Убийства и цветочки

Глава 2

Жюри любителей тюльпанов бродило по «Лесной Сказке» уже третий час подряд. Желающих выставить свои цветочные композиции на празднике оказалось так много, что Катя со Светой уже много раз почувствовали лёгкое сожаление, которое по мере того, как время бежало, а конец конкурса всё ещё не наступал, перерастало в тщательно скрываемое от всех остальных раздражение.

Но внешне это никак не проявлялось. Обе женщины были слишком хорошо воспитаны, чтобы дать понять, как тяготит их новая обязанность, которую они добровольно взвалили на себя. И всё же иногда их охватывало жгучее желание дать хорошего пинка Николаю Трофимовичу, который всё же принял на себя председательство и теперь просто невыносимо затягивал с осмотром работы каждого конкурсанта.

Светлане приходилось легче, чем её подруге. Светлана с детства занималась спортом, имела разряд и была привычна к долгим пешим прогулкам, можно сказать, что она их любила. И заявляя себя и подругу для участия в составе жюри, полагала, что всё получится легко и просто. Но оказалось, что прежнее жюри относилось к своей работе с необычайной добросовестностью. С ними ходил фотограф, который хоть в составе жюри официально и не состоял, но свои замечания опять же делал и требовал, чтобы на них реагировали. Кроме того, на каждый участок набивалось множество любопытных, которые активно болели за своих фаворитов.

– Наш лозунг всегда был, есть и будет: «Каждому цветку максимум внимания!»

И сам глава комиссии Николай Трофимович ясно дал понять двум новеньким, что и от них тоже потребуется самое серьёзное отношение к делу судейства. Он подолгу созерцал каждую предложенную на конкурс клумбу, задавал многочисленные вопросы конкурсантам и получал на них многословные разъяснения. Также он обращался за советом к своим помощницам, прося их оценить с того или иного ракурса тот или иной шедевр садового творчества. Иногда им казалось, что Николай Трофимович нарочно над ними измывается, но разумеется, это не могло быть правдой.

– Мне кажется или мероприятие никогда не кончится? – прошептала Катя, которая была непривычна много времени проводить на ногах.

Она переминалась, жалобно вздыхала и смотрела на Николая Трофимовича с таким видом, словно намеревалась силой мысли заставить двигаться его быстрее. Но то ли телепат из Кати оказался слабенький, то ли Николай Трофимович обладал особо мощным защитным экраном, способным останавливать любые волны, идущие в его сторону, но ничего у Кати не получалось. Николай Трофимович и ухом не вёл в ответ на её мысленные пассы ему.

– Сколько у нас ещё впереди претендентов?

– Пятеро.

– О нет!

– Главное помни, ради чего мы это затеяли.

– Я помню, Светулик, помню, – шёпотом отозвалась Катерина. – Было бы ещё на что смотреть. А то ведь ничего стоящего не показывают. Но Николай Трофимович как уставится на какой‐нибудь дохленький цветочек, так и замрёт возле него, словно в экстазе.

– Он замрёт, а ты иди и отдохни.

И Катя пошла в тенёчек. День выдался необычайно жаркий для начала мая. Солнышко припекало, как не всегда позволяло себе и летом, а Катюша плохо переносила жару. В её теле присутствовала некоторая дородность, а местами так и вовсе набралась тучность. Надо сказать, что Катя некоторую полноту пороком отнюдь не считала. И даже наоборот, своими могучими телесами она гордилась. А выискивая на картинах Рубенса женщин себе под стать и с гордостью указывая на их пышные формы, она сравнивала их со своими, понимая, что во времена художника была бы буквально на вес золота.

Любимый мужчина так Катюшу и называл:

– Ты у меня сто килограммов чистого золота.

И всё было между ними прекрасно, покуда мужчина зачем‐то не вздумал уточнить, что сто килограммов – это на самом деле центнер. Такая любовь к точным единицам измерения веса дорого ему обошлась и навсегда лишила благорасположения Кати. Сравнение с центнером показалось ей обидным. Сто килограммов золота звучало романтично. А вот центнер для неё отчего‐то попахивал навозом. Не то что Катя плохо относилась к данному ценному удобрению, но в любви ему места не видела.

Сейчас сто килограммов золота томно обмахивало себя веером, украшенным зелёными с синим отливом перьями, и дожидалось, когда они пойдут оценивать сад их лучшей подруги Оли. То есть займутся именно тем, ради чего и пожелали участвовать в этом судействе. Веер она захватила с собой очень кстати.

– Позвольте вас немножечко стеснить.

И рядом с Катей на скамеечку опустился Андрей Георгиевич. Он тоже участвовал в конкурсе, но, по мнению Кати, которая волей или неволей уже поднаторела в оценке чужих красот, рассчитывать ему было особо не на что. Несколько несчастных тюльпанов, даже толком ещё не распустившихся, и садовая фигурка кролика в огромной несуразной шляпе. Катя искренне не понимала, на что надеялся этот человек, давая заявку на участие в столь серьёзном соревновании.

Андрей Георгиевич даром времени терять не стал.

– Замечательный у вас веер. Что за перья? Павлиньи?

Катя с удивлением посмотрела на человека, который в наше время не знает, как выглядят перья у павлина.

– Перья из хвоста Петруши – предводителя нашего куриного стада.

– Красиво, – ещё раз одобрил Андрей Георгиевич. – И вы сами тоже очень красивы. Вы мне мою маму напоминаете.

Катя насторожилась. Она имела честь знать маму Андрея Георгиевича. Но та была брюнеткой, в то время как сама Катя была блондинкой. Татьяна Ивановна была миниатюрной сухонькой старушкой, таких, как она, на центнер нужно было набрать хотя бы парочку. И самое главное, ей давно уже перевалило за восемьдесят! В то время как возраст самой Кати ещё только‐только плавно миновал полувековой юбилей.

– В каком это смысле я вам её напоминаю?

– В хорошем, разумеется. Вы такая же добрая, как и она.

– Ах в этом смысле.

Катя слегка расслабилась и стала поглядывать на Андрея Георгиевича с куда большей симпатией. Кажется, он не женат. И живёт вдвоём с мамой. И он считает, что Катя похожа на его маму. Всё это заставляло задуматься.

– Вы же знаете, – продолжил Андрей Георгиевич, – моя мама в этом году почти не выходит на улицу. Плохо себя чувствует. Возраст. Заниматься садом почти не может. Поручила это дело мне. А у меня, если честно, нету ни времени, ни желания ковыряться в земле.

– Так и не надо, раз не нравится. Не занимайтесь. Зачем же себя заставлять?

– Но для мамы это много значит. Она много лет подряд участвует в вашем конкурсе. И никогда ещё не побеждала!

Катя молчала. Многие могли сказать про себя то же самое.

– Мне бы так хотелось её подбодрить. Порадовать. И победа в конкурсе этому очень помогла бы. А то ведь ещё неизвестно, сможет ли мама дожить до следующего конкурса.

Его тёмные и влажные глаза, устремлённые на Катю, изливали потоки сыновней любви и почтительности. Катя была растрогана до глубины души.

– Андрей, я вас очень хорошо понимаю, – сказала она. – И мама ваша прекрасная женщина, мы все её очень любим. И если бы решать предстояло одной мне, то не было бы ничего проще. Порадовали бы вашу маму напоследок. Но увы, Николай Трофимович никогда не согласится отдать победу в конкурсе вашему ковбойскому зайцу.

– Он кролик. И не в шляпе, а в цилиндре. Но если что, у меня в закромах есть ещё жираф, который сидит на пальме. Только он очень уж большой и тяжёлый, я боялся, что надорвусь, если потащу его. Но если дело в нём, то я готов.

– Нет, и жираф тут тоже не поможет. У вас сама цветочная композиция очень уж скромная. Всего три или четыре раскрытых цветочка.

– Она решена в духе минимализма!

– И все цветы у вас разных сортов. Сборная солянка какая‐то.

– Вы не понимаете, это эклектика!

– И сами растения все цветут в разные сроки. Одни ещё не раскрылись, другие уже отцветают.

– Так и задумано! – горячо воскликнул Андрей Георгиевич. – Наглядная демонстрация скоротечности нашего с вами времени. Не успеешь проснуться, как уже снова пора спать. А жить когда? Жизнь‐то пролетает мимо. В моей композиции всё указывает на время. Если присмотритесь, то вы даже увидите, что в руках у кролика часы. Аллегория, понимаете?

Катя утомлённо прикрыла глаза. Андрей всё говорил и говорил, призывая голосовать за свою композицию. Его унылый голос убаюкивал Катю, и перед её мысленным взором появилась горячо любимая тётушка Зоя, которая обожала давать наставления своей юной племяннице.

– Запомни, Катька, одну нехитрую житейскую истину. В числе прочих на твоём пути тебе встретятся такие мужчины, которым будет легче отдаться, чем объяснить ему, почему не хочешь иметь с ним дело.

Андрей явно относился к данной категории. И Кате пришло в голову, что проще будет пообещать ему желаемое. Тем более что потом всегда можно сослаться на обстоятельства, которые не позволили выполнить обещание.

– Хорошо, – вздохнула она, – со своей стороны я сделаю для вас и вашей мамы всё, что смогу.

Андрей Георгиевич необычайно оживился.

– А я принесу вам ещё перьев! Для вашего веера!

– Вы держите птицу?

– Гусей! Я вам много перьев принесу! Целый мешок! Я вам не сказал? Я же заделался фермером. У меня на подворье живёт много разной птицы. Хотите, съездим! Полюбуетесь.

– Хорошо, хорошо. Как‐нибудь в другой раз.

Гуси и их перья интересовали Катю совсем мало. Зачем ей гусиные перья? Писать ими? И любоваться домашней птицей тоже развлечение странное. Вот если бы Андрей Георгиевич заикнулся о том, что предстоит дегустация вкусовых качеств подрастающего молодняка, тогда дело другое. И Катя невольно сглотнула голодную слюну.

– А они у вас вкусные?

– Гуси‐то? Пока ещё не знаю, они совсем маленькие. Гусятки.

Катя окончательно потеряла интерес к разговору. Тем более что назойливый фермер так вольготно расположился на лавочке, что почти совсем притиснул Катю к самому краю. Но избавиться от Андрея Георгиевича удалось лишь с третьей попытки. Наконец он ушёл.

Освободившись от его присутствия, Катя ещё пару раз обмахнула себя веером и развернула список конкурсантов, по которому двигалось жюри. Из груди у неё вырвался тяжёлый вздох. По всему получалось, что дело до оценки шедевра у Оли в саду дойдёт ещё не скоро. Перед подругой в списке значился ещё один претендент. Некто Роберт Владленович. И судя по отзывам более опытных участников конкурса, чьи разговоры не стали тайной для подруг, претендент был из числа тех, кто был готов сражаться за приз изо всех сил.

– Ну что же, тут мы все посмотрели, двигаемся дальше!

Чтобы добраться до владений очередного претендента, пришлось дойти до конца улицы, свернуть на главную дорогу, которая носила имя Сказочной, пройти по ней, а потом снова повернуть, оказавшись на параллельной улочке, уводящей всех в противоположном направлении. Идти пришлось минут десять, всё это по жаре и на разгулявшемся солнцепеке. Катя чувствовала, как сильно припекает макушку. Дышать было трудно. Очень хотелось пить и ещё больше – есть.

С утра Катя позволила себе только чашку травяного чая, который заваривала для них двоих Светлана. С некоторых пор подруга вбила себе в голову, что у них не в порядке поджелудочная. Тот факт, что симптомы у них обеих сильно разнились, Светлану в ошибочности выбранного ею диагноза не убедил.

– В том‐то и коварство панкреатита, что симптомы его бывают размазаны. Скажем, у тебя живот болит слева, а у меня справа. Вроде бы разные органы должны болеть. А нет! Не тут‐то было! Поджелудочная как змейка, что поперёк живота улеглась. У кого‐то болит её хвост, у кого‐то голова. И продукты она тоже самые разные не любит. Кому‐то плохо становится от кислого, у кого‐то приступ может спровоцировать сладкая газировка, а кому‐то достаточно схрумкать салатик из свежих овощей. И здравствуйте пожалуйста.

Катя кротко смирилась, что свежие овощи и фрукты её поджелудочная не выносит. Теперь в салаты они добавляли исключительно бланшированные в кипятке или вовсе запечённые ингредиенты. Куда хуже оказалось то, что поджелудочная не просто не любит, а буквально не выносит всё жареное, копчёное, солёное, маринованное и острое. То есть всё то, что сама Катя очень любила, но теперь под пристальным взглядом Светланы не осмеливалась готовить и есть. Завтрак, состоящий из одних лишь запаренных в кипятке листьев крапивы, Катю не удовлетворил. Стебли были питательней, там хоть было что пожевать, но Светлана пообещала, их они будут есть на обед.

И вот теперь голодная, изнурённая зноем и усталостью, Катя вместе с другими членами жюри приближалась к очередному претенденту.

– Надеюсь, нас там покормят. Или хотя бы воды дадут.

Но Роберт Владленович, казалось, совершенно не оценил всех приложенных жюри усилий.

– Ко мне нельзя! – закричал он, едва увидев подходящую к его дому компанию. – Снимаю свою заявку для участия в конкурсе!

Николай Трофимович остановился как вкопанный. Вслед за ним остановились и остальные.

– Но что случилось? – с удивлением спросил председатель.

– Я плохо себя чувствую! Заболел. Не могу участвовать.

– Но позвольте, – начал настаивать Николай Трофимович. – В данный момент от вас никаких трудов и не потребуется. Все, что надо, вы уже сделали ранее. Идите в дом, ложитесь и отдыхайте, коли уж вам так нездоровится. Позвольте нам самим оценить результаты ваших трудов.