12

Чем ближе подходил к истечению трехдневный срок, тем настроение Бакенсети становилось все хуже. Он не знал, что ему делать, хватался мыслью за разные идеи, но тут же бросал их, видя их ничтожество или дикость. Хотел было направить посланца к Аменемхету с вопросом – начал ли входить в необходимое состояние его невообразимый маг, но сам себя останавливал. Нельзя показывать брату, до какой степени он нуждается в его помощи. Верховный жрец подобен удушающему змею из непролазных лесов, дающих начало великому Нилу.

С одной стороны, циничное сердце правителя подсказывало, что Аменемхет просто тянет время, надеясь заполучить мальчика как-нибудь в обход договора. Не потому что ему жаль уступать колдуна даже на время, а просто потому, что жрец сам не верит в его силу. С другой стороны, слабой частью натуры правитель Мемфиса уповал только на Аменемхета и его черного слугу. Эта раздвоенность мысли была мучительнее всего, но не исчерпывала набора мучающих обстоятельств. Был же еще «царский брат», он тоже явится по истечении трех дней. Бакенсети клял себя за то, что не выторговал у серолицего убийцы чуть больше времени. Он постыдно впал в панику и выпалил то единственное число, что на тот миг горело в его сердце.

Три. Три. Три дня!

Даже если маг явится вовремя и во всеоружии, нужно ведь какое-то время, чтобы проверить его способности! Придется унизительно выворачиваться перед серолицым!

Все время, пока он притворялся счастливым благодетелем одуревших от вина и пива, дергающихся, нелепо разукрашенных горожан и поселян, голову сверлила одна только мысль: как там мальчишка?! Тнефахт предан, надежен, но способен ли противостоять таким врагам, как эти два ужасающих брата: его собственный и царский?

Явившаяся внезапно мысль чуть не сбила с ног Бакенсети в тот самый момент, когда он валил привычным движением золоторогого орикса на землю под нож жреца. Он вдруг понял, что не только Аменемхет может попытаться украсть мальчика до истечения условленного срока, но и Мегила. Он мечтает выслужиться перед Апопом, о чем сам намекал очень прозрачно, а уж умений, потребных для такого дела, у него сверх всякого предела. Он проникал без спросу за стены цитаделей Суз и Хаттушаша, что ему ветхий дворец мемфисского князя!

Кое-как завершив церемонию, Бакенсети с почти неприличной поспешностью помчался во дворец. Найдя мальчика в сохранности, он, тем не менее, не успокоился. Уже и учитель-калека не вызывал у него доверия. У него было одно преимущество, по словам Тнефахта, мальчик беседовал с ним очень увлеченно и не желал расставаться даже на краткое время. Можно было хотя бы быть спокойным за то, что мальчик не сбежит за ограду дворца от скуки. Когда Мериптаху интересно, он с места не тронется. Усидчивость вдруг пришла на смену непоседливости. Слишком неожиданно. Значит, за самим этим говоруном нужен присмотр. Князь велел, чтобы при этой паре все время кто-нибудь находился рядом, даже тогда, когда сам правитель во дворце и не шествует никуда с очередной процессией. Не только Тнефахт, но и Хуфхор, Некфер и другие придворные чиновники должны были участвовать в этом. Даже Нахт, чуть не спаливший дворец во время последнего своего опыта. Бакенсети велел было забить лекаря палками за шарлатанство и едва не причиненный княжеской казне убыток, но вовремя вспомнил о летящем к нему папирусе с последним рецептом омоложения. Даже ради удовлетворения своей ярости он не мог отказаться от этого шанса.

Бакенсети сам лично следил за выполнением своего приказа. Он мог в любой момент появиться там, где скрывались от солнца Мериптах с учителем Ти. В первый из дней великого ожидания он шесть раз незаметно оказывался рядом с перемещающимся по дворцу и двору уроком.

Однажды застал спящим одного из ливийцев, назначенных для постоянной охраны. Его уволокли за ноги в сторону шорной мастерской, и оттуда долго потом слышались крики этого несчастного.

Хуфхор тоже попался. Он не спал, но был невнимателен. Он отошел от порученной ему пары слишком далеко и любезничал с девушкой из гардеробной княгини Аа-мес. Бакенсети собственноручно сорвал с него драгоценный нагрудник и разукрашенный парик – даже выполняя странный приказ князя, распорядитель трапез хотел в праздничный день выглядеть галантным красавцем. Князю же праздник был ненавистен. Во-первых, ему виделось в этом всеобщем беззаботном веселье надругательство над его тайной тоскливой мукой. Во-вторых, праздник, заводя массовое коловращение людей, создавал громадный беспорядок, лучшее прикрытие для исполнения необъявленных замыслов.

Распорядитель трапез после примерного наказания и пережитого ужаса проникся важностью своей роли, и на следующий день, когда обычные приятели Мериптаха – Бехезти, Рипу и Утмас – подобрались к нему осторожно и начали дразнить и приглашать шуточными жестами к своим обычным мальчишеским забавам, Хуфхор налетел на них с палкой и избил до крови.

Прошел первый день и за ним первая ночь. Целые процессии с факелами кружили вокруг дворца, отпугивая злоумышленников, которых, может быть, и не было поблизости.

Второй день тоже миновал, и вторая ночь благополучно сгорела так же, как и первая.

Весь третий день Бакенсети уже не мог ни лежать, ни сидеть, он его провел на ногах в непрерывном кружении по залам дворца и многочисленным дворам внутри главной ограды. Почти все время он краем глаза видел мальчика и однорукого и всякий раз убеждался, что рядом с ними кто-то из слуг внимательно бодрствует, не давая размориться на солнце и вооруженным охранникам. Но и это не могло полностью его успокоить. Не покидавшее ни на мгновение чувство опасности требовало от князя каких-то действий. И он звал к себе Нахта, если тот не был занят опекой Мериптаха, и издевался над его знахарской беспомощностью, и обещал скормить крокодилам, то есть оставить без загробной жизни, забывая, что по поверьям той страны, откуда прибыл лекарь, не эта казнь считается самой страшной. Он звал массажистов и уединялся с ними на недолгое время, но счастья не обретал, несмотря на все их усилия. Он требовал подать себе вина, но любые вина, и сладкие, и терпкие, и освежающе-кисловатые, одинаково горчили.

Несколько раз с непонятными намерениями он забредал на половину супруги, но не затевал ни скандала, ни дружеской беседы и уходил взбешенный, всякий раз видя загадочную красавицу Аа-мес в беззаботном расположении духа, под опекой своих парикмахерш и в окружении обнаженных флейтисток. Эти молоденькие негодяйки осторожно перешептывались за спиной раздраженного хозяина, выражая удивление – неужели же их божественная госпожа способна вызывать хоть какое-то неудовольствие? Некоторые доходили в своей смелости даже до намеков на то, что господин их не совсем в себе.

Утром четвертого дня, уже и в самом деле сходя с ума от нетерпения, он выслушал доклады Тнефахта, начальника стражи. Обойдя по периметру территорию, на которой закрылся от мира на дни всенародного празднества, он вдруг обнаружил, что ему опять нечего делать. Оставалось последнее – сесть и написать вопрошающее послание брату. Он уже не думал, что унизит себя этим. Для него важнее было разрубить удушающий душу узел. Перед тем как открыть чернильницу, князь решил проверить, чем занят мальчик.

Мериптах и Ти сидели на балконе, выходящем к западной стене, под надзором главного дворцового парикмахера и бессонного конвоя. Пожираемый своей подозрительностью, князь прокрался на цыпочках по прохладному коридору и, застыв у проема, ведущего на балкон, прислушался, почти припав ухом к занавеси. Он услыхал мерное гудение медлительных мух, ленивое, редкое похлопывание мухобойки парикмахера, а сквозь эти привычные слухи текучую, вкрадчивую речь однорукого учителя.

– Это было время, когда Ра только готовился к тому, чтобы отправиться в путешествие по небесам и по Царству Мертвых в Ладье Вечности. Мы уже близки к тому, чтобы приступить к этому рассказу, но сначала ты еще должен узнать о том, как богиня Маат создала времена года, разделив год на три равных части: время Разлива, время Всходов и время Урожая. Затем каждое время года было разбито на месяцы, а месяцы на сутки, по тридцать суток в каждом месяце. Каждые сутки поделили поровну дневное и ночное светило. Солнечный год, таким образом, был равен лунному. Маат назначила Луну заведовать этим порядком, но та не справилась с этим нехитрым делом.

– Знаю, знаю, – раздался голос Мериптаха. – Бог хитрости и мудрости Тот обманул ее с помощью всего лишь одной партии в шашки. Он выиграл у нее пять дней и добавил к солнечному году, поэтому они зовутся днями Тота и на них не распространяется проклятие Ра, в эти дни мы празднуем Новый год. Хочешь, я расскажу тебе, как это произошло?

Кривясь от нестерпимого отвращения, Бакенсети вышел на балкон из своей засады. Он всегда с глубочайшим презрением относился ко всем этим сказкам из жизни суетливых, непоследовательных, коварных египетских божков. Он не запрещал сыну интересоваться ими только потому, что знал – через самое короткое время тот отправится в Аварис, где узнает настоящую науку, не имеющую ничего общего с теми глупостями, которым старые дураки и однорукие уроды учат туповатую мемфисскую молодежь в «Доме жизни». Сейчас же обычное безразличие к египетскому образованию оставило князя. Виною тому было одно место в услышанном рассказе. А именно то, где указывалось на наивность Луны, не способной противостоять хитрости бога-павиана. Он выскочил на балкон и почти крикнул:

– Какая чушь, как можно с помощью шашек изменить мировой порядок!

Никто конечно же и не пробовал ему возражать. Все быстро и молча поднимались на ноги и вытягивали ладони вдоль бедер.

– Лунный год никогда не был равен солнечному. Лунный год всегда был длиною в триста пятьдесят пять дней, а солнечный в триста шестьдесят пять. Всегда! Никакой Тот здесь ни при чем!

Опять никто не обмолвился ни словом в ответ.

– Я всегда подозревал, что вас учат всякой чепухе в затхлой норе у хитрой твари Птахотепа. Но вас там учат и вещам вредным. Ты – учишь!

Острый палец князя проткнул жаркий воздух в направлении однорукого.

– Слышал я мало из того, что ты рассказывал моему сыну, но ты успел возмутить мое сердце.

Однорукий упал на колени так резко, что был слышен удар костей о камень.

– Прости меня, господин, я виноват, я чуть было не совершил ошибку, но это по глупости. Посмотри, как я убог и стар, таков же и несчастный ум мой. Он – весь из прорех и забытых текстов. Мне было велено не упоминать об этом, но я чуть было…

– Что ты мелешь, калека?!

Бакенсети отступил на один шаг, раздувая благородные ноздри.

– Я зол, но не глух. Ты сказал то, что сказал!

– Я не успел!

– Ты сказал, что Луна наивна, а Мериптах подхватил, что будто бы бог-павиан ее обманул, просто обыграл в шашки, как простодушную крестьянку.

Учитель Ти поднял с пола взгляд на князя, в глазах его читалось смятение. Несмотря на всю свою хитрость, он ничего не понимал в ярости князя.

– Ты знаешь, каково имя моей жены?

– Аа-мес, дитя луны, – осторожно, боясь нарваться на новую вспышку гнева, прошептал Ти.

– Так при чем здесь наивность, ничтожный?! Ты можешь мою жену назвать наивной?!

Ти собрался было сказать, что совсем не знает жены князя, но понял, что умнее будет просто молча кивать.

Мериптах тоже понимал мало из того, что происходит. Он так же, как и отец, считал, что наивность это не то, о чем следует думать, произнося имя матушки. У нее столько волшебных достоинств, стоящих выше наивности, если ее вообще можно считать достоинством. Матушка Аа-мес – сияющая вершина, а наивность – маленький скромный куст у ее подножия. Непонятно только, почему отец так кричит и топает, говоря эти хоть и справедливые, но такие очевидные вещи.

Общее жаркое недоумение было прервано появлением Тнефахта. И его сообщением, что во дворец прибыл Мегила.

Бакенсети как-то сразу опал жестами, тон речи его обмяк, в глазах вместо бешеной ярости появились тоска и облегчение.

Загрузка...