребята ликовали ― все, кроме Егора. Он выглядел подавленным, думал о чем-то. Так или иначе, все решили, что это конец. Виновного нашли, теперь можно жить дальше. Все, кроме меня, пошли к Денису на чердак играть в карты. Но я решил, что должен сделать одно дело, самое неприятное на сегодня.

Ты была еще недостаточно наказана.

5

Я шел медленно, все еще колеблясь. Нужно ли это делать? Разве я ― такое же чудовище, как Круч? Еще не поздно повернуть назад.

Я остановился на перекрестке и повернул голову вправо. Пройдя этой дорогой, я выйду к дому Дениса, присоединюсь к своим койотам, и все будет по-старому. Затем я посмотрел вперед. По этой улице я выйду прямо к дому предательницы. Я не сомневался: там ее сейчас нет. Наверняка слоняется где-то, ревет. И если я сделаю задуманное… то стану другим. Готов ли я? Не боюсь?

Нет. К этому поступку меня подтолкнула сама Мицкевич. А значит, ответственность и вина ― на ней. От этих мыслей мне стало легче, и я уверенно зашагал вперед.

Я не стал пользоваться калиткой, опасаясь, что меня заметят, и пробрался во двор через огород соседей. Осторожно подкрался к терраске, залез на растущее рядом дерево, с него перебрался на второй этаж на крышу. Открыл окно ― Тома никогда не закрывала его на задвижку ― и оказался в ее комнате. Взгляд сразу упал на наши с Томой детские рисунки, развешанные на стене, ― она берегла их, как сокровище. Находиться в этой комнате было приятно. Я бы остался здесь навсегда, если бы мог.

В комнате пахло деревом и выпечкой ― как и во всем доме. Но кое-что принадлежало только этому месту. Я повел носом и вдохнул полной грудью. Пряный запах книг, медовый ― акварельных красок, фруктово-ягодный ― ароматических свечей, расставленных у Томы по всей комнате. Легкий запах цирка шел от клетки с Умкой. Я глянул на нее, а Умка подняла ушки и принялась изучать меня глазками-пуговками. Ждала угощения.

Я подошел, открыл клетку и достал крольчиху. Сев на кровать, положил ее на колени. Умка обнюхала мои руки. На тумбочке лежала тарелка с нарезанным яблоком, я взял дольку и протянул зверьку. Умка дернула носом, смешно зафыркала, приняла угощение.

Я порылся в ящике тумбочки среди блокнотов, ручек, монет, батареек, брелков и прочей мелочевки. Да где же она? Нашел! Наша с Томой резиночка. Я повертел ее в руках, снова задумался, отложил в сторону. Неужели я это сделаю?

Я убедил себя: это не я, это Тома, она сделает это, просто моими руками.

Пока Умка ела, я гладил ее. Она была теплой, под мягкой шерсткой гулко билось крохотное любящее сердечко. Затем крольчиха стала лизать мне пальцы шершавым теплым язычком. И тогда я снова взял резиночку. Я чувствовал, что вот-вот перешагну черту. Я еще мог просто вернуть Умку в клетку и уйти. Никто не узнает, что я здесь был. Но если я сделаю то, что собирался, то пути назад не будет.

Не раздумывая больше ни секунды, я обмотал резинку вокруг шеи зверька, отвернулся и потянул за концы в разные стороны. Умка забилась в моих руках.

Я смотрел на стену, обклеенную рисунками. От слез они слились в сплошное пятно. Тело крольчихи свело дикими судорогами. Караван розовых слонов, карта приключений, необитаемый остров, выдуманные животные, герои мультфильмов… Я переводил взгляд с рисунка на рисунок, тянул за концы резинки все сильнее, ослабив хватку лишь когда Умка обмякла. Сквозь слезы я глянул на нее, погладил. Тельце было мягким. Настоящая плюшевая игрушка. Я положил Умку головой на подушку, укрыл одеялом. Достал из тумбочки блокнот и ручку, вырвал лист и написал:

КРОЛИК НЕ МОЖЕТ УСНУТЬ. СПОЙ ЕМУ КОЛЫБЕЛЬНУЮ. СПОЙ, СПОЙ! СПОЙ КОЛЫБЕЛЬНУЮ ДЛЯ КРОЛИКА!

Затем положил лист на подушку.

Я понимал: это – моя точка невозврата. Тома получит то, что заслуживает. Я накажу ее за предательство.

Я не помнил, как оказался в лесу. Как вообще вышел из комнаты, как бежал, спотыкаясь и ничего не видя перед собой. Посреди леса я упал на колени. Наклонившись к земле, схватился за голову и стал раскачиваться вверх-вниз, будто молился. Я никак не мог унять дрожь в теле. Раскалывалась голова. Ныло тело, болела каждая косточка.

Землю покрывала редкая пелена снега. Я сгреб его, стал яростно чистить руки. Они мигом закоченели и покраснели, но я продолжал оттирать с них невидимую кровь. Я рыдал и выл, все лицо было мокрым. Наверное, я представлял собой жалкое зрелище: под носом пузырились сопли, нити слюней тянулись изо рта до самой земли.

В это момент я был слабым. И знал, что позволяю себе такое в последний раз. Чтобы жить дальше, я должен убить в себе все чувства, которые делают меня уязвимым: жалость, сочувствие, привязанность, желание быть нужным, потребность в заботе.

Моя жизнь ― карусель. В детстве я в любой момент мог остановить ее и сойти. Но сегодня в этой карусели сломался тормозной механизм. И она будет вращаться вечно.

Загрузка...