Убить Клауса

6

Дрейк всё ещё не возвращается к тому времени, как я направляюсь к дому своей цели.

Его зовут Брайс, он сорокалетний управляющий хедж-фондом[8]. Когда приходят задания, никогда не бывает информации высокого уровня, например, о том, кому цель могла навредить или почему Нора назначила конкретное «решение», которое «Компания» была нанята предоставить. Это не всегда означает устранение. Иногда это только повреждения, чтобы предупредить цель или просто вывести её из строя на время. Иногда требуется шумиха в СМИ: цель должна быть обнаружена под кайфом, в окружении проституток или что-то в этом роде, и репортёру нужен анонимный наводчик. Что-то достаточно большое, чтобы разрушить карьеру, сорвать выборы, разрушить брак.

«Тебе не обязательно знать, — ответила Нора, когда я поинтересовалась в прошлый раз. — Просто помни, что мы боремся за добро. Что мы всегда стремимся к прогрессу, движемся к свету».

В юности я безоговорочно верила каждому слову Норы, но в последнее время это начинает звучать как чушь. Возможно, именно это она имеет в виду, когда говорит, что чувствует, будто я больше этим не горю. Может быть, так люди говорят, когда ты перестаёшь верить тому, что они тебе навязывают.

Время позднее, уже за десять вечера, когда я сворачиваю на круговую подъездную дорожку Брайса. Он оставил ворота открытыми для меня. Мне известно, что его система безопасности неисправна и ни одна из камер не работает. Я «случайно» покопалась в настройках системы через приложение, чтобы не осталось записей с моим прибытием к нему домой. А ещё «случайно» знаю, где расположены все камеры на светофорах и заправках по дороге сюда. Тем не менее, я стараюсь держать капюшон поднятым и надеваю большие солнечные очки, чтобы скрыть лицо во время поездки. Сейчас повсюду глаза. Люди даже не подозревают об этом.

Дом освещён, мерцающие белые огни на высокой ёлке видны сквозь большое переднее окно. Брайс, скорее всего, ждёт меня в спальне.

Наши отношения, какими бы они ни были, незамысловаты: секс, подколки, еда — и так по кругу. В нём нет ничего особенного. По крайней мере, я не замечала ничего, кроме его математических способностей и энтузиазма в постели. Он признался, что не прочёл ни одной книги, а в школе и университете списывал, используя краткие содержания. Это меня расстроило, ведь большинство людей не признаются в таком.

Кроме биографии Стива Джобса — её он прочитал от корки до корки. Ну конечно. Потому что каждый амбициозный придурок, возомнивший себя предпринимателем, обязан осилить хотя бы её.

Экран моего телефона пестрит уведомлениями, опять звонит «Придурок». Я едва не сдаюсь и не перезваниваю ему; это уже слишком, даже для него. Даже на Рождество.

После Вегаса была череда тайных встреч в гостиничных номерах и съёмных квартирах по всему миру. Я всё ещё находилась в какой-то степени под каблуком у Норы, проживая на «ферме». Поэтому, если мы не работали вместе, Джулиан встречал меня после заданий, и мы выкраивали часы поздно ночью до раннего утра. Мы фантазировали о собственном доме, о том, чтобы открыться Норе и попросить разрешения быть вместе. Позволила бы она? Никто из нас не знал. А если бы она сказала «нет», что тогда? Больше никаких совместных заданий? Пришлось бы нарушить её правила, чтобы быть вместе?

Так продолжалось некоторое время. Джулиан настаивал на чём-то более прочном, более постоянном. Я сопротивлялась, боясь разозлить Нору, боясь… не уверена, чего именно. Что то, что у нас было, не выживет при свете дня, возможно? Что это может существовать только в тайне, в ночные часы, в укромных местах? Иногда мы ссорились из-за этого. Потом стали спорить о других вещах. Потом стало казаться, что мы только и делаем, что спорим да злимся.

— И всё же, почему вы с Джулианом расстались? — поинтересовалась доктор Блэк в нашу последнюю встречу.

— Непримиримые разногласия?

— Что это значит для вас?

— Мне кажется, в глубине души, в самом центре того, кем мы являлись, мы просто были разными людьми. Имели совершенно разные ценности.

— Например?

— У нас не совпадали этические принципы.

— Понятно. — Она произнесла это слово так протяжно, что мой ответ словно эхом вернулся ко мне. Он прозвучал неубедительно, но, вероятно, оттого, что был лишь наполовину правдой. — Не могли бы вы уточнить?

Вот почему у меня не клеилось с доктором Блэк. Всё дело в том, что я не могла открыться ей полностью. Не могла же я сказать: «Видите ли, в нашей работе наёмными убийцами мы фундаментально расходимся во мнениях относительно сопутствующего ущерба». Поэтому я и выдала что-то вроде:

— Есть определённые этические нормы в нашей деятельности консультантов по IT-безопасности — кого мы обслуживаем, что мы делаем, с какой целью, кому может быть нанесён вред, а кому нет, — по которым мы не можем прийти к компромиссу.

— Этика для вас очень важна, — заметила она.

— Именно так. То, как мы себя ведём, как относимся к другим, — это основа основ, не правда ли?

Какое лицемерие, верно?

Тем не менее, после выполнения задания я часто испытывала повышенную тревогу, чувствовала, как щупальца тьмы тянут меня вниз. Джулиан же, напротив, заряжался энергией, его наполняла какая-то странная эйфория. (Отсюда и наша свадьба в стиле Элвиса в Вегасе.) Словно он был пьян от власти. Ему хотелось веселиться, не спать всю ночь напролёт. Мне же хотелось только залезть в постель и ждать, пока рассеется тьма, снова и снова прокручивая в голове текущее задание и другие, анализируя каждую деталь, критикуя свои действия, выискивая недостатки, сокрушаясь об ошибках. Сначала он пытался утешить меня, но в конце концов просто раздражался и оставлял меня наедине с собой.

Правда заключалась в том, что Джулиан видел в этом просто работу, и ничего больше. Он настолько дегуманизировал[9] цели, что не воспринимал их как людей, а я же, наоборот, считала их, пусть и глубоко порочными, но всё же людьми. Людьми с детьми или возлюбленными, родителями или друзьями, оставшимися скорбеть. Он отказывался когда-либо называть их по именам, избегал любых новостных сообщений и никогда не хотел говорить о задании после его успешного завершения.

— Всё сводится к вере в Нору, — поведал мне Джулиан. — Ты веришь в её миссию?

— А в чём именно заключается её миссия?

— Это выше моего понимания. Выше нашего понимания.

— Как ты можешь верить в миссию, если не знаешь, в чём она заключается?

— Я верю в Нору.

— Дело не только в этом, — заметила я. — Ты делаешь это не только ради Норы. Внутри тебя есть часть, которой это нравится. Часть, которая хочет убивать.

Джулиан — ещё один спасённый, как и я, как и Дрейк. Ещё один ребёнок из приёмной семьи, которого выгнали из армии, куда он поступил сразу после восемнадцатилетия; его объяснения о причинах были расплывчатыми. Нора нашла Джулиана в трущобах за пределами Портленда, перебивающегося случайными заработками, двадцатилетнего, подумывающего о самоубийстве.

«Причина, по которой армия меня отвергла, была той же, по которой Нора меня взяла».

Сколько нас таких, выполняющих её приказы? Бог свидетель, она хорошо нам платит. Но я не думаю, что в этом главная причина, по которой мы все это делаем. У каждого из нас свои мотивы, некоторые из которых мрачнее других.

Я смотрю на телефон. В последний раз, когда мы с Джулианом разговаривали, он звонил из Стамбула.

«Недавно я обдумывал некоторые твои слова. Я скучаю по тебе…»

Но связь оборвалась, и он больше не звонил, а я не перезванивала. Думала спросить Нору, всё ли с ним в порядке, но в итоге просто не захотела знать. Не знаю, догадывалась ли она о нас и одобряла ли. Об этом никогда не заходило речи.

Брайс встречает меня у порога в кашемировом худи и потрёпанных спортивных штанах с дырой на колене. Это его стиль «скрытого богатства».

— Привет, — произносит он приглушённо. — У нас небольшая проблема.

— Какая?

Войдя внутрь, я вижу её. Эппл лежит на диване, отрешённо уставившись в свой iPad. У неё тот бледный, измученный вид, который бывает у несчастных детей. Один только взгляд на её осунувшееся лицо, на то, как она свернулась калачиком в своём пушистом халате и тапочках, заставляет моё сердце сжаться.

Брайс демонстративно закатывает глаза.

— Её мать решила провести Сочельник со своим бойфрендом. Она подбросила ребёнка сюда; все её подарки в гараже. Я не могу уложить её спать. У неё плохое настроение.

Представляете? Вот вам и блестящий пример родительской любви!

Стоя в прихожей, я осознаю всю глубину своей задницы — внезапно и резко. Я не смогу убить Брайса сегодня вечером, и мне придётся отвечать перед Норой. Это будет неприятно.

Что-то, сказанное доктором Блэк, всплывает в памяти:

— В ситуациях насилия рано или поздно вы окажетесь в безвыходном положении. Нельзя бесконечно терпеть условия, которые вам вредят. Поэтому необходимо найти выход, каковы бы ни были последствия.

Она сказала это применительно к моей матери, когда я призналась, что жалею о её решении уйти от отца, что она должна была понимать: он найдёт её и убьёт. Разумеется, я предположила, что удар в лицо или схваченная рука, его редкие пьяные вспышки гнева, были бы лучше, чем альтернатива.

— Вероятно, она хотела спасти тебя. И она спасла.

Но так ли это?

— Я позабочусь о ней, — предлагаю я. Брайс заметно расслабляется от облегчения, словно мысль о том, чтобы утешить свою несчастную четырёхлетнюю дочь, для него непосильна.

— Отлично, — вздыхает он. — Я приготовлю нам выпить. А ты попробуй уложить её спать. Скажи ей, что Санта не придёт, если она не будет спать, или что-то в этом роде.

Мир полон родителей, которые не желают быть родителями.

— Привет, малышка, — улыбаюсь я, подходя к девочке. Она косится на меня, неохотно отрывая взгляд от экрана. Устройство издаёт безумные звуки и цирковую музыку. Я кладу руку на него, и она легко выпускает его. Выключаю его и кладу на стеклянный журнальный столик. — Счастливого Рождества!

Она обнимает потрёпанного зайца и грустно вздыхает.

— Моя мама уехала в поездку.

— Мне очень жаль. Но твой папа здесь, и я тоже. Ты меня помнишь?

Эппл кивает:

— Ты Зои. Любишь рисовать.

— Верно, — отвечаю я, присаживаясь рядом с ней. Она подвигается и кладёт голову мне на колени. Я глажу шелковистые светло-золотистые пряди волос. Её голова тяжёлая и тёплая.

— Ты, наверное, сильно устала.

— Вовсе нет. Я никогда не устаю, — сонно возражает она.

— Знаешь что? Пойдём в твою комнату и немного почитаем. А потом я тебя укрою. Ты должна хотя бы притвориться спящей, чтобы Санта пришёл.

Она поднимает на меня глаза.

— А он придёт? Я должна была быть у мамы.

— О, конечно, — отвечаю я ей с тёплой улыбкой.

— А как он узнает, где я?

— Санта знает всё, — подмигиваю я.

Эппл позволяет мне отвести её в спальню после похода в туалет, остановки на кухне за глотком воды из поильника и поцелуя от отца, который уже выпил. Кажется, он действительно любит её, обнимает крепко-крепко.

— Люблю тебя, моя обезьянка, — улыбается Брайс, когда дочка прижимается к нему. — Санта будет очень щедр к тебе, потому что ты самая замечательная девочка на свете.

— Спокойной ночи, папочка.

Я просматриваю книги на её полке, но не нахожу того, что ищу. Тогда я скачиваю копию «Ночь перед Рождеством» на свой телефон, выключаю свет, оставляя лишь ночник, сбрасываю туфли, ложусь рядом с ней и начинаю читать. Эппл прижимается ко мне и засыпает ещё до того, как я дочитываю до конца. А потом я просто лежу там, желая остаться с ней. Представляю на мгновение, что Брайс — мой муж, и мы тайком пробираемся в гараж, чтобы достать все подарки дочери и расставить их вокруг ёлки. Что у нас спокойная, несовершенная жизнь, где все в безопасности и относительно счастливы.

Я уйду отсюда, не убив Брайса, а потом мне придётся скрываться от Норы. Я это знаю. И я уверена, что она будет меня преследовать. Джулиан сразу предупредил меня в ту первую ночь: учитывая мои деяния и объём информации, которым я владею, уйти из «Компании» мне не позволят. Это очевидно.

Если я сбегу, Нора активирует пункт об устранении. Или, возможно, уже активировала. Не хочу драматизировать, но тот факт, что мой код доступа не сработал, — тревожный знак. Вероятно, она решила дать мне последний шанс, но я снова её подведу. Это конец пути, тот самый тупик, о котором говорила доктор Блэк. Теперь я понимаю выбор своей матери: иногда приходится жертвовать собой ради блага других.

Я ловлю себя на мысли о Джулиане. О том мужчине, каким он казался в первые месяцы наших отношений, когда всё сводилось к отличному сексу, безупречным убийствам, диким вечеринкам и роскошным гостиничным номерам. Всё переросло в горькие ссоры и недельное игнорирование, а примирительный секс граничил с насилием. В чём была наша главная непримиримая разница? Джулиану нравилось лишать людей жизни. Он находил в этом своеобразное удовольствие, рассматривая как сложную задачу: когда и как сделать это чисто, как избежать наказания, как обойти системы безопасности и остаться призраком, невидимым даже для тех, кто его видел. Нора должна была понять ещё на «ферме», что я не подхожу для этой работы, что мне не хватает необходимого хладнокровия. Я плакала, засыпая после убийства той лани, и никогда не забуду её печальный, пристальный взгляд.

— Просто дай мне одно обещание, и я выполню такое же, — попросил Джулиан в нашу последнюю встречу, почти год назад в каком-то убогом отеле в Нью-Мексико. — Если когда-нибудь услышишь, что Нора привела в действие пункт о моём устранении, дай мне знать.

— Она этого не сделает.

— Нора сделает именно то, что должна.

Лёжа рядом с Эппл, слушая её дыхание, ровное и глубокое, глядя на звёзды на потолке, проецируемые от её ночника, я внезапно осознаю ещё одну мрачную истину.

Многочисленные звонки Джулиана. Его последнее сообщение: нож и Санта.

Убить Клауса!

Проклятье.