У стен Ленинграда

Гаврила, лукаво взглянув на Максимыча, молча продолжал набивать пулеметную ленту.

Провожая меня, Максимов еще раз напомнил:

- Осип, надолго не откладывай, если сможешь, раздобудь угломер-квадрант.

На другой день все нужные приготовления к стрельбе с открытой позиции по закрытым целям были закончены еще до наступления темноты. По нашим расчетам, под огонь пулемета должна была попасть грунтовая дорога, идущая от городского парка Пушкина в сторону фронта.

С наступлением сумерек Максимов пришел к нам в блиндаж и присел рядом со мной на нарах.

- Осип, у меня все готово, идем постреляем, - предложил он.

Не торопясь Максимыч подошел к пулемету, установленному на открытой позиции, ладонями протер глаза, тщательно проверил прицел, затем поплевал на ладони, да так потер одну о другую, что, казалось, вот-вот на землю посыплются искры. Пристально взглянув в сторону противника, он взялся за рукоятки пулемета, затем решительно приподнял предохранительную щеколду и нажал двумя пальцами на спуск. Послушный механизм мгновенно пришел в движение, патронная лента дергаясь, торопливо поползла к окну приемника, рукоятка отбивала счет выстрелов.

Максимов дал длинную очередь по невидимой цели и замер, не снимая рук с пулемета. Он весь превратился в слух. В расположении противника все было тихо: ни звука, ни шороха. Как проверишь результат стрельбы? Мы видели эту извилистую грунтовую дорогу только на карте. Она проходила по склону холмика, затем пересекала мелколесье и по полю тянулась к линии фронта.

Вечером к нам в блиндаж пришел начальник дивизионной разведки, спросил:

- Кто из вас ведет ночной обстрел из пулемета тылов противника?

Максимов встал:

- Я, товарищ капитан.

- Молодчина! Заставил немцев искать другую дорогу на передовую. Капитан достал карту. - А теперь вот эту тропинку возьми под обстрел, по ней тоже ходят гансы.

Максимов, высвобождая одну за другой ленты, менял установку прицела. Воодушевленный результатами своей стрельбы, он всю ночь вел периодический обстрел дороги и тропы в тылу врага.

Под утро нас разыскал Найденов. Он был чем-то взволнован:

- Ребята, у меня сейчас были гости - комбат Круглов и с ним еще тот большой начальник. Бородатый, любит пошутить... Гость поинтересовался, как я забрасываю к немцам в траншею ружейные гранаты, потом сам проделал всю подготовку к выстрелу и даже раз стрельнул. Затем они отошли от меня в сторону и заговорили о чем-то своем. Я только расслышал, как гость говорил, что к немцам на помощь пригнали из Франции две дивизии отъявленных живоглотов: одна дивизия в районе Стрельны, а другая где-то около поселка Горелово. Они будто хотят атаковать нас с суши и одновременно на шлюпках по заливу прорваться в город с десантниками. Вишь что, гады, замышляют!

- А комбат что? - спросил Максимыч.

- Об этом, говорит, могут мечтать только сумасшедшие.

- А гость что?

- Не слыхал, они ушли от меня.

- В каком чине гость? - спросил я Сергея.

- Погон нет, а на груди орденов не счесть...

Желание увидеть этого человека не давало мне покоя, но ни Круглов, ни Романов не появлялись в нашей траншее. Всех заинтересовал таинственный гость: "начальство", а без погонов, грудь в орденах... Кто бы это мог быть?.. Вскоре все разъяснилось. На следующий день утром во время политбеседы к нам в бомбоубежище пришел майор Круглов и с ним товарищ в защитном плаще без погонов. Круглов поздоровался с нами, сел на лавку при входе в укрытие и попросил замполита Перова продолжать беседу. Гость тоже сел на лавку, снял фуражку и положил ее на колени, а сам небольшими карими глазами проницательно всматривался в лица бойцов и командиров. Найденов ткнул меня локтем в бок, шепнул:

- Тот самый...

- Молчи, не мешай слушать.

Когда беседа закончилась, Круглов познакомил нас с гостем. Это был командир партизанского отряда, действующего в тылу врага в Ленинградской области.

- Степан Афанасьевич, - обратился Круглов к партизану, - расскажите нам, пожалуйста, о боевых делах вашего отряда и о том, как живут советские люди на оккупированной территории.

В укрытии водворилась такая тишина, что мы услышали шуршание мыши на потолке; все, будто по команде, смотрели на гостя.

Партизан, держа в руках фуражку, не спеша вышел на середину укрытия. Стройный, с приподнятой лысеющей головой, он оглядел нас темными, глубоко сидящими глазами, как бы оценивая каждого. На его продолговатом лице появилась добродушная, с хитринкой улыбка. Левую руку партизан держал в кармане выцветшего на солнце плаща. Когда он заговорил, его приятный, звонкий голос отчетливо зазвучал в нашем убежище:

- Когда я улетал в Ленинград, наши партизаны и партизанки просили передать защитникам Ленинграда братский привет и пожелание боевых успехов. Вот я и пришел к вам... Мы, партизаны, дорогие товарищи, помогаем вам воевать. Наши враги - не только фашисты, а и предатели. Иногда нам приходится жить с этой сворой в одной деревне, а то и спать под одной крышей. Вот на днях наши партизаны украли из штаба восемнадцатой армии одного офицерика, по фамилии Рекэ. Он не захотел с нами разговаривать. Партизаны, по его словам, "бандиты", он требовал отправить его за линию фронта к "русским", и баста. Что же с такой тварью прикажете делать? А мы знали его и раньше, это был страшный зверь: не одну сотню советских людей истребил. Но есть и пострашнее его. Он - открытый враг, а вот когда человек носит русское имя, а тайком выдает гестаповцам стоянку партизан или наших связных, вот тут-то по-настоящему страшно делается. На одном суку приходится другой раз вешать фашиста и предателя. Но самое мучительное, дорогие товарищи, когда приходится присутствовать во время казни советских граждан. В груди бешено стучит сердце, а ты не можешь спасти жизнь своему человеку. Трудно, очень трудно удержаться, чтобы не броситься на фашистского палача... А приходится улыбаться, когда на тебя глядит эсэсовский офицер. Нас, партизан, немцы в плен берут очень редко, да и то раненых или спящих. Они нас пытают... Ну кто скажет им, где его семья: жена, дети, отец, мать, товарищи по оружию. И замучают... Изобьют до полусмерти и сунут в петлю. Иногда расстреливают, но это они делают только с пожилыми женщинами и подростками, а молодых партизанок и нас, мужчин, вешают. Но мы в долгу не остаемся, у нас для фашистов и их сообщников всегда находится конец веревки да крепкий сук.

Специальные, так называемые экспедиционные, войска под командованием гитлеровца Штелькера действуют по ликвидации партизан и еврейского населения в Прибалтике. Этот нацист Штелькер страшный и хитрый человек. Он все делает чужими руками. Расстреливают, вешают, в огне жгут советских граждан его сообщники: местные нацисты и полицаи, им помогают и наши предатели: украинцы, русские и белорусы, эстонцы, латыши, литовцы. Этим людишкам гитлеровцы поручают заполнять братские могилы советскими людьми.

- Что это за люди полицаи? - спросил кто-то из товарищей.

- Полицаи? - переспросил гость. - Это не просто люди, которых гитлеровцы силой заставляют им служить. Многие из них добровольно пошли на службу к фашистам, чтобы совершить вполне осмысленное преступление перед своими соотечественниками.

Полицаи действуют в знакомой им местности, где они знают каждого человека, каждую лесную тропинку. С их помощью гестаповцы узнают, где живут коммунисты, комсомольцы, семьи партизан. Правда, среди полицаев есть, и наши товарищи, они помогают нам вылавливать предателей, ну а суд над этими людишками у нас короткий - на сук, и делу конец.

Каждое сказанное партизаном слово как капля раскаленного металла падало на сердце советских солдат. А Степан Афанасьевич называл имена погибших людей, перечислял сожженные врагами села, деревни. Он призывал нас не к жестокости, а к возмездию. Голос его звучал спокойно, неторопливо и уверенно, как речь прокурора.

Бойцы слушали партизанского командира, опустив головы. Никто не задавал ему больше вопросов, но с этого дня каждый из нас с какой-то особой неутолимой жадностью искал встреч с врагом в открытом бою.

Когда партизанский командир уходил от нас, Максимов протянул ему свою молчаливую подругу-трубочку:

- Передайте эту забаву от меня вашему лучшему пулеметчику.

"Неизвестный гость" обнял Максимова.

Последнее свидание с сыном

В сентябре и октябре сорок третьего года батальон майора Круглова находился во втором эшелоне, Мы учились штурмовать и блокировать вражеские укрепления, пулеметные, орудийные доты и дзоты, преодолевать водные преграды, минные поля, вести уличные бои.

Я неотлучно находился на тактических и стрелковых занятиях, на моих глазах происходило перевооружение стрелковых частей: старое оружие заменялось новым, более совершенным. К ноябрю батальон Круглова был полностью укомплектован и подготовлен к наступательным боям.

Перед уходом на передовую мне был предоставлен отпуск для свидания с сыном. Это был один из самых радостных дней в моей жизни. Побыть вместе с Володей несколько часов, услышать его голос, обнадежить сынишку, что он не одинок, поблагодарить тех, кто оберегает жизнь осиротевших детей, - это ли не радость!

Проходя по улицам города, я видел, с какой заботливостью горожане готовились к третьей военной зиме: они заколачивали досками и листами фанеры выбитые снарядами окна, двери, ставили заплатки на крышах и фасадах домов. На окраинах города, где еще сохранились деревянные дома, ленинградцы разбирали их, заготовляли на зиму топливо. Из окна каждого жилого дома на улицы, словно руки, изогнутые в локте, высовывались железные рукава дымоотводных труб, а рядом с трубами виднелись вставленные в фанеру в виде форточек кусочки стекла для дневного освещения жилья. На улицах и во дворах - ни соринки. Придерживаясь северной стороны, настороженно шагали вдоль стен домов жители города.

В детском доме, где жил Володя, горел электрический свет, дети в теплых костюмчиках бегали по чистому, теплому полуподвалу. Я посадил сына на колени и увидел, что пальчики на левой руке у него разжаты. Значит, тетя Катя жива и невредима.

- Папочка, бабушка принесла мне вот этого мишку. Он пищит, только нажми ему на животик. А еще бабушка сказала, что скоро мы все - мама, ты, бабушка и я - будем жить вместе. Правда, папа?

Отвечать на такие вопросы ребенка было трудно, я лгал, только бы успокоить его маленькое, но чувствительное сердце:

- Верно, сынок. А это кто тебе такие хорошие ботиночки купил, а?

- Мама! - с восторгом ответил Володя. - Она сама не может прийти - у нее ножка болит, с сестричкой прислала.

Володя с детской гордостью показал и новенькие шерстяные носочки.

- Это тоже мама прислала, - добавил он.

На обратном пути к фронту я зашел в госпиталь навестить Зину, но встретиться с ней мне не удалось: госпиталь был на карантине.

Светало, когда я проходил мимо Пулковской обсерватории. В полуразрушенной стене стояла походная кухня. Из подвала вышел солдат с топором в руке, сладко зевнул, стал колоть дрова. Другой, постарше, в белоснежном фартуке, в старенькой, такой же чистой гимнастерке, вынес из подвала на плече свиную тушу, стал разделывать на деревянном чурбаке. Повар открыл крышку котла, опустил в него мясо, бросил в топку несколько поленьев и, отвернувшись в сторону, по-детски кулаком вытер глаза. Приглядевшись, я узнал его.

- Андрей Петрович! - окликнул я товарища. - Чайку горячего можно?

- Только сегодня без сахару! Пей, снайпер, на здоровье.

Мы искренне любили нашего повара, спокойного, неторопливого пожилого человека, всегда поспевавшего с горячим супом и добрым словом. Он как-то особенно глубоко чувствовал всю тяжесть нелегкого солдатского труда. Бывало, сядет он на ящик у плиты, и его голова, маленькая, кругленькая, словно втиснутая между широкими плечами, начинает опускаться на грудь, а он все-таки ждет. Когда бы ни приходил к нему голодный боец или командир, у него всегда находился котелок супа, кружка горячего чая. Нередко случалось: возвращаешься с передовой в поздний час ночи, и хочется заглянуть к Андрею Петровичу не только за тем, чтобы выпить кружку чаю, а просто посидеть с ним, перекинуться теплым словом. Солдат в поварской куртке никогда не спрашивал, откуда идешь, голоден ли, а просто ставил перед тобой котелок с кашей и усаживался рядышком, приговаривая:

- Кушай, кушай, небось измотался, ползая по буграм да канавам. Знаю, каково снайперское дело.

От этих теплых слов словно рукой снимало с плеч усталость. Случалось, кто-нибудь тут же засыпал у стола. Тогда Андрей Петрович осторожно отходил от уснувшего бойца.

- Ишь как умаялся, желанный ты мой, - покачивая круглой головой, говаривал повар и, сняв с себя телогрейку, укрывал плечи солдата. А сам, волоча по земле усталые ноги, уходил к плите, усаживался на ящик, по-мальчишески прикорнув возле еще теплых кирпичей, и дремал, поджидая запоздалого солдата.

Проходя по траншее, я заглянул в свой снайперский окоп. Там уже сидел у бойницы Сергей Найденов:

- Как сынишка?

- Растет.

- К Зине заходил?

- Карантин в госпитале, не пустили.

Сергей дернул меня за рукав:

- Глянь, как он, сукин сын, бежит.

Я увидел немца, бегущего по открытому полю к развалинам кирпичного дома. Найденов не успел выстрелить. Немец на мгновение приостановился, выбросил вперед руки, а затем всем корпусом наклонился вперед и, не сгибаясь, ткнулся лицом в землю. С некоторым опозданием до слуха долетел одинокий винтовочный выстрел.

- Фу ты, дьявол! Сидишь, сидишь, ждешь, а появится - так на тебе, из-под носа вырвут...

Найденов закрыл бойницу, взялся за кисет.

- Корчнова ты на обороне не встречал? - спросил Сергей.

- Нет, а что?

- В газете о нем напечатали: мол, здорово Сибиряк воюет. И фотография есть, во весь рост стоит Семен возле своей хлопушки.

Найденов полез в сумку за газетой, но не успел достать ее, как к нам в окоп пришел Бодров и весело заговорил:

- Вы что же, друзья мои, сидите с закрытой бойницей, а гансы разгуливают у вас под носом, а?

- А ты, Анатолий, не шуми, у нас не гансы, а другая порода: эсэсовцами величаются. Вот мы их и "приберегаем" на всякий случай.

- По такому случаю дай, Сережка, закурить.

- На, кури, да гляди усы не опали, ишь какие отрастил! Никак, в гвардейцы метишь?

- А что, хорошо?

Бодров согнутым указательным пальцем провел по левому усу, затем по правому и подмигнул Найденову. Сколько в эту минуту в лице снайпера было лукавства!

- Что, завидуешь? Или под твоим носом для такого украшения места нет? Аль удобрения маловато, не растут, а? - шутил Бодров.

- Сразу видна школа Акимыча, складно брешешь, - ответил Сергей, передавая кисет приятелю. - Ну хватит, усач, зубы скалить, сказывай, зачем явился.

- За помощью пришел: одному не найти немецкого снайпера. Он где-то пригнездился так, что держит под прицелом два траншейных поворота, днем нельзя пройти, ходим только ночью.

- А ты прислушался к звуку выстрелов, откуда он стреляет?

- Нет, а что?

- Как же мы его найдем, если не знаем даже, откуда он стреляет?

- Сережа, ты ведь знаешь волчью повадку фашистов: они в одиночку на охоту не ходят, а целой стаей.

- А у тебя что, нет напарника?

- Нет. Захаров ранен в прошлом бою, еще из госпиталя не вернулся.

Втроем мы ушли в роту Акимова. До наступления полной темноты не сводили глаз с рубежа противника, осматривали внимательно каждую ржавую банку, лохмотья, которые валялись на бруствере немецкой траншеи, но ничто не вызывало подозрения, что именно там мог притаиться вражеский стрелок.

Найденов поднял голову от окуляра прицела, поморщился от боли, стал растирать рукой онемевшую шею, недружелюбно глядя на Бодрова.

- Сережа, ты чего на меня злишься? Я тут при чем?

- Как при чем? - крикнул Сергей. - Где без тебя могли обойтись, там ты тут как тут, а у себя под носом проглядел гадюку! Вот теперь ищи ее целыми днями.

Бодров дружески положил руку на плечо товарищу:

- Эх, Сережа, Сережа! Я тебя понимаю. Скорей бы шли наши в наступление, а то стыдно перед товарищами: они гонят гитлеровцев вон с нашей земли, а мы все топчемся на одном месте, разглядываем эти банки, тряпье, ругаем друг друга за то, что опередил убить врага. Выгнать бы их в поле, там бы сподручнее было бы.

В канун годовщины Великого Октября всю ночь шел ледяной дождь. Хотелось прижаться к чему-то теплому, согреть дрожащее от холода тело... Но враг близко, нужно зорко охранять город Ленина - колыбель пролетарской революции.

На заре дождь прекратился, подул морозный северный ветер. Небо на востоке порозовело, как бы от натуги, с какой оно сдерживало рвущееся из-за горизонта солнце. Но сдержать восход оно было не в силах: заря расступилась, пропуская огненный шар. Земля озарилась ясным, но негреющим светом. Вокруг, насколько хватает глаз, все оделось в сверкающий серебром наряд. Тоненькие веточки кустарника украсились множеством ледяных сосулек, а из прошлогоднего птичьего гнезда свисала огромная седая водяная борода, схваченная морозом. При малейшем дуновении ветра все это колебалось, дрожало, излучая радужный блеск. Ледяные пальчики, ударяясь друг о друга, издавали чуть слышный протяжный мелодичный звон.

Крохотные иглы инея, подхваченные ветром, медленно кружились в воздухе и осыпали руки и спины стоявших в траншее солдат. Это первое ясное морозное утро щедро разметало осенние краски. Даже сухая, без единого сучка дровина, вся искалеченная, торчащая в нейтральной зоне, и та заиграла своим серебристым нарядом в лучах утреннего солнца.

Не хотелось думать о том, что при такой красоте наступающего нового дня может пролиться кровь, овдоветь женщина, осиротеть ребенок.

- Осип, идем завтракать! Хочется есть, да и варежки как дубленые стали, посушить надо, а то винтовку не удержать, - сказал Найденов и, сняв рукавицы, сунул их под ремень, дыханием согревая покрасневшие руки.

После завтрака Найденов полез на второй ярус нар отдыхать, а я отправился к Романову.

В блиндаже командира было тепло и уютно: земляной пол чисто выметен, на столе горела свеча. Романов лежал на деревянном топчане. На груди Петра лежала раскрытая книга.

Романов долгим, тоскующим взглядом уставился на меня. Такой взгляд я не раз видел у тяжело раненных товарищей.

- Иосиф, будь мужественным. Выслушай меня. Вчера Круглов был на торжественном вечере в Доме Красной Армии в Ленинграде, по пути зашел навестить твоего сына... Володеньки больше нет, он убит осколком снаряда двадцать второго октября.

В блиндаже мне стало душно. Я выбежал в траншею...

Ожидание

В первых числах декабря, уже по снегу, несколько дней кряду незнакомые мне офицеры тщательно осматривали наши рубежи и позиции противника. На наш вопрос: "Когда начнем наступать?" - командиры отвечали неопределенно: "Зимовать, ребята, под Ленинградом не будем" - и больше ни слова.

Чаще обычного к нам в траншею стали наведываться корректировщики и офицеры-артиллеристы. Они просили показать, какие и где расположены огневые средства немцев. Найденов в свою очередь побывал в гостях у гвардейцев-минометчиков, которые облюбовали для себя местечко на склоне Пулковских высот.

Все было у нас готово к долгожданному дню - дню наступления. Каждая огневая точка, каждый блиндаж противника были на прицеле наших пушек и минометов.

В ночь на двадцатое декабря сорок третьего года к нам на оборону пришли свежие силы; в основном это были молодые бойцы. Они выглядели очень нарядными в своих белых овчинных полушубках, в новеньких серых валенках, с воронеными автоматами. У многих были ручные пулеметы-пистолеты. Повстречались земляки, завязывались дружеские беседы. На помощь защитникам Ленинграда пришли металлурги Урала, оружейные мастера Тулы, автомобилестроители Горького, хлеборобы тверских и вологодских колхозных и совхозных полей. Знакомясь ближе, мы при свете осветительных ракет показывали прибывающим товарищам расположение огневых точек врага, а потом и постреляли вместе. А на рассвете неожиданно пришел приказ: нашему, 602-му полку отойти на второй рубеж обороны.

Вечером мы уже были в Ленинграде.

Когда мы шли по проспектам города, я видел, как иногда солдаты или командиры внезапно выходили из строя, ненадолго останавливались возле обгорелой коробки дома, из которой торчали согнутые огнем железные балки, или просто у груды кирпича. Я тоже остановился у большой груды кирпичей и железного лома на Нижегородской улице.

- Ты что стоишь? - спросил Найденов, поравнявшись со мной.

- Здесь погибли мои жена и сын.

Сергей снял ушанку, молча постоял рядом со мной.

- Сережа, ты иди, я догоню, мне необходимо побывать еще в одном месте, - сказал я.

- Осип, позволь, я пойду с тобой, - не желая оставлять меня одного, попросил Найденов. Он, конечно, понял, куда я собирался идти.

Мы быстро пробежали по Аптекарскому переулку и вышли на проспект Карла Маркса.

- В каком доме жил Володя?

- Дом тридцать четыре, напротив церкви.

Входная дверь и окна фасада дома были наглухо заколочены. Мы прошли во двор, но вместо двора увидели глубокую воронку от разрыва снаряда... Дальше я не мог сделать ни шагу. У меня вдруг что-то случилось с коленками, они перестали сгибаться. Я сел на скамейку у двери. Через эту дверь мы вместе с Володей когда-то входили в дом... Шли минуты, и вот я услышал голос Сергея:

- Осип, пора идти, а то не догнать будет наших.

- Да, пора. Пойдем.

Мы догнали свою роту, когда она вышла на проспект Энгельса. К утру мы уже были в Лисьем Носу, где остановились на кратковременный отдых.

В эту спокойную ночь нашего отдыха, проведенную в натопленном доме, мне захотелось остаться одному.

Товарищи, после того как днем помылись в бане, побрились, очистились от густой траншейной грязи, спали крепко, глубоким сном, разметав руки. Заразителен сон здоровых людей - не помню, как уснул и я. Очнулся от прикосновения чьей-то руки. По привычке быстро вскочил на ноги. Передо мной стоял Сергей с двумя котелками в руках:

- Давай завтракать, потом тебе надо идти в штаб дивизии, вызывает какой-то Черепуха.

- Кто сказал?

- Ротный велел передать.

И я зашагал к отдаленному домику на окраине Лисьего Носа, где расквартировался штаб 109-й дивизии 42-й армии.

Начальник штаба полковник Черепуха сразу приступил к делу:

- Есть полторы сотни новеньких снайперских винтовок, их необходимо пристрелять. Сейчас должен прийти начальник артснабжения, с ним вместе и решим, где лучше заняться этим делом.

В дверь постучали. Вошел майор Ражнов, начальник артснабжения дивизии.

- А мы вас и поджидаем, - сказал полковник. - Надеюсь, вы знакомы со снайпером-инструктором Пилюшиным?

- Еще бы! Горло мне перегрыз из-за снайперских винтовок.

- Вот и хорошо, что перегрыз. Если бы вас не тормошили, вы бы проморгали эти полтораста винтовочек. Где организуете пристрелку, решите сами, но винтовки не позднее первого января должны быть направлены в подразделения.

В этот день я не мог заняться пристрелкой, только нашел место для стрельбы, приготовил мишени и ушел к себе, чтобы отдохнуть и попросить товарищей помочь пристрелять винтовки.

За пять дней все полученные новенькие снайперские винтовки были пристреляны и отправлены в полки.

Среди бойцов и командиров на тактических занятиях в поле, у костра, в доме возле печки-времянки - повсюду мы слышали разговоры о том, когда и как начнем наступать. Про оборону теперь не было и речи. Некоторые утверждали, что, как только покрепче станет лед на Финском заливе, мы пойдем на помощь ломоносовской группировке. Другие доказывали, что нашей дивизии, дравшейся в сорок первом году на Финском фронте, пришло время взять обратно то, что отдали врагу.

Все эти солдатские высказывания были далеки от истины, да и мог ли знать рядовой боец о стратегическом плане командования фронта? Но было ясно одно: наступательный порыв в частях созрел.

Днем одиннадцатого января сорок четвертого года тактические занятия не велись. Командир батальона майор Круглов вместе с замполитом и начальником штаба обошли все подразделения батальона, тщательно проверили нашу боевую готовность - все вплоть до портянок. Без приказа стало ясно, что идем в бой, но куда, на какой участок фронта? В этот день раньше обычного старшины накормили нас ужином, выдали трехдневное НЗ. С наступлением темноты батальон снялся с места отдыха и ушел по шоссейной дороге в сторону Ленинграда.

По рядам колонны, словно ветерок, пробежал вздох облегчения: идем на прежний участок фронта.

Шли с песнями, с духовым оркестром. Под ногами похрустывал снег. Как только вступили на улицы Ленинграда, песня оборвалась, оркестр умолк. Солдаты и командиры шагали торопливо, как будто желая поскорее уйти от разрушенных и сожженных домов, спешили пройти по заснеженным опустевшим улицам города.

Глядя на сосредоточенные лица идущих рядом товарищей, я думал: "Скоро, скоро кончится сидение под Ленинградом. По всему видно - дни немцев сочтены". Стало радостно на душе.

- Осип, ты знаешь, как называется эта улица, по которой идем? - спросил Найденов.

- Проспект Газа. Скоро будут Нарвские ворота, а дальше - проспект Стачек.

- Про Нарвские ворота и улицу Стачек мне отец рассказывал. Он в гражданскую войну город от буржуев оберегал, а мне, как видишь, пришлось от фашистов.

На площади Сергей, глядя на силуэт памятника, спросил:

- А это кому памятник поставлен?

- Присмотрись, сам узнаешь, кто это.

- Темно, не разглядеть.

- Сергею Мироновичу Кирову.

На утренней зорьке мы остановились на отдых в Автове, в ожидании дальнейшего приказа. Послышалась команда, батальон быстро свернул с дороги во двор опустевшего дома. Ветер играл оторванными листами кровли, то поднимал их кверху, как полу солдатской шинели, то с грохотом бросал вниз, ударяя о карниз дома. Бойцы, укрываясь от ветра, разошлись по комнатам, а спустя несколько минут послышались их голоса со второго и третьего этажей: "Ребята! Давай сюда! Здесь как в гостинице!"

Двор опустел. Лишь ездовые грелись, прыгая на одном месте возле повозок и ударяя себя по лопаткам руками. Лошади, покрытые инеем, фыркая, переминаясь с ноги на ногу, хрупали сено.

Рота Романова в ожидании приказа разошлась по квартирам дома, но никто не снимал с себя снаряжения: ждали команды. Прошли полчаса, час. Романов не появлялся. Люди, утомленные большим и быстрым переходом, как только голова касалась пола, сразу же засыпали. С дороги подходили новые и новые подразделения, и вскоре весь дом, наполненный человеческими голосами, топотом сапог, похрапыванием спящих людей, гудел как улей.

Поворачиваясь с боку на бок, я увидел на полу узенькую полоску света то был свет луны, проникавший меж досок заколоченного окна. Луч света, словно обыскивая спящих людей, скользил по полу, по лицам, по спинам и вдруг обрывался. Следя за светом, я поплотнее прижался к спине Найденова, пытаясь уснуть, но сон не приходил: мороз все крепче пронизывал тело, вызывая мелкую дрожь.

- Который час? - спросил, передернув плечами от холода, Сергей.

- Темно, не видно. Спи!

- Поспи тут, ледышкой будешь... Есть хочется. Я отломил ему кусок хлеба.

- Не надо, я лучше за водой схожу, чай вскипячу. Согреемся.

Найденов взял котелок и, осторожно шагая через спящих, стал пробираться к выходу. Я нашел кусок кровельного железа и на нем зажег спиртовку. Сергей вместо воды принес плотно набитые снегом котелки.

Нашему примеру последовали и другие бойцы.

Где-то совсем близко от дома гулко прогремели орудийные выстрелы, под ногами задрожал пол.

- Никак, началось? - встревожились солдаты, протирая кулаками глаза и присаживаясь к закипевшему котелку. - Скорее бы!

- Присаживайся, братва, глотнем горяченького, не спится что-то сегодня.

Артиллерийская пальба усиливалась. Теперь выстрелы слышались уже справа, слева, позади, словно наш дом стоял в самой гуще орудийных стволов, выплевывавших очередь за очередью болванки металла, снопы огня и дыма.

- Вот дают! Крепко! Куда-то далеко швыряют, разрывов не слышно, заметил пулеметчик Гаврила, осторожно вытягивая губы к обжигающей кромке алюминиевой кружки. В лунном свете глаза Гаврилы казались бездонными.

Никто уже не спал, все были возбуждены, каждый спешил выпить кружку горячего чая, прежде чем тронуться в желанный и трудный путь.

Кто-то из бойцов громко крикнул:

- Ребята, наша Зина пришла!

Найденов вскочил с пола с легкостью балерины. Я видел, как настороженность стерлась с лиц товарищей, они засияли улыбками, навстречу Зине потянулись десятки дружеских рук. Она шла как бы по живому коридору. Для меня это была самая трудная встреча в моей жизни... Товарищи знали, что Зина заменила Володе погибшую мать, знали и то, что Володи больше нет. И, как бы отдаляя эту неожиданную встречу, чтобы дать нам опомниться, они окружили Строеву, засыпая ее вопросами. Но, подойдя ко мне, Зина молча ткнулась лицом в мою грудь.

Жизнь неумолимо идет своим чередом, и отдаваться личным переживаниям у нас не было времени.

В тот же день, тринадцатого января, как только сгустились сумерки, батальон майора Круглова, соблюдая все меры предосторожности, подошел к передовой линии фронта и занял позиции вблизи станции Лигово.

Счастливый день

Семь часов утра шестнадцатого января сорок четвертого года... На востоке загорелась заря. Ночная перестрелка затихла, все реже и реже звучали ружейные выстрелы и пулеметные очереди. Но никто из солдат не покидал своего места в траншее, чтобы уйти в блиндаж выпить кружку горячего чая, согреть застывшие на морозе руки. Все чего-то ждали, не сводя глаз с обороны противника.

Найденов и я зашли в снайперский окоп вблизи насыпи железной дороги Ленинград - Лигово. Я открыл бойницу, Сергей стал разжигать в печурке дрова. В этот ранний час зимнего утра в морозном воздухе кружились редкие пушистые снежинки. Они то спускались низко-низко к земле, то вдруг, подхваченные легким, еле уловимым дуновением ветра, взлетали ввысь.

В условиях обороны мы разучились ценить эти минуты затишья. А как они дороги человеку в затяжных боях!

К нам в окоп пришли Романов и Строева:

- Здорово, снайперы! Какие новости?

- Хвастаться нечем. Ни одна фашистская морда не высовывается, - ответил Найденов, поднимаясь, чтобы уступить место на скамейке гостям.

Строева молча тронула меня за руку, я уступил ей место у перископа. Романов достал из кармана вышитый бархатный кисет:

- Закурим, ребята.

- Кто это вам, товарищ командир, такой шикарный кисет смастерил? Ты, Зина? - спросил Сергей. Строева отрицательно покачала головой.

- Не угадать вам, ребята, чьи руки шили и вышивали этот подарок.

Романов умолк. Он внимательно, словно впервые, разглядывал кисет. В эту минуту, верно, мысли и сердце его витали далеко от нашего окопа.

- Его подарила мне одна сибирячка. Вот возьму в руки кисет, а мысленно вижу перед собой эту милую девушку, ее руки, озабоченное лицо, проворные пальцы, держащие иглу с шелковой ниткой. Думала ли она, далекая незнакомка, за шитьем этого кисета, что он пробудит в душе солдата?

Найденов бережно взял кисет, осторожно запустил в него два пальца, достал щепотку табаку и, возвращая подарок командиру, осторожно провел пальцами по темно-голубому шнурку, на концах которого висели две розовые кисточки. Казалось, что он гладил натруженной солдатской рукой нежную девичью руку. Не обращаясь ни к кому из нас, он сказал:

- Доброе сердце у русских женщин, спасибо им за все.

Вдруг Строева предупреждающе подняла руку:

- Слышите? - Она склонила набок голову, напряженно вслушиваясь.

Мы насторожились. Слух уловил отдаленные орудийные выстрелы. Я думал, что это очередной обстрел Ленинграда, но разрывов в нашем тылу не было. Романов взглянул на часы:

- Восемь двадцать. Это форты береговой обороны Кронштадта проводят очередную дезинфекцию тылов противника.

Командир роты заторопился уходить:

- Заговорился я с вами, ребята, а мне еще нужно заглянуть к пулеметчикам, все ли у них в порядке. Сергей, проводи меня.

Это была уловка Романова: он уводил с собой Найденова для того, чтобы Зину и меня оставить наедине.

Строева тоже это поняла. Когда мы остались одни, она тихо сказала:

- Иосиф, прости меня, если можешь; у меня не хватило сил сразу, как узнала о гибели Володеньки, сообщить тебе об этом.

- Что ты, Зина, могу ли я на тебя обижаться? Тихонько утирая слезы, Зина села на скамейку возле печурки и стала греть руки. Я занял ее место у перископа и продолжал наблюдать за траншеей немцев. Понаблюдав некоторое время и не видя ничего подозрительного, я оглянулся на затихшую Зину. Ярко горели в печурке дрова, а Строева сладко спала на скамейке, положив под голову обе ладони.

Я не мог оторвать глаз от родного мне лица, с которого стерлись черты горя. Две раковинки ровного носа размеренно расширялись и вновь опадали. Черные длинные ресницы сомкнувшихся век по-детски вздрагивали...

Чтобы не нарушить минуты отдыха подруги, я на носках осторожно отошел от бойницы и стал греть руки у огня.

Теперь уже ясно была слышна орудийная канонада в направлении города Ломоносова. Это было началом разгрома немецко-фашистских войск под Ленинградом. Первые выстрелы, возвестившие о начале полного изгнания гитлеровцев из-под Ленинграда, были предоставлены ломоносовской группировке, а спустя несколько минут началась общая артиллерийская подготовка наступления.

В эту торжественную и суровую минуту я не мог не разбудить Зину. Мне хотелось, чтобы и она увидела ту силу огня, с какой обрушилась на противника советская артиллерия. Глаза Зины заискрились радостью.

- Наступление!.. - порывисто крикнула она. Мы вдвоем выбежали в траншею.

От передовой линии фронта до Ленинграда все поле было окутано дымом от орудийных залпов. К нам подбежал Найденов:

- Ребята! Началось! Когда же наш черед будет? Как бы нам не прозевать танки.

Строева взяла за локоть Найденова:

- Увидим, Сережа, мимо нас не пройдут.

Один за другим красноармейцы выходили из укрытий. Все они, как по команде, глядели сначала в сторону Ленинграда, а затем на траншеи немцев, над которыми все выше поднимались к небу волны дыма. Был здесь и пулеметчик Гаврила. Солдаты любили его за доброе, мужественное сердце и острую шутку. В пулеметном расчете он заменил Максимова, раненного в ночной перестрелке. Хотя Гаврила и хорошо ориентировался в обстановке, он все же спросил:

- Интересно, почему немцы не стреляют?

Сергей удивленно взглянул на него:

- Да ты, никак, очумел? Не видишь, что ли, как оглушила их, чертей, наша артиллерия? Подожди, очухаются - начнут.

- Тогда, чего же мы ждем, не идем в атаку?

- У ротного командира спрашивай.

Над головами совсем близко проносились снаряды. Пришлось держать шапку, чтобы не сорвала ее с головы воздушная волна.

- Что, ветерком продувает, а? - смеясь, спросил Найденов Гаврилу, который двумя руками ухватился за ушанку.

Земля судорожно встряхивалась и звонко гудела.

- Идем к пулеметчикам в дот, - предложила Зина. - А то здесь, чего доброго, осколком пристукнет.

Но в это время через линию фронта совсем низко пролетели наши штурмовики, повыше в небе появилась добрая сотня бомбардировщиков, с большим числом истребителей. Небо гудело, озаряясь вспышками разрывов снарядов. Бомбовозы летели не торопясь, словно любуясь суровой панорамой боя наземных войск, высматривая нужное место, где бы в нее внести нужную поправку.

Где-то совсем близко послышались сильные взрывы. Со стенок траншей откалывались кусочки мерзлого грунта, падали на дно. В ушах стоял сплошной шум, едкий дым мешал дышать, а чтобы устоять на одном месте, нужно было за что-то держаться. В дыму мы добрались до дота. Пулеметчики встретили нас возгласами:

- А-а! Сергей привел своих снайперов на подмогу. - Они играли в подкидного. - Сергею у нас не везет: не успеет сесть, опять в штрафники попадает. - По условиям игры проигравшая пара товарищей не имела права садиться, а стоя выжидала своей очереди, чтобы еще раз сразиться.

- А ты, Гаврила, поначалу выиграй, а там и ершись, - ответил Найденов, усаживаясь за стол.

Солдаты всячески старались отвлечься от грохота, заглушить душевное волнение в азарте игры. Они смеялись, подтрунивая друг над другом, но бледные лица и дрожащие руки выдавали их волнение.

Гаврила держал веером в руке карты и отбивался от нападения Найденова:

- Ну-ну, давай еще! Что, нет? А садишься играть.

- На, прими, хвастун, туза валетом не убьешь. Вдруг взрывная волна сорвала в тамбуре дверь с петель и ударила о стенку дота. Карты, словно галки, взлетели на воздух и, будто намоченные, прилипли к потолку, а затем попадали на пол.

- Гаврила, закрой дверь, а то сквозняк. Насморк получишь, ты ведь у нас квелый, - сказал Найденов, собирая на полу карты.

- У меня, Сережа, есть испытанное средство от насморка: в баньке хорошо попариться, сто пятьдесят граммов русской горькой да под одеяльце к женушке. Как рукой снимет.

- А ты хрен с редькой не пробовал?

- А что?

- Помогает от простуды.

Дверь была навешена, словесная перестрелка кончилась, игра возобновилась. Время - одиннадцать часов десять минут. Где-то рядом с дотом разорвался снаряд, с потолка посыпался песок. Теперь земля больше не звенела, а, словно тяжело больной человек, протяжно стонала.

- Фу ты, дьяволы, какие неосторожные люди, эти артиллеристы: моей даме запорошили глаза, - сказал Гаврила, стирая рукой пыль с карт.

Зина, усевшись на коробки с пулеметными лентами, пришивала пуговицу на полушубок. Рядом с ней сидел пожилой солдат в гимнастерке, густо дымя самокруткой. На его лице застыла глубокая задумчивость. Зина пришила пуговицу, завязала узелок, затем быстро зубами перекусила нитку:

- На, надевай, а то ходишь с распахнутыми полами.

- Спасибо, Зиночка. А я, глядя на тебя, как ты шьешь, дочь вспомнил. Солдат надел полушубок, застегнул его на все пуговицы и взял в руки автомат.

Вдруг в дверь дота просунулась голова часового:

- Ребята! На Пулковских наши пошли в атаку.

- Хэ-хэ! Братцы, вот оно веселье началось, а ты, Сережа, скучаешь! вскакивая с места, прокричал Гаврила. - Пулемет к бою!

Сталкиваясь друг с другом в узком проходе двери, солдаты спешили выйти в траншею. Каждому из нас хотелось скорее пережить волнующие минуты атаки, к которой мы так упорно и долго готовились. Но увидеть даже в непосредственной близости от места атаки что-либо было невозможно - мешал дым. Слышался все нарастающий гул человеческих голосов да ружейно-пулеметная стрельба. В дыму стайками, как бы обгоняя друг друга, проносились огненные стрелы. Это наши гвардейцы-минометчики вели огонь по тылам противника.

- Гвардейцы Масленникова пошли в атаку! - послышался чей-то восторженный возглас.

- Слышим, слышим, дружище, не мешай, - сказал Сергей.

Каждому хотелось запечатлеть в памяти эту торжественную, долгожданную минуту. Никто из бойцов не обращал внимания на близкие разрывы снарядов и мин, все как очарованные смотрели в сторону Пулкова, где, по-видимому, уже шла рукопашная схватка.

До позднего вечера мы простояли в траншее в ожидании приказа для атаки, но его не последовало, и бойцы и командиры, разочарованные, разошлись по укрытиям.

- Черт возьми, что же это получается? Мы тут отсиживаемся, а соседи дерутся! - в недоумении воскликнул Найденов, доставая из кармана кисет.

- Гвардейцы они, Сережа, вот им первым и поручили начать атаку, ответила Зина, разливая по кружкам чай.

- "Гвардейцы", "гвардейцы"! Что же, по-твоему, они не такие люди, как мы? Им - честь и слава, а мы - подожди...

- Сережа, командованию лучше знать, кому и где начать атаку. Зачем спорить?

- Обидно, Осип, ведь мы тоже готовились.

- До Берлина еще далеко! Пей чай да давай сразимся в подкидного, предложил Гаврила.

Найденов, не отвечая товарищу, держал в своих ручищах кружку и, шумно хлюпая, пил. Глаза снайпера поблескивали недобрым огоньком. Он торопливо допил чай, молча сунул кружку в вещевой мешок, взял из пирамиды винтовку, сунул в противогазную сумку несколько гранат-"лимонок" и ушел в траншею.

- Вот еще дал бог мне беспокойного ребеночка, того и гляди, один на фрицев полезет, - сказал Гаврила, уходя вслед за Найденовым.

Во второй половине ночи семнадцатого января вражеская крупнокалиберная артиллерия прекратила обстрел наших рубежей. Продолжали вести огонь лишь мелкие пушки и пятиствольные минометы. Всю ночь до наступления рассвета наша артиллерия вела с ними артиллерийскую дуэль. На Пулковских высотах шум боя медленно уходил все глубже и глубже в расположение противника.

Чаще и громче слышались выкрики бойцов: "Почему мы не начинаем атаки?"

Днем семнадцатого января в батальоне состоялось партийное собрание. Майор Круглов объяснил нам, что по замыслу нашего командования ломоносовская группировка при поддержке моряков Кронштадта должна взломать оборону противника в районе Старого Петергофа и станции Котлы, развивать наступление по направлению Русско-Высоцкое, где и должна произойти встреча с войсками корпуса Масленникова, ведущими наступление на Красное Село - Ропшу. Когда эта встреча произойдет, нам будет известно. Окруженную группу вражеских войск на побережье Финского залива надлежит уничтожить нам. Остается только ждать приказа.

Выйдя из командирского блиндажа, Зина подхватила Найденова под руку. Заглядывая в глаза товарища, она спросила:

- Ну, теперь тебе все ясно?

- Еще бы! - смущенно ответил Сергей, приноравливаясь к мелкому шагу Зины.

В течение дня восемнадцатого января обстановка накалилась до предела. То в одном, то в другом месте вспыхивала горячая ружейно-пулеметная перестрелка. Вражеская артиллерия изредка отвечала на огонь наших пушек и "катюш". Наши артиллеристы с неумолимой силой обрабатывали рубежи обороны противника, да и было над чем поработать: мы знали по Старопановской операции, что у немцев восемнадцать траншей полного профиля, перед каждым рубежом пять-шесть рядов проволочного заграждения, через каждые сто - сто пятьдесят метров траншеи - дот или дзот, связанные меж собой ходами сообщения. Вся эта десятикилометровая полоса в глубь обороны противника была усеяна противопехотными и противотанковыми минами. А со дня Старопановской операции прошло полтора года - все это время немцы ведь что-то делали...

Артиллеристы переносили огонь своих батарей с одного рубежа противника на другой. Как женщины на огороде, закончив прополку одной грядки, переходят на другую, третью, так и наша артиллерия обрабатывала эту укрепленную полосу земли.

День подходил к концу. Сумерки незаметно перешли в ночь. Найденов, Строева и я ужинали вместе с пулеметчиками в их доте. Два заряженных станковых пулемета стояли в амбразуре наготове.

- Ребята, - обратился к нам Гаврила, отставляя в сторону -опорожненный котелок, - а что, если наша артиллерия попусту тратит снаряды?

- Как попусту? - спросила Зина.

- А если немцы ушли?

- Оставили свои рубежи?

- Почуяли, что их окружают, вот и ушли.

Все помолчали.

Кто может лучше знать повадки врага, как не солдат, годами находящийся с ним лицом к лицу? Каждый из нас знал весь распорядок дня немецких солдат. Малейшее изменение в их поведении мы сразу замечали. Знали также, что немцы страшно боятся окружения во время боя. И вот теперь, когда советские войска ведут бой у них в тылу, могли ли они остаться на своих прежних рубежах? Этот вопрос занимал наши мысли в те дни, когда мы ждали приказа к атаке. Особенно огорчался Гаврила. Он не переставал говорить об этом в блиндаже.

- Сходи к ним в траншею, все станет ясно, - предложил ему в шутку Найденов.

- А верно, Сережа, давай сбегаем, поглядим, как они поживают.

- Хорошо, поглядим, -я готов хоть сейчас...

- Будет вам, ребята, дурить, кто вам разрешит самовольничать? Эх, герои сыскались, - раздался чей-то голос со второго яруса.

- А ты сиди там на верхотуре и помалкивай, без твоего ума-разума разберемся, - отбивался Гаврила.

Разговор остался разговором, никто из нас не побывал в траншее немцев.

Утром двадцатого января во время завтрака дверь в блиндаж вдруг настежь распахнулась. Вместе с белым морозным облаком влетел связной командира роты рыжий сержант Базанов.

- Ребята! Ребята! - выкрикивал он одно и то же слово и, подняв над головой руки, кружился посередине блиндажа.

- Да ты, никак, бежавши к нам потерял мозги? Одно слово только и помнишь. Скажи толком, что случилось? - спросил Гаврила.

- Эх вы люди затяжного действия! - завопил сержант. - Ведь наши войска сегодня утром встретились с ломоносовской группировкой в поселке Русско-Высоцкое. Красное Село и Ропша наши!

Слова Базанова потрясли всех нас. Бойцы тискали в своих объятиях рыжего парня, как будто это он осуществил на деле замысел нашего командования по окружению фашистских войск на побережье Финского залива.

В эти сутки никто из солдат даже не пытался лечь уснуть хотя бы на один час. Все ждали зари нового дня, чтобы наконец приступить к ликвидации окруженных вражеских войск в поселках и городах на побережье Финского залива. Со стороны противника всю ночь строчили станковые и ручные пулеметы, не слышно было ни одного винтовочного или автоматного выстрела.

- Из пулеметов стреляют, а выйти в траншею боятся, - сказал Найденов, устанавливая на бруствер бронированный щиток.

- Зачем тебе щиток понадобился, Сережа? - спросила Зина.

- Хочу осмотреть место, чтобы лучше добраться до их траншеи.

В бледных лучах позднего январского рассвета из мглы начинали выступать очертания предметов. Морозный восточный ветер шевелил оголенные ветки деревьев, по насту мелкими волнами гнал крупицы снега, забрасывая их в воронки, на дно траншеи, в стрелковые щели солдатского окопа.

С приближением рассвета все сильнее и сильнее стучала в висках кровь. Сердце томилось жаждой мщения. Хотелось отплатить врагу за все страдания, пережитые защитниками Ленинграда. Слух ловил любой звук или шорох на рубеже противника. Мы ждали команды к атаке. Рядом со мной, привалившись плечом к стенке траншеи, стояла Зина. Она сосредоточенно смотрела на Ленинград, озаренный лучами утреннего солнца. Затем энергично встряхнула головой, выпрямилась и спросила, обращаясь к Найденову:

- О чем, Сергей, призадумался?

- Дома был, Зиночка, с мамой и сестренкой разговаривал. Ведь сама знаешь, когда уходил на войну, сестра была маленькой. А теперь сама пишет: "Приходи скорей домой".

Строева вздрогнула, поспешно закрыла руками лицо и глухо сказала:

- А у меня нет больше Володеньки...

- Снайперы! Живо к командиру роты! - раздался вдруг громкий окрик связного.

Базанов скрылся так же внезапно, как и появился. Смятение, только что охватившее Зину, сразу исчезло - точно его ветром сдуло. Она оттолкнулась всем телом от стенки и взглянула на меня, как бы прося прощения за минуту душевной слабости.

Слева от станции Лигово, у самого подножия Пулковских высот, части 189-й дивизии уже вели бой. В нашей траншее чувствовалось заметное оживление. Бойцы и командиры в последний раз проверяли, все ли готово к решающему броску вперед.

Романова мы встретили возле командного пункта роты. Несмотря на подчеркнутую собранность и даже некоторую резкость в движениях перед началом боя, взгляд командира был по-прежнему мягкий, почти ласковый. Теперь на возбужденном, зардевшемся от мороза лице явственнее выделялся белый шрам, который пролегал поперек левой челюсти, пересекал наискось левую бровь и скрывался под шапкой-ушанкой.

- Ни шагу, ни выстрела без моей команды, - отчеканил Романов, глядя на часы. - Оборона кончилась! Через несколько минут идем в наступление. А в наступлении, товарищи, сами знаете, тактика снайпера резко меняется. Следите за вражескими пулеметчиками и снайперами, а с остальными мы сами справимся. В общем, будете находиться при мне.

И вот она, долгожданная минута! Сперва одна, за ней другая, потом третья зеленые ракеты взвились к небу. Без единого крика бросились мы на рубежи немцев. Первую и вторую траншеи взяли с небывалой быстротой. Никто из нас не останавливался; мы рвались в глубь обороны гитлеровцев, разрушая на своем пути все, что вызывало малейшее подозрение.

Немцы выползали из укрытий с широко открытыми перекошенными ртами, некоторые из них плакали. Находились и такие, которые бросали оружие и, ухватившись руками за голову, бежали в глубь своей обороны. Но куда уйдешь от меткой пули мстителя?

На четвертом рубеже Найденов, остановившись у вражеского дота, крикнул:

- Ребята! Глядите, что делают гитлеровцы со своими солдатами!

У станкового пулемета стоял совсем молодой на вид солдат с седой головой. Он был прикован цепью за левую кисть руки к пулемету; стальная лента с патронами была нетронутой. Найденов штыком сломал звено цепи и освободил немца от пулемета. Смертник с благодарностью глядел на русского солдата, что-то говоря на своем языке.

- Кто он? - спросил Сергей командира.

- Это их смертники.

- А за какое преступление они прикованы? - спросил Найденов.

- Он говорит, его приковали за то, что вслух сказал: "Нам коммунистов не победить".

Вечером, когда укрепленные рубежи противника остались позади, мы собрались перекусить у поселка Горелово. Кто-то из товарищей притащил ящик немецкого рома. Гаврила налил кружку красной жидкости и подал Найденову:

- Сергей, на, выпей. Ребята хвалят.

- Спасибо, хлебай сам, коль принес эту гадость, а я на всякий случай приберег нашей русской горькой. Выпьешь кружечку, аж душа задымит, крякнешь от удовольствия, а от этой дряни только за кустом лишний раз остановишься. На, Гаврила, бутерброд, закуси, чтобы душа этой дрянью не провоняла.

Дивизии 42-й армии очистили от гитлеровских оккупантов побережье Финского залива и вышли на шоссейную дорогу.

Фотография

Идя плечом к плечу с товарищами, я видел, как многие из них, выйдя на обочину дороги, останавливались и смотрели в сторону Ленинграда. Они молча прощались с родным городом, с боевыми друзьями-ленинградцами.

Первые километры, пройденные по освобожденной земле... Вокруг все разрушено. У каждого из нас одно желание: скорее увидеть мирных советских граждан. Но никто не выходил на дорогу, чтобы встретить своих освободителей. Проходя по улицам деревень, мимо обгоревших труб, торчавших к небу, мы ускоряли шаг. Найденов тронул меня за руку:

- Осип, неужели всех наших людей уничтожили гитлеровцы?.. Хотя бы собака побрехала, и то на сердце легче было бы.

- Во время боев люди попрятались. Утихомирится - вернутся.

- Куда?

- К этим обгоревшим трубам, Сережа, и построят новые дома. Когда будем возвращаться домой, увидишь.

Красное Село мы прошли на рассвете. Здесь сохранилось несколько домов. На окраине города справа от кладбища стояли немецкие крупнокалиберные пушки, обстреливавшие Ленинград. Некоторые из них были сдвинуты со своих позиций или опрокинуты. Поодаль от кладбища - аккуратные ряды могил немецких солдат. Около домика возле пруда одиноко стояла пожилая изможденная женщина. Одной рукой она держалась за жердь забора, а другой приветливо махала проходившим советским воинам.

В памяти оживали дни нашего отступления... Вспомнилась та старушка с белокурой внучкой, которых я встретил среди беженцев на пути к фронту после первого ранения. Где-то они теперь?..

На пути от Красного Села до Ропши мы не встретили ни одного мирного жителя. Улицы Ропши были завалены кирпичом, бревнами. Пришлось пробираться через развалины, перелезать через разбитые и сгоревшие танки, самоходки, транспортеры, перебегать пепелища домов, которые еще дымились. Выйдя за город, мы свободно вздохнули.

Миновав совхоз "Глухово", мы вошли в полосу обстрела вражеской артиллерии. Слева слышался шум боя. Наш полк остановился в лесу, вблизи населенного пункта Дятлицы.

Первая ночь в еловом шалаше. Первый солдатский костер на освобожденной земле... Каждому из товарищей хотелось бросить в этот костер хотя бы тоненький сухой прутик или еловую шишку и согреть окоченевшие на морозе руки. А сколько воспоминаний о мирных днях вызвал у солдат этот маленький костер! Сидя у огня, я смотрел на лица товарищей. Они были задумчивы и грустны. Судя по себе, я чувствовал, что их думы разлетались, как искры этого костра, по родным местам. Мне припомнилась близкая моему сердцу Белоруссия. Где теперь мать? Где она, родная старушка? Вспомнилось далекое и одновременно близкое детство, когда парни и девушки в ночь на Ивана Купала водили хороводы вокруг вот такого же ночного костра. Сколько в такую мирную ночь говорилось нежных слов о любви, о дружбе... Я вспомнил сутулого седого человека возле пруда с удочкой, который предлагал нам свой улов: зеркальных карпов на уху. Жив ли он?

На фронтовой дороге у этого первого костра на освобожденной земле мы, задумавшись, словно стали глухими - не слышали близких разрывов снарядов. Бойцы, думая каждый о своем, молча чистили оружие, писали письма на родину, кипятили чай, мешали ложками в котелках кашу.

- Сережа, слышишь? Собака лает! - обрадовался Гаврила.

- Ложись-ка ты спать, а то, чего доброго, в твоей ромовой башке еще и кочеты запоют.

- Вот сальце поджарю, каши поем и бухнусь до утра. Хочешь, дам ложечку?

- Ребята, кому из вас довелось в дни нашего отступления проходить по этим местам? - спросил сержант Базанов, глядя неморгающими глазами на костер.

- А что? - поинтересовалась Строева.

- Могила брата где-то поблизости от станции Волосово. Товарищ его мне об этом писал.

Слова Базанова напомнили о многом: сколько еще могил боевых товарищей и родных топчут сапоги гитлеровских оккупантов!..

Зина промолчала. Найденов, обхватив руками согнутые колени, глубоко вздохнул. Товарищи молча один за другим, положив ладонь под голову, ложились спать, и скоро еловый шалаш наполнился здоровым похрапыванием спящих людей.

По шоссе шли танки, самоходки, вслед за ними, пофыркивая моторами, мчались автомашины. Шалаш вздрагивал и качался, когда проезжали мимо тяжелые танки... Угол палатки приподнялся, в шалаш просунулась голова. Я увидел красное от мороза лицо с черными глазами, которые озабоченно осматривали нас.

- Кто из вас снайперы Пилюшин и Строева? - раздался голос.

- Я Пилюшин, а что?

- Командир батальона вас срочно вызывает.

Штаб батальона расположился на опушке леса. Возле штабной палатки, раскинутой на снегу, толпились связные командиров рот, телефонисты, автоматчики; на волокушах стояли два станковых пулемета. Здесь же батальонный каптенармус выдавал разведчикам и снайперам маскировочные костюмы.

На рассвете двадцать четвертого января повалил хлопьями снег, да такой густой, что в двадцати метрах ничего не было видно. Отдан приказ строиться. Бойцы и командиры выходили из шалашей, ежась от холода, строились поротно, а через десять минут уже шагали по проселочной дороге в сторону Местанова. Слева, в направлении Каськова, слышались орудийные выстрелы.

Батальон майора Круглова шел в авангарде полка. Строева нагнала меня и подала новенький трофейный маскировочный костюм:

- Я взяла у старшины, а то наши порвались.

- Сергея видела?

- Видела, он обещал прийти.

Навстречу нам шла группа пленных под конвоем двух советских автоматчиков.

- Ребята, где вы их прихватили? - спросил кто-то.

- У Каськова. Только это не немцы, а мадьяры. До главных еще не добрались, они прикрывают свое отступление венграми и румынами.

Батальон подошел к лесу и остановился. Вперед ушли разведчики. Самое страшное на войне - это засада: вот-вот наткнешься на нее. По лесу шли с оружием наготове. На опушке, будто тень, замелькал между деревьями человек в штатском и скрылся в ельнике. Круглов поднял руку. Батальон быстро сошел с дороги, изготовился к бою в ожидании нападения противника.

- Иосиф, это не партизаны? - спросила Строева.

- Не знаю, Зина.

- Партизанам от нас незачем прятаться, - вмешался в наш разговор незнакомый автоматчик.

- Не надо гадать, разведчики все выяснят, - ответил его сосед, держа наготове автомат.

Вдруг мы увидели, как, спотыкаясь, пробежала через прогалину старая женщина, а за ней мальчуган лег двенадцати - четырнадцати. Они остановились на обочине дороги и радостными глазами смотрели на советских бойцов. Женщина, тяжело дыша, прижимала руки к груди, улыбалась. По ее бледному исхудалому лицу катились слезы. Она не вытирала их. Рядом с ней стоял мальчуган; горящими глазенками осматривал он проходивших мимо бойцов.

Вдруг женщина, словно вспомнив что-то очень важное, взмахнула руками и, прижав их к груди, громко закричала:

- Сыночки! Родненькие! Не ходите по этой дороге, по ней давеча немцы что-то набросали!

Мальчуган с решительным видом подошел к майору Круглову и тонким голоском заговорил:

- Это фашисты мины понаставили. Я сам видел. Ночью я высыпал ведро золы на том месте, где они начали минировать.

Круглов дружески положил руку на плечо мальчику:

- Тебя, бесстрашный, как звать?

- Шура.

- Скажи, Шура, немцев в деревне много?

- Больше сотни будет, у них там две пушки и много пулеметов "гачкис".

- А ты, Шурик, не посоветуешь, как нам незамеченными поближе к деревне подобраться?

- Идемте, я проведу.

- Нет, дружище, ты расскажи, а мы сами дорогу найдем.

Мальчик, почувствовав, что с ним, как со взрослым, советуется командир, оживился, повеселел. Он шмыгнул носом, глазенки радостно заблестели. Энергично сдвинув старенькую шапчонку на затылок, сказал:

- Да я вас, дяденька, провожу. Вон у дороги стоит береза, видите? Ну вот, от нее до деревни километра полтора будет.

- Вижу.

- Ну вот, слева от нее овраг, в нем еще гестаповцы евреев расстреливали, по нему и дойдете до околицы деревни, там мин нет и немцы не увидят. Я, дяденька, мигом проведу вас.

- Спасибо, Шурик, за совет. К фашистам мы сами подберемся, а ты побереги бабушку.

Строева подошла к мальчугану и спросила:

- Шурик, а как ты узнал, что это мы идем?

- Еще бы не узнать! Фрицы ведь так смело не ходят, они все больше на машинах разъезжают, а если пешком идут, так с собаками, а вы что? Идете как дома, вот и узнал.

Зина, увидев покрасневшие, как гусиные лапки, руки Шурика, сняла свои рукавицы и подала их мальчугану:

- Надень, герой, а то ручонки отморозишь. Мальчик, прижав руки к груди, отступил на шаг от Строевой и медленно покачал головой:

- Не возьму, тетенька! Как же вы голыми руками винтовку держать будете? А я - что? Вот так могу, - он сунул руки в рукава старенького пальто, глядя ясными глазами на русскую девушку-солдата.

Зина спросила:

- А ты где живешь?

- В лесу.

- Как в лесу?

- Очень просто. Как стали гестаповцы наших деревенских в Германию угонять, я и бабушка ночью убежали в лес. Я еще летом землянку построил, дров заготовил, картошки и соли припас.

- А где твои папа и мама?

- Папа на войне, а маму немцы к себе угнали.

Бойцы окружили тесным кольцом Шурика и его бабушку. Каждому хотелось сказать приветливое слово первым советским гражданам, с которыми довелось встретиться на освобожденной от немцев земле. Но мы очень спешили: на околице Местанова наше боевое охранение уже завязало перестрелку с противником. Эта маленькая худенькая фигурка русского мальчика и его выразительные с хитринкой глазенки остались жить в моей памяти на всю жизнь. А его напутственные слова и теперь звучат в ушах:

- Товарищи! Будьте осторожны, фашисты очень злые!

Как только завязалась перестрелка на околице Местанова, Круглов приказал первой роте обойти немцев с запада, третьей - с востока и окружить их в деревне, а нам, снайперам, вести бой с вражескими пулеметчиками и снайперами.

Одна за другой роты скрылись в лесу. Снайперы попарно разошлись в разные стороны и по полю стали подбираться ближе к Местанову. Зина и я, дойдя до березы, указанной Шуриком, залегли. Впереди простиралась снежная равнина, отделявшая нас от селения.. Увидеть солдата, одетого в маскировочный костюм, отсюда было невозможно. Нужно было подобраться к деревне хотя бы на пятьсот - шестьсот метров, чтобы увидеть, откуда немцы стреляют.

- Иосиф, я поползу одна, вон до того куста бурьяна, а ты наблюдай, нет ли поблизости немецкого снайпера. Я тебе дам знать, как только доберусь до куста..

Не ожидая моего согласия, Зина быстро уползла.. Скоро ее маскировочный костюм слился со снежной пеленой, и я потерял ее из виду. Я всматривался в каждый колышек, каждую жердь забора на околице Местанова, но увидеть хотя бы вспышку выстрела или перебегающего с места на место немца не мог.

"А если Зина не заметит запорошенную снегом мину?" Эта страшная мысль засверлила мозг. "Зачем я не остановил ее!" В висках стучала кровь, да так сильно, что я не слышал выстрелов. Глаз слезился от напряжения, не хватало времени не только осмотреться по сторонам, но даже смахнуть рукой слезу - я боялся упустить вражеского стрелка, который мог заметить Зину и убить ее. Мне захотелось ползти как можно быстрее по ее следу, догнать ее, чтобы никогда больше ни на одну секунду не разлучаться с ней.

Я продолжал пристально вглядываться то в заросли бурьяна, то в дома на околице Местанова. Мне казалось, что прошла вечность, а Зина все не появлялась на условленном месте. Я потерял всякое терпение. Непреодолимое желание быть с ней рядом толкало меня вперед. Но вот зашевелились стебельки бурьяна...

- Зина! - невольно вырвалось у меня.

Она подняла марлю капюшона, и ее разрумянившееся лицо резко выделилось на снегу.

Я пополз быстро, не оглядываясь, по ее следу. Осмотрелся: впереди небольшой снежный холм, из-за которого не было видно домов деревни. На снегу в сторону холмика - следы человека. Пригибаясь к земле, забыв осторожность, я бросился бежать по этому следу.

- Ползи! Сумасшедший, заметят!

Я упал на снег и осмотрелся. Недалеко от меня лежала Зина, вернее, я увидел подошвы ее валенок.

- Иосиф, что случилось?

- Поволновался... Все пройдет.

- Я тоже. Не будем больше в бою разлучаться.

До Местанова теперь было не более пятисот - шестисот метров, но, где укрываются немцы, не было видно. Заснеженные крыши домов, казалось, своей тяжестью вдавливали в землю бревенчатые стены, окна виднелись на уровне снежного покрова.

- Фрицы, видимо, стреляют с чердаков. Нам необходимо отползти в сторону, чтобы их увидеть, - предложил я.

- Ползать по полю нет надобности, будем следить за улицей и палисадниками домов, - ответила Зина, согревая дыханием кончики пальцев левой руки.

Где-то совсем близко слева и справа открыли огонь станковые и ручные пулеметы, дружно захлопали винтовочные выстрелы.

"Наши подошли вплотную к Местанову", - подумал я с облегчением.

- Иосиф, видишь скирду соломы у стенки сарая?

- Вижу, а что?

- А ты лучше присмотрись к ней. Мне кажется, что солома шевелится.

- Следи за ней, а я буду смотреть за улицей.

В тот момент когда бойцы батальона Круглова обложили деревню со всех сторон, через наши головы пронеслись одна за другой очереди "катюш". На улицах, в огородах взлетели в воздух копны дыма и огня, разом загорелось несколько домов. Со двора одного горящего дома вырвалась на улицу пара светло-рыжих лошадей, запряженных в пароконные сани; они бешеным галопом понеслись вдоль деревни в нашу сторону. Испуганные взрывами снарядов, лошади усиливали бег. Из больших ноздрей их вырывались клубы пара. Они промчались мимо нас напрямик по полю, а когда выбежали на дорогу, послышался взрыв. С пронзительным ржанием лошади взвились на дыбы и рухнули на землю.

- Иосиф, посмотри скорей, скирда соломы ожила! Из скирды, словно цыплята из-под крыльев клуши, высунулись головы фашистов и, будто испуганные появлением ястреба, разом нырнули в солому. Вдруг скирда поднялась над землею и повернулась на одном месте. Я успел увидеть спину одного из немцев. Зина в ту же секунду выстрелила в эту спину. Гитлеровец упал на землю. Один немец выскочил из соломы, забежал за угол сарая и, прижимаясь к стенке, стал глядеть в нашу сторону.

Перезаряжая винтовку, я думал, что Зина пристрелит фашиста. Она, видимо, ждала, что это сделаю я, а в это время немец по-своему решил свою судьбу: он сорвал с себя белую маскировочную куртку и, размахивая ею над головой, побежал навстречу советским бойцам.

Бой за последний опорный пункт немцев, прикрывавший подступы с севера к стыку шоссейных дорог Ленинград - Волосово - Кингисепп, разгорался. Гитлеровцы, окруженные со всех сторон в Местанове, дрались с отчаянием обреченных. Они вели пулеметный и минометный огонь из окон и чердаков домов. Повсюду слышались автоматные очереди и винтовочные выстрелы, но бой еще не дошел до рукопашной схватки.

Мы стреляли и по окнам, откуда вели огонь станковые и ручные пулеметы немцев. Вдруг Зина дернула меня за руку:

- Видишь немцев? - спросила она. - Да ты куда смотришь! Вон они возле дома, у высокого дерева, с минометом возятся.

Я едва разглядел минометчиков, как Зина выстрелила. Один немец упал на бок, два мигом скрылись за углом.

- Так-то лучше... Вздумали на глазах с минометом крутиться, - сказала Зина, перезаряжая винтовку.

Каждая минута боя приближала нас к рукопашной схватке. И как назло, повалил крупный снег. Он мешал видеть, что намеревается делать враг на улицах деревни.

- Иосиф, надо менять позиции, ничего не видно.

Мы не успели переменить свои позиции, как роты батальона Круглова ворвались в опорный пункт немцев. Завязалась рукопашная схватка. Автоматные очереди, разрывы ручных гранат, беспорядочная стрельба из окон, из-за углов домов, сараев, крики людей...

Я бегом направился к сараю со скирдой соломы. Зина бежала следом за мной. Откуда-то прострочил пулемет, пули зачокали вокруг, но не задели меня. Добежав до угла сарая, я оглянулся. Зины не было видно.

- Зина! - крикнул я.

Ответа не последовало. Я бросился назад по своему следу. Недалеко от того места, где мы вели стрельбу, увидел Зину: она лежала на снегу, поджав под себя ноги.

- Зина! Куда ранило? Что с тобой?

Она молчала. Ресницы дрогнули, но глаза не открылись. Румянец на лице поблек, губы сомкнулись. Она была мертва... Сколько я пролежал с ней рядом, уткнувшись лицом в снег, не помню. Я не слышал, когда прозвучал последний выстрел на улицах Местанова. С наступлением сумерек я взял на руки верного боевого друга, прижал к груди, как самое дорогое, - женщину, которую мой осиротевший сын называл мама, и унес в деревню. На улице меня встретил Найденов. Он молча сдернул с головы ушанку, прикусив губы, и пошел за мной туда, где у палисадника лежали подобранные погибшие товарищи. Я положил тело Зины рядом с ними.

Круглов достал из нагрудного кармана ее партийный билет и солдатскую книжку. В ней он нашел залитую кровью фотографию Зинаиды Строевой в военной форме и молча подал мне...

По знакомым местам

Коротки солдатские минуты прощания с павшими в бою друзьями-товарищами. Торопливо обнажив голову, опустившись на колено у братской могилы, украдкой, будто невзначай, смахнешь ладонью жгучую слезу, кося глаза на запад, и опять шагаешь навстречу новым боям.

Батальон майора Круглова задержался в освобожденном Местанове, поджидая подхода остальных батальонов 602-го полка. Ночевали в полуразрушенных домах, сараях... А на заре двадцать седьмого января мы снялись с места и в стремительном броске перерезали шоссейную дорогу Ленинград - Кингисепп в районе Кирковицы. Отбросив гитлеровцев от дороги, мы без передышки преследовали по полю отступавшего врага. К вечеру вышли на берег реки Сумы. Но передохнуть нам не пришлось.

Батальон получил новую задачу: выбить немцев из поселка Кайболово и соединиться с соседними частями, действовавшими вдоль шоссе и железной дороги Котлы - Удосолово. В выполнении этой боевой задачи нас опередили бойцы второй ударной армии: до нашего прихода они вышибли немцев из поселка, форсировали реку Суму и уже вели бои за перекресток железной и шоссейной дорог на подступах к населенному пункту Кихтолка.

Проходя по поселку, где только что кипел бой, мы увидели знакомую картину: повсюду валялась изуродованная боевая техника, вражеская и наша, на каждом шагу - трупы солдат. Возле разрушенного дома одиноко стояла женщина с узелком в руках. Глядя на развалины дома, она плакала...

Наш батальон отошел вниз по реке Суме и остановился у ее излучины на опушке леса. Здесь мы могли передохнуть, выпить кружку горячего чая, а если позволят обстоятельства - и вздремнуть часок.

Найденов и я - после смерти Зины он не покидал меня - разгребли снег у корней приземистой березы, расстелили плащ-палатку и, укрывшись от ветра, зажгли спиртовку. Сергей открыл банку консервов, нарезал хлеб, достал флягу:

- Осип, надо по чарке выпить, а то внутри все колотится.

- Не хочется, Сережа.

- А ты брось горевать, ведь знаешь - не вернешь.

- Сережа, прошу, не жалей меня, я сам разберусь...

- А ты не серчай. Весь батальон горюет. Ребята только и говорят о Строевой.

Найденов махнул рукой, налил кружку водки и одним духом выпил ее.

На опушке леса показались Круглов, Романов и капитан артиллерии. Они вполголоса о чем-то разговаривали.

- С нами завтракать, товарищи командиры! - пригласил их Найденов.

- Если угостите чем-либо горяченьким, ребята, а полным удовольствием, ответил Круглов, опускаясь на корточки возле спиртовки.

Круглов, осторожно прихлебывая обветренными губами кипяток из кружки, искоса поглядывал на меня, Я видел, вернее, чувствовал его взгляд и ждал вопроса, но майор молчал. Романов выпил водки и с аппетитом ел бутерброд с колбасой. Артиллерист, сославшись на то, что он уже завтракал, сидя на углу плащ-палатки, курил.

Круглов поставил кружку, спросил артиллериста:

- Вы, капитан, эти места знаете?

- Нет, а что?

- А мне каждый шаг напоминает сорок первый год. По этим дорогам и полям мы отступали. Трудно вспоминать о тех, кто сложил голову, не дождавшись сегодняшнего дня.

- Я на Южном фронте воевал, не легко и нам было пятиться до Волги.

Командиры умолкли, думая каждый о своем пути, пройденном за эти годы.

Ломая сучья, по лесу к нам бежал связной командира полка сержант Базанов. Тяжело дыша, он подал записку Круглову и сказал:

- К немцам подошли свежие танковые и стрелковые части. Ожидается контратака.

Круглов пробежал глазами записку и сказал отрывисто:

- Передайте командиру полка: приказ будет выполнен. Идите.

Виктор Владимирович достал из планшета карту, бережно разложил ее на согнутых коленях и обратился к капитану-артиллеристу.

- Александр Васильевич, махнем на ту сторону реки, а?

- Можно.

- А сумеешь перебраться с пушками или помочь? Мы будем вас дожидаться вот на этих холмиках, - Круглов ткнул пальцем в карту.

Артиллерист также достал свою карту и пометил на ней холмы на подступах к населенному пункту Кихтолка:

- Через реку, товарищ майор, прошу подсобить перебраться: берега больно крутые да и лед нынче слабый. А там сами управимся.

- Не опоздаете?

- Да что вы, у нас ребята крепкие, успеем!

Круглов подал записку командира полка артиллеристу:

- Читай, да не забудь, я буду ждать.

Капитан ушёл.

- Петр Владимирович, - обратился Круглов к Романову, - веди своих орлов на помощь артиллеристам, а я с остальными ротами пойду к холмам - догоните.

Мне было неизвестно, какую боевую задачу предстоит выполнить батальону, но я твердо знал: каждый из нас готов выполнить любую задачу по разгрому немецко-фашистских войск под Ленинградом.

Круглов встал. Поблагодарив за чай, командиры ушли.

Спустя час дивизион противотанковых пушек уже был переправлен на западный берег реки Сумы. Батальон Круглова, перейдя реку, продвигался развернутым строем. Справа от нас за лесом слышались разрывы снарядов и частая ружейно-пулеметная стрельба. Слева - ни единого звука, впереди полная неизвестность. Шли с большой осторожностью, ожидая нападения противника. Обогнув излучину реки, мы остановились у подножия возвышенности, ожидая возвращения разведки. Бойцы быстро зарылись в снег, укрываясь от ветра и глаз противника. Круглов в двух метрах от Найденова и меня сидел на снегу, опершись плечом об острый край камня. Он смотрел в бинокль в сторону моста через Суму.

Возвышенность оказалась не занятой немцами. Мы быстро взобрались на нее и очутились в непосредственной близости от грунтовой дороги, идущей вдоль железнодорожного полотна Котлы - Веймарн.

Найденов и я облюбовали для себя местечко на склоне небольшого овражка, у корней высокого тополя. Отсюда мы вели наблюдение за грунтовой дорогой и участком шоссейки на подходе к мосту через реку Суму.

- Осип, ты эту местность знаешь?

- Еще бы не знать! Эти места никогда не забудутся. Здесь могилы боевых друзей, павших еще в сорок первом.

- Да... А куда идет этот большак и железная дорога?

- В Кингисепп.

- До города еще далеко?

- Километров десять - пятнадцать.

- Скоро доберемся.

- Как сказать, - послышался голос Гаврилы, пулемет которого находился от нас метрах и пяти в снежном окопе.

- Эти слова "как сказать" ты, Гаврила, забудь, - сердито прошипел Сергей. - Раз пошли, значит, дойдем не только до Кингисеппа, но и до Берлина.

Пулеметчик промолчал. Найденов, не отрывая глаз от окуляра прицела, локтем толкнул меня:

- Видишь?

- Где? Что?

- Вон на второй сопке - люди в халатах.

- Не стрелять. Нужно выяснить. Возможно, там наши.

Солдаты в маскировочных костюмах, с автоматами в руках то терялись из виду в кустарнике, то опять появлялись; низко пригибаясь, они перебегали от укрытия к укрытию, пробираясь в нашу сторону.

- Сережа, ты следи за ними, а я доложу комбату. Майор Круглов не знал, чья это разведка действует.

Я вернулся к Найденову.

- Узнал? - спросил Сергей.

- Комбат не знает, чьи это разведчики, наши или противника. Приказал следить, куда они пойдут. Где они?

- Вон у ствола березы собрались. Глазеют по сторонам как сычи.

Неизвестные солдаты один за другим на спинах съехали с холмика и остановились в мелком кустарнике, о чем-то разговаривая и указывая в разные стороны руками. Их было пятеро.

Держа на прицеле того, кто, видимо, командовал, я ждал. Куда они пойдут? Что намереваются делать?

Найденов, как и я, следил за каждым движением разведчиков.

После короткого совещания двое разведчиков во весь дух бросились бежать через лощину в нашу сторону и скрылись у подножия холма. Остальные стояли на месте и смотрели в нашу сторону, затем один из них стал взбираться на вершину холма. Мне стало ясно, что неизвестные солдаты становятся в живую цепочку для зримой связи, чтобы быстро известить своих о замеченном движении противника.

- Надо нарушить эту живую связь, - сказал Найденов.

- Подождём еще минуту. Успеем.

Теперь я смотрел на двоих, стоявших на прежнем месте. Один из них зачем-то полез в нагрудный карман и сбросил с головы капюшон маскировочной куртки. На шапке-ушанке этого человека я разглядел звездочку. Из груди невольно вырвался глубокий вздох.

- Наши! - воскликнул Найденов, утирая рукавом лоб. - А я чуть было не пальнул...

От одной мысли, что второпях мог убить своего, перехватило в горле. Я снял онемевшую руку с шейки приклада, изменил положение застывшего тела.

Не прошло и пяти минут, как к нам на наблюдательный пост пришел Круглов, с ним капитан-артиллерист и два разведчика-артиллериста.

- За этим холмиком метрах в пятистах по обе стороны грунтовой дороги в кустарнике стоят замаскированные танки, - докладывал разведчик.

- Сколько их? - спросил капитан.

- Мы видели восемь и четыре самоходки.

- А пехоты не видели?

- Нет.

- За насыпью железной дороги были?

- Нет.

- Кто остался наблюдать?

- Сержант Володин.

- Что же это немцы задумали? Хорошо бы их на месте стоянки накрыть, обратился капитан к Круглову.

- Неплохо. Да вот приказ командира полка. Самовольничать не имеем права.

- Поставим в известность командование, пусть вызовет авиацию. Я сейчас вернусь. - Артиллерист по-пластунски уполз к рации.

- План противника понятен, - в раздумье заговорил Круглов, ни к кому из нас не обращаясь. - Гитлеровцы хотят отбросить нас назад за Волосово, чтобы освободить путь для вывода своего обоза, зажатого нашими на перешейке шоссейной дороги Волосово - Бегуницы. Но не те времена сейчас: взятое назад не отдаем.

Слушая Круглова, я смотрел через прицел на лежащего возле березы сержанта Володина, со страхом думая о том, что мог убить этого человека. Я не заметил, когда ушел от нас Круглов и разведчики-артиллеристы. Вдруг взрыв страшной силы всколыхнул воздух: мелкие деревца, словно травинки, припали к земле, ударяясь друг о друга оголенными ветками. Над головой ствол тополя протяжно застонал, сбрасывая на землю тяжелые шапйи снега.

- Мост на Суме взорвали! Э-эх, не успели наши отбить, - сказал Найденов, отстегивая гранатную сумку. - Это, видимо, у немцев сигнал к атаке.

В воздухе уже шел бой. Артиллерия пока молчала.

- Куда вас, черти, занесло? Полчаса ищу! Я оглянулся. Это был снайпер Бодров.

- Что случилось? - спросил Найденов.

- Тебе письмо из дому.

Обветренное лицо Сергея расцвело радостной улыбкой, глаза загорелись ласковым огоньком. Я не ждал писем, но, когда получали письма товарищи, меня захватывала чужая радость, будто и для меня приносили в солдатский дом на линию фронта нежное, теплое слово из другой жизни.

Но Найденов не успел даже вскрыть конверт, как гитлеровцы перешли в контратаку. Первые снаряды, минуя нас, разорвались на опушке леса, где мы завтракали.

Вдруг из-за насыпи железной дороги прямо перед нами, как из-под земли, появились толпы немцев. Перегоняя друг друга, они добежали до грунтовой дороги и попадали в снег. Но почему-то все они смотрели не в нашу сторону, а туда, где наши разведчики обнаружили танки. "Ждут подхода танков, чтобы под их прикрытием броситься в атаку", - подумал я, глядя на пулеметчика Гаврилу. Он лежал за пулеметом, изготовившись к стрельбе, не сводя глаз с немцев.

- Что же это наша артиллерия молчит? - спросил Найденов. Он прекрасно знал, что я так же обо всем осведомлен, как и он, но в минуту, когда видишь перед собой врага, сидишь в засаде и не смеешь до поры до времени его убить, - в такую минуту человеку хочется хотя бы слово кому-нибудь сказать.

- Не знаю, Сережа.

- Теперь в самый раз лупить их, когда они лежат на снегу, словно тюлени, - добавил Найденов, пряча конверт под шапку.

Я мельком взглянул на Сергея, С его небритого лица стерлась блуждающая улыбка, густые брови насупились, прищуренные глаза остро поблескивали через узенькие щелки век. Это поблескивание ничего хорошего не сулило.

Артиллерийский разведчик, к которому я изредка присматривался, вдруг торопливо отполз от ствола березы, возле которой лежал, и кубарем покатился вниз. Добравшись таким образом до своих товарищей, лежавших на снегу в мелком кустарнике, он что-то сказал им, и они все вместе бросились бежать в нашу сторону.

- Ребята что-то приметили. Жди, сейчас начнется атака, - шепнул Найденов, нахлобучивая шапку на уши.

В это время из-за леса вынырнула шестерка краснозвездных штурмовиков. Летчики на бреющем полете обстреляли из пушек и пулеметов лежавших на снегу немцев, словно пришивая их к месту, затем, как бы спохватись, что не все сделано, развернулись, еще раз - уже из пушек - обстреляли танки и самоходки и скрылись.

Гитлеровцы, как раки, высыпанные на песок, стали расползаться; некоторые направились к насыпи железной дороги, другие устремились под прикрытие своих танков, многие остались лежать на месте, уткнувшись лицом в снег.

- Крепенько их угостили наши летчики, - сказал Сергей, согревая дыханием кончики пальцев.

- Авиация наша не дремлет, а вот когда начнет артиллерия? Два часа лежим на снегу, кожа трещать начинает, - отозвался Гаврила.

- А ты поштопай ее, покамест делать нечего.

- К черту шутки, я всерьез говорю.

- Ну, тогда лязгай зубами, это помогает.

Вдруг на берегах реки, вблизи взорванного моста, вспыхнула жестокая схватка. Артиллерийский огонь нарастал с обеих сторон. Совсем рядом, за холмиком, по ту сторону большака, в кустарнике зарокотали моторы вражеских танков, где-то поблизости затявкал пятиствольный миномет противника.

- Наша "катюша" все еще молчит, хитрит, красавица... - сказал Найденов, запуская пальцы под шапку и щупая письмо от Светланы. Но, как будто наткнувшись на оголенный электрический провод, отдернул руку, схватился за винтовку: - Осип, глянь, на бугорке, где лежал наш разведчик, фрицы объявились.

- Не стреляй, - предупредил нас строгий голос. Это был Романов. Мы не заметили, как он подполз к нам. - Один преждевременный выстрел может обойтись нам слишком дорого. Будем ждать немецкой атаки, тогда и ударим им во фланг. Да какая это атака! - продолжал командир, не отрывая от глаз бинокля. - Одна тень прежних атак! В сорок первом, помнишь, они не прятались, переползая от кустика к кустику, а перли на нас под барабанную дробь колоннами. Теперь перед нами одни ошметки прежней фашистской армии.

Только сейчас я увидел, что слева и справа от нас заняли позиции наши бронебойщики; длинные стволы их ружей лежали на снегу, как колья.

Слушая Романова, я ни на секунду не терял из виду лежащего в пятистах метрах врага.

- Фашистская сила, лейтенант, еще велика. - Я оглянулся, услышав знакомый голос Круглова. Он лежал в двух метрах позади меня вместе с капитаном-артиллеристом. - Скажи лучше, - продолжал майор, - что боевой дух гитлеровского солдата повыветрился, с этим я согласен. А силенка у них еще есть, да мы стали другими. Видите, с какой осторожностью они готовятся нанести нам удар. С этими ошметками нам придется крепко драться, чтобы не дать им высвободить свой обоз.

- Товарищ командир, танки!

- А-а!.. Зашевелились, - сказал Круглов громко. Затем шепотом что-то приказал командиру взвода бронебойщиков и уполз от нас вместе с капитаном-артиллеристом.

Головной танк противника, выйдя из укрытия на грунтовую дорогу, развернулся на месте и умчался в сторону шоссе.

- Во фланг нацелились, - сказал Найденов.

Это же проделали и остальные семь танков врага, на бортах которых лежали автоматчики.

- Что ж любуются ими наши артиллеристы и бронебойщики? - сказал Гаврила, перекладывая поближе к пулемету коробки с лентами. - Вот теперь самый раз их, чертей, расстреливать.

- Помолчи, зуда, и без тебя тошно! - оборвал пулеметчика Сергей.

Вдруг лежавшие перед нами на возвышенности немцы встали во весь рост и с криком: "Ля-ля-ля!" - бросились бегом по склону к излучине реки, заходя во фланг нашим частям, ведущим наступление на Пружицы. Перегоняя свою пехоту, "тигры" с десантниками на бортах на бешеной скорости устремились к реке Суме. Следуя за танками, новые и новые толпы немцев выбегали из-за насыпи железной дороги. Подбадривая себя криками и пальбой в воздух, они бежали, не отставая от танков. Я впервые за годы войны как бы со стороны видел идущих в атаку немцев. "Неужели и мы с таким ожесточением идем навстречу противнику?" - подумал я, глядя на идущего с пистолетом в руке гитлеровского офицера. Он шел размашистым шагом по мелкому снегу, наклоня голову вперед.

- Огонь! - послышалась команда Романова.

Эта команда сразу была заглушена грохотом десятков станковых и ручных пулеметов. Вслед танкам понеслись снаряды, захлопали противотанковые ружья.

Лейтенант выхватил из кобуры пистолет и, покрутив им над головой, прокричал:

- Товарищи, за мной! Ура-а!

Бойцы роты Романова бросились к грунтовой дороге, отсекая путь немцам к укрытию за железнодорожной насыпью.

- Глянь, глянь! Один задымил! - хором закричали бронебойщики.

- Чего попусту орете? А что, если он ставит дымовую завесу, укрывает пехоту от наших глаз? - оборвал общий восторг голос командира.

Все замолчали. Слышались лишь редкие ружейные выстрелы.

Остальные роты батальона Круглова ударом во фланг приостановили движение противника. Гитлеровский офицер уже лежал, разметав руки. Немцы, пятясь назад, отстреливаясь, пытались укрыться за насыпью железной дороги, откуда они появились, но, попав под огонь роты Романова, бросились бежать в сторону поселка Пружницы.

Два "тигра" горели. Один с перебитой гусеницей, как цепная собака, вертелся на одном месте.

Преследуя по пятам немцев, мы подошли вплотную к поселку.

Здесь разгорелась короткая схватка. Она была самой жестокой из всех, в которых мне довелось участвовать за годы войны. Гитлеровцы, зажатые нашими войсками с трех сторон, дрались с лютой яростью обречённых. Они сами пристреливали своих раненых, кончали самоубийством. Те, которые нами были взяты, умирая от смертельных ран, стонали и просили помощи по-русски.

- Кто они? Что это за страшные люди? - спрашивал Найденов, глядя в лица умирающих солдат, одетых в гитлеровские шинели.

Это были власовцы!

* * *

Полки 109-й дивизии до полной темноты преследовали отступавшего противника. Батальон майора Круглова остановился на подходе к реке Салке лишь для того, чтобы заслушать приказ Верховного главнокомандования, обращенный к войскам Ленинградского и Волховского фронтов. Слушая приказ, я мысленно представил себе ликование ленинградцев. Солдаты и командиры ловили каждое слово затаив дыхание, боясь переступить с ноги на ногу, чтобы не нарушить эту торжественную минуту.

Как скрыть радость, когда она наполняет сердце, освещает лица людей, как утренний солнечный луч? Она снимает усталость с плеч солдата, воодушевляет его на новые ратные дела.

Ночью к нам пришло подкрепление. Возвратился из госпиталя и пулеметчик Максим Максимович Максимов. Мы наперебой просили его рассказать о Ленинграде: как теперь живет город? Видел ли он первый салют?

- Невозможно, братцы мои, передать словами, что я в этот день видел на улицах города. Люди, не знавшие друг друга, обнимались, плакали, смеялись, а нас, солдат, ну просто душили, обнимая. Одна пожилая женщина обняла меня и сквозь слезы говорит: "Сынок, я не только тебя обнимаю на радостях, а всю нашу армию, спасибо ей". И надо же случиться такому со мной - ведь в жизни не плакал, а тут, на вот тебе, на глазах у людей разнюнился. Я глотаю слезы, а женщина сухонькой рукой гладит меня по плечу, словно мальчугана, и говорит: "А ты, соколик, не глотай слезы, хватит мы их понаглотались, а теперь можно порадоваться от души". Не знаю, чьи руки насовали мне в карманы шинели папирос, спичек, плиток шоколаду, конфет. За пазухой, ну убей не помню как, оказалась бутылка русской горькой и вот эти шерстяные варежки. Да вот еще, смотрите, нашел в кармане новую трубку. Верно, дядька какой-нибудь догадался сунуть... Это кстати. - Максимов закурил трубку, оглядел нас и продолжал: - А как только прогремел первый залп салюта, ну, братцы мои, тут люди вовсе ошалели: кричали, плясали, протягивали руки к небу, где рассыпались разноцветные ракеты. Первый раз в жизни довелось видеть такую большую человеческую радость... - Максимов умолк. Он внимательно осмотрел слушающих, ища кого-то глазами, затем толкнул меня локтем:

- Осип, а где Зина? У меня для нее есть подарочек.

Я стоял молча, опустив голову. Максимыч хотел что-то сказать, но только потоптался на одном месте, как будто вспоминая, куда ему идти, махнул рукой и, не глядя ни на кого из товарищей, торопливо зашагал к своему пулемету.

На рассвете двадцать девятого января батальон майора Круглова напрямик по заснеженному полю подошел к берегу знакомой нам по сорок первому году реке Салке. На нашем пути в кустарниках, в лощинах, у насыпи железной дороги, где только можно было укрыться от глаз врага, стояли пушки, танки, транспортеры. Под мостом железной дороги стояли две "катюши". Максимыч, установив на позицию пулемет, подошел к ним:

- Гляньте, ребята, на этих красавиц. Спасибо вам, голубушки, от русского солдата за помощь, за бойкий ваш нрав.

Взошло солнце. Перед глазами лежала панорама, знакомая по боям, которые мы вели в этих местах в сорок первом году. Только тогда было лето, а сейчас - зима, тогда мы отступали, а сейчас сурово караем врага. Справа, будто очарованные, стояли громадные ели, сдерживая на зеленых иглах веток огромные пласты снега. В этой тишине явственно послышался стук дятла. В кустике лозы на противоположном берегу реки копошилась какая-то пичуга в ярко-красном кафтане.

Из-за вершин леса, поблескивая в лучах солнца голубизной лака, вылетали одна за другой эскадрильи краснозвездных бомбардировщиков, а над ними высоко в чистом небе, словно пчелки, шныряли по сторонам истребители; воздух наполнился мощным рокотом моторов. Это звучало как грозный голос возмездия справедливой кары за все злодеяния врага. Пичуга вспорхнула с веточки и, как бы ныряя в волнах воздуха, улетела в лес. Позади нас, на земле, работали моторы танков. Самоходные пушки приподняли стволы, как бы обнюхивая воздух. "Катюши" выровняли свои стрельчатые заборы, направив их в сторону селения Ополье.

При виде такой грозной боевой техники, возбужденных лиц лежащих рядом товарищей боевой азарт, как невидимый огонь, загорался в крови.

Батальон майора Круглова под прикрытием танков и самоходок уничтожил жиденькое прикрытие левого фланга немцев, обошел с запада опорный пункт противника в Ополье, оседлал перекресток шоссейной и грунтовой дорог и закрыл противнику путь отступления к берегам реки Луги и к городу Кингисеппу.

В трех километрах восточнее нас горело Ополье. Там танки, авиация и полки 109-й дивизии добивали зажатых с трех сторон гитлеровцев.

- Что же это мы, товарищ командир роты, со стороны любуемся, как наши товарищи дерутся, а? - обратился Максимыч к Романову.

- Не бойся, Максимыч, нас не обойдут.

Пулеметчик молча почесал затылок, искоса поглядывая на смеющихся товарищей.

- Война, Мак-симыч, в-война. Как говорится, всему свой черед, заплетающимся языком сказал Гаврила.

- Чья бы буренушка мычала, а твоя, Гаврила, молчала бы, - отозвался Найденов. - Глянь на себя: за эти дни ты превратился в квашеную дыню от этого паршивого рома, который глотаешь. Даже нос распух, глаза покраснели. Эх! Смотри, не доведет это до добра.

Гаврила пренебрежительно отмахнулся рукой, осклабился:

- Ты за собой следи, снайпер, а мы сами с усами...

Романов внимательно взглянул на пулеметчика и отчетливо произнес:

- Ты, Гаврила, бросай свой ром! Не первый раз говорю. А сейчас уйди от пулемета.

- Спокойствие и выдержка - украшение солдата. А кружка рома крепость дает, чуете? - хрипло проговорил Гаврила, отходя в сторону от пулемета.

Его никто не поддержал.

Вдали от Кингисеппа на шоссейной дороге появились и стали приближаться две черные точки - немецкие мотоциклисты. Лейтенант Романов приказал мне и Бодрову заменить снайперские винтовки трофейными автоматами, закрыть на дороге шлагбаум, а остальным - укрыться.

Командир тщательно проверил нашу экипировку, сказал:

- Ни слова, что бы я ни делал с ними.

- Что затевает лейтенант? - шепнул мне Бодров, поглядывая на прохаживавшегося по дороге Романова.

- Не знаю, будем ждать.

Два здоровенных гитлеровца мотоциклиста с красными от мороза и быстрой езды лицами, увидя нас у закрытого шлагбаума, остановились.

- Пропуск? - обратился к ним по-немецки Романов.

Немцы назвали.

- Куда едете?

- В Ополье.

- Какого черта вам там нужно? Видите, какое там пекло.

- Пакет от генерала Кестера.

- Другое дело. Идите за мной.

Романов не оглядываясь ушел в сторону железнодорожной будки, рядом с которой была построена довольно прочная землянка; видимо, в ней жили немцы контрольного поста на перекрестке дорог. Мотоциклисты соскочили с машин, нырнули под полосатую жердь шлагбаума и рысцой побежали вслед за Романовым. Больше я их не видел.

Из укрытий один за другим выбегали командиры танков, самоходок, хлопотали люди, заводились моторы. Батальон изготовился к бою.

Романов, увидев нас, все еще стоявших на дороге, крикнул:

- Ребята! Маскарад окончен. Возьмите свои винтовки, но и автоматы не бросайте, предстоит веселенькое дельце. Два батальона немцев спешат на помощь своим в Ополье. Понимаете?

Найденова я нашел возле пулемета Максимыча. Они устанавливали пулемет на бывшей позиции вражеской зенитной батареи между грунтовой и железной дорогами.

- Сзади немцы! - крикнул кто-то.

В наших боевых порядках произошло замешательство. Бойцы и командиры поворачивались с запада на восток, некоторые перебегали с места на место, отыскивая укрытие для новой позиции. Найденов схватил в охапку, как мешок с соломой, станковый пулемет, вынес его на полотно железной дороги. Мы, не успев по-настоящему рассредоточиться, увидели бегущих со стороны Ополья по одну и другую сторону шоссе немцев. Они на мгновение припадали на одно колено и стреляли в своих преследователей, потом вновь бежали.

- А здoрово им наши в Ополье всыпали, глянь, как драпают, словно на пожар бегут.

Эсэсовцы, яростно огрызаясь, отступали в сторону железной дороги, чтобы укрыться за ее насыпью и задержать наступление русских.

Майор Круглов, выждав, когда гитлеровцы минуют лощину и выйдут на открытое место, подал команду:

- Огонь!

Немцы, услышав за своей спиной выстрелы наших пулеметов и дружные залпы стрелков, охваченные страшной паникой, заметались по огненному коридору. Но где и как враг мог найти укрытие, когда со всех сторон его хлестал ливень метких пуль?

К нам подошли передовые подразделения 456-го полка нашей дивизии. Последний опорный пункт врага на подступах к Кингисеппу и реке Луге был взят.

Круглов встретился с приземистым капитаном с орлиным носом и быстрыми соколиными глазами, спросил:

- Гриша, это ты со своими героями поторапливал немцев из Ополья?

- Я. Спасибо, Виктор, за помощь. Вот не думал, не гадал, что встречу тебя здесь, да еще при таких обстоятельствах!

- На войне еще не то бывает!

Это были минутные встречи боевых соратников на фронтовом пути. Едва успев обменяться приветствиями, они опять шли по разным дорогам, но к одной цели. Позже я узнал, что Круглов с этим капитаном вместе воевал на финском участке фронта.

К вечеру мы подошли к стыку двух рек - Салки и Кихтолки. Остановились передохнуть в непосредственной близости от шоссейной дороги Кингисепп Крикково.

Это были тоже знакомые места! Они напомнили мне о многом: здесь в августовских боях сорок первого года Василий Ершов пулеметной очередью сбил первый вражеский бомбардировщик. Вот и та самая береза на обочине дороги, возле которой плясала камаринскую медицинская сестра Шура под голосистую двухрядку и возгласы боевых друзей, народных ополченцев. Отсюда мы ходили в первую разведку. Здесь мы учились по-настоящему воевать... Хорошая вещь память!

Заботливые руки

Утро тридцатого января... Луч солнца еще не коснулся земли, а лишь позолотил редкие облака, когда в морозном небе появился самолет. Он летел, освещенный яркими лучами солнца, одинокий и прекрасный, как сказочная жар-птица. Это был советский корректировщик-разведчик. На земле - ни звука, ни шороха. Немая, настораживающая тишина. Все ждали начала атаки. Увидя в небе наш самолет, бойцы и командиры затянули потуже ремни, взяли в руки оружие.

Максимов установил пулемет на волокушу, прикрыл маскировочным халатом, слез к нам в воронку. Усевшись рядом с Найденовым, он принялся мастерить самокрутку.

Минута начала боя приближалась. Мы сидели вокруг угасающего костра. Золотистые угольки, будто глаза засыпающего человека, прикрывались нежной пеленой пепла. Ветерок срывал эту серебристую пелену и бросал ее на полы солдатской шинели.

Из глубины наших позиций ударило разом несколько сотен орудий. Над берегами Луги, как бы опираясь о землю, повисла огненная арка.

Перед нами внизу и вверху мерцали и плясали огни выстрелов, разрывов. Наша артиллерия и авиация нацелили свои удары по двум опорным пунктам немцев: Александровская Горка - Сала.

Батальон Круглова залег у берега в промежутке между этими двумя опорными пунктами противника. Перед нами простиралась ледяная гладь.

- Федор, иди сюда! - крикнул Максимыч подносчику патронов. - Гаврилу поранило!

На этот раз немецкий ром сыграл дурную шутку с Гаврилой: он пытался перенести пулеметные коробки в другое место, но упал на ровном месте, где его и нашел вражеский осколок.

Найденов продолжал стрелять.

Река трещала, ломалась, как будто ей стало тесно в своих берегах; ледяные глыбы и фонтаны воды взлетали к небу под ударами бомб и снарядов.

Слева послышались беспорядочная ружейно-автоматная пальба и резкие крики людей. Это бойцы соседней роты первыми вступили на лед.

Наступил и наш черед.

Найденов бежал рядом со мной. Перепрыгивая через ребристые куски льда, мы приближались к левому берегу реки, окутанному дымом. Где-то совсем близко цокали пули, рвались снаряды, швыряя в лица бегущих по льду людей горсти ледяной воды.

Справа, слева, позади звучали выстрелы, слышались ободряющие выкрики командиров. Сердце и мысли были заполнены единственным всепроникающим желанием: как можно скорее уйти со льда на землю и вступить в бой!

Найденов, Максимов с пулеметным расчетом и группа бойцов роты Романова разом выбрались на левый берег реки. Там уже шла рукопашная схватка; слышались тупые удары оружия, выкрики и ругань, одиночные автоматные и пистолетные выстрелы, стоны раненых.

Здесь не было траншеи. Не было и снега. Шла тяжелая, кровавая борьба людей на черном, вспаханном снарядами и бомбами поле.

Полки 109-й дивизии в течение одного часа форсировали реку Лугу, выбили немцев из опорного пункта Сала и прочно закрепились на отвоеванном рубеже.

Гитлеровцы делали все, чтобы сбросить нас в реку. Они вводили в бой новые и новые стрелковые и танковые части. В небе не умолкал рев моторов. В первый час боя мы дрались с гитлеровцами из 61-й стрелковой дивизии. К вечеру на нас трижды бросались в контратаку солдаты 11-й дивизии. Ночью же мы вели бой с фашистами 207-й дивизии.

Советские войска, разорвав цепь обороны противника в опорных пунктах на левом берегу реки, поставили гитлеровцев под угрозу окружения на побережье Нарвского залива.

Всю ночь немцы вели губительный огонь из пятиствольных минометов и пушек по нашим флангам от поселков Извоз и Александровская Горка. С наступлением рассвета они бросились в контратаку. Это были эсэсовцы дивизии "Нордланд".

Об этой дивизии я не раз слышал раньше, и вот довелось-таки встретиться с этими гитлеровскими молодчиками на берегах реки Луги. Они атаковали напористо, ничего не скажешь; лезли под огонь пулеметов, не считаясь с потерями. Но и мы не давали промаха и дрались с упорством мстителей.

- Ну и прут, ну и прут, стервецы!.. - сказал Максимыч, меняя кипящую воду в кожухе пулемета. Я для него набивал ленты.

В пяти метрах от нас Найденов вел огонь из трофейного станкового пулемета. С левой стороны дрожащего корпуса образовалась горка опустошенных стальных лент, а Сергей ставил и ставил новые, не прекращал огня.

Бойцы батальона капитана Морозова попятились назад под напором эсэсовцев.

- Братцы! Куда вы? Держись! А то сбросят, гады, на лед.

- Сил нет, батя, вон как жмут... - отозвался чей-то голос.

Над нашими позициями нависла страшная угроза. "Катюши" ни на минуту не прекращали обстрела атакующего врага.

- Третью атаку отбиваем! Все равно не возьмете! - крикнул Сергей в сторону немцев.

- Держись, дружище. А иначе - хана, - спокойно сказал Максимыч.

Опорные пункты Александровская Горка и Извоз горели.

Вдруг эсэсовцы прекратили атаку и как шальные бросились бежать в поле, в сторону Нарвы. Этот перелом в бою произошел так неожиданно, что мы некоторое время не могли опомниться - даже не стреляли в спину отступающего врага. Все стало ясно, когда увидели мчавшиеся по полю советские танки Т-34...

Бойцы устало зашагали вслед за танками по снежной целине. Доставали хлеб, ели на ходу.

Под вечер мы с ходу атаковали противника в Дубровке. Перерезали шоссейную и железную дороги Кингисепп - Иван-город.

Ночевали в лесу. Сержант Базанов на просеке поджег кучу сухого хвороста:

- А "у, ребята! Подходите греть лапы, хватит в прятки играть с фрицами, по воронкам жечь костры.

Товарищи, подойдя к костру, разувались, усевшись на еловые ветки вокруг огня, сушили портянки, варежки, а некоторые, отогрев руки, тут же на снегу засыпали, не успев докурить папиросу.

Глядя на пылающий костер, я вспомнил сорок первый год, дни нашего отступления. В то время ночью мы боялись зажечь на открытом месте даже спичку.

Наша авиация и артиллерия всю ночь бомбили Ивангород и Нарву. Кингисепп горел. Там все еще слышался шум уличного боя.

Максимыч разостлал палатку, разобрал корпус пулемета и молча одну за другой начал чистить части, почерневшие от порохового дыма. Найденов помогал ему. Я невольно вспомнил дядю Васю, любившего содержать в чистоте и исправности оружие. Никто из товарищей не нарушал молчания, хотя нам было о чем поговорить: ведь враг за пятнадцать дней нашего наступления отброшен от стен Ленинграда на сто - сто пятьдесят километров, тогда как немцы при наступлении в сорок первом году преодолели это же расстояние за три месяца! Но гибель товарищей омрачала нашу радость.

Утром пятого февраля батальон майора Круглова, преследуя отступающего противника, вплотную подошел к реке Нарве южнее Иван-города. Это были те самые места, где я впервые увидел фашистского солдата в июле сорок первого года, убил первого гитлеровца.

Весь день мы простояли в лесу, поджидая подхода артиллерии. Она не поспевала за стрелковыми частями в наших стремительных атаках.

Найденов и я сидели на краю лесного оврага вблизи командного пункта батальона. По дну оврага один за другим шли танки. Головной танк остановился. Из башенного люка высунулся молоденький лейтенант и закричал:

- Товарищи, не скажете, где тут поблизости брод через Нарву?

Я спустился на дно оврага, чтобы показать брод. Танк тронулся. Вдруг все поплыло... Мысли затуманились. В ушах зазвенело. Я не чувствовал боли, пытался овладеть собой, но передо мной вся земля заплясала в каком-то фантастическом танце, мысли оборвались. Пришел я в себя лишь от прикосновения чьей-то нежной руки к моему лицу. Я старался как можно шире открыть глаза, чтобы увидеть человека, которому принадлежали эти заботливые руки, и не мог. По-прежнему кругом стояла глухая темнота. Лежал я на чем-то жестком вверх лицом. В голове стоял страшный шум, он заслонял собой все. И так повторялось много раз, когда прояснялось на какое-то мгновение сознание. Именно в этот момент я ощущал прикосновение нежных человеческих рук. Кто же этот человек, чьи это руки?

В сознании все чаще и чаще оживали какие-то звуки, еще нетвердые, далекие, как эхо человеческого голоса, как волнующие аккорды музыки. Они то вовсе исчезали, то опять появлялись. И вдруг в этих не вполне ясных звуках слух уловил слова: "Он будет жить". И все это колеблющееся, отрывистое, еле уловимое сознанием угасло... Я вновь стою возле одинокой березы на обочине шоссейной дороги вблизи реки Салки. Но почему-то мои боевые друзья-товарищи уходят от меня все дальше и дальше, а я стою словно прикованный к месту, не в силах оторвать от земли ноги, сделать хотя бы один шаг вслед за друзьями... Нужно, нужно догнать их!

...А вот я дома, в кругу своей семьи: Жена подает мне белую сорочку и галстук: "Иосиф, ты что же не переодеваешься? Никак, забыл, ведь сегодня день рождения Вити. Приведи себя в порядок, скоро придут гости".

Я потянулся к жене, чтобы взять из ее рук сорочку, но достать не смог... Чьи-то сильные руки удержали меня за плечи... Из-под низко повязанного над глазами белого капюшона смотрела на меня Зина. Ее лицо зарумянилось на морозе. Подавая мне руку, она что-то важное говорила о Володе...

Однажды я очнулся от прикосновения к моему лицу все тех же нежных рук. Какие это были руки! Они, как теплое дыхание, касались то щек, то лба, скользили по губам, подбородку... Они сдернули с моей головы непроницаемую маску, пробудили во мне жизнь.

Первым моим желанием было увидеть человека, который так заботливо ухаживал за мной. Хотелось также как можно скорее расправиться с собственным языком - он казался деревянным и настолько разбух, что мешал не только говорить, но даже проглотить слюну. Я попытался шевельнуть рукой, но не мог. Руки не повиновались, они лежали вдоль тела как две палки. Попробовал повернуться, но что-то мешало мне: я был накрепко привязан к деревянной доске. Единственное, что утверждало веру в жизнь, - это мысль: она больше не блуждала, стала ясной.

Однажды я увидел, как осторожно открылась дверь в комнату, в которой я лежал, и боком с тазом в руках вошла девочка с двумя русыми косичками, лет четырнадцати, в школьном платье. Она на цыпочках, почти бесшумно, проскользнула между койками и, подойдя ко мне, осторожно поставила таз на табурет. С серьезной озабоченностью девочка осмотрела с ног до головы привязанное к доске мое тело, затем, вздохнув, достала из карманчика передника кусочек марли, окунула его в воду, выжала в кулачке и осторожно, как хрупкое стекло, стала обтирать мне лицо. И только тогда я понял, кому принадлежат эти заботливые руки.

Мне так хотелось спросить, как ее зовут, откуда она... Но как это сделать? Язык по-прежнему деревянный. Когда 'незнакомка взяла мою правую руку в свою, я легонько пожал ее тоненькие пальчики. Девочка мгновенно взглянула мне в лицо и, увидев какое-то подобие улыбки, как ласточка, стремглав вылетела из палаты. В коридоре послышался радостно взволнованный детский голос:

- Александра Кузьминична, он пожал мне руку и улыбнулся, я так рада!

- Я ведь тебе, Валюша, сказала, что он будет жить.

- Помню, все помню, Александра Кузьминична, да уж больно он слаб, есть не может, да еще так долго на доске лежит - жалко...

- На доске, Валюша, ему осталось лежать два дня, это нас не пугает, а вот как мы сумеем вернуть ему речь?

- Выжил бы... А мать сына и без слов поймет, - послышался третий женский голос.

...Спустя три месяца я зашел в палату, облаченный в новенькую военную форму, чтобы проститься с товарищами и пожать маленькую мужественную ручку ленинградской школьнице Валентине Авдеевой, натруженную, морщинистую руку майору медицинской службы доктору Александре Кузьминичне Яськевич, крепко обнять всеми любимую нянюшку Аграфену Константиновну Прудникову.

Товарищи, прощаясь со мной, как бы не замечают, как дрожит моя рука. Заикаясь, я с трудом выговариваю прощальные слова... Друзья с красными крестами на повязках проводили меня, как родного брата, а нянюшка Аграфена прослезилась...

Я вышел на улицу. Апрельское солнце и свежий воздух дурманили. Идти было трудно. Я прислонился к стене дома и огляделся. На набережной Мойки весело шумели грачи, ремонтируя свои прошлогодние гнезда; из уличных репродукторов доносилась музыка...

* * *

В Октябрьском райвоенкомате меня провели в кабинет комиссара. За письменным столом сидел сутулый человек с седой головой и усталыми глазами. Он проверял какие-то бумаги. Дежурный положил перед ним мои документы и ушел. Комиссар пристально посмотрел на меня, затем внимательно прочитал документы. Он долго расспрашивал о пройденном мною пути - с первого боя на реке Нарве до последнего ранения, очень интересовался успехами моих учеников и, как бы вскользь, спросил:

- У вас в городе родные есть?

- Нет.

Крепко пожимая мне руку, улыбаясь сдержанной мягкой улыбкой, он сказал:

- Будете жить в нашем районе. Отдохните. Нужны будете - позовем.

Примечания

{1} Пуля (нем.)

{2} Стой! (Нем.).

{3} Болван (Нем.).

{4} Руки вверх! (Нем.).