Указание пути ко спасению

Самолюбие — превратное стремление нашего духа от Бога к самому себе и к чувственности — есть корень всех страстей, грехов и всех зол душевных и телесных. От самолюбия, как ядовитого корня, выродились три главные страсти: гордость, сластолюбие, своекорыстие. Духу нашему прирождены потребность и стремление к развитию своих сил и высшему совершенству. Самолюбие дало превратное направление этому стремлению. От него родилось беспорядочное пожелание собственного превосходства, почитания, самовозношение, самоуважение, самоуслаждение и неумеренный страх или отвращение от всего противного тому, или гордость. Чувственной природе нашей дан инстинкт самосохранения, или продолжения жизни личной и видовой через употребление пищи, питья и посредством брачного союза. Самолюбие и этой инстинктивной потребности дало превратное направление: вместо правильного употребления стало беспорядочно искать только наслаждения в пище, питье и брачном союзе, и родилась похоть плоти. От беспорядочного пожелания вещей, необходимых для защищения здоровья от вредного влияния стихий и для удобств жизни, родилось корыстолюбие.

Гордость есть собственно недуг души, а сластолюбие и корыстолюбие гнездятся больше в чувственности и порождают много разных страстей — виновниц худых дел. Чувственностью человек привязывается к внешним предметам, которые льстят его низшим чувствам. А гордостью он как бы сосредоточивается, замыкается в самом себе, услаждается своими совершенствами, считает себя лучшим других, хочет жить только для себя, для своего удовольствия, как последней цели жизни, а не для угождения Богу и блага других, к которым становится холоден, старается употреблять их даже в средство для своих выгод или удовольствий, хочет все вовлечь в свой мрачный центр, забывая о своей зависимости от Бога и о долге жить для Его прославления и для блага ближних.

Самолюбию вообще противополагается чистая любовь к Богу и ближним, с совершенной преданностью воле Божией, с готовностью пожертвовать собой и всем своим для угождения Богу и спасения ближних. От подавления гордости происходит добродетель — смирение. В частности, от отвержения своего мудрования и своей воли происходят вера в слово Божие и послушание заповедям Божиим с преданностью воле Божией. От обуздания чувственности, в которой гнездятся две главные страсти — родоначальницы прочих страстей — сластолюбие и корыстолюбие, в противоположность первой страсти происходят добродетели воздержание и целомудрие, и в противоположность второй страсти происходят бескорыстие, нестяжательность, щедрость. Так как все предметы действуют на чувственность нашу двояким образом (одни доставляют удовольствие, а другие производят неприятные чувствования; к первым наше сердце привлекается, привязывается, а от вторых отвращается, болезненно раздражается), то в первом случае от обуздания чувственности происходит добродетель воздержания в обширном смысле, а во втором случае — терпение и кротость.

Как самолюбие с тройственной похотью — гордостью, корыстолюбием, сластолюбием — служит корнем всех прочих страстей и пороков, так и противоположные им добродетели служат началом прочих добродетелей. По такой их важности надобно рассмотреть подробнее, в чем они состоят, как их исполнять, как успевать в них. А как гордость есть самая зловредная страсть, то самоотвержение должно начинаться с подавления гордости, чтобы приобрести смирение — основание всех добродетелей, которые без смирения не будут иметь цены, успеха и награды.

О подавлении гордости

Гордость, или самовозношение, проявляется сообразно со свойством каждой способности души: в уме — кичливым мудрованием, высокой мечтательностью о себе, самоуверенностью; в воле — своенравием, желанием независимости, домогательством поставить все по-своему, самонадеянностью; в сердце — самоуслаждением, желанием жить только для себя, для своего удовольствия, а не для угождения Богу и блага других. Отсюда происходит множество разных страстей и пороков. Потому самоотвержение должно простираться на все способности души, надобно отвергнуть самовозношение, мечтательность о своем превосходстве, свое кичливое мудрование, отвергнуть своеволие и всякую страстную привязанность к наслаждениям, разум и волю подчинить учению и воле Божией так, чтобы мыслить, желать, чувствовать и делать все согласно с волею Божиею, по любви к Богу, для угождения Ему, для Его славы, а не в угождение своим прихотям, не для своей славы, не для своего только удовольствия.

Гордость есть самый зловредный порок, тяжкий недуг души, особенно когда она обратится в господствующую страсть. Гордость, омрачая душу и не давая ни видеть свои грехи, слабость сил, недостатки, ни чувствовать нужду в высшей, благодатной помощи, ни ценить благодеяния Божии, удаляет человека от Бога, Который гордым противится (Иак. 4, 6), отвращается. Кто не сознает своей слабости и недостатков, напротив, услаждается своими совершенствами, тот не считает нужным и не старается стремиться к высшему совершенству, при самодовольстве оставаясь в беспечности, неизбежно опускается все ниже в нравственности, скоро нисходит в глубину зол. Кто не сознает своей немощи, тот не чувствует нужды в помощи Божией, не желает, не просит ее, не прибегает к Богу, своим самодовольством заграждает в себя вход благодати Божией, которая изливается только на смиренных (см. Иак. 4, 6), жаждущих ее и без которой душа подвергается духовной смерти. Таким образом, гордость подавляет стремление к высшему нравственному совершенству, угашает благодатную жизнь души, иссушает сердце, доводит человека до бессердечности, омрачения, самообольщения, иногда даже до умоисступления, истребляет корень всех добрых расположений — любовь к Богу и ближним — и становится источником многих пороков и разнообразных вредных следствий их.

К сожалению, у сынов Адама так велика наклонность к гордости, что искушение от нее гибельнее всякого другого. Как ни тяжело подчинить чувственность духу, однако же это подчинение при помощи Божией для людей, по крайней мере более образованных, не составляет такого труда, как совершенное подавление гордости. У этой злой гидры часто от самой победы над прочими худыми наклонностями и пороками вырастают новые головы. Кто подвергается искушениям от чувственного пожелания, тот по меньшей мере сознает свое недостоинство, греховность, стыдится своей нечистоты, скоро может прийти в чувство раскаяния и исправиться. А гордость, довольная собой, из самих добродетелей часто получает новую пищу и силу, и зараженного ею человека весьма трудно вразумить, исправить. Поэтому, чтобы эта ехидна своим ядом не иссушила прекрасных цветов добродетелей, не изгрызла и самый корень их, надобно употребить все усилия и средства подавить ее. От подавления гордости происходит смирение.

О смирении

Смирение есть самоуничижение перед Богом и людьми — при искреннем сознании как совершенной во всем зависимости от Бога, так и нравственного нашего повреждения, слабостей, недостатков, греховности и виновности. В смирении по отношению к Богу главное то, чтобы признавать себя зависимым, грешным, виновным перед Богом, недостойным благоволения, столько слабым, что без помощи благодати Божией мы ничего доброго не можем сделать; потому совершение всякого доброго дела приписывать благодати Божией, а не своему умению и тщанию, вечного спасения ожидать не от своих дел и заслуг, а от милосердия Божия, ради заслуг Иисуса Христа. А по отношению к людям считать себя более других грешным, худшим, во всем ставить себя ниже всех, не искать ни в чем преимущества перед другими, никакого отличия, считать себя недостойным внимания, уважения, расположения других и даров счастия.

Святой Варсонофий говорит, что смирение состоит в том, чтобы ни в каком случае не почитать себя за нечто, во всем отсекать свою волю, повиноваться всем и без смущения переносить то, что постигает нас отвне[190], считая себя по своим грехам достойным всякого уничижения и скорби.

Прежде всего, говорит святой авва Дорофей, нужно нам смиренномудрие. Смирения же два вида, так как и две гордости. Первая гордость есть та, когда кто укоряет брата, осуждает и бесчестит его, как ничего не значащего, а себя считает выше его. Таковой, если не опомнится вскоре и не постарается исправиться, мало-помалу приходит и во вторую гордость, так что возгордится и против Самого Бога и подвиги, добродетели свои приписывает себе, а не Богу, как будто сам собой совершил их своим знанием и умом, а не помощью Божией. А смирение первое состоит в том, чтобы почитать брата своего разумнее себя и по всему превосходнее, вообще почитать себя ниже всех. Второе смирение состоит в том, чтобы приписывать Богу свои подвиги[191].

Святой Кассиан перечисляет десять признаков смирения:

если кто умерщвляет свою волю;

ничего не скрывает от своего старца-руководителя не только из дел, но и из помышлений своих;

ни в чем не полагаясь на свое мнение, все представляет на рассуждение руководителя и охотно, с жаждой слушается его наставлений;

во всем соблюдает повиновение, кротость, терпеливость;

не только не делает никому обиды, но и о нанесенной ему от другого не болезнует, не печалится;

ничего не делает, ничего не предпринимает, чего бы не одобрило или общее правило (монастыря), или пример старших;

доволен всякой малостью, скудостью, уничиженным состоянием и всякое приказание исполняет, как худой, недостойный раб;

считает себя низшим всех не на словах, а с искренним расположением сердца;

сдерживает язык, не дерзок на слове;

не легкомыслен, не поползновенен на смех[192].

Иные перечисляют семь видов смирения:

молчаливость;

смиренномудрие;

смиреннословие;

смиреннодеяние;

самоукорение;

сокрушение;

почитание себя последним[193].

Иные различают три степени смирения:

добровольно подчиняться старшему, его мнению и распоряжению и не превозноситься пред равным;

подчиняться равному и не превозноситься перед меньшим;

подчиняться меньшему.

Святой Исаак Сирин говорит, что совершенство смирения в том, чтобы с радостью сносить ложные обвинения. Кто истинно смиренномудр, тот считает себя грешником, человеком ничего не значащим, презренным даже в своих глазах; будучи обижен, не возмущается и не говорит ничего в свою защиту о том, в чем он обижен, но просит прощения. Иные добровольно навлекли на себя название непотребных, не будучи таковыми; с плачем просили у обидевших прощения в беззаконии, которого не совершали. Иные, чтобы не прославляли их за превосходные правила жизни, соблюдаемые ими в тайне, представлялись в образе юродивых. Думаешь ты о себе, что есть в тебе смирение. Но другие сами себя обвиняли, а ты, и другими обвиняемый, не переносишь сего и провозглашаешь себя смиренномудрым. Если хочешь узнать, смиренномудр ли ты, то испытай себя в сказанном: не приходишь ли в смятение, когда тебя обижают[194].

Побуждения к смирению

Первое, что всегда должно побуждать нас к смирению, есть наша совершенная во всем зависимость от Бога. Ибо как не дали мы себе жизни, так не имеем в себе и самостоятельной основы для поддержания и продолжения жизни без поддержания ее силой Божественной. Как в видимом мире солнце в своей сфере составляет центр, к которому все планеты стремятся, притягательной силой которого поддерживаются и совершают правильное движение по своим кругам (орбитам); его светом освещаются, его теплотою согреваются, оживляются все органические вещи и живые существа на земле. А если бы земля как-нибудь насильственно отторглась от солнца, выступила из-под влияния его, тогда она стала бы блуждать по неизмеримому пространству неправильными путями, погрузилась бы в вечный мрак и холод. Тогда все живущее на ней подверглось бы смерти, потому что все растения и живые существа живут и развиваются не иначе, как только при прямом на них влиянии солнечного света и теплоты. А это возможно только при неизменно правильном отношении земли к солнцу.

Так точно и в духовном мире. Бог есть центр всех разумных существ, от Которого они произошли, от Него зависят, к Нему должны стремиться как к источнику жизни и света, Его силой поддерживаются в бытии, Его светом просвещаются, согреваются, Его благодатной силой оживотворяются, процветают совершенствами и приносят приятные Богу и полезные людям плоды добрых дел — каждое существо по мере своей приемлемости сил от Бога и по мере усердия своего. А по своевольном удалении от Бога они, подобно блуждающей комете, погружаются в вечный мрак, холод, смерть. Как физическая жизнь человека не может развиваться без помощи природы, без содействия воздуха и света, ибо тело непрестанно имеет нужду в содействии и подкреплении внешнем, в каждую минуту и возвращает природе, и заимствует из нее новые части и силы, так и для поддержания внутренней, духовной жизни душа имеет нужду в свете высшем, Божественном. Физическая жизнь человека потому только поддерживается и усовершается, что состоит в соединении с духовной; так и духовной жизнью человек живет и дышит только в той мере, как он сообщается, так сказать, с воздухом мира духовного, Божественного, принимает питание и просвещение от животворящего Духа Божия. Потому все наши блага или достоинства, прирожденные или приобретенные посредством воспитания или благоприятного течения обстоятельств, не наша собственность, а дары Божии, которые все от Бога, источника всякого блага, проистекают и от Его воли всегда и вполне зависят. Нравственные добродетели, по-видимому, зависят от нашей свободы. Но кроме того, что достоинство их зависит только от освящающей благодати, даже самая воля наша, расслабленная греховным растлением, не имела бы силы совершать их без благодати Божией, которая возбуждает и укрепляет ее. Потому что Бог производит в нас и хотение и действие по Своему благоволению (Флп. 2, 13). Не потому, чтобы мы сами способны были помыслить что от себя… но способность наша от Бога (2Кор. 3, 5). Посему всякого можно спросить с апостолом: Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил (1Кор. 4, 1)?

Самый здравый разум внушает считать себя такими, каковы мы на самом деле. Что же мы в себе собственного находим? Всякий из нас усматривает в себе множество нравственных недостатков, слабостей, грехов, которые заставляют стыдиться самих себя и уничижать себя перед Богом и людьми. Мы зачинаемся в грехах и рождаемся в нечистоте, всегда носим в себе наклонность к греху (см. Быт. 6, 5) и падаем. Все мы много согрешаем, говорит апостол (Иак. 3, 2). Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю (Рим. 7, 19). Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас (1Ин. 1, 8). Если бы мы даже и ничего не сознавали в себе худого, что невозможно, то и тогда не могли бы оправдаться перед Богом, Которому, как всеведущему, открыты все тайники нашего сердца, в котором скрываются греховные нечистоты, часто закрываемые от нашего внимания и сознания нашим самолюбием; как говорит апостол: Хотя я ничего не знаю за собою, но тем не оправдываюсь; судия же мне Господь (1Kop. 4, 4). Даже самые святые люди боялись за свои добродетели, чтобы они не были осквернены скрытным самолюбием, самомнением, которое есть мерзость перед Богом (см. Иов. 9, 28; Ис. 64, 6)[195]. Даже и по возрождении сколько еще испытываем в себе слабостей. Как мы далеки от той чистоты расположений, какой требует от нас Евангелие! В таком состоянии мы не имеем в себе никакой надежды на спасение своими делами, а оправдываемся только заслугами Иисуса Христа, усвояемыми верой, и только при содействии благодати Божией можем достигать высшего нравственного совершенства и блаженства (см. Рим. 3, 24; 1Kop. 1, 30; Гал. 2, 16; 3,11;1Пет. 1, 13; 18, 19).

Что касается отношений наших к ближним, то мы должны смотреть на всякого человека как на прекрасное творение Божие, украшенное образом Божиим, назначенное для уподобления Богу в нравственных совершенствах, для небесной жизни, для вечного блаженства в общении с Богом. Особенно христианская вера возвысила достоинство человека: всякий христианин искуплен бесценной кровью Сына Божия, возрожден, освящен благодатью Божией, стал храмом Святого Духа, причастником Божеского естества, Сыном Божиим, наследником Царства Небесного (см. 1Kop. 6, 15, 19–20; 2Пет. 1, 4; Рим. 8, 16–17), в котором все удостоившиеся будут возведены до высшего достоинства, по словам тайновидца святого Иоанна Богослова, будут царями и священниками в небесном Иерусалиме (см. Откр. 1, 6). Представляя такое высокое достоинство каждого христианина, мы должны смотреть на всех с уважением как на освященных Святым Духом, как на детей Божиих, которых Бог любит, никого не презирает. Как же мы будем уничижать кого-нибудь? Напротив, усматривая в себе разные недостатки, слабости, грехи, которыми помрачается образ Божий, унижается достоинство человека, мы должны себя считать хуже всех и ставить ниже всех во всем. Если и видим в других явные слабости, погрешности, даже пороки, то все же из-за них не должны осуждать, уничижать их и считать себя лучшими их. Мы видим один или немногие явные грехи, а многих добрых качеств, сокровенных в них, не видим, не знаем их расположения духа, намерений и причин, по которым они что-нибудь допускают, — согрешили, может быть, необдуманно, по легкомыслию, по увлечению от страсти, при сильном искушении, потом скоро образумились, покаялись перед Богом, а Бог ради их смирения, искреннего раскаяния простил им грехи, оправдал, а мы обвиняем их и становимся противниками Богу, тогда как у нас, может, больше грехов, если не явных, то скрытных. Одна гордость, от которой происходит осуждение и уничижение других, составляет самую противную Богу нечистоту и недуг души и, иссушая наше сердце, истребляет корень духовной жизни — смирение и любовь, без которых ничего доброго не может быть. На согрешающих мы должны смотреть как на больных. Больных телом мы не уничижаем, напротив, сострадаем, жалеем, желаем помочь им выздороветь. Так и согрешающих, как больных душою, мы не должны уничижать, но сожалеть о них, стараться помочь им избавиться от душевных недугов. Тем более не должны уничижать живущих в низкой доле, занимающих низшее место по званию и состоянию в обществе, даже нищих. Апостол Иаков им присвояет еще то достоинство, что при внешней нищете они часто бывают богаче других верой, смирением и другими добрыми качествами, каких нет и у знатных мира. Апостол говорит: Послушайте… не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия (Иак. 2, 5)? Бедные, теперь последние, может, займут место выше нас по достоинству и блаженству, и тогда нам стыдно будет перед ними, что мы уничижали их. Иудейские фарисеи, гордившиеся своей законной праведностью, презирали мытарей, грешников и всех, не принадлежавших к их обществу, а Спаситель возвещает им: Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие (Мф. 21, 31–32). Потому не перед кем не должно превозноситься, перед всеми надобно смириться.

В Священном Писании смирение представляется как одна из важнейших обязанностей христианина и как необходимое условие для достижения всякого блага. Апостол говорит: Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. Итак смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время (1Пет. 5, 5–6). И Спаситель говорит: Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим (Мф. 11, 29). Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18, 14). Кто хочет между вами быть бόльшим, да будет вам слугою (Мф. 20, 26). Кто умалится (смирится), как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном (Мф. 18,4; см. также Иак. 4,10; Рим. 12,16; Кол. 3, 12; Флп. 2, 3-11).

О важности смирения

Смирение очень важно, даже необходимо для исполнения наших обязанностей в отношении к Богу, себе и ближ1Тим. Смирение служит основанием главных добродетелей: веры, надежды и любви к Богу.

Кто сознает недостаточность, тупость, удобопогрешительность своего разума, который под влиянием страстей и расстроенного воображения, омрачаясь, часто погрешает в суждении даже и о земных предметах, подлежащих опыту, а в познании высших, небесных предметов и вовсе близорук, слеп бывает, тот, не полагаясь на свой разум и опасаясь заблуждения, просит просвещения от Бога, с полным доверием принимает то учение, которое сообщено от Бога и заключено в Священном Писании, словом, предается вере в Бога — источник света истины, который не может ни обманываться, ни обманывать. Кто искренно сознает в себе одну пустоту, нищету, слабость сил в приобретении благ, каких жаждет наше сердце, тот не может не обратиться к Богу — источнику всех благ и сил, от Него только чает получить желаемые блага, силы и средства к получению этих благ. Кто сознает слабость своей воли в делании добра, бессилие ее в сопротивлении злу, частое порабощение ее страстям, тот никаких успехов в добродетелях приписывает не себе, а все помощи Божией, тот чаще и усерднее молится о даровании ему благодатной помощи. Ни в чем не полагаясь на свои силы и ничего не ожидая от себя, тем совершеннее полагается на Бога, от Него одного ожидает всего доброго, частыми опытами помощи и благодеяний Божиих удостоверяясь в благости Божией, тем достовернее возлагает надежду на Бога во всем и в этой надежде успокаивается. Кто чем яснее усматривает, с одной стороны, свои слабости, недостатки, греховность, виновность свою перед Богом, а с другой стороны, достолюбезные совершенства Божии — святость, милосердие, человеколюбие, долготерпение, по которым Бог не только не наказывает по всей строгости за грехи, щадит, но еще оказывает ежедневно разные благодеяния, тот тем более ценит благодеяния Божии, оказываемые ему, как незаслуженный дар благодати Божией, которой удивляется и благоговеет, тем сильнее возбуждается к благодарности и люблению Бога за Его любовь и милости[196], тем с большей преданностью повинуется Его воле, усерднее исполняет заповеди Божии, более остерегается, как бы чем не оскорбить такого любвеобильного, благодетельного Отца.

Исполнение обязанностей по отношению к нам самим также основывается на смирении. Когда мы сознаем свою духовную нищету, слабости, греховную нечистоту, то ясно видим, как еще далеко мы отстоим от той высоты совершенства, какой требует от нас Евангельское учение (см. Мф. 5, 48; 1Пет. 1, 15–16), а этим самым возбуждается желание исправить себя, воспламеняется ревность к большему преуспеянию. Кто чем яснее сознает свое бессилие, чем глубже чувствует нужду в содействии благодати Божией, тот тем больше возбуждается к постоянной, усердной молитве к Богу о ниспослании помощи, тем больше и воспринимает благодатных сил, и успевает в добродетелях. Ибо только сознание своей немощи и молитва приближают к нам помощь Божию, открывают вход благодати в душу, вселяют в нас силу Христову, которой возмогаем совершать все доброе (см. 2Кор. 12, 9; 4, 7; Флп. 4,13). Кто сознает недальновидность, удобопогрешительность своего разума, омрачаемого страстями, слабость своей воли в делании добра, удобопреклонность к злу, растленность сердца, увлекающегося к греховным удовольствиям, тот тем решительнее вступает в подвиги самоотвержения, а это единственный путь для выхода из области сатаны на путь евангельский, ведущий к Царству Небесному; не полагается на себя, не доверяет своему разуму, отвергается своей воли, охотно предается послушанию, руководству более разумных и опытных в духовной жизни, воздерживается даже и от позволенных удовольствий, которые при неумеренности могут порождать и питать какую-нибудь страсть в сердце и расслаблять душу; тем бдительнее становится в уклонении от поводов к грехам, в препобеждении греховных искушений, в преодолении всех трудностей на пути добродетели; не высокомудрствует, но водится смиренным разумением, не дерзает постигать глубокие тайны веры, превышающие разум; не берется прежде времени за высокие подвиги, превышающие его силы, но неослабно старается исполнять по силам заповеданное; считает себя недостойным награды, высших благодатных дарований, сердечных услаждений, не домогается их; тем избегает самообольщения, прелести бесовской, а сухость сердечных чувств, томность духа благодушно переносит, не оставляя своего усердия в исполнении своих обязанностей и духовных подвигов, — оттого и добродетели его бывают чище, тверже, чужды самомнения, тщеславия, угоднее Богу. Питая в себе чувство своего недостоинства, греховности, смиренный не ищет себе никаких отличий, почестей, славы, наград, выгод или даров земного счастия; в счастии не возносится, считая его незаслуженным даром Божиим, не предается расслабляющей душу беспечности, а несчастия переносит благодушнее, сознавая, что он терпит их за свои грехи, за которые заслуживает еще большее наказание, считает их уплатой долга перед Богом, средством к очищению грехов, врачевством душевных недугов, страстей, даже лобызает наказывающую десницу Божию в той уверенности, что Господь, кого любит, того наказывает скорбями (Евр. 12, 6) для того, чтобы, очистив ими от грехов, приготовить вечную милость. Таким образом, и среди несчастий смиренный не малодушествует, не унывает, не ропщет ни на кого, даже бывает спокоен духом, предаваясь во всем воле Божией.

По отношению к ближним смиренный, сознавая собственные недостатки, свою греховность, худость, считает себя худшим других во всех отношениях, поставляет себя ниже всех, не ищет никаких преимуществ, отличий перед другими, чужд бывает зависти. Почитая всех лучшими себя, всех уважает, никого не презирает. Сознавая свои слабости, снисходительнее судит о других, благосклоннее сносит их слабости, никого не осуждает, ни на кого не сердится, не питает ненависти. Сознавая свои немощи, тем охотнее помогает немощным, усерднее оказывает другим послушание и услуги. Таким образом питает христианскую любовь к ним, при которой удобнее сохраняется взаимное согласие, мир и дружба, а от них главным образом зависит благоденствие в жизни. Короче сказать, пусть человек смирится, и он скоро будет представлять в себе достойный подражания образец многих добродетелей. Напротив, гордость и высшего архангела превратила в страшного демона. Хотя бы кто, как орел, вознесся на высоту добродетелей и между звездами поставил престол своего величия, однако же гордость оттуда низвергнет его на дно адово, до крайней степени нравственного унижения (см. Авд. 1,4).

Святые отцы смирение считают одной из самых важных, необходимых добродетелей, без которой нельзя спастись. Если увидишь, говорит святой Макарий Великий, что кто-нибудь превозносится и надмевается тем, что он — причастник благодати, то хотя бы и знамения он творил, и мертвых воскрешал, но если не признает души своей бесчестной и уничиженной и себя нищим по духу и грешным, тот окрадывается злобой и сам не знает того. Если и знамения творит он, не должно ему верить, потому что признак христианства — и тому, кто благоискусен перед Богом, стараться таить сие от людей, и если имеет у себя все сокровища царя, скрывать их и говорить всегда: «Не мое это сокровище, другой положил его у меня, а я нищий; когда положивший захочет, возьмет его у меня». Если же кто говорит: «Богат я, довольно с меня и того, что приобрел, больше не нужно», — то таковой не христианин, а сосуд прелести и диавола. Ибо наслаждение Богом ненасытимо, и в какой мере вкушает и причащается кто, в такой делается более алчущим. Такие люди имеют горячность и неудержимую любовь к Богу; чем более они стараются преуспевать и приобретать, тем более признают себя нищими как во всем скудных и ничего не приобретших. Они говорят: «Недостоин я, чтобы это солнце озаряло меня». Таков признак христианства — смирение![197] Смиренный никогда не падает. Куда и пасть тому, кто ниже всех? Высокомудрие есть великое унижение. А смиренномудрие есть великая высота, честь и достоинство[198]. Обитель или упокоение Святого Духа есть смиренномудрие, любовь, кротость[199]. Человек не получит пользы от других добродетелей, хотя бы и на небе жительствовал, если будет иметь гордость, которою диавол, Адам и многие другие пали[200].

Святой авва Дорофей говорит, что для спасения прежде всего нужно смиренномудрие. Без него никакая добродетель не может быть совершенна. Смирение и одно может ввести нас в Царство Божие, хотя и медленно. А без смирения нельзя спастись. Смиренномудрием сокрушаются все стрелы врага. По словам святого Антония Великого, одно только смирение бывает выше всех сетей диавольских и избегает их. Оно избавляет человека от многих зол и охраняет его от великих искушений. По мере того как человек смиряется, он получает помощь от Бога и преуспевает[201]. Если диавол подвигнет все хитрости злобы своей со всеми демонами своими, то все коварства его упразднятся и сокрушатся от смирения, по заповеди Христовой[202].

По словам святого Варсонофия, смирение есть матерь всех добродетелей[203] и имеет первенство между добродетелями. Смирение есть сокращенное спасение. Смирение соделывает человека селением Бога. Чем более кто нисходит в смирение, тот тем более преуспевает в добродетелях. Смирению подаются многие дарования от Бога[204].

В душах смиренных почивает Господь, а в сердце гордых постыдные страсти, ибо ничто так не усиливает их в нас, как гордые помыслы, и ничто так удобно не искореняет этого злого бытия души, как блаженное смирение[205].

Пока человек не смирится, говорит святой Исаак Сирин, не получает награды за свое делание. Награда дается не за делание, а за смирение[206]. Смирение и без дел многие прегрешения делает простительными. Напротив того, без смирения и дела бесполезны (например, пост, бдение, безмолвие, прочитывание многих молитв и т. п.), даже уготовляют много худого (то есть дают пищу самомнению, тщеславию, гордости, которая есть явная погибель). Что соль для всякой пищи, то смирение для всякой добродетели: оно может сокрушить крепость многих грехов. Если приобретем оное, то сделает нас сынами Божиими и без добрых дел представит Богу, потому что без смирения напрасны все наши дела, всякие добродетели и всякое делание[207]. Кто не почитает себя грешником, написано одним из святых, того молитва не приемлется Господом. Тайны открываются (от Бога только) смиренномудрым[208]. Как благодать близка к смиренномудрию, так болезненные приключения близки к гордости. Очи Господни на смиренномудрых, чтобы возвеселить их. Лице же Господне против гордых, чтобы смирить их. Смирение всегда приемлет от Бога милость. А жестокосердию и маловерию (происходящим от гордости) встречаются страшные события. Умаляй себя во всем перед всеми людьми, и будешь возвышен перед князьями века сего[209]. По мере смиренномудрия дается тебе терпение в бедствиях твоих, а по мере терпения облегчается тяжесть скорбей твоих и приемлешь утешение; по мере же утешения твоего увеличивается любовь твоя к Богу, и по мере любви твоей увеличивается радость твоя о Святом Духе[210].

Где произошло грехопадение, говорит святой Иоанн Лествичник, там привитала уже гордость, потому что падение служит указателем гордости[211]. За гордость Бог часто наказывает попущением подвергаться большим порокам, например запойному пьянству, распутству, которые унижают человека до скотоподобного состояния и поневоле заставляют смиряться[212]. Горделивый человек, говорит святой Лествичник, не будет иметь нужды в демоне, потому что сам для себя стал уже демоном и врагом. Есть двенадцать страстей бесчестных; если возлюбишь одну из них, именно гордость, то она восполнит собой место прочих одиннадцати[213]. Не постился, не предавался бдению, не возлегал на голой земле, но смирился, и вскоре спас меня Господь. Смирение есть дверь Царствия, вводящая приближающихся к оному. Без него никто не взойдет в брачный чертог небесный. Если гордость некоторых ангелов сделала демонами, то смирение, без сомнения, может и демонов сделать ангелами[214]. Подвижники благочестия говорят, что Богу угоднее грешник и ленивый человек с сокрушенным и смиренным сердцем (или смиренный, кающийся грешник), нежели делающий добро с тщеславием (гордый праведник)[215].

Святой Златоуст говорит, что величайшие бедствия, удручающие всю вселенную, произошли от гордости, так как диавол, не бывши прежде таковым, сделался диаволом от гордости, указывая на что, и апостол Павел сказал: Чтобы не возгордился и не подпал осуждению с диаволом (1Тим. 3, 6). Так и первый человек, подобной надеждой обольщенный от диавола, пал и сделался смертным, ибо, надеясь быть богом, потерял и то, что имел. За то и Бог, порицая его и как бы издеваясь над его неразумением, сказал: Вот, Адам стал как один из Нас (Быт. 3, 22). И каждый после Адама, мечтая о своем равенстве с Богом, впадал в нечестие. Поскольку, говорю, эта гордость есть верх зол, корень и источник всякого нечестия, то Спаситель и приготовляет врачевство, соответствующее болезни, полагает этот первый закон как крепкое и безопасное основание. Ибо на этом основании с безопасностью можно созидать все прочее. Когда же не будет этого основания, то, хотя бы кто до небес возвышался жизнью, все это легко разрушится и будет иметь худой конец. Хотя бы ты отличался постом, молитвой, милостыней, целомудрием или другой какой добродетелью, все это без смирения разрушится и погибнет[216].

Средства к приобретению смирения

Смирение сколько важно, столько и трудно. По указанию святых отцов-подвижников, средства к приобретению его могут быть следующие. Для приобретения смирения полезно размышление о величии Божием и нашем ничтожестве. Бог есть все, а мы — тварь, ничто. Святые чем более приближаются к Богу познанием и чистотою жизни, говорит святой авва Дорофей, тем яснее усматривают величие совершенств Божиих, тем более видят себя грешными, при блеске славы Божией яснее усматривают свои недостатки, слабости, греховную нечистоту и смиряются[217].

Полезно размышление о всецелой зависимости нашей от Бога во всем. Мы все получили от Бога — и жизнь, и силы; без содействия благодати Божией мы не можем совершить ничего доброго. Не имея ничего собственного, мы не можем ничем превозноситься перед людьми (см. Деян. 17, 25–28; 4, 12; Флп. 2, 13; 2Кор. 3, 5; 1Кор. 4, 7). Внешними отличиями, каковы суть почетная должность, чин, богатство, знатность рода и т. п., нечего и превозноситься. Они составляют не существенную нашу собственность, а случайную принадлежность, на время даны Богом для службы обществу, для общей пользы. Как Бог дал их, так может и отнять за превозношение ими. Важнее дарования душевные, которые не могут быть отняты никем, кроме Бога, и составляют существенную принадлежность нашей духовной природы. Но и эти дарования суть дар Божий, а чужим (Божиим) даром хвалиться неразумно (см. 1Кор. 4, 7). Если царь, говорит святой Макарий Египетский, положит свое сокровище у какого-нибудь нищего, то принявший на сохранение не считает сего сокровища своей собственностью, но везде признается в своей нищете, не смея расточать чужого сокровища, потому что всегда рассуждает так: «Это сокровище у меня не только чужое, но еще положено ко мне сильным царем, и он, когда захочет, возьмет его у меня». Так и имеющие какие-нибудь дарования Божии должны быть смиренномудрыми, исповедовать нищету свою. Если нищий, приняв от царя вверенное ему сокровище и понадеявшись на это чужое сокровище, начинает превозноситься им как собственным богатством, и сердце его исполнится кичения, то царь берет у него свое сокровище, и имевший оное на сохранении остается таким же нищим, каким был прежде. Так, если и имеющие дарование от Бога превознесутся и станут надмеваться сердца их, то Господь отъемлет у них дары Свои, и они остаются такими же, какими были до принятия благодати от Господа[218].

К смирению приводит и частое рассмотрение наших недостатков, слабостей, грехов, которых у нас всегда бывает много. Содержи, говорит святой Исаак Сирин, в памяти бедность своего естества и скорость, с какой последуют в тебе изменения. Как сказал некто из святых старцев, когда приходит к тебе помысл гордости, говоря тебе: «Вспомни свои добродетели», — ты скажи: «Посмотри, старик, на свой блуд». Разумел же тот блуд, каким во время попущения бываешь искушаем в помыслах, что с каждым устрояет благодать или вводя нас в брань, или являя нам помощь, когда что для нас полезно[219]. Знай, что все это (обуревание помыслов) к смирению нашему навел на нас Промысел Божий, который о каждом из нас промышляет и устрояет, что кому полезно. А если превознесешься дарованиями его, оставит тебя, и совершенно падешь в том, в чем будешь искушаем одними помыслами. Знай, что устоять не твое и не добродетели твоей дело, — совершит же это благодать Божия. А ты плачь, проливай слезы и припадай к Богу при воспоминании о своих грехопадениях во время попущения, чтобы избавиться тебе этим и приобрести через то смирение. Истинное смирение есть порождение ведения, а истинное ведение есть порождение искушений[220]. Кто познал, что имеет нужду в помощи Божией, тот совершает много молитв. И в какой мере умножает их, в такой смиряется сердце. Как скоро человек смирится, немедленно окружает его милость, и тогда сердце ощущает помощь Божию. Но никто не может ощутить немощь свою, если не будет попущено на него хотя малого искушения тем, что утомляет или тело, или душу. Потому-то Господь оставляет святым причины к смирению и сокрушению сердца в усердной молитве, чтобы любящие Его приближались к Нему посредством смирения. И нередко устрашает их страстями их естества и поползновениями нечистых помышлений, а часто укоризнами, оскорблениями и заушениями от людей, иногда же болезнями и недугами телесными, в другое время нищетой и скудостью необходимых потребностей, то мучительностью сильного страха, оставлением, явной бранью диавола, чем обыкновенно устрашает их, то разными страшными происшествиями. И все это бывает для того, чтобы иметь им причины к смирению и чтобы не впасть им в усыпление нерадения. Но говорю сие не в том смысле, будто бы человеку следует добровольно расслаблять себя нечистыми помыслами, чтобы памятование о них служило для него поводом к смирению, и будто бы он должен стараться впадать в другие искушения, но в том смысле, что следует ему в благом делании во всякое время трезвиться, чтобы, зная цель, с какой Бог попускает на нас мысленные искушения и внешние скорби — именно в наказание за гордость, для научения смирению — мы, видя свою немощь и нечистоту, смирялись и просили у Бога милости, помощи и избавления от искушений[221]. Есть много действий ума, которые могут доставить нам благий дар смирения, если не будем нерадеть о спасении своем, как то: воспоминание грехов, словом, делом и мыслью сделанных, и другое очень многое, споспешествующее смирению. Производит истинное смирение и то, когда кто-нибудь часто размышляет о добродетелях ближнего (великих подвижников) и другие естественные преимущества их в уме своем превозносит, и что имеет, сам сравнивает с тем, что они имеют. Когда таким образом ум видит свою бедность и сколько он отстоит от совершенства брата, человек начинает почитать себя землею и прахом, по всему низшим и худшим всех на земле разумных человеков[222].

Святой Иоанн Лествичник говорит, что путем к смирению и основанием, по определению приснопамятных отцов, служат труды телесные; а я присовокупляю послушание и правоту сердца, потому что они естественно противоположны самомнению. Крепость смирения и путь его, а не признаки, суть: нестяжательность, внутреннее странничество, утаение мудрости, простота речи, прошение милостыни, сокрытие благородства, устранение вольности в речах, удаление от себя многословия[223]. Для приобретения смирения полезны: послушание или подчинение воле и распоряжению духовного руководителя с отвержением своей воли и своего мудрования, простая жизнь, чуждая неги, чтение сказаний о высоких подвигах и добродетелях святых отцов, сокрушение сердца, рождающееся в подчинении, памятование грехопадений, осуждение себя за них перед Богом, самоукорение[224]. Преподобный Петр Дамаскин говорит, что смирение рождается от послушания, терпения находящих скорбей, нестяжания, нищеты, от страха Божия, познания себя, а познание себя происходит от искушений, именно от искушений и их терпения всякий бывает искусен и от этого познает свою немощь и Божию силу[225].

Святой авва Дорофей говорит, что смирение у святых естественно рождается в душе от исполнения заповедей Божиих[226]. Кто постоянно внимает себе, вникает в свое душевное состояние, тот скоро увидит, что как только он возьмется за дело Божие, враг еще крепче возьмется за него — станет посевать в нем разные помыслы, возбуждать страсти, а совне смущать его то обольщениями, то скорбями; и у человека не достанет ни благоразумия, ни сил не только сделать богоугодное дело, победить врага, преодолеть искушения, подавить в себе страсти, но даже и с помыслами своими не может совладеть сам собой без помощи Божией. Убедившись в своем бессилии и греховной нечистоте, человек невольно смиряется, с сокрушением сердца припадает к Богу, молясь о помощи. А путем к начальному смирению, говорит святой отец, служат и труды телесные, совершаемые благоразумно, и то, чтобы считать себя ниже всех (укорять, уничижать себя во всем) и постоянно молиться Богу[227]. Всякий, молящийся Богу: «Господи дай мне смирение», — должен знать, что он просит Бога, дабы Он послал ему кого-нибудь оскорбить его. Итак, когда кто-либо оскорбляет его, то он и сам должен укорить себя, уничижить себя мысленно, чтобы в то время, когда другой смиряет его извне, он сам себя смирял внутренно[228]. Когда, советует один подвижник благочестия, говорят о тебе худо, то скажи: «Я худо сделал, я худ, я достоин того, я сам подал повод этому, потому и говорят». Когда бранят тебя, то ты еще прибавь, более себя брани: «Несмирен я, нетерпелив, непослушен, упрям, горд». Во всем надобно обвинять себя, а не других.

Через самоукорение приобретается смирение. Еще один подвижник благочестия, блаженный Диадох, говорит, что смирение нелегко приобретается, потому что чем важнее оно, тем больших требует подвигов. Достигают же его причастники святого ведения двояким образом.

Если подвижник благочестия находится на середине духовного испытания, то заставляют его некоторым образом вести себя смиреннее или немощь телесная, или неосновательная вражда людей, не расположенных к любителям правды, или нечистые помыслы. Когда же ум весьма удовлетворительно и ощутительно озарится святою благодатью, тогда душа имеет смирение как бы естественное. Ибо она, будучи питаема благодатью Божиею, уже не может надмеваться тщеславием, хотя бы непрестанно исполняла Христовы заповеди, и почитает себя ниже всех, ибо приобщилась Божественной кротости. Смирение первого рода обыкновенно сопровождается скорбью и печалью; последнее, напротив, радостью и мудрым стыдом. Потому первое приобретают находящиеся, так сказать, в середине подвигов; последнее, напротив, ниспосылается приближающимся к совершенству. То часто препинается земными благами, а сие, хотя бы все царства мира были предложены ему, не прельщается ими и не чувствует нисколько действия страшных стрел греха. Ибо будучи совершенно духовно, оно не знает мирской славы. Подвижнику необходимо через первое вступить в последнее. Ибо если благодать не испытает в первом приумножением научительных страданий и не умягчит наперед свободы нашей, то не даст нам и многоценности последнего[229].

Святой Иоанн Дамаскин для приобретения смирения советует не обращать внимания на грехи других, не подмечать слабостей, недостатков в других, никого не подозревать ни в чем худом, напротив, все обращать в добрую сторону, слабости извинять, помня о своих слабостях, никого не презирать, почитать себя грешным более других; также совершение всякого доброго дела приписывать помощи Божией, а не своей ревности, трудам; во всех поступках соблюдать простоту, безыскусственность и постоянно молиться Богу, чтобы Он просветил нас, омраченных, чтобы нам видеть свои слабости и грехи, и даровал нам чувство смирения[230]. Один брат спросил авву Крония: «Чем человек достигает смиренномудрия?» «Страхом Божиим», — отвечал старец. Брат снова спросил его: «Как же человек приходит в страх Божий?» «По моему мнению, — сказал старец, — человек должен отрешиться от всего, предать тело свое труду и всеми силами держаться памятования о смерти и о суде Божием»[231].

Короче сказать, средства к приобретению смирения суть:

размышление о нашей зависимости от Бога, без помощи Которого мы ничего доброго не можем сделать и приобресть;

рассматривание своих недостатков, слабостей, грехов, ничтожества тех предметов, особенно внешних, каковы: мирское образование, чины, богатство, знатность рода, красота и т. п., которыми люди гордятся, и рассматривание великих подвигов и добродетелей святых угодников, в сравнении с которыми наша жизнь, качества и дела ничего не стоят;

памятование о гибельных следствиях гордости, которая сама есть великое падение и погубляет все добродетели; потому Бог больше всего отвращается от гордых, оставляет их, даже противится им, попускает им впадать в самые тяжкие пороки и посрамляет их;

старание исполнять вообще все заповеди Божии и особенно понуждать себя к снисканию смирения во всем — в образе мыслей, в желаниях, поступках и во всем поведении; не выказывать себя ни в чем, не отличаться от других;

послушание старшим (духовному руководителю и начальствующим) с отвержением своей воли и своего умствования, безропотное терпение приключающихся ежедневно искушений и скорбей, укорение себя во всем;

усердная молитва к Богу, чтобы Он научил нас смирению, даровал нам видеть свои недостатки, грехи и иметь смирение.

Как от удовольствий и всех приманок их надобно воздерживаться, удаляться, чтобы не привязалось к ним сердце, так и при встрече неудовольствий надобно обуздывать раздражение чувств, чтобы сердце не отвращалось от них до ненависти, которая есть гибельная болезнь души. Так как неприятные предметы действуют на нас двояко: или, сильно раздражая чувства, производят в них противодействие (реакцию) болезненным впечатлениям — возбуждают гнев, или чрезмерно подавляют наши чувства — производят скорбь, то от обуздания беспорядочного возбуждения чувств происходят две добродетели: терпение и кротость; первое умеряет скорбь, а последняя — гнев. К терпению относятся: равнодушие, когда мы безбоязненно встречаем наступающие несчастья или скорби; великодушие, когда среди постигших нас несчастий не смущаемся, не упадаем духом, переносим их без уныния, ропота, с преданностью воле Божией.

Необходимость терпения и кротости

Терпение и кротость совершенно необходимы для достижения нравственного совершенства и спасения. Это видно из многих мест Священного Писания, где предлагаются побуждения приобретать их (см. Евр. 12, 1–3; 1Пет. 2, 19–21; Флп. 2, 5; Мф. 11, 29; Еф. 4, 31). Впрочем, для добродетели терпения не требуется, чтобы мы вовсе не чувствовали скорби в несчастии; это и невозможно; это значило бы истребить в душе самую способность чувствующую, что совершенно противно намерению Творца, а нужно только укрощать это чувство, умерять его едкость, чтобы оно не расстраивало деятельности прочих способностей душевных, чтобы не дойти до уныния и отчаяния. Потому слезы, стоны, жалобные восклицания и другие выражения скорби не только не ниспровергают терпения и не противны ему, но чаще еще уменьшают скорбь, облегчают стесненное ею сердце, и мы легче переносим тяготеющее над нами несчастие. Сам Спаситель плакал о несчастии других (см. Лк. 19, 41–43; Ин. 11, 35) и при наступлении страданий в саду Гефсиманском скорбел и тужил (см. Мф. 26, 37). И апостол говорит о Спасителе, что Он, во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принес молитвы… к Могущему спасти Его от смерти (Евр. 5. 7). Также кротость не исключает вовсе возбуждения чувств; напротив, когда кроткие меры бывают недостаточны, то нужно употребить и строгие меры для защищения правды и прекращения пороков. Также ревность к славе Божией и добродетели бывает соединена с некоторым дерзновением, как это видно из поступков святого пророка Илии. Сам Спаситель с живым чувством негодования не только обличил фарисеев за лицемерие, гордость и развращение, но и выгнал торжников из храма (см. Мф. 11, 20; 23, 13–35; Мк. 3, 5; Ин. 2, 15–17). Это особенно относится к имеющим власть над другими, например, к родителям, начальникам. Впрочем, каково бы ни было побуждение к негодованию, раздражение чувств никогда не должно выходить из границ умеренности, пользы и подчинения разуму и надобно остерегаться, чтобы, преследуя пороки, не питать отвращения, ненависти к самим лицам. Но как это трудно соблюдать, то лучше скорее обуздывать, подавлять гнев, когда нельзя избежать вспышек его, особенно в неожиданных случаях. Апостол говорит: Гневаясь, не согрешайте, то есть если случится осердиться, то не допускайте гневу прорываться в бранных словах и доходить до обидного дела; солнце да не зайдет во гневе вашем (Еф. 4, 26–27), то есть не продолжайте до другого дня, потому что продление гнева усиливает его, порождает ненависть и желание мщения, через что дается место диаволу, который входит в сердце и овладевает им.

Побуждения к терпению

К терпению побуждают нас следующие мысли. Все, что ни встречается с нами, происходит не по слепому случаю, а по премудрому распоряжению Промысла Божия (см. Мф. 10, 29–31).

Скорби посылает нам любвеобильный Отец наш Небесный по любви к нам для нашего же блага (см. Евр. 12, 6; Рим. 8, 28). Скорби очищают наши грехи (а кто из нас без греха?), пробуждают от душевной дремоты, нерадения, к которым склонна наша природа и от которых душа расслабевает, а страсти усиливаются; скорби врачуют застарелые душевные болезни, страсти, предостерегают от разных греховных искушений, новых грехопадений (см. 1Пет. 4, 1–2), легче отрешают сердце от привязанности к чувственным удовольствиям, заставляют чаще прибегать к Богу, искать утешения в Боге, в Котором только и можно найти истинное утешение, блаженство, умягчают загрубелое от чувственности сердце, смиряют его, а потому делают его более способным к воспринятию впечатлений благодати, подают случаи и побуждения к упражнению в различных добродетелях. Особенно, по словам апостола (см. Рим. 5, 3 и далее), скорбь приучает к терпеливости; терпеливость научает опытности, искусству в брани с собственными страстями и внешними искушениями для одержания победы над ними и в приобретении добродетелей; а опытность в этом утверждает надежду на спасение (2Кор. 4, 16; Иак. 1, 3–4; 1Пет. 1, 6–7). Святые отцы изображают многоразличную пользу скорбей. Святой Максим Исповедник говорит, что всякий грех бывает для наслаждения и потому истребляется страданием и скорбью — или вольной, происходящей от покаяния, или по Божию смотрению от обстоятельств, попускаемых самим Провидением. Чем ты злонравнее, тем менее отвращайся страданий, чтобы, смирясь оными, избавиться гордости. Искушения приходят к человекам иные со сладостями, иные с печалями, а иные с телесными страданиями. Ибо Врач душ по судьбам Своим прикладывает врачевство, смотря на причину страстей, находящуюся в душе. Искушения наводятся на одних для истребления грехов, уже сделанных, на других для прекращения соделываемых, а на иных для отвращения имеющих последовать, исключая искушения, посылаемые для испытания человека, как то было с Иовом[232].

Как стебель конопли, говорит святой Макарий Египетский, если не долго колотить его, не может быть годным к прядению самых тонких ниток (но чем долее его колотят и чем более вычесывают, тем чище делается он и пригоднее к делу), и как выделанный из глины сосуд, если не был в огне, негоден к употреблению людям, и как младенец, не искусный еще в делах мирских, не может ни строить, ни садить, ни сеять, ни выполнить какое-либо другое мирское дело, так нередко и души, как не искушенные и не испытанные различными скорбями от лукавых духов, остаются пока в младенчестве и, так сказать, неблагопотребны еще для Небесного Царства. Ибо апостол говорит: Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы незаконные дети, а не сыны (Евр. 12, 8). Потому и искушения, и скорби посылаются на человека к пользе его, делают душу тем более благоискусной и твердой[233]. Среди скорбей душа очищается, как золото в горниле (Прем. 3, б)[234]. Святой авва Дорофей говорит, что скорби привлекают к душе милость Божию подобно тому, как ветры наносят дождь. И как продолжительный дождь, действуя на нежное растение, производит в нем гниение и портит плод его, а ветры постепенно осушают и укрепляют оное, так бывает и с душою: продолжительное счастье, покой приводят душу в нерадение, беспечность, которые расслабляют и рассеивают ее, искушения же, напротив, скрепляют и соединяют с Богом, как говорит пророк: К Господу воззвал я в скорби моей (Иона. 2,3). Потому-то нам не должно ни смущаться, ни унывать в искушениях, но надобно безропотно терпеть и благодарить Бога в скорбях и всегда молиться Богу со смирением, чтобы Он сотворил милость с нашей немощью и покрыл нас от всякого зла во славу Его[235].

Другого пути в Небесное Отечество нет, кроме тесного пути самоотвержения и скорбей (см. Мф. 7,13–14; Деян. 14, 22). Никто без искушений не может войти в Царство Небесное, говорил святой Антоний Великий, ибо не будь искушений, и никто не спасется[236]. Как Самому Иисусу Христу надлежало пострадать и таким образом войти в славу Свою (см. Лк. 24, 26), так и последователям Его не иначе, как тем же путем надобно идти за Иисусом Христом, чтобы достигнуть Царства славы (см. Мф. 16, 24). Апостол говорит, что если мы с Иисусом Христом страдаем, то с Ним и прославимся, сделаемся сонаследниками Ему (см. Рим. 8, 17; 1Пет. 4, 13; 2, 21). Этим же путем шли и все святые, как видно из Священного Писания и истории Церкви. За временные страдания Бог обещал воздать вечную радость и такую славу, в сравнении с которой ничего не стоят все настоящие скорби, говорит апостол (см. Рим. 8, 18; 2Кор. 4, 17). По словам святого Макария Великого, в скорбях сокрыта небесная слава, как в зерне плод[237]. Потому-то Спаситель и апостолы считают блаженными тех, которые терпят скорби за веру в Иисуса Христа и за добродетели, даже побуждают радоваться о том, что за малые страдания они получат великую награду на небе — целое Царство со всеми возможными благами (см. Мф. 5, 10–12; Иак. 1, 2; 1Пет. 1, 6–9; 3, 14; Пс. 93, 12), как и действительно апостолы радовались, когда подвергались бесчестию и побоям за исповедание Иисуса Христа (см. Деян. 5, 41; Рим. 5, 3). Притом Господь посылает бедствия, не превышающие наших сил, и обещал страдающим ради Него ниспосылать благодатную помощь для перенесения страданий и изливать в скорбное сердце утешение для облегчения тяжести бедствий, как говорит апостол (см. 1Кор. 10, 13; Пс. 93, 18–19).

Средства для приобретения терпеливости

Святой Григорий Великий советует угрожающие нам несчастья и скорби заранее представлять себе, размышлением и молитвой приготовляться к встрече их, чтобы они, внезапно напав на нас, не привели в большое смущение, не подавили нашего духа. А когда мы видим слабости, недостатки других, которые причиняют нам неприятность, то должны обратить внимание на свои немощи и грехи, которыми часто оскорбляем и Бога, и ближних.

Основанием терпения должно быть смирение, то есть сознание того, что мы по своим грехам достойны еще больших скорбей; эти скорби по воле Божией служат нам возмездием за сделанные нами грехи и вместе врачевством от душевных болезней, застарелых страстей. А смирение привлекает нам и помощь Божию для успокоения нашего духа, для благодушного перенесения скорбей, для облегчения тяжести их.

Если кто перенесет искушение с терпением и смирением, говорит святой авва Дорофей, то оно пройдет без вреда для него. Если же он будет малодушествовать, смущаться, обвинять каждого, то он только отягощает самого себя, навлекая на себя искушения, и не получает совершенно никакой пользы, а только вредит себе, тогда как искушения приносят большую пользу тому, кто переносит их без смущения[238].

Вредные следствия нетерпеливости и раздражительности

Терпению противополагается малодушная скорбь среди несчастий, которая обнаруживается различно, именно по отношению к Богу — в безнадежности, ропоте, хуле и прочем. По отношению к самому страдающему скорбь обнаруживается в том, что нетерпеливый безрассудно, жестоко мучит себя, предается унынию, которое расслабляет душевные и телесные силы, как говорит Псалмопевец, душа моя истаевает от скорби (Пс. 118, 28), оставляет полезную деятельность, впадает в малодушие, даже отчаяние — душевную смерть, пренебрегает благопристойными средствами к утолению печали, расстраивает и внешнее свое благосостояние. А других людей часто оскорбляет то подозрением, то ропотом и другие неприятности делает. Кротости противополагается раздражительность, которая вообще означает беспорядочную досаду на других за оскорбление или обиду.

Когда досада бывает соединена с одним неудовольствием на виновника обиды, то называется негодованием. А если присоединяется к тому и желание мщения, то называется собственно гневом, или беспорядочным пожеланием мщения.

Нет сомнения, что всякий гнев неприличен христианину и часто доводит его до такого состояния, что он не владеет собой. Потому Спаситель и говорит: Терпением вашим спасайте души ваши (Лк. 21, 19).

Особенно страшно и смотреть на человека, пришедшего в ярость, когда он кипит гневом, шумит и походит на беснующегося. Всякий гнев чем сильнее, тем вреднее и для нас самих, и для других: вредит телесному здоровью, иногда расстраивает и внешнее благосостояние. По отношению к другим от него происходят ненависть, вражда, зложелательство, ссоры, поношения, обиды, даже драки и убийства.

Раздраженный иногда и на Бога изрыгает ропот и хулу. А что всего хуже, почти всякий гневающийся считает свой гнев справедливым. Потому всякому особенно надобно бдеть над собою, чтобы под предлогом справедливости не потворствовать одной страсти необузданной природы, хотя бы иногда и по справедливым причинам возбуждался гнев. Все-таки весьма опасно на малой лодке пускаться в бурное море, управлять ею против разъяренных волн и не подвергнуться потоплению или не разбиться на камнях. Во всяком случае, кто в гневе дозволяет себе колкости, злословие, тот явно показывает, что он водится недобрым духом. Особенно людям с раздражительным темпераментом надобно стараться во всяком случае обуздывать гнев, который у них легко возбуждается и по малому поводу; и чем больше дров и чаще подкладывать этому огню, тем больше он будет разгораться, пока не превратится в пламень всепожирающий. А как не давать пищи огню, он мало-помалу погаснет сам собою.

Средства против гнева

Для обуздания гнева советуют заранее приготовляться к встрече тех случаев, при которых может возбуждаться гнев, и стараться сдерживать его. А если бы и случилась внезапная вспышка, то надобно стараться не произносить оскорбительных слов тому, кто подал повод к гневу; таким образом мало-помалу при помощи Божией можно привыкнуть хладнокровно встречать неприятности.

Об этом и говорил святой Псалмопевец (см. Пс. 76, 5; 118, 60; 38, 2–3, 10; 37, 14–15).

Гнев надобно подавлять размышлением о его вредных последствиях для нас и для других. Гнев человека не творит правды Божией (Иак. 1, 20), то есть дела доброго, угодного Богу, а зла много причиняет. Для укрощения гнева не надобно дорожить никакими вещами, ничем земным, кроме добродетели.

На всякую неприятность, от которой может возбуждаться гнев, надобно смотреть как на искушение или наказание, посланное от Бога за наши грехи. В таком случае надобно смириться, обвинить себя, признать себя достойным огорчения, а других, причинивших огорчение, извинить, как орудие наказания Божия, приписывать не злонамеренности, а заблуждению, увлечению от страсти, обольщению диавола или слабости, общей всем нам, по которой все мы много согрешаем против других, как говорит апостол (Иак. 3, 2), и надобно помолиться за оскорбившего. Это есть дело смирения и любви, а смирение и любовь — лучшее оружие против всякой страсти.

Если придет на тебя нечаянное искушение, говорит святой Максим Исповедник, не вини того, через кого оно приходит, а изыскивай, для чего оно приходит, и обретешь исправление. Ибо через того ли, другого ли, но тебе надлежало испить полынь из чаши судеб Божиих. Рассудительный, помышляя о врачевстве, подаваемом судьбами Божиими, с благодарением сносит приключающиеся по суду Божию бедствия, ни на кого не возлагая вины грехов своих, а несмысленный, не постигая премудрого Промысла, согрешив и наказуясь, виною зол своих поставляет или Бога, или людей[239]. Святой авва Дорофей говорит, что оскорбления посылаются от Бога через людей, а мы оставляем Бога, попускающего напастям находить на нас для очищения грехов наших, и сердимся на людей[240]. Святой Марк Подвижник говорит, что, о всяком деле сказав однажды, потом должно прощать тому, о ком думаем, что он обидел нас, хотя бы обида эта имела правильное основание, хотя бы и вовсе не имела его, зная, что воздаяние за прощение обид превосходит воздаяние всякой иной добродетели. Мы должны даже радоваться при различных обидах от людей, а не скорбеть; радоваться же не просто и не без рассуждения, а потому, что имеем случай простить согрешившему против нас и ради этого получить прощение собственных наших грехов[241]. Наконец, понуждая себя к обузданию гнева, надобно при этом молиться Богу о ниспослании помощи для укрощения гнева, потому что без помощи Божией мы ни в чем добром не можем успеть. Если Господь не созиждет дома душевного, напрасно трудятся строящие его (Пс. 126, 1).

Выше сказано, что самоотвержение должно простираться и на все способности души — разум, волю и сердце. Отвержение разума состоит не в том, чтобы оставить собственное мышление, исследование предметов, вникание в основания, причины и цели всего существующего и происходящего в мире, а в том, чтобы в познании предметов, особенно Божественных, не полагаться на свой разум, не доверять своему мнению, а, по выражению апостола (см. 2Кор. 10, 5), надобно разум пленить в послушание Христово, то есть подчинить разум вере Христовой, Божественному учению, изложенному в Священном Писании, так, чтобы оно было главным руководительным началом в познании предметов, особенно Божественных; всякое знание, согласное с этим учением, признавать за истинное, не согласное отвергать как ложное, опасаясь в противном случае заблуждения; тем более нельзя идти в познании предметов вопреки Священному Писанию — это уже не только заблуждение, но и пререкание Богу, явная погибель.

В чем состоит отвержение воли своей и подчинение воле Божией, раскрытой в Законе Божием, это всякому понятно. Но не всякому бывает понятна воля Божия, открывающаяся в разных обстоятельствах нашей жизни, устрояемых Промыслом Божиим. Тут до познания воли Божией надобно доходить путем размышления, соображения внешних обстоятельств с нашим нравственным состоянием, чего оно требует, надобно прислушаться к голосу совести, что она одобряет, считает богоугодным, то надобно сделать со страхом Божиим, с желанием исполнить волю Божию. Если голос совести неясен, советуют до трех раз помолиться Богу, чтобы Он открыл нам Свою волю, и после того, что Бог положит на сердце, несомненно то и исполнить; а в случае недоумения можно попросить совета у людей благоразумных — с верой и желанием узнать от них волю Божию и по совету их поступить. Иные в недоуменных случаях хотели узнать волю Божию метанием жребия; но при сложных, запутанных обстоятельствах это не может быть верным, несомненным указателем воли Божией.

Самоотвержение по отношению к сердцу должно состоять в том, чтобы отвергнуть желание жить только для своего удовольствия, не домогаться утешений, радостей не только чувственных, но и духовных, опасаясь излишества их как духовного пьянства. Как вещественное вино, принимаемое нечасто и в меру, веселит сердце человека, ободряет, придает силы для труда, а выпитое не в меру причиняет большой вред, так надобно думать и о духовных утешениях, особенно в настоящем нашем состоянии, когда грехолюбивая природа наша легко может злоупотреблять ими. Если без нашего домогательства Бог пошлет нам утешение, то надобно принимать его с благодарностью, как незаслуженный дар Божий для подкрепления нашей немощи, а в случае скорби не малодушествовать, не унывать, но с покорностью воле Божией принимать как полезное, необходимое врачевство наших душевных недугов и как должное возмездие за грехи и все делать для угождения Богу.

О порядке подавления страстей

Для успеха в подвигах самоотвержения недостаточно оставить прежние пороки, греховные привычки, слабости, обычаи, не довольно подавлять и одни производные страсти, все равно, как бесполезно отсекать одни крайние ветви ядовитого дерева — от ствола и корня опять вырастут новые ветви; чтобы истребить дурное дерево, надобно вырвать корень его. Так и в нравственной жизни надобно сначала подавить главные страсти — родоначальницы прочих страстей, от которых происходит целое полчище пороков[242]. А из этих главных страстей прежде всего надобно подавлять первое порождение самолюбия — гордость; иначе обуздание одной чувственности с ее страстями, без подавления гордости, без подчинения духа Закону Божию, будет бесполезно, даже может еще питать и усиливать духовную гордость, которая гибельнее всех чувственных страстей. Диавол пал одной гордостью, и пал глубоко, безвозвратно. А с подавлением гордости легче будет побеждать и прочие страсти. Потому прежде всего надобно стараться о приобретении смирения. Оно должно быть основанием духовного здания добродетелей. Как высокие здания без фундамента не могут прочно созидаться и долго стоять, так и добродетели без смирения не могут быть твердыми, устоять против искушений и не имеют внутренней чистоты и достоинства, все равно как яблоко, по наружности красивое, а внутри гнилое. Хотя и. пост нужен в начале подвижничества для подавления плотской страсти, для облегчения деятельности души в молитве и духовном размышлении, но без смирения и пост не принесет пользы, даже может еще послужить пищей самомнения, тщеславия. Иные страх Божий считают началом как премудрости, так и спасения. Так думает преподобный Кассиан и лествицу, по которой надобно восходить к высшему нравственному совершенству, изображает так. Начало премудрости и нашего спасения, говорит он, есть страх Божий. От страха Божия рождается спасительное сокрушение; от сокрушения сердца происходит отвержение мира, нестяжательность; от этого — смирение, от смирения происходит умерщвление своей воли; от умерщвления своей воли увядают корни страстей; а от этого все страсти душевные исчезают; а когда страсти исчезнут, тогда добродетели плодятся, возрастают. А от возрастания добродетелей происходит чистота сердца; чистотой сердца приобретается совершенство апостольской любви. И таким образом достигнем до края любви, которая есть Бог[243]. Но страх Божий служит только сильным побуждением к подвигам благочестия и лучше всего ведет к смирению. Так же надобно понимать и тех, кто говорит, что поприще благочестия надобно начинать с терпения ежедневно встречающихся искушений, скорбей. Это потому, что безропотное терпение скорбей удобнее приводит к смирению, а смирение должно быть основанием всех подвигов и добродетелей. Об этом говорит святой авва Дорофей. Некто из святых старцев сказал: «Прежде всего нужно нам смиренномудрие». Исследуем, почему он говорит, что прежде всего нужно нам смиренномудрие, а не сказал, что прежде нужно воздержание? Ибо апостол говорит: Подвижники воздерживаются от всего (1Кор. 9, 25). Или почему не сказал старец, что прежде всего нужен нам страх Божий? Ибо в Писании сказано: Начало мудрости — страх Господень (Пс. 110, 10); Страх Господень отводит от зла (Притч. 16, 6). Почему не говорит он, что прежде всего нужны нам милосердие, правда или вера? Ибо сказано: Милосердием и правдою очищается грех (там же); и апостол говорит: Без веры угодить Богу невозможно (Евр. 11, 6). Как же старец говорит, что прежде всего нужно нам смиренномудрие? Старец хочет показать нам сим, что ни самый страх Божий, ни милосердие, ни вера, ни воздержание, ни другая какая-либо добродетель не может быть совершенна без смиренномудрия. Смиренномудрием сокрушаются все стрелы врага и противника. Смирение привлекает в душу благодать Божию, покрывает душу от всякой страсти и от всякого искушения[244]. С победой над гордостью, с приобретением смирения легче, вернее можно подавлять все прочие страсти, приобретать добродетели и охранять плоды их от порчи тщеславием.

Как побеждать страсти

Всегда отсекайте страсти, говорит святой авва Дорофей, пока они еще молоды, прежде нежели они вкоренятся и укрепятся в вас и станут удручать вас. Ибо тогда придется вам много пострадать от них, потому что иное дело вырвать малую былинку и иное — искоренить большое дерево. Один великий старец прохаживался с учениками своими, где были различные кипарисы, большие и малые. Одному ученику старец велел вырвать малый кипарис; ученик без большого труда вырвал его. Потом старец велел вырвать большой кипарис; ученик один уже не мог вырвать этот кипарис, но при помощи других с большим усилием едва мог вырвать его. Тогда старец сказал братиям: «Вот так и страсти, братия, пока они малы, то, если мы пожелаем, легко можем исторгнуть их; если же вознерадим о них, как о малых, то они укрепляются, и чем более укрепляются, тем большего труда требуют от нас. А когда очень укрепятся в нас, тогда даже и с трудом мы не можем одни исторгнуть их из себя, если не получим помощи от некоторых святых, помогающих нам по Боге». Итак, постараемся отсекать свои страсти, пока они еще молоды; прежде чем испытаем от них бедствия и горести, потрудимся немного, и найдем великий покой. Отцы сказали, каким образом человек должен постепенно очищать себя: каждый вечер он должен испытывать себя, как он провел день, и опять утром, как провел ночь, и каяться перед Богом, в чем случилось ему согрешить. И каждый из нас должен говорить себе: «Не сказал ли я чего-нибудь такого, что прогневило брата моего? Не осудил ли, не уничижил ли, не злословил ли кого? Если пища была нехороша, не пороптал ли в себе, не укорил ли повара? Не сказал ли мне кто из братии неприятного слова, и я не перенес сего, но противоречил ему? С усердием ли встал на бдение? С вниманием ли стоял на молитве, или увлекался страстными помышлениями? Прилежно ли слушал богослужение, или вышел из церкви в рассеянии?» и т. п. Если кто так испытывает себя постоянно, раскаивается, в чем согрешил, и старается исправиться, то он начинает уменьшать в себе зло, и если делал девять проступков, то будет делать восемь, и так, преуспевая постепенно, с помощью Божией не допускает укрепиться в себе страстям. Ибо великое бедствие впасть кому-либо в навык страсти, потому что, хотя бы такой даже и захотел покаяться, то он не может один преодолеть страсть, если не имеет помощи от некоторых святых. Если у кого-нибудь хотя одна страсть обратилась в навык, то он подлежит муке, и случается, что иной совершает десять добрых дел и имеет один злой навык, и это одно, происходящее от злого навыка, превозмогает десять добрых дел. Орел, если весь будет вне сети, но запутается в ней одним когтем, то через эту малость низлагается вся сила его, ибо ловец может схватить его, лишь только захочет. Так и душа, если хотя одну только страсть обратит себе в навык, то враг, когда ни вздумает, низлагает ее, ибо она находится в его руках по причине той страсти. Потому-то не допускайте, чтобы какая-либо страсть обратилась вам в навык, но подвизайтесь и молитесь Богу день и ночь, чтобы не впасть в искушение. Если же мы и будем побеждены, как человеки, и впадем в согрешение, то постараемся тотчас восстать, покаемся в нем, восплачемся перед благостью Божией, будем бодрствовать и подвизаться. И Бог, видя наше доброе произволение, смирение и сокрушение наше, подаст нам руку помощи и сотворит с нами милость[245].

Не надобно пренебрегать и малостями

Надобно стараться не только избегать грехов тяжких, отсекать корни их — страсти, но не допускать и легких, так называемых простительных грехов, потому что они хотя и не причиняют вдруг смерти души, однако же мало-помалу расслабляют силы душевные, порождают смелость пренебрегать Закон Божий, постепенно притупляют нравственное чувство, ослабляют голос совести, уменьшают страх греха вообще, ослабляют ревность к добродетели; самое частое повторение и привычка как бы какою тяжестью влекут к худшему, к большим грехам; от частого повторения грехов и от закоснения рождается злой навык, который после весьма трудно бывает исправить. По словам Премудрого, ни во что ставящий малое мало-помалу придет в упадок (Сир. 19, 1). При кораблекрушении все равно, одной ли волной покроется корабль или вода, по каплям вливаясь и по беспечности оставленная без внимания, мало-помалу наполняет корабль и потопляет. Хотя в растленном состоянии нашей природы невозможно в течение долгого времени без помощи Божией сохранять себя чистым от простительных грехов — грехов нерадения, опущения, празднословия, страстных помыслов и т. п., — однако же всякий должен беречься, чтобы по крайней мере с сознанием не допускать таких грехов и особенно не питать расположения к 1Тим. Ибо иное дело — однажды или несколько раз подвергнуться легкому грехопадению по немощи, по увлечению, невнимательности, оплошности, а иное дело — предаваться слабости по небрежности, по пристрастию, по привычке. Такие слабости, хотя не заключают в себе тяжкой вины, однако же непременно расслабляют душу, очерствляют сердце и прямо противоположны ревности о совершенстве и подобны мертвым мухам, делающим зловонной масть мироварника (см. Еккл. 10, 1).

О борьбе с помыслами

Хотя страсти имеют свои корни в прирожденной порче природы нашей, но вырастают не вдруг, а постепенно, питаются и возрастают от худых помыслов и чувствований, как деревья, хотя главно получают пищу из почвы через корни, но и листьями из атмосферы поглощают питательную для них углекислоту и другие газы, от них зеленеют и цветут. Помыслы неизбежно приражаются к нам, по словам святого Исаака Сирина[246], от четырех причин: от темпераментальных наклонностей; от впечатления внешних предметов, которые встречаются нам постоянно и действуют на наши чувства зрения, слуха и прочее; от предзанятых понятий, от привычек прежней жизни; от приражения бесов, которые воюют с нами, вовлекая во все страсти, — и человек даже до смерти, пока живет в этой плоти, не может не иметь помыслов и брани. Необходимо охранять себя от нечистых помыслов, чтобы они не дошли до страсти или не питали страстей. А доходят помыслы до страстей, по наблюдению подвижников, с такой постепенностью: сначала возникает представление помысла или предмета — прилог, внушающий сделать то или другое; потом принятие оного — сочетание, собеседование с помыслом, как с приличным; далее согласие с ним — сложение, благосклонный прием помысла, склонение к исполнению его; затем пленение — насильственное увлечение к исполнению помысла; наконец страсть — порабощение помыслам; а страсть увлекает в действительные грехи. Чтобы не дойти до этого, надобно трезвенно наблюдать за помыслами, отражать от себя прилоги, не давать им закосневать в душе. Для этого советуют мысли обращать на полезные предметы, заняться делом, требующим полного внимания.

Если ум, говорит святой Исаак Сирин, приложит старание к чтению Божественных Писаний, потрудится несколько в посте, бдении, безмолвии, молитве, то забудет прежнее свое житие, достигнет чистоты, как скоро удалится от скверного поведения, однако же не будет иметь постоянной чистоты, потому что скоро он очищается, но скоро и оскверняется. Сердце же — корень жизни, гнездилище страстей — достигает чистоты многими скорбями, лишениями, удалением от общения со всем, что в мире мирского, и умерщвлением себя для всего этого. Всякая чистота, приобретенная скоро, в короткое время и с малым трудом, скоро теряется и оскверняется[247]. Потому не надобно полагаться на чистоту своих помыслов, а всегда надобно остерегаться приражения страстей; нельзя быть беспечным: когда на время затихают в нас страсти, их нельзя скоро подавить. Исцеление души от недугов, страстей совершается обыкновенно не вдруг, а только мало-помалу, постепенно, с большим, долговременным трудом; зато оно бывает тем вернее, прочнее. Скорое исцеление как тела, так и души скоро опять ослабевает, и часто бывает быстрый возврат болезни, иногда еще с большим ожесточением. Это очищение должно составлять труд всей жизни. Ростки страстей, как бы ни казались подавленными, всегда продолжают пускать отпрыски; совершенно истребить их нельзя, пока живем в бренной плоти. Потому, когда мы называем один путь жизни очистительным, а другой — просветительным, или путем преуспевающих, то не так надобно понимать, будто когда-нибудь можно оставить очищение сердца от страстей. Но название берется от главного, или того, что в каком состоянии больше должно занимать нас.

О необходимых предосторожностях

Жизнь плотскую, по влечению страстей святые подвижники[248] уподобляют рабству египетскому, когда израильтяне были крайне отягощаемы земными работами и за то пользовались скудной пищей — луком, чесноком и мясом без приправы. Так и христианин, пока живет жизнью плотской, в рабстве страстям, по требованию страстей он делает дела только земные, плотские, греховные за цену ничтожных удовольствий, которые отягощают совесть, подавляют дух. Когда грешник доходит до глубины зол, то, по словам Премудрого (см. Притч. 18, 3), высшие потребности духа, так сказать, замирают у него, он становится бесчувственным к голосу совести: удовлетворенные страсти бывают спокойнее, как сытые звери успокаиваются, — оттого человек, по-видимому, бывает доволен собою. Но когда христианин решится оставить рабство страстям, станет отказывать им в удовлетворении, то они становятся злее, как проголодавшиеся звери.

Чтобы совершенно смирить зверей, надобно заморить, ослабить их голодом. Так и страсти можно подавить только отнятием у них пищи. Но этот подвиг очень труден, борьба со страстями весьма тяжела, прискорбна для плотского сердца и самолюбия и продолжительна. Оттого-то путь жизни по страстям кажется широким, просторным, легким, а путь самоотвержения — тесным, прискорбным, жизнь благочестивая кажется скучной, безотрадной по причине многих лишений, искушений, скорбей, отречения от чувственных удовольствий, утешений, особенно в начале обращения на путь благочестия, когда дух еще слаб, а страсти сильны, чувственность утучнена. Да и враг нашего спасения, когда видит, что добыча его уходит от него, подобно фараону, погнавшемуся за израильтянами к Чермному морю, тем с большей злостью нападает, чем больше в ком видит ревности к подвижничеству, — преследует его то греховными помыслами, то внешними искушениями, льстивыми и скорбными, наводит тоску, уныние, то порочных людей возбуждает против него, как Амалик нападал на израильтян в Аравийской пустыне. Для такой трудной борьбы со своими страстями, духами злобы и порочными людьми — орудиями диавола у юного подвижника недостало бы ни уменья, ни сил. Тут надобно остерегаться, чтобы прохождение поприща благочестивой жизни не почесть безотрадным блужданием по пустыне мира, как израильтяне считали бесцельным блужданием свое путешествие по Аравийской пустыне и хотели возвратиться в Египет.

Благий Господь для облегчения брани в начале подвигов юным подвижникам обыкновенно ниспосылает благодатную помощь, утешения, которые дают чувствовать сладость любви Божией и благочестия и ободряют дух, как матерь ласкает и поддерживает свое дитя, когда учит его ходить, чтобы оно не разбилось. Тогда и иго Закона Божия становится благим, и бремя заповедей Христовых легким, и все подвиги благочестия совершаются с удовольствием.

Святая Синклитикия говорила, что много подвигов и трудов предстоит приходящим к Богу, но потом ожидает их неизглаголанная радость. Желающие воспламенить огонь сперва задыхаются от дыма и проливают слезы, а потом уже достигают того, чего ищут; так и мы должны воспламенять в себе Божественный огонь со слезами и трудами[249]. Люди, недавно обратившиеся к Богу, часто бывают столько горячи в молитве, столько усердны в делах покаяния, в изнурении плоти постом, бдением, трудами, столь готовы ко всякому послушанию и лишениям, что, по-видимому, совсем подавлены в них страсти. Однако же надобно остерегаться, чтобы не слишком доверять себе, не думать, что мы уже совершенно исцелились от своих ран. Ибо эта горячность, усердие есть не что иное, как приятное, ощутительное действие благодати, которой Бог часто ободряет вновь обратившихся. Они подобны нежным растениям, недавно посаженным, которые, пока орошаются, зеленеют и кажутся довольно твердыми, а как только охватит их зной или холод, они вянут, потому что не имеют корней. Страсти не вдруг истребляются, а мало-помалу ослабляются; и добродетель или крепость сил и искусство хорошо действовать приобретаются только постепенно, долгим временем, частым упражнением, уже после многих искушений, браней и одержанных побед. Только такая добродетель при помощи благодати Божией во всяком состоянии утешения ли или сухости пребывает твердой, умея и смиряться, и изобиловать, и насыщаться, и алкать (см. Флп. 4, 12).

Надобно стараться, особенно в начале подвижничества, вести жизнь сокровенную, намеренно не выказывать благочестия в словах, вздохах, набожных восклицаниях при других (например: «Ах Боже мой!» и т. п.), в печальном выражении лица или как делали лицемеры фарисеи (см. Мф. гл. 23). Необходимость сокровенности открывается из самого свойства духовной жизни. Всякая жизнь, как физическая, так и духовная, зачинается в сокровенности. Зерно сначала в недрах земли пускает корни, потом уже росток постепенно выходит на поверхность земли и развивается. Если рано вынуть росток из земли, когда еще нет или мало корней, или если цветок, завязывающийся сначала в почке, прежде времени обнажить от покровов и развернуть, то росток и цветок скоро завянут от холода или зноя. Так и духовная жизнь, если, прежде нежели укоренятся в сердце, укрепятся добрые расположения, а страсти пока не будут подавлены, будет обнаруживаться во внешних набожных поступках, скоро может зачахнуть от зноя и холода, то есть от похвал или порицаний людских: добрые люди будут хвалить набожность и похвалами питать тщеславие, которое, как червь, в самом корне будет подъедать росток благочестия или, наподобие гнилости, испортит его, а нечестивые люди своими порицаниями, насмешками могут совершенно подавить набожные чувства, охладить ревность, ослабить любовь к благочестию, ввергнуть в скорбь, уныние и дать противное направление жизни. Диавол, не проникая во внутреннее святилище нашей души, о состоянии духовной жизни гадает только по внешним проявлениям ее в словах и поступках.

Если кто, не очистив своего сердца от страстей, не укрепив в себе добрых расположений, только по внешности выказывает благочестие, то тем раздражает, вооружает диавола против себя на брань и, не имея достаточных сил и искусства противоборствовать ему, может скоро пасть под тяжестью искушений. Или как если кто свои сокровища, вынесши из потаенной кладовой, показывает всем проходящим, то у вора невольно глаза разгораются на них, и он скорее, удобнее может украсть их; а скрытые в кладовой сокровища лучше могут сохраниться: хотя вор и догадывается о них, но не знает, что хранится в кладовой, не воспламеняется столько страстью к воровству и не имеет столько удобства похитить их. Да и от собственного самолюбия меньше бывает искушений при сокровенной жизни. А кто, не укоренив еще благочестия в сердце, выказывает его только в набожных словах, богомолье и некоторых набожных поступках, тот, останавливая свое внимание на внешней набожности своей, будет довольствоваться только ею, будет нравиться себе, тщеславиться, не подозревая, что сердце у него еще гнилое, и легко может впасть в духовную гордость, самообольщение и погибнуть[250]. Потому-то Спаситель и научает делать добрые дела так сокровенно, чтобы левая рука не знала, что делает правая (см. Мф. 6, 3), не обращать внимания, не любоваться своей добродетелью, не тщеславиться, не присвоять себе какой-либо заслуги или важности. А намеренное обнаружение набожности перед другими с целью заслужить от них похвалу есть явное обличение тщеславия, лицемерие, противное в глазах всех и добрых, и порочных людей, а тем более перед Богом, потому что лицемер злоупотребляет благочестием, самую добродетель или вид добродетели обращает в средство к удовлетворению своей страсти. Это уже не слабость, а произвольное извращение начал добра, это — ханжество, лицедейство, насмешка, поругание над благочестием. Потому-то Спаситель никого с такой силой не обличал, как лицемерных фарисеев и книжников (см. Мф. гл. 23), уподоблял их гробам окрашенным, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны всякой нечистоты, и внушал прежде очистить внутренность — сердце, тогда будет чиста и внешность — внешнее поведение. Потому, чтобы не казаться особняком и избегать тщеславия, надобно в большинстве случаев применяться к поведению окружающих нас благонамеренных людей.

Также надобно остерегаться, чтобы ревнитель благочестия, когда вначале имеет горячее усердие к подвижничеству, не доходил до чрезмерности в подвигах внешнего самоумерщвления, например посте, бдении, лишении сна, и не усильствовал скоро возвыситься к совершенству или получить высокие духовные дарования, потому что от чрезмерного напряжения силы душевные и телесные скоро расслабеют, оттого усердие охладевает и подвижник часто впадает в нерадение, за которым нередко следует увлечение страстями, падение среди искушений. Кто прежде времени ищет того, что приобретается долгим временем, тот не получит и того, что можно бы получить со временем. По лествице совершенства надобно восходить постепенно; одним скачком нельзя взойти на небо.

Если видишь, говорит святой Ефрем Сирин, что юный по своей воле восходит на небо, то удержи его, потому что это не полезно ему будет[251]. Кто хочет скоро возвышаться или получить высокие духовные дарования, тот подвергается опасности падения и гибели. В самом желании скорого возвышения и высоких даров скрывается гордость, которая сама есть падение, ведет к самообольщению, поруганию от бесов и к вечной погибели.

Святой Исаак Сирин говорит, что всякую вещь красит мера. Без меры обращается во вред и почитаемое прекрасным[252]. Всякого человека, который прежде совершенного обучения в деятельной жизни переходит к созерцательной, привлекаемый ее сладостью, не говорю уже — своей леностью, постигает гнев Божий[253]. Не должно нам прежде времени касаться великих мер (дарований), чтобы дарование Божие от скорости приятия оного не сделалось бесполезным, потому что легко полученное скоро и утрачивается; все же приобретенное с болезнью сердечной и хранится с осторожностью[254]. Если делаешь доброе перед Богом и даст тебе дарование, то умоли Его дать тебе познание, сколько прилично для тебя смириться, или приставить к тебе стража над дарованием, или взять у тебя оное, чтобы оно не было для тебя причиною погибели. Ибо не для всех безвредно хранить богатство[255]. Пока человек употребляет усилие, чтобы духовное снизошло к нему, оно не покоряется. И если дерзновенно возмечтает он, возведет взор к духовному и будет доходить до него разумением не вовремя, то скоро притупляется зрение его, и вместо действительного усматриваются им призраки и образы лукавого[256]. Всякому делу свой порядок, и всякому роду жизни известное время. Кто прежде времени начинает что сверх его меры, тот ничего не приобретает, а усугубляет только себе вред. Если вожделенно тебе это, то с радостью терпи то бесчестие, которое по Божию смотрению, а не по твоей воле постигнет тебя, и не смущайся, не питай ненависти к тому, кто бесчестит тебя[257].

Гораздо лучше, полезнее упражняться во внутреннем самоумерщвлении, именно: в смирении, отвержении своей воли, самоугодия, в терпении ежедневно встречающихся трудностей, лишений и скорбей, в кротости, сообразности во всем с волей Божиею и т. п. В этом вовсе никакого излишества нельзя опасаться, тогда как внешние подвиги самоумерщвления, хотя вообще и необходимы, однако же не больше имеют цены, как средства, ведущие к внутренним добродетелям.

Иногда случается, что и преуспевающие подвергаются искушениям гораздо сильнейшим, нежели в самом начале обращения. Но у таких происходят брани не от недостатка твердости, а от особенного распоряжения Божия. От тех, которые довольно укрепились в духовном подвижничестве, Бог по временам скрывает благодатную помощь и утешения, предоставляет самим потрудиться, чтобы больше напрягали свои силы в борьбе со страстями и искушениями, с большим усердием совершали подвиги благочестия не из-за утешений, а по любви к Богу и благочестию, лучше познали свои немощи и смирялись.

Иногда Бог попускает им подвергаться более сильным браням от страстей, огненным искушениям от врагов, которые часто колеблют разными сомнениями, смущениями веру, надежду, любовь к Богу, наводят через худых людей разные скорби, уничижения, напасти, чтобы, огнем скорбей совершеннее очистившись от всякой греховной нечистоты, по мере своих трудов, смирения, терпения, усердия и скорбей они получили награду в будущей жизни. Такое испытательное состояние долго продолжается, некоторыми уподобляется продолжительному, скорбному странствованию древних израильтян по Аравийской пустыне на пути к обетованной земле.

В это время нужно много иметь терпения, преданности воле Божией и опасения, как бы не поколебаться, такое состояние не почесть напрасным, безотрадным, опасным блуждением по сухой, бесплодной пустыне среди трудностей, лишений и разных нападений от врагов, не жалеть об оставлении в Египте лука, чеснока и мяса (см. Исх. 16, 3). В безутешном состоянии сухости сердца, уныния среди скорбей надобно заградить все источники или причины ослабления бодрости духа, ведущие к нерадению, и возбуждать, ободрять дух, воспламенять усердие соответственными средствами.

Как возбуждать ревность к нравственному совершенству

Нельзя ожидать никакого преуспеяния в нравственном совершенстве, если не будет в нас искреннего желания его. Желание это должно быть не вялое, а живое, деятельное, ревностное. Ревность к благочестию прежде и больше всего возбуждается страхом Божиим, как сказано выше[258]. В этом смысле он и называется в Священном Писании началом премудрости. Начало мудрости, а следовательно и благочестия, — страх Господень. Страх Господень — источник жизни, уклоняющий от сетей смерти (Притч. 1, 7; 14,27). Страх Божий, говорит святой Исаак Сирин, есть начало добродетели. Называется же он порождением веры и посевается в сердце, когда ум устранен от мирской рассеянности, чтобы кружащиеся от парения мысли свои собрать ему в размышлении о будущем восстановлении[259].

Святой авва Дорофей говорит, что страх Божий предшествует всякой добродетели, ибо начало премудрости — страх Господень (Пс. 110, 10), и без страха Божия никто не может совершить ни добродетели, ни чего-либо благого, ибо страхом Господним уклоняется всяк от зла (Притч. 15, 27)[260]. Отцы сказали, что человек приобретает страх Божий, если имеет память смерти и мучений, если каждый вечер испытывает себя, как он провел день, и каждое утро, как прошла ночь, если не будет дерзновенен в обращении и если будет находиться в близком общении с человеком, боящимся Бога. Говорят, что один брат спросил некоторого старца: «Что мне делать, отче, для того, чтобы бояться Бога?» Старец отвечал ему: «Иди, живи с человеком, боящимся Бога, и тем самым, что он боится Бога, научит и тебя бояться Бога». Отгоняем же страх Божий от себя тем, что делаем противное сему: не имеем ни памяти смертной, ни памяти мучений, тем, что не внимаем самим себе и не испытываем себя, как проводим время, но живем нерадиво и обращаемся с людьми, не имеющими страха Божия, и тем, что не охраняемся от дерзновения. Ибо ничто так не отгоняет от души страх Божий, как дерзость[261]. Ревность к благочестию возбуждается и возгревается также чтением Священного Писания и житий святых, молитвой, частым хождением к богослужению, участием в таинствах, размышлением о ничтожности благ и удовольствий чувственных, кратковременных, о превосходстве благ духовных, небесных, вечных.

Святой Григорий Великий говорит, что между удовольствиями плоти и духа различие то, что телесные удовольствия, пока не наслаждаются ими, воспламеняют сильное желание их, а когда насладятся ими, то от пресыщения возбуждают совершенное отвращение во вкушающем их. Напротив, духовные удовольствия, пока их нет, кажутся непривлекательными, а когда наслаждаются ими, то бывают вожделенны и вкушающий тем более алчет, чем более вкушает[262].

Иго Закона Христова надобно представлять благим, приятным и бремя легким, сообразным с потребностями нашей духовной природы и с нашими силами (см. Мф. 11, 30), и потому благочестие не должно считать суровым, лишенным удовольствия, радости — оно на все полезно, имея обетование жизни настоящей и будущей (1Тим. 4, 8).

При употреблении положительных средств для возбуждения ревности к благочестию надобно также заграждать и источники охлаждения усердия, по возможности удалять причины нерадения, каковы большей частью бывают:

вялость темперамента (флегматического), по которому многие ведут жизнь только животную;

пресыщение в пище, питье, а также слишком продолжительный сон;

излишние заботы о житейских делах и вещах, которые развлекают мысли, заставляют забывать главное дело спасения, очерствляют сердце, делают его холодным к священным предметам, притупляют вкус к духовным удовольствиям, порождают в нем привязанность к земным вещам;

обращение с людьми холодными к благочестию или вовсе нечестивыми, чтение светских книг, дышащих духом мира, страстей;

развлечение, рассеянность, гульбища, забавы, увеселения, светская музыка, даже праздные разговоры.

Блаженный Диадох говорит, что как из бани скоро выходит жар оттого, что часто отворяют дверь, так и душа скоро хладеет ко всему Божественному от многословия, внимание к себе ослабевает, добрые мысли рассеиваются, и остается в душе пустота через излишнее развлечение[263].

Святой Марк Подвижник говорит, что без сокрушения сердца невозможно совершенно избавиться от зла (греха); а сердце сокрушается от тройственного воздержания: от сна, пищи и телесного покоя. Ибо излишество оных производит сладострастие, сладострастие же принимает злые помыслы и противится молитве и приличному служению[264].

Подобно страху Божию и совесть может быть сильным побудителем к удалению от зла и к совершению добрых дел, только нужно ее усовершенствовать, чтобы она имела достаточную силу. Для этого надобно всегда соблюдать чистоту совести, при всяком деле надобно обращаться к голосу ее, одобряет или охуждает она задуманный поступок, внушения ее никогда не отвергать, в точности исполнять, совесть через это чутье утончится, нравственное чувство сделается нежнее, разборчивее, внушение сильнее, и приобретется совестливость, которая будет и верным руководителем в поступках, и сильным побудителем к удалению от грехов, и пособником добродетели[265].

О благоразумии

Разуму нашему прирождена идея истины, потребность и стремление к познанию истины, которой идеал заключается в Высочайшем Существе — Боге. Разум наш по врожденной любознательности старается познать все окружающие нас предметы, и сколько бы ни расширял круг своих знаний, не довольствуется отрывочными познаниями отдельных предметов, старается подвести их к общим, высшим началам и соединить их в одном высочайшем начале знания и бытия всего — Боге. Потому Бог есть первый, самый главный, высочайший предмет нашего познавания как по превосходству Своего совершеннейшего Существа, так и по нашей всецелой зависимости от Него по бытию (началу, продолжению и концу жизни) и по совершенствам, и по высшей пользе познания Бога, даже по обязанности знать Бога, исполнять волю Его, благоугождать Ему для прославления Его и для нашего счастья на земле и блаженства в вечности. А все прочее, существующее в мире, заслуживает нашего познания только в такой мере, в какой отражает на себе следы Божественных совершенств или пригодно нам для какого-нибудь полезного употребления. А если этого не иметь в виду, то познавание наше будет вовсе бесцельным, мелочным, суетным, бесполезным и труд — напрасным. Но и познание Бога, Божественных предметов и годных для нашего употребления вещей само по себе, без приложения к жизни, не имеет жизненной теплоты, останется бесплодным, как свет луны без теплоты не может оживлять природу. Теоретическое знание даже может быть вредным, потому что, по словам апостола, знание надмевает, а только любовь назидает (1Кор. 8, 1). Теоретическое знание не заключает само в себе последней цели; оно нужно главным образом для того, чтобы дать душевной деятельности верное направление, установить правильное отношение наше к Богу и познаваемым предметам; иначе сказать, главное назначение разума — быть руководителем главной действующей силы души — воли в подвигах добродетельных, в достижении высшего нравственного совершенства, так чтобы вернее прямым путем привести нас к последней цели нашей жизни — к возможному уподоблению и общению с Богом, источником жизни и всех благ, для вечного блаженства. Познания для лучшего устроения разных удобств внешней жизни, для более успешного приобретения выгод житейских, временных, хотя полезны для облегчения трудностей земной жизни, но без отношения к улучшению нравственности не имеют цены, даже могут давать пищу страстям, причинять душевный вред или, по крайней мере, останутся бесполезными, труд в приобретении их — напрасным; все это, по выражению Премудрого, будет суета сует.

Умноживший познания умножит и скорби (см. Еккл. 1, 14, 17–18; 2, 11). Приобретать много теоретических познаний, из них составлять множество книг — и конца не будет, и долгое занятие ими утомительно для тела. А конец слова, вся важность, вот в чем: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека (Еккл. 12, 12–13). Это есть главный долг всякого человека, от этого зависит и временное счастье, и вечное блаженство.

Но чтобы разум мог быть верным руководителем воли на пути добродетели, для этого надобно развить его до возможного совершенства, которое достигается частым упражнением в мышлении, еще лучше — образованием, так называемыми формальными науками, особенно логикой, приобретением необходимых познаний посредством обучения наукам, чтения книг, самостоятельного размышления, наблюдения и т. п.

Этого мало; надобно иметь рассудительность, благоразумие, которое состоит в том, чтобы наперед обдумывать, что и как нам надобно делать или оставить, для какой цели делать, какие лучшие средства употребить или какие препятствия устранить, обсудить все обстоятельства места, времени, лиц, потребности, последствия и другие принадлежности. Для этого, кроме знания многих вещей, нужно иметь много осмотрительности, зоркости, смышлености. А без рассудительности и доброе дело не будет добрым, потому что оно совершается или неблаговременно, или без нужды, или через меру, через силу, с ревностью не по разуму, или недостойным образом, неразумно, или с целью недоброй и т. п. Рассудительность есть правительница добродетелей. Не будь рассудительности, тогда и добродетель будет пороком. Добродетели всегда должны держаться середины между недостатком и излишеством. Отсюда у древних составилось золотое правило: добродетель в середине. Это — путь царский, которым должно проходить всякому. Крайности обе одинаково вредны, на правую или на левую сторону кто уклонится; например, чрезмерный пост так же вреден, как и невоздержание, пресыщение; чрезмерность бдения так же вредна, как и многоспание. А рассудительность предохраняет добродетели от крайностей, например: мудрость — с одной стороны, от презорства, лукавства, а с другой — от неразумия; целомудрие — с одной стороны, от окаменения, бесчувственности, а с другой — от сластолюбия; мужество — от дерзости и робости; правда — от суровости и поблажки[267]. Высший дар рассудительности, благоразумия дается от Бога только смиренномудрым[268].

Преподобный Кассиан говорит, что дар рассудительности и разумения Священного Писания приобретается не столько изучением наук, сколько молитвой и чистотой сердца[269].

О мужестве

Духу нашему прирождена идея добра, потребность и стремление к нему; воля наша в силу прирожденного нам нравственного закона стремится осуществлять добро в своих действиях. Но в настоящем растленном состоянии нашей природы стремление к добру ослаблено, а противное ему влечение к злу сильно, осуществление добра соединено с большими трудностями, препятствиями, требует больших усилий, — по словам Спасителя, Царство Божие с усилием приобретается (Мф. 11, 12). Для совершения подвигов благочестия, для преодоления разных трудностей на этом поприще нужна большая сила воли, крепость духа, мужество; при вялом желании, при слабости воли, нерешительном намерении ни в чем добром нельзя успеть; особенно нужно мужество для препобеждения разных искушений, неразлучных с добродетелью, для перенесения разных неприятностей, опасностей, телесных болезней, лишений, несчастных приключений, неизбежных в настоящей жизни, оскорблений, обид от злых людей и т. д. Здесь нужно великодушие — большое терпение и кротость. Дело терпения умерять, утолять скорбь, печаль, которыми поражают нас какие-нибудь несчастные приключения; а дело кротости удерживать гнев и мщение при нанесении нам обид. Хотя терпение и кротость прежде и больше всего проявляют мужество духа, но не меньше оно проявляется и в той силе, с какой обуздываются все прочие греховные влечения нашей испорченной природы.

Ибо что мужественнее, говорит Григорий Великий, как все движения души подчинить разуму, все вожделения плоти обуздать силой духа, собственную волю отвергнуть, презрев видимое, возлюбить невидимое.

Премудрый говорит, что долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города (Притч. 16, 32).

А какое дивное великодушие, мужество открывается в поступках апостола Павла, который говорит, что мы во всем являем себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах… в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах… нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся (2Кор. 6, 4-10). Я исполнен утешением, преизобилую радостью, при всей скорби нашей… Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа (2Кор. 7, 4; 12, 10).

Мужество нужно не только для перенесения искушений, бедствий, среди которых слабодушный легко может упасть духом, погибнуть, но оно нужно и для приобретения добродетелей. И чем больше кто употребляет усилий, преодолевает больше трудностей, тем тверже, совершеннее добродетель бывает и большую награду заслужит. Совершение без принуждения себя, без труда не есть дело, но дар, говорит преподобный Петр Дамасский[270].

Не дивись, говорит святой Исаак Сирин, что, когда приступаешь к добродетели, отовсюду источаются на тебя жестокие и сильные скорби, потому что и добродетелью не почитается та, совершение которой не сопровождается трудностью дела. Ибо по сему самому она и названа добродетелью. Добродетели обычно встречать затруднения; она достойна порицания, когда привязана к покою[271].

Как приобрести силу воли, мужество? Удалением всего того, что расслабляет душу, упражнением в подвигах самоотвержения, принуждением себя к деланию добрых дел. А расслабляет душу вместе с телом пресыщение в пище и питье, особенно лакомых, изнеженность тела, излишний сон, покой, бездеятельность, праздное препровождение времени, рассеянность, продолжительное счастье и все то, что питает страсти, которые, порабощая себе волю, делают ее слабой на добро[272]. Потому-то святые подвижники строги были в воздержании от пищи и пития, особенно лакомых, соблюдали умеренность во сне, утомляли свое тело то земными поклонами, то трудами, не нежили мягкой постелью, часто ложились на голой земле, жестком возглавии, носили колючие власяницы, вериги, не предавались душевной дремоте и излишнему покою телесному, который питает и возвращает страсти, часто подвергали себя холоду, зною, голоду, разным трудностям в пути, чтобы перенесением этих трудностей закалить свое здоровье телесное и душевное, приучиться к терпению. Укреплять волю можно и подвигами самоотвержения, например: хочется есть — откажи себе; хочется пить прежде времени — подожди до срока; хочется сказать праздное слово — удержись; хочется полюбопытствовать что-нибудь, откажи себе, — и тогда воля приучится повиноваться разуму и совести, сделается более послушной и твердой на добро[273].

Также надобно принуждать себя к деланию добрых дел — от частого принуждения себя рождается навык, который облегчает труд добродетели. Святой авва Дорофей говорит, что если бы мы хотели немного подвизаться, то мы не скорбели бы много и не испытывали бы трудностей; ибо если кто вначале понуждает себя, то, продолжая подвизаться, он мало-помалу преуспевает и потом с покоем совершает добродетели, поскольку Бог, видя, что он понуждает себя, подает ему помощь. Итак, будем понуждать себя, положим доброе начало, усердно пожелаем доброго, ибо хотя мы еще не достигли совершенства, но самое это желание есть уже начало нашего спасения. От этого желания мы начнем с помощью Божией и подвизаться, а через подвиг получаем помощь к стяжанию добродетелей. Потому-то некто из отцов сказал: «Отдай кровь, и приимешь дух», то есть подвизайся в добродетели[274].

Между главными средствами, укрепляющими наш дух среди несчастий, имеют особенную важность надежда на Бога и любовь к Богу. Надежда говорит: На Бога уповаю, не боюсь; что сделает мне человек?…Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться (Пс. 55, 12; 26, 1)? А любовь внушила апостолу Павлу сказать: Я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни… какая тварь не может отлучить нас от любви Божией (Рим. 8, 38–39). И пример Иисуса Христа укрепляет нас среди страданий (см. Евр. 12, 2–3); также и чаяние небесной награды за временные скорби облегчает тяготу их. Для укрепления духа полезно предвидеть угрожающие нам искушения, несчастия и размышлением, молитвой приготовлять себя к мужественному перенесению их.

Ибо предвиденные стрелы меньше поражают и мы терпеливее переносим бедствия мира, если ограждаемся против них щитом предведения. Кого непредвиденно постигает несчастие, на того оно, как враг на спящего, нападает[275].

Но надобно остерегаться даже и успевшим несколько в подвижничестве, чтобы не возмечтали о своих силах или одержанных победах, не полагались на свою твердость, не вдавались сами в опасности с излишней отважностью или по ревности не по разуму не вздумали подражать необыкновенным подвигам великих подвижников древних, хотя обыкновенно изнемогают и в бранях легких, ежедневных искушениях. Но надобно остерегаться и того, чтобы не раздумывать много о тех несчастьях и обидах, которым мы уже подверглись. Лучше во время тяжкой скорби мысли свои обращать на другие предметы, не давать воли воображению и утешать себя тем, что все это скоро пройдет и за скорби воздается награда на небе. Для облегчения горести полезно открывать ее другим, которые принимают в ней искреннее участие, могут подать утешение, ободрить дух.

О правде

Вторая добродетель воли есть правда, под которой разумеется правота действий воли, направление нравственности, согласное с врожденным нам нравственным законом, или Законом Божиим, естественным и откровенным, праведность, неповинность перед Богом и людьми, вообще — стремление к добру по требованию напечатленного в совести Закона, или по воле Божией, открытой нам в Священном Писании. Святой Максим Исповедник так понимает правду: «Если хочешь быть праведен, то воздай каждой в тебе части, то есть душе и телу, им принадлежащее. Мыслительной части души предоставь чтение, духовные созерцания и молитву; раздражительной (желательной) — духовную любовь, противоположную ненависти; вожделевательной (чувствующей) — целомудрие и воздержание и, наконец, плотской — пищу и одеяние, только необходимые»[276]. Добродетель правда, или праведность, в ряду прочих добродетелей имеет особенную важность. От правильного настроения воли, от доброй нравственности зависит полезное настроение умственных способностей, мир сердца, утешение совести, вообще спокойствие духа, мирное отношение к другим. От образования воли зависит все достоинство человека и полезность для общества; только при доброй нравственности человек может быть хорошим христианином, полезным гражданином и наследником Царства Небесного. А при дурной нравственности ни высокое образование ума, ни богатство разных познаний не доставят ни утешения совести, ни спокойствия духа и довольства своим состоянием. Умный человек без доброй воли будет только хитрым злодеем, и чем умнее, хитрее, тем вреднее он будет для общества. Хотя образование ума и сердца нужно для возвышения нравственности, но недостаток образования воли не может быть восполнен успехами в развитии ума, а при доброй нравственности недостаток развития ума не будет препятствием к внутреннему и внешнему благосостоянию, временному и вечному спасению. И на небе обещается от Бога награда не за обширные познания, не за горячие чувствования, а за нравственную чистоту, за добродетели. Правда, пока человек живет в бренной, долупреклонной плоти, среди сетей искушений, повсюду расставленных на поприще земной жизни, не может быть совершенно праведным, ни в чем неповинным; по словам Премудрого, и праведник семь раз в день падает — то по неведению, то по забвению, то по оплошности, то по немощи плоти, то по внезапному увлечению, сильному искушению, то в мыслях по страсти тщеславия, то празднословием, а иногда и поступками. Но при этом весьма важно постоянно сохранять в душе доброе направление воли, стремление к добру. Потому праведник, хотя и падает, но не разбивается, — Господь поддерживает его (см. Притч. 24, 16; Пс. 36, 24), и он скоро восстает от падения, которое, может быть, послужит ему большим побуждением к большей бдительности над собою, к большему смирению перед Богом и людьми. Апостол Петр глубоко пал, когда по немощи человеческой, по страху отрекся от своего Учителя и Господа, но при добром настроении воли, при любви к добру и Богу скоро встал — раскаялся, исправился. И это падение послужило ему к более глубокому смирению, которое предохраняло его от греха сатаны, упавшего с неба невозвратно. Иуда Искариот при дурном настроении воли пал и разбился.

Как же приобрести эту добродетель? Добродетель эта объемлет все стороны нравственной жизни; потому нужны для нее вообще все те средства, о которых сказано выше. В частности, нужно иметь ясное познание Закона, верно понимать дух и цель его, уметь прилагать правила его к частным поступкам и случаям жизни, знать лучшие средства для достижения желаемых нравственных целей, чаще испытывать свое нравственное состояние, свои поступки и всю жизнь поверять, сличать с Законом Божиим, замечать, что хорошего и что худого сделано нами ежедневно, понуждать себя к деланию добрых дел и к удалению от всего противного закону. Особенно надобно стараться более и более очищать и усиливать в себе нравственное чувство, внимательнее прислушиваться к голосу совести, как сказано выше, при всяком предпринимаемом деле спрашивать совесть, хорошо ли это, полезно ли, угодно ли Богу; в утвердительном случае надобно исполнить, а в случае сомнительном лучше оставить дело; чувство стыда не подавлять, а оставить то дело, которое возбуждает стыд. Возвышенная совестливость, стыдливость — лучший охранитель добродетелей. Но вернее всего ожидать оправдания от искупительных заслуг Иисуса Христа и от Его благодати, сообщаемой нам в Святых Таинствах. Нет ни в ком ином спасения, кроме Иисуса Христа, говорит апостол. Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись (Деян. 4, 12). Делами закона не оправдается пред Ним никакая плоть. Ныне люди оправдываются даром, по благодати Божией, искуплением во Христе Иисусе, Которого Бог предложил в жертву умилостивления… через веру в кровь Его (Рим. 3, 20, 24–25).

О воздержании

Добродетель воздержания, или целомудрия, относится к образованию сердца. Сердце, способность чувствующая, ощущает все перемены, происходящие в нашей душе и теле, и впечатления внешних предметов. Если эти предметы своим действием или влиянием на нас благоприятствуют стройному течению нашей жизни, то в сердце бывает чувствование приятное, удовольствие, радость, которая расширяет сердце, возбуждает жизненную теплоту, живость; в противном случае сердце чувствует скорбь, которая стесняет, иссушает сердце и жизнь делает тягостной. Но существенное свойство и потребность нашего сердца — стремиться к наслаждению Божественной красотой, созерцаемой в Божественных совершенствах и в отражении их на разных существах и вещах, на творении Божием, так как духу нашему прирождена идея красоты, которой идеал заключается в Боге. Если что достойно имени истинной красоты в видимом мире, то это только то, что отражает на себе совершенства Божии — премудрость, благость, всемогущество, в нравственных существах — святость, любовь, правосудие. Но в настоящем греховном состоянии сердце наше по влечению инстинктивных потребностей увлекается больше к наслаждению чувственными удовольствиями, которые, как материальные, несродные нашему духу, созданному по образу и подобию Божию, не удовлетворяют его жажды и, возбуждая горячечный жар, тем больше усиливают томительную жажду, чем больше кто предается чувственным наслаждениям, льстящим плоти. Они отравляют наше сердце, расстраивают, расслабляют, оскверняют дух; со спасением души они несовместимы. Потому от непозволенных удовольствий надобно совершенно воздерживаться и позволенными удовольствиями надобно пользоваться умеренно, с благоразумной осторожностью, только по требованию крайней нужды, без пристрастия. Это — отрицательная сторона добродетели, а положительную сторону составляет целомудрие — целое, здравое, нерастленное состояние сердца, или живость и нравственная чистота чувствований.

Слово «целомудрие» указывает на то, что сердце должно находиться под руководством здравого разума и от него зависеть. Если мудрование разума цело, здраво, согласно с Законом Божиим, не испорчено страстями, то и сердце, руководимое таким разумом, бывает здорово, имеет жизненную теплоту, живость, не растлено грехом, не порабощено страстям, имеет нравственно чистые чувствования. Один подвижник благочестия говорит, что целомудрие находится между двумя крайностями: окаменением, бесчувственностью сердца и необузданностью — и относится не к чревоугодию только и сладострастию, но и ко всякой страсти и помыслу, не угодным Богу. Целомудрие укрощает все страсти, удерживает бессловесные (животные, чувственные) стремления души и тела и направляет их к Богу[277]. Окаменению, бесчувственности противополагается живость чувствований, а сладострастию — чистота, которые (живость и чистота) необходимы для образования и благосостояния сердца и вообще всех способностей души. Окаменение, бесчувственность — болезненное состояние; паралич сердца, иссушая его, делает жизнь безотрадной, скучной, тягостной, ослабляет и другие способности души, останавливает их деятельность, может привести к унынию и отчаянию, которое есть смерть для души. Напротив, живость чувствований — веселие, расширяя сердце, умножая полноту чувств, услаждает наше бытие, делает жизнь отрадной и бессмертие вожделенным благом. Теплота сердечная, живость чувствований имеют благотворное влияние и на другие способности — ум и волю, сообщает им живость, бодрость. В каких предметах сердце находит удовольствие, к тем склоняет мысли и желания, сообщает этим последним больше живучести, продолжительности, плодовитости. Особенно в трудных подвигах добродетели очень важно и нужно участие сердца, его воодушевление. А мысли и желания, не прочувствованные сердцем, не согретые им, бывают большей частью сухи, вялы, безжизненны и скоро пролетают бесследно. Потому-то сердце есть корень жизни, по словам Премудрого (см. Притч. 4, 23); потому он и советует больше всего хранить его. Но для благосостояния сердца, для того, чтобы оно имело благотворное влияние на другие способности, нужно стараться не доводить живость его за пределы умеренности, до чрезмерного возбуждения чувствований, потому что чрезмерное возбуждение чувствований расстраивает, подавляет деятельность ума и воли, нарушает гармонию разумно-свободной жизни и, по психологическим законам не имея возможности долго продолжаться, влечет за собой тем большее расслабление сердца и всего духа, чем напряженнее было возбуждение, и, что хуже всего, может довести до опасной мечтательности, даже до исступления, умопомешательства.

Теплота, живость сердца есть свойство больше психологическое. Важнее его нравственное качество — чистота сердца, которая состоит в том, что сердце не привлекается, не услаждается ничем плотским, греховным, радуется только о истине, добре, святости, о Боге. Если сердце чисто, не заражено никакой страстью, стремится только к наслаждению духовными, небесными благами, то оно дает доброе направление и деятельности ума и воли — все мысли и желания устремляет только к духовному, Божественному, все силы душевные сосредоточивает в одном главном деле спасения, в люблении Бога и угождении Ему.

Но чистота сердца — дело нелегкое и не скоро приобретается. Так как главный враг ее — сладострастие, то воздержание от удовольствий сладострастия и всего того, что ведет к нему, есть лучшее средство к приобретению чистоты. Более строгие подвижники для приобретения чистоты сердца воздерживаются даже и от позволенных удовольствий, пользуются некоторыми только по требованию необходимости, без пристрастия к ним, бдительно охраняют свое сердце от всяких прилогов вражиих — худых помыслов, желаний, от всякой страсти. Всякая страсть, как болезнь души, — особенно гнев, гордость, зависть, ненависть, злоба, — оскверняют, очерствляют сердце; скука, происходящая, от праздности, бездеятельности, подавляет чувствительность, расслабляет и весь дух; продолжительная скорбь, переходящая наконец в меланхолию, иссушает сердце. Удаление этих причин будет благоприятствовать оживлению сердца. Благоприятствует этому также частое созерцание величия дивной красоты небес, усеянных мириадами разноцветных звезд, совершающих движение по своим орбитам с дивной правильностью, гармонией; созерцание красоты, блистающей во всех царствах природы — органической, неорганической, животной; только для усмотрения здесь красоты нужно иметь разумный, светлый взгляд на природу. Такой взгляд раскрывают особенно науки естественные: астрономия, физика, ботаника, минералогия, геология, зоология, отчасти химия. Возбуждению сердца, оживлению чувствований могут благоприятствовать и художественные произведения: картины, поэзия, музыка, искусное пение, но только если они религиозного характера. А светская поэзия, музыка и пение возбуждают только страсти. Живость чувствований много поддерживается также частым дружеским обращением, искренней беседой с добрыми, чувствительными, благочестивыми людьми. Святой Давид любил рассматривать небеса, украшенные солнцем, луной, бесчисленным множеством звезд, блистающих разноцветными огнями, и, восхищаясь их величием и красотой, в восторге восклицал: Небеса проповедуют славу Божию (Пс. 18, 2)! А в Законе Господнем он находил еще больше красоты совершенств Божиих и больше наслаждения (см. Пс. 18, 2-12; 118, 103). Святые подвижники находили отраду сердца и освящение его в благоговейном псалмопении, в сыновней беседе с Богом, или молитве, размышлении о Боге и Его совершенствах.

Вера есть согласие нашего ума на принятие истин, сообщаемых нам от Бога и заключенных в Священном Писании. Когда же убеждение ума в истинности учения, сообщенного от Бога, доходит до глубины сердца, которое, услаждаясь истинностью и благотворностью этого учения, располагается к нему, тогда вера будет уже сердечным принятием Божественного учения.

Предмет веры

Предмет веры составляет вообще все Божественное откровение, заключенное в Священном Писании, а особенно те весьма важные истины, которые изложены в Символе Веры, именно: Бог есть дух совершеннейший, вечный, вездесущий, всемогущий, всеведущий, премудрый, всесвободный, святейший, правосуднейший, всеблагий, истинный, блаженный. Он есть один по существу, а по лицам троичен: Бог Отец нерожденный, Сын, рожденный от Отца, и Святой Дух, исходящий от Отца. Сей Триипостасный Бог есть Творец мира духовного и вещественного, о всем сотворенном промышляет, то есть сохраняет, поддерживает жизнь всех тварей, сообщает им силы, все блага, потребные для жизни, и средства к достижению назначенных им целей, все направляет к высшим целям, все содержит в порядке. Особенно Бог промышляет о людях, как о лучшем Своем творении на земле, и столько возлюбил их, что для спасения их от грехов и вечного мучения послал на землю Своего Единородного Сына, то есть благоволил, чтобы Он воплотился, принял естество человеческое, в нем совершил искупление людей, чтобы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3, 16). Первородный грех от прародителей путем рождения распространился во всех людях, как ядом отравил все их существо, растлил душу и тело, так что люди сами собой не имели ни средств, ни сил исправить порчу своей природы, избавиться от грехов и осуждения на вечное мучение за них. Сын Божий по любви к людям добровольно принял на Себя дело искупления рода человеческого от грехов и вечной погибели, только Он один и мог спасти людей (см. Деян. 4, 12; 1Тим. 2, 5–6) и спас тем, что научил людей истинному познанию и почитанию Бога и другим истинам, которые необходимо знать для достижения спасения, преподал закон, руководствующий к богоугодной жизни и вечному блаженству; Своим совершенным послушанием Богу Отцу, точным исполнением Закона Божия и вообще воли Бога Отца вознаградил опущенное людьми добро, которое они должны были делать по требованию Закона Божия, Своими страданиями и крестной смертью заплатил за нас долг правосудию Божию, которое требовало наказать людей за грехи по мере их вины. Спаситель этим не только снял с нас вину, доставил оправдание, избавил от осуждения на вечное мучение, которому все мы подлежали за грехи, но еще заслужил для нас благоволение Божие, исходатайствовал и послал благодать Святого Духа, необходимую для возрождения людей, просвещения, освящения, укрепления. Если Бог милует и спасает нас, то спасает единственно ради заслуг послушания и страданий Иисуса Христа, а не за наши заслуги, которых мы и не можем ничем оказать Богу. С нашей стороны для спасения требуется усвоить себе учение, заслуги Иисуса Христа и благодать Святого Духа всеми силами души — умом, волей и сердцем, то есть веровать в Иисуса Христа, веровать и всему тому, чему Он учил и что совершил для нашего спасения, любить Его, исполнять Его волю, или заповеди, всю надежду спасения, блаженства возлагать на Него одного, должны вступить в завет или союз с Ним — креститься с обязательством умереть для греха и жить только для Бога, по воле Божией, для прославления Бога Отца, Сына и Святого Духа; должны пользоваться также и другими таинствами, установленными Иисусом Христом, через которые сообщается благодать Святого Духа, необходимая для вспомоществования в исполнении заповедей Божиих и для достижения спасения. В конце мира Сын Божий по воскресении всех умерших опять придет со славой судить всех людей, воздаст каждому по делам: сохранивших правую веру в Него, очистившихся от грехов благодатию Божией и по силам исполнявших заповеди Божии Он введет в Царство Небесное для вечного блаженства, а неверовавшим в Него и всем закоренелым грешникам назначит участь, сообразную с их нравственными свойствами и делами. Вот самые главные предметы веры, которые необходимо знать и принимать всякому для достижения вечного спасения.

Необходимость веры

Необходимость веры в Бога очевидна всякому благомыслящему человеку. Бог есть Творец и верховный Правитель мира. От Него мы получили жизнь, постоянно получаем силы, средства, разные блага для продолжения жизни, все дары счастия для наслаждения, от Него вполне зависим во всех обстоятельствах жизни и смерти. Потому мы необходимо должны Ему покоряться, служить, благоугождать, исполнять Его волю, чтобы удостоиться Его милости. А для этого, очевидно, надобно наперед знать Бога, Его совершенства, волю, закон; чего не знаем, того и не можем желать (ignoti nulla cupido) и исполнять, не можем и угождать Богу, а от этого неизбежно произойдет все наше бедствие, погибель. Потому знание Бога составляет жизнь для нашего духа, животворное начало наших богоугодных действий. Спаситель говорит: Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа (Ин. 17, 3). Но посредством одного умозрения и опыта, без помощи откровения Божия, нельзя приобрести верные познания о Боге и небесных предметах, тем более что разум наш в настоящем греховном состоянии поврежден, часто помрачается страстями, как глаза — темною водою или желтухой. Потому если мы многих и близких к нам земных предметов, подлежащих нашим чувствам и наблюдению, не знаем хорошо, то тем более небесные предметы, удаленные от нашего наблюдения, как можем ясно, правильно познавать без помощи откровения Божия (см. Ин. 3, 12–13)? Евангелие говорит: Бога не видел никто никогда; только Единородный Сын Божий, сущий в недре Отчем, Он явил нам Его (Ин. 1, 18) — сообщил верное, возможно полное познание о Боге.

Многие из этих познаний превышают наш разум и принимаются, усвояются только верой, а без веры в откровение, не имея верного познания Бога, не зная Его воли, нельзя и почитать Его, нельзя и угодить Ему. Не всякое почитание угодно Богу. Языческое почитание Бога в лице идолов или служение Ему принесением людей в жертву противно Ему, возбуждает гнев Его. Почитание и служение Богу, как Духу, должно быть такое, какое Ему угодно, по Его же наставлению, должно быть духовное, сообразное с Его величием, святостью и другими совершенствами. Как будут призывать или исповедовать Того, в Которого не уверовали (см. Рим. 10, 14)? Потому апостол и говорит, что без веры угодить Богу невозможно (Евр. 11, 6). Кто хочет приблизиться к Богу, тот должен веровать тому, что Он есть, существует и что Он воздает каждому по делам. Особенно при настоящем растленном состоянии людей необходима вера в Иисуса Христа — единственного Искупителя и Ходатая перед правдою Божиею — для усвоения Его искупительных заслуг и для получения исходатайствованной Им благодати Святого Духа, которая совершенно необходима нам для возрождения, освящения и без которой невозможно избавиться от прирожденной порчи греховной, освободиться от виновности и осуждения на вечное мучение за произвольные грехи, делающие нас чадами гнева Божия (см. Ин. 3, 5–7; Еф. 2, 3–8; Тит. 3, 5–6), потому невозможно и спастись; как говорит апостол: Нет другого имени под небом, данного человекам, кроме имени Иисуса Христа, которым надлежало бы нам спастись (Деян. 4, 12). И Спаситель говорит: Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне… без Меня не можете делать ничего (Ин. 15, 4–5). Потому верующий в Сына Божия имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем (Ин. 3, 36). Кто будет веровать в Сына Божия и крестится, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет (Мк. 16, 16).

Потому вера в Иисуса Христа есть начало, основание нашего спасения и утверждается на всеведении, истинности и благодати Божией, то есть Бог, как всеведущий и истинный, знает все вполне, не может ни обманываться, ни обманывать и, как благий, сообщает нам только полезное для нашего блага, для вечного спасения; и мы, веря словам Божиим больше, нежели своему разуму, свой разум, так сказать, приносим в жертву Богу истинному, почитаем Его как источник истины и всех благ, свидетельствуем свою покорность, преданность Ему, как благому, верховному Владыке мира. А не верить Богу значит оскорблять Его и произвольно лишать себя тех благ, какие получаются от Бога через веру. Святые подвижники говорят, что вера порождает желание добра и страх мучений; желание лучшего и страх мучений побуждают к точному соблюдению заповедей Божиих; соблюдением заповедей составляется действенная добродетель, которой плод есть чистая молитва и любовь[278].

Необходимость православной веры

Каждому надобно знать, что не всякая вера спасительна, а только та, которую содержит Православная Церковь. Хотя источник веры один — Священное Писание со Священным Преданием, но разные люди под влиянием страстей разно понимают и толкуют содержащееся в них учение, не всегда согласно с намерением Духа Божия — виновника откровения. Оттого появились разные исповедания веры христианской. А оно должно быть одно, потому что одно дано всем от Бога откровенное учение; у всех людей как одинакова природа, так одни и законы мышления, потому и понимание одних и тех же предметов должно быть у всех одинаково, как говорит и апостол, старайтесь соблюдать единство духа — единодушие, единомыслие, согласие в образе мыслей о предметах веры — в союзе мира, потому что все вы — одно тело Церкви, и один дух Христов в вас, так как вы и призваны к одной надежде вашего звания (Еф. 4, 3–6), то есть к наследию Царства Небесного, где все удостоившиеся будут составлять одно единодушное общество, в котором не будет и не должно быть разномыслия, а непременно должно быть единомыслие, необходимое для утверждения в единодушии и взаимной любви. Глава этого общества есть и будет один Господь Иисус Христос — единственный Искупитель всех; потому должна быть одна и вера, одно и крещение — единственное средство для возрождения, оправдания и спасения, так как и Бог один у всех, единственный Отец всем нам. А разность исповеданий веры показывает несогласие их с истиной; истинное исповедание должно быть одно, как одна истина.

Истинность исповедания веры нашей Православной Церкви подтверждается тем, что вера от святых апостолов передана их преемникам — святым отцам, представителям Церкви. Святые отцы, жившие ближе к апостольскому веку, лучше, вернее понимали букву и дух писаний апостольских. Отличаясь высоким духовным просвещением, благодатным озарением и святостью жизни, правильнее понимали высокие истины Божественного откровения, нежели новейшие мудрователи, общим согласием многих представителей всех Церквей на Вселенских Соборах уяснили подробно, определительно изложили догматы веры, даже иные чудотворениями подтвердили истинность учения веры и правила христианской жизни, изложенные ими. Эта вера апостольская, отеческая без всяких изменений и прибавлений сохранилась в Православной Восточной Церкви до наших времен. Прочие христианские исповедания Западной Церкви произошли уже после времен Вселенских Соборов, и виновники их не только не отличались ни высоким духовным просвещением (которое надобно отличать от мирского образования в науках), ни святостью жизни, ни благодатными дарованиями, но явно заражены были духом гордости, своеволия и от благомыслящих пастырей Церкви подвергались справедливым обличениям в новизне и неправоте учения. Истинность, богоугодность веры нашей Православной Церкви подтверждается и тем, что Бог почти в каждом веке доселе прославлял нетлением и чудотворениями святых мощей угодников Божиих, в нашей Восточной Церкви исповедовавших православную веру и спасавшихся по руководству правил святых отцов вселенских, чего в других исповеданиях христианских нет с тех пор, как западные церкви отделились от Православной Восточной Церкви. Другие исповедания — произведения суемудрых людей поздних времен, после семи Вселенских Соборов, как не согласные с Божественной истиной и с волей Божией, не ведут к спасению. Замечательно, что и святые иконы чудотворные в разные времена являлись только в Православной Церкви, и теперь во многих местах нашего отечества совершаются чудотворения от этих икон, чего нет ни у раскольников наших, ни в западных церквах. Это явный знак правоты, богоугодности нашей православной веры и Церкви. Да и характер нравственной жизни, дух благочестия у подвижников Православной Церкви сообразнее с духом Евангелия и с правилами древних святых отцов, нежели как это замечается у наших раскольников и монашеских орденов Западной Церкви. Это — дух смирения, самоотвержения, любви с благодатным помазанием.

Средства к укреплению веры

Вера и зачинается, и утверждается смирением, то есть сознанием недостаточности, тупости, удобопогрешительности нашего разума в понимании небесных предметов, которые по своей высоте и таинственности, не прозреваемой умом, омрачаемым страстями, далеко превышают наш разум. Сколько небесные истины высоки, столько же необходимо знать их для достижения спасения и потому необходимо принимать их на веру, тем более что эти истины открывает нам Сам Бог, Которому нельзя не верить и нельзя не повиноваться без оскорбления Его.

Для утверждения веры нужно чаще и внимательнее рассматривать открытые нам Богом истины, изложенные в Священном Писании, размышлением уяснять и глубже в сердце напечатлевать их. Как свет солнечный тем более являет свое благотворное действие в растениях, чем более обращены и открыты они к нему, так и Божественное учение тем более просвещает и животворит верующих, чем открытее к нему умы и сердца их. Свет яснее всего свидетельствует сам о себе; нужно только иметь чистый взор, глаза, не помраченные темной водой или желтухой.

В случае недоумений, сомнений не надобно полагаться на свой разум, толковать по-своему, а лучше за уяснением истины, советом обратиться к пастырю Церкви, знающему хорошо учение святых отцов и вообще Православной Церкви, которая не может погрешать под управлением Духа Божия, всегда присущего ей. Притом и самим надобно упражнять, утверждать свою веру, например, когда молимся, то оком веры должно взирать на Бога, присущего нам; когда исповедуемся, то в лице священника должно представлять не человека, а Самого Иисуса Христа; когда приступаем к причащению, то должно верить, что, под видом хлеба и вина причащаясь Тела и Крови Христовой, соединяемся с Самим Иисусом Христом, присущим в таинстве; когда постигают нас искушения, должно возводить очи к Небесному Царю и Правителю мира, без воли Которого ничего не может случиться с нами и т. п.

Но поскольку и сама вера православная, спасительная есть дар Божий (см. Еф. 2, 8; Флп. 1, 29; Лк. 22, 32), и апостолы просили Спасителя умножить их веру (см. Лк. 17, 5), без которой невозможно получить оправдание и спасение (см. Рим. 1, 17; 3, 18; Евр. 10, 38), то будем и мы молить Господа, чтобы Он даровал и укрепил в нас веру, чтобы нам не впасть в сомнения, суемудрие, суеверия или холодность к вере и спасению; особенно нужна молитва об укреплении веры, когда диавол колеблет ее разными сомнениями, стараясь довести до неверия, как это нередко бывает и с ревностными подвижниками, которые знают, что враг нашего спасения диавол не оставляет ни одной добродетели в них без искушения.

Сердцу нашему свойственно стремиться к наслаждению сродными ему благами, которые бы услаждали, согревали его, расширяли круг жизни, делали жизнь отрадной, вожделенной. При всем, чего бы мы ни желали, что ни предпринимали бы, всегда поставляем целью достижение какого-либо блага. Но земные, временные блага, каковы бы они ни были, не утоляют вполне жажды нашего сердца; по врожденной нашему духу идее красоты, идеал которой заключается в Боге, сердце наше стремится преимущественно к наслаждению Божественной красотой, небесными благами. Но как земные, временные, так и небесные блага зависят вполне от Бога. Бог, даровав нам жизнь, дает силы и средства к продолжению жизни, Своим Промыслом охраняет наше благополучие от разных бед и зол, посылает помощь для совершения добрых дел и для избежания грехов и их последствий — несчастий. Мы всегда во всем от Него зависим, на Его помощь надеемся, так сказать, опираемся и от Него ожидаем всех благ. Так как главный предмет наших желаний — блага небесные, которые, впрочем, не даются нам в этой жизни, а обещаны Богом в будущей жизни, то мы и стремимся к ним с надеждой.

В этом смысле апостол и говорит, что мы спасены в надежде (Рим. 8, 24), то есть, избавившись от грехов и их последствий, оправдавшись заслугами Христа, мы получили здесь только начатки духовных даров и благ в залог, а вся полнота их обещана Богом в будущей жизни, и мы стремимся к ним с надеждой получить их.

Важность надежды

Важность надежды открывается из важности и необходимости тех благ, которые составляют предмет надежды, каковы суть относящиеся к внешней жизни силы и средства к поддержанию и продолжению жизни (пища, одежда, жилище, плодородие земли, благорастворение воздуха), здоровье, благополучие, такое устроение обстоятельств, которое бы содействовало к нашему спасению; духовные блага: отпущение грехов, сообщение благодати, которая просвещает наш разум светом боговидения, укрепляет слабую нашу волю в делании добра, в подвигах благочестия, освящает и услаждает наше сердце, приводит в состояние сынов и наследников Божиих и к вечному блаженству в Царстве Небесном.

Блага эти совершенно необходимы нам для продолжения жизни и для счастия, и Бог, от Которого они вполне зависят, по Своей благости обещал нам сообщить их, если только мы будем ревностно употреблять назначенные Богом средства и стремиться к ним с надеждой. Надежда необходима, потому что надежда ободряет наш дух среди самых трудных обстоятельств, воодушевляет ревностью к самым трудным подвигам добродетели и благочестия с уверенностью, что мы не напрасно трудимся, непременно получим желаемое по благости Божией[279].

А если отнять надежду на получение благ, то трудиться без цели, без пользы, напрасно никто не будет; не будет ни охоты, ни решимости на труды, ни постоянства и твердости в подвигах добродетели и благочестия; человек впадает в бездеятельность, малодушие, отчаяние, которое расслабляет все силы души, подавляет, убивает душу, самую жизнь делает тягостной, невыносимой и заставляет предпочитать ей смерть. Что якорь для корабля на бурном море, то надежда для души в житейском море (см. Евр. 6, 19).

Основание надежды

Чем важнее для нас надежда, тем она должна быть тверже. Она основывается на вере в Промысел Божий, естественный, благодатный. Бог, по Своей благодати даровав жизнь Своим творениям, дарует им и все необходимое для поддержания, продолжения жизни и благосостояния их. Особенно Бог промышляет о людях, все обстоятельства их жизни направляет к высшим целям — к нравственному усовершенствованию, спасению и вечному блаженству в Царстве Небесном, которое Он обещал даровать всем под условием выполнения всех наших священных обязанностей и употребления средств, назначенных Богом. Надежда основывается и на обетовании, а обетования Божии основываются, утверждаются на верности Божией, по которой Он не может не выполнить обещанного. Апостол говорит: Будем держаться исповедания упования неуклонно, ибо верен Обещавший (Евр. 10, 23; см. также Чис. 23, 19; 1Цар. 15, 29). Как всеведущий и премудрый, Бог знает все, что возможно, полезно и необходимо для нас и как удобоисполнимо (см. Лк. 12, 16 и далее). Как всемогущий, Он может все сделать, что ни захочет (см. Лк. 1, 37). Как благий, Он хочет, даже поставляет, так сказать, за удовольствие сообщать Свои блага всем, кто только достоин или способен принять их. Бог столько возлюбил нас, говорит апостол, что и возлюбленного единородного Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего (Рим. 8, 32) ?

Средства к утверждению надежды

Надежда как основывается на вере, так и утверждается вместе с утверждением веры в Промысел Божий. Кто верит словам Спасителя (см. Мф. 6, 25–33; Пс. 54, 23), что Бог промышляет даже о малых птицах и о полевых цветах, тем более о людях, тот будет возлагать и надежду на Бога во всех своих нуждах и обстоятельствах жизни. Нужно только, по слову Спасителя, прежде всего искать Царства Божия и правды Его, а все прочее, нужное для земной жизни, Бог по Своей благости дает нам, если, впрочем, и сами мы будем употреблять и труд, и законные средства к тому. От нас требуется старание и труд, а успех труда вполне зависит от Бога. Да и при усердном труде не надобно иметь усильной настойчивости, чтобы все было по нашему желанию; эта настойчивость будет только ослаблять надежду на Бога, противиться действиям Промысла Божия.

А лучше во всем возлагать надежду на Бога с полной преданностью воле Божией и с уверенностью, что Бог, как всеведущий, лучше нас знает наши нужды, что нам полезно, что вредно; как благий, Он доставил нам только то, что нам полезнее; часто вместо внешних благ, которые мы усильно ищем, Он хочет дать нам блага духовные, необходимые для вечного спасения, а что препятствует спасению, того не дает. И благоразумная мать прихотливому ребенку не дает сладкого кушанья, которое усиливает в нем болезнь, а иногда дает горькое лекарство, которое исцеляет недуги любимого дитяти. Так и Бог поступает с нами в рассуждении не только вещественных, но и духовных благ. Он главным образом имеет в виду наше душевное спасение, вечное блаженство, к которому все направляет, и Ему, как всемогущему, ничто не может воспрепятствовать, кроме нашего сопротивления.

Правда, наши грехи удаляют нас от Бога, ослабляют нашу надежду на Него. Но надобно помнить, что Бог есть беспредельная благость, любовь. Он столько возлюбил нас, что возлюбленного Сына Своего предал на смерть, чтобы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3, 16). Хотя и правосудие Божие так же беспредельно, как и милосердие, но Иисус Христос Своим послушанием Богу Отцу, невинными страданиями и крестной смертью за всех верующих в Него вполне удовлетворил правосудию Божию, и теперь, по выражению Церкви (четвертая и седьмая молитвы ко причащению), нет греха, побеждающего милосердие Божие, только бы грешник сам произвольно не закосневал в грехах, с верой в заслуги Иисуса Христа каялся, просил прощения в них, и Бог ради заслуг возлюбленного Своего Сына, без сомнения, простит все грехи. В этом смысле апостол называет Иисуса Христа надеждой нашей, то есть надежда спасения основывается на заслугах Иисуса Христа и на силе Его ходатайства о нас (см. 1Тим. 1, 1). Для утверждения надежды на Бога полезно читать Священное Писание, особенно те места, в которых содержится учение о действиях Промысла Божия, естественных и благодатных, о людях и даже о всех тварях, как бы они ни казались маловажными.

Также полезно читать жизнеописания святых, которые, возлагая надежду на Бога во всем, касающемся не только внешней жизни, но и душевного спасения, удостаивались особенного покровительства Промысла Божия; иные из великих грешников, обращаясь на путь покаяния, благочестия, спасались верой и надеждой на заслуги Иисуса Христа, и надежда их приводила к мирному пристанищу блаженной вечности.

Лучшее средство к утверждению надежды на Бога есть добродетельная жизнь. При праведной жизни и чистоте совести больше бывает дерзновения к Богу, больше и надежды на Него. Апостол говорит: Возлюбленные! если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение (свободный доступ) к Богу; и, чего ни попросим, получим от Него, потому что соблюдаем заповеди Его и делаем благоугодное пред Ним (1Ин. 3, 21–22). Потому-то бегает нечестивый, хотя никто не гонится за ним, будучи смущаем в совести страхом гнева Божия, а праведник, как лев, благодушен в надежде на Бога (см. Притч. 28, 1).

Святой Исаак Сирин говорит, что человек не может приобрести надежды на Бога, если прежде в своей мере не исполнял воли Его. Ибо надежда на Бога и мужество сердца рождаются от свидетельства совести, и только при истинном свидетельстве ума нашего мы имеем упование на Бога. Свидетельство же ума состоит в том, что совесть нимало не осуждает человека, будто бы вознерадел о чем-либо таком, к чему он обязан по мере сил своих. Если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение к Богу (1Ин. 3, 21). Надежда на Бога обнаруживается в злострадании за добродетели. Веруешь ли, что Бог промышляет о тварях Своих и всесилен? Да сопровождает веру твою приличное делание, и тогда услышит тебя Бог[280]. Как скоро человек отринет от себя всякую видимую помощь и человеческую надежду и с верой и чистым сердцем пойдет вослед Богу, тотчас последует за ним благодать и открывает ему силу свою в различных вспоможениях[281].

Как всякая добродетель, так и надежда подвергается искушениям. Часто колеблется надежда среди постигших несчастий, скорбей, особенно во время тяжкой болезни, перед смертью. В это время враг нашего спасения диавол сильно вооружается на нас, старается ввести в малодушие и отчаяние, и у нас недостает сил противодействовать ему. В это время особенно нужна смиренная и усердная молитва, чтобы Господь укрепил наш дух, утвердил нашу надежду на Его благость и покровительство ради заслуг Иисуса Христа — нашего упования.

По врожденной нашему духу идее добра, которого идеал находится в Боге, воля наша по требованию нравственного закона, напечатленного в совести, стремится к высшему добру, к возможному осуществлению его в своей деятельности, к уподоблению Богу в духовных совершенствах. Такая деятельность воли, как главной, центральной силы, имеет благотворное влияние на благосостояние всего духа, доставляет сердцу — корню духовной жизни — особенное удовольствие. Потому доброжелательство воли всегда сопровождается благорасположением сердца и составляет главное направление нравственной деятельности — любовь, стремление к осуществлению добра для себя и для других, соединенное с расположением тесно соединяться с этим добром для счастия своего и других нравственных существ. Бог есть высочайшее добро наше; потому Бог есть первый, главный предмет нашей любви. Любя Бога, мы должны любить и не можем не любить и Его образ, отражающийся в наших ближних, созданных по образу и подобию Божию. Потому любовь разделяется на два вида: любовь к Богу и любовь к ближним нашим.

О любви к Богу

Апостол говорит: А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше (1Кор. 13, 13). То есть в настоящей жизни для спасения необходимы три главные добродетели — вера, надежда, любовь, — которые объемлют все силы души, внутреннюю и внешнюю деятельность, все отношения наши к Богу, себе и ближ1Тим. Вера просвещает ум светом Божественной истины, к которой он стремится; надежда питает, оживляет сердце, жаждущее блаженства; любовь, относясь преимущественно к воле, стремящейся к высшему добру — святости, составляя предмет ее деятельности, объемлет и прочие силы души — ум и сердце, споспешествует и вере, утверждает и надежду. Один законник спросил Иисуса Христа, какая самая главная заповедь в законе, которую исполняя можно бы получить жизнь вечную? Спаситель сказал: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим; сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки (Мф. 22, 37–40). Так поступай, и будешь жить (Лк. 10, 28) — получишь жизнь вечную.

Важность любви

Любовь есть как бы расширительная, животворная сила души: она расширяет сердце наше, умножает полноту (сумму) нашей жизни, расширяет круг нашего бытия и деятельности, тогда как, напротив, ненависть есть сила сжимательная, охлаждающая, мертвящая. Апостол говорит: Не любящий брата (своего) пребывает в смерти (1Ин. 3, 14). Любовь, объемля все силы души, дает правильное направление их деятельности, приводит их в согласие (гармонию); она есть главная стихия нравственного Царства Божия, соединяет все разумные существа в единодушное общество для взаимного вспомоществования в разных духовных и вещественных нуждах, устрояет общее всех и частное каждого благо, возводит к высшему нравственному совершенству и блаженству. Потому апостол и называет ее большей всех духовных дарований и добродетелей (см. 1Кор. 12, 30; 13, 1-13), которые составляют или свойства, проявления ее в частных поступках, или только средства к ней, как главной цели всех нравственных подвигов, которые без любви не имеют надлежащей цены (см. 1Кор. 13, 1–4). Она составляет сущность и цель закона (см. Мф. 22, 40; 1Тим. 1,5), исполнение закона (Рим. 13, 10) и совокупность совершенства (Кол. 3, 14), потому что любовь объемлет, соединяет в себе все добродетели и всех людей соединяет между собой и с Богом. По словам апостола (1Ин. 4, 16), как Бог есть по преимуществу любовь, так одна любовь и нас соединяет с 1Тим. Что же такое любовь? Любовь вообще есть жизнь души, стремление ее к общению с другими, расположение, по которому разумное существо не заключает добра в одном себе, а ищет делиться им с подобными и в общении с ними находит свой покой, удовольствие. Любить Бога значит ценить Его больше всего на свете по достолюбезным совершенствам и всецело стремиться к Нему всеми силами души: умом — к совершеннейшему познанию Его, волей — к уподоблению Его совершенствам, к благоугождению Ему, сердцем — к соединению с Ним для наслаждения идеалом красоты Божественных совершенств, блаженством; стремиться постоянно, неослабно, так, чтобы это стремление составляло главную, преимущественную деятельность нашего духа. И ничто не должно отвлекать нас от этого стремления к Богу.

Основание и побуждение любви

Как жизнь наша проистекла от вечного источника жизни — Бога, так к Нему же и должна обращаться, сливаясь с другими подобными потоками жизни. Потому первый, высочайший предмет любви нашего духа, без сомнения, есть Бог, а потом и ближние наши, которые соединяются с нами сходством природы богоподобной.

Какое основание и побуждение любви? Основание ее в Боге, Который есть любовь вечная, и в самой душе нашей, которая сотворена по образу Божию. В сем-то образе Божием и состоит собственно побуждение любви или то, что располагает нас истинно любить Бога и ближнего. Мы любим Бога, как Отца, любим ближних, как братии. Что заставляет детей любить отца, братии, друг друга? Родственная их природа. Так и Бога любить побуждает душу ее внутренний образ Божий; и тот же образ влечет ее к ближним, в которых он же просиявает. Чистая любовь к Богу и ближнему не спрашивает, что я получу от Бога или ближнего, но как бы естественно, по природе стремится к 1Тим. Это уже ныне, когда мы грехом отпали от Бога, стали нужны для возбуждения любви предварительные понятия о благости Божией, представление ожидаемого блаженства в Боге, а равно и тех потребностей, какие мы имеем в наших ближних. Чем проявляется истинная любовь? Как жизнь души, она проявляется и во внутренних ее действиях, и во внешних. Кто, например, истинно любит Бога, тот не может не помышлять о Нем, не стремится к Нему сердцем, не покорять Ему своей воли и не выражать благоговения и преданности своей к Нему в словах и делах своих. Словом, истинная любовь к Богу сама по себе исполняет эту первейшую заповедь: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим (Лк. 10, 27). По этой заповеди любовь к Богу должна наполнять всю душу, обнимать все ее силы — сердце, волю и ум. Надобно любить Бога не частью только, но всем сердцем, так, чтобы в нем не было места никакой другой любви или пристрастию, привязанности к каким-нибудь земным предметам, которая не может совместиться с любовью к Богу, противна ей или охлаждает любовь к Богу, как, например, по словам Спасителя (см. Мф. 6, 24), никто не может служить, угождать Богу и страсти корыстолюбия.

Вообще, с любовью к Богу несовместимо никакое пристрастие к земным предметам, которое по своему свойству враждебно любви к Богу[282]. Всецело надобно любить одного Бога, как существо высочайшее, совершеннейшее, достолюбезнейшее всех существ, надобно любить и все то, что Бог любит, что Ему приятно. Потому, если можно любить что-нибудь, кроме Бога, то надобно любить для Бога, то есть потому, что Бог то любит, Ему то приятно или нам полезно.

А всякую любовь или пристрастие к каким бы то ни было предметам надобно отвергнуть, если чувства эти несовместимы с любовью к Богу; надобно отвергнуть пристрастную любовь даже к самым любезным для нас лицам — родителям, родственникам, когда они требуют от нас противного Богу, отвлекают нас от любления Бога и исполнения Его воли. Когда в сердце — источники жизни (см. Притч. 4, 23; Мф. 15, 19), когда оно глубоко проникнуто любовью к Богу, то оно возбуждает благорасположение к Богу, стремление к возможному уподоблению Ему в достолюбезных совершенствах, к исполнению Его воли, к благоугождению Ему и желание быть в тесном общении с Ним.

Заповедь Божия повелевает любить Бога всею душею и всею крепостию, то есть не одной свободной волей стремиться к угождению Богу, но и все действия инстинктивных потребностей, наклонностей подчинять воле или Закону Божию и во всех чувственных, дозволенных удовольствиях не допускать ничего противного любви к Богу; и притом во всем этом надобно проявлять любовь со всей крепостью, как бы с напряжением всех сил, с неослабным постоянством, так, чтобы человек готов был скорее лишиться всех вещей, удовольствий, потерпеть скорби, бедствия, подвергнуться даже смерти, нежели сделать что-нибудь противное Богу, оскорбить Его грехом и лишиться Его благоволения и благодати (см. Рим. 8, 35, 38–39). Кто любит Бога всем сердцем с искренним (без лицемерия), горячим (без равнодушия) расположением (то есть с ревностию), любит больше всего, любит всей силой воли, с совершенной преданностью воле Божией и с готовностью пожертвовать своей жизнью для исполнения воли или заповеди Божией и для славы Божией, тот, без сомнения, будет любить Бога и всем умом.

Любить Бога умом значит умом стремиться больше всего к познаванию Бога — Его совершенств и дел в царстве природы и благодати, и притом не столько по началам разума и на основании опытных наблюдателей или созерцания природы, сколько из откровенного учения Божия с испрашиванием от Бога благодатного просвещения, потому что разум наш по своей недальновидности, особенно под влиянием страстей, омрачающих его, не всегда ясно, верно познает даже земные предметы, а о небесных он большей частью только гадает, легко подвергается ошибкам, заблуждениям. Потому он должен заимствовать сведения о Боге преимущественно из Священного Писания, которое сообщает ясное и правильное познание о Боге. А в предметах таинственных, неудобопостижимых надобно разум покорить вере (см. 2Кор. 10, 5; 1Пет. 1, 22), то есть с полной доверенностью, без пытливости принимать учение, сообщенное от Бога, Который не может ни обманываться, ни обманывать, как источник истины, а на свое мудрование не полагаться, не доверять ему, как ошибочному. Но стремиться к этому познанию надобно не по одной любознательности и не ограничиваться одним созерцательным знанием, а нужно это для того, чтобы, верно познав Бога, Его совершенства, можно было иметь правильное отношение к Нему, почитать Его разумным образом, несуеверно, сообразно с Его величием, святостью, благостью. Преимущественно ум должен быть занят поучением в Законе Божием, чтобы, яснее познав волю Божию, точнее исполнять ее, совершеннее благоугождать Ему. Свойство любви таково, что любящая душа что больше всего любит, о том больше и думает[283].

Так и любовь к Богу не довольствуется одним только знанием или повременным воспоминанием, а заставляет постоянно возноситься мыслями к Богу, находить особенное удовольствие в размышлении о Боге — Его совершенствах, действиях Промысла, открывающихся в управлении миром, обществами человеческими и в устроении судьбы каждого человека, о путях спасения, по которым благий Господь ведет каждого к Царству Небесному.

Это явный признак оскудения любви к Богу, когда кто занимается познанием только предметов видимого мира или помышлением, заботами только об удобствах земной жизни, а не имеет охоты к размышлению об истинах веры и нравственности христианской под предлогом их общеизвестности. Немного пользы и от того холодного исследования, которое происходит от одной любознательности; это как лунный, тусклый свет без теплоты — здесь нет еще любви. Любовь заставляет заниматься постоянным богомыслием по благоговению к вездеприсутствию Божию, по опасению, как бы по невнимательности к этому вездеприсутствию, по забвению о Боге не допустить чего-нибудь оскорбительного для Бога в мыслях и делах, занимается богомыслием по желанию, с благоговением, так сказать, предстоять пред лицем Божиим, зреть красоту Его и быть всегда с Богом, как говорит Псалмопевец: Мне благо приближаться к Богу! На Господа Бога я возложил упование мое, чтобы возвещать все дела Твои… Кто мне на небе? и с Тобою ничего не хочу на земле. Изнемогает плоть моя и сердце мое; Бог твердыня сердца моего и часть моя вовек (Пс. 72, 28, 25–26). От такого размышления, говорит Псалмопевец, воспламенилось сердце мое во мне; в мыслях моих разгорелся огонь любви к Богу (Пс. 38, 4).

Кто чем яснее познает Бога, чем живее представляет себе Его совершенства, тем больше возбуждается в том благоговение, тем больше согревается любовью и услаждается сердце, тем больше жаждет благоговейного размышления о Боге. Впрочем, истинная набожность, совершенная любовь состоит не в горячности только и сладостном возбуждении сердечных чувств, а в искреннем, постоянном благорасположении всей души к Богу. Истинная любовь к Богу может быть и при сухости чувств, даже еще будет иметь тем более цены, достоинства, чем менее бывает сладких чувствований. Кто в изобилии имеет такие чувствования, тот подобен кораблю, который при попутном ветре на полных парусах легко несется к пристани, причем не требуется никакого труда. А кто и при сухости чувств искренно предан всей душой Богу, тот без пособия попутного ветра с большим усилием должен грести на лодке тяжелыми веслами, по бурным волнам плыть к назначенному месту. А чем больше усилий, трудов употребляется для какого дела, тем оно лучше, тверже, совершеннее бывает; и в благочестии или любви чем меньше бывает сладких чувствований, тем они чище, постояннее, совершеннее; любить Бога нужно для Самого Бога, потому что Он по Своим совершенствам достоин любви, а не из-за корысти, не за сладкие чувствования, желание которых святые отцы называют духовным прелюбодейством, которое всякую добродетель делает нечистой, корыстной, показывает, что мы любим не столько Бога, сколько сердечные удовольствия. Истинная любовь состоит в разумном, всецелом стремлении души к Богу, особенно в расположении благоугождать Ему, в совершенной преданности Его воле, в усердном исполнении Закона Божия, как говорит Спаситель: Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня… тот соблюдет слово Мое (Ин. 14, 21–23). И святой апостол Иоанн говорит: Любовь к Богу состоит в том, чтобы мы соблюдали заповеди Его (1Ин. 5, 3). Для этого нужно иметь, с одной стороны, сыновний страх или опасение, как бы не сделать чего-нибудь запрещенного Богом, не только с сознанием, но и по невнимательности как бы не допустить чего оскорбительного для Бога даже в мыслях и словах; допущенные погрешности должны быть очищены скорбью, раскаянием, сожалением о том, что тем оскорбили преблагого Отца Небесного; после нечаянных грехопадений человек усиливает внимательность к себе, больше остерегается новых погрешностей, от больших грехов — как бы они ни были обольстительны — отвращается, бежит, как от ядовитой змеи; с другой стороны, надобно иметь заботливое старание в точности исполнять заповеданное Богом и при всей исполнительности говорить в сердце, как поучал Спаситель: Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17, 10). Искренняя любовь не довольствуется исполнением только повеленного. Как сын, нежно любящий доброго отца, и без приказания делает похвальные дела в пользу или честь отца, когда знает, что это приятно будет ему, чтобы тем заслужить большее благоволение его, так и любовь к Богу побуждает стараться постоянно более и более преуспевать во всякой добродетели, всячески угождать Ему, чтобы быть более достойным Его благоволения, заставляет свою волю вполне подчинить воле Божией, чтобы тем совершеннее служить и благоугождать Ему; и во всех случаях и обстоятельствах жизни любящий Бога предается распоряжению Промысла Божия с отвержением своей воли — никогда не желает, чтобы все было по его желанию, но все предоставляет воле Божией, успокаиваясь той мыслью, что Бог лучше нас знает, что нам полезно, так и устрояет наши обстоятельства. Если по воле или попущению Божию постигают его иногда какие-нибудь несчастия: потеря имущества, лишение любезных лиц, болезни, клеветы, притеснения, оскорбления и т. п., — он не предается малодушию, унынию, ропоту, все терпеливо переносит с совершенной покорностью, преданностью воле Божией, говоря с блаженным Иовом: Как угодно было Господу, так и сделалось; да будет имя Господне благословенно (Иов. 1, 21). И такая преданность воле Божией, с отвержением собственной воли, с готовностью исполнять всякое распоряжение Божие с нами, должна простираться не только на дела трудные, события важные и редкие, но и на самые обыкновенные, ежедневно встречающиеся приключения, обстоятельства, даже на самые действия и состояния душевные, например на внутренние утешения или сухость сердечных чувств, вообще на все вещи, дела и случаи.

Любовь к Богу должна быть соединена также с ревностью к славе Божией, к защищению ее и распространению, то есть когда нечестивые пороками, поруганием святыни, кощунством или искажением Божественного учения помрачают имя Божие, то любовь заставляет святыню защитить, заградить уста злохулителям, пороки пресечь распространением Божественного учения и правил доброй жизни между людьми, сидящими во тьме сени смертной, распространить славу Божественных совершенств, возвеличить имя Божие. Кто не имеет ревности, тот холоден к Богу или вовсе не имеет любви; а кто не любит, тот пребывает в смерти. Впрочем, ревность должна быть разумная, ревность не по разуму может причинить много зла, перейти в яростный фанатизм.

С ревностью в любви должно быть соединено смирение и самоотвержение, которые служат основанием любви и всякой добродетели и без которых не может быть ни чистой любви, ни другой какой добродетели.

Но если кто, удаляясь больших грехов, малые грехопадения в словах, помыслах и чувствованиях, случающиеся ежедневно, оставляет без внимания, в обуздании страстей нерадив, прихотей своих не ограничивает, бывает своенравен, упрям, строптив по отношению к другим, неприятностей не переносит, раздражается за всякую малость, досадует, ропщет, когда другие делают не по его желанию, ни со своими, ни с чужими не может ужиться в мире, заводит споры, ссоры, тяжбы, к бедствиям других равнодушен, а в своем несчастии нетерпелив, не имеет преданности воле Божией; если набожность свою поставляет почти только в частом хождении к богослужению, в пожертвованиях на церковь (например, на свечи или другое что), в ежедневном прочитывании многих молитв, канонов с поклонами, в постничестве, в чтении благочестивых книг и подобных наружных делах благочестия; и когда при этих занятиях мягкое сердце по действию благодати, а иногда только от живого воображения согревается, исполняется умилительными чувствами, от которых происходят частые воздыхания, набожные восклицания, и это считает он благочестием, угодным Богу, при этом бывает самодоволен, нравится сам себе, высоко думает о своей праведности, тщеславится, увлекается до самохвальства, а других уничижает, пересуживает, считает себя лучшим других, то хотя бы казалось, что такой разгорается даже серафимским пламенем, однако же набожность его лицемерна, ложна, суетна, должна почитаться не плодом благодати, а порождением почти одного воображения, даже соединена с опасностью, потому что легко может привести к самообольщению или бесовской прелести. Только смирение с самоотвержением избавляет от этой опасности и дает цену набожности.

Средства к приобретению любви к Богу

К возбуждению и сохранению любви к Богу может служить страх Божий при представлении высочайшей святости и правосудия Божия, по которому Бог за всякий грех, не очищенный покаянием, наказывает. Страх наказания должен побуждать нас к исполнению заповедей Божиих, а исполнение заповедей по мере очищения сердца от страстей порождает чистую любовь к Богу.

К любви возбуждает и размышление о Божественных совершенствах и благодеяниях, усматриваемых в творении, промышлении, особенно в искуплении рода человеческого через Иисуса Христа. Именно: Бог есть творец, промыслитель наш, раздаятель всех даров вещественных и духовных, естественных и благодатных, которыми мы пользуемся, — справедливость требует, чтобы все, проистекшее от Бога к нам потоком любви, опять возвращалось к Нему возношением благодарности, ибо любовь к Богу есть высшее почитание и прославление Бога; Бог есть как верховное начало, так и последний конец человека и всех тварей, потому все должны стремиться к Нему любовью от всего сердца; Бог есть существо совершеннейшее, есть безмерная благость, любовь и источник всех благ, которые Он щедро изливает на все существа по мере их способности, приемлемости. Сколько Он каждому из нас благодетельствует, и несмотря на то, что мы постоянно оскорбляем Его своими грехами, удаляемся от Него, Он милует нас, не только не наказывает каждый раз за наши грехи, но еще наделяет разными благами, хранит нас и избавляет от многих зол, от которых мы сами собой не могли бы избавиться, ради одной веры в искупительные заслуги Иисуса Христа и ради смиренного покаяния прощает нам грехи и обещает вечное блаженство в Царстве Небесном. Потому Он в высшей степени любезен и должен быть любим всем сердцем. Все прочие блага в сравнении с Богом ничего не стоят, как дым и тень, и потому сами по себе не должны быть любимы, а только для Бога. К возбуждению любви могут служить также чтение Священного Писания и жизнеописаний святых, упражнение в молитве и других делах благочестия; размышление о непостоянстве и кратковременности настоящей жизни, о блаженстве праведных в будущей жизни и о других благочестивых предметах; постоянное хранение себя от развлечений, чрезмерных забот житейских, от всякого пристрастия, привязанности к земным вещам, от возмущения духа гневом, плотской похотью, вообще всякой страстью, даже от нечистых помыслов и пожеланий, от которых дебелеет, грубеет сердце, становится неспособным питать нежные чувства любви и вследствие дебелости тяготеет к земле — влечется к чувственным удовольствиям. Спаситель говорит: Смотрите… за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством и заботами житейскими (Лк. 21, 34), которые, подавляя дух, погашают и любовь к Богу. Любовь к ближним служит и средством к развитию, укреплению любви к Богу, и верным признаком или доказательством ее. О способе приобретения любви к Богу святой Максим Исповедник говорит, что любовь рождается от бесстрастия; бесстрастие от упования на Бога; упование от терпения; сие последнее содержится в воздержании; воздержание от страха Божия; страх от веры в Господа. Верующий Господу страшится наказания. Боящийся наказания воздерживается от страстей; воздерживающийся от страстей терпеливо сносит скорби; терпеливый в скорбях приобретает упование на Бога; упование на Бога отрешает ум от всякого земного пристрастия; отрешенный от этого ум приобретает любовь к Богу[284]. Блаженный Диадох говорит, что никто не может возлюбить Бога всем сердцем, не очистив и не умягчив его страхом Божиим, а в страх Божий никто не придет, если не освободится от всех житейских попечений[285].

О любви к ближним

Любовь к Богу, по учению Спасителя (Мф. 22, 37–40), есть первая и большая заповедь в законе, а любовь к ближним — вторая, подобная ей, то есть также главная заповедь в отношении к ближним, составляет сущность и исполнение Закона, основание всех наших обязанностей к ближним, душу всех добродетелей, которые без любви не имеют цены, бесполезны (1Кор. 13, 1–4); даже любовь к Богу невозможна без любви к ближним или ложна, как говорит святой апостол: Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего (1 Ин. 4, 20–21), то есть всякого человека. И Спаситель говорит: Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою (Ин. 13, 34–35; 15, 12).

Основание любви к ближним лежит в единстве нашей природы, то есть в том, что все люди произошли от одних прародителей (см. Деян. 17, 26), все мы между собою братья и потому, естественно, должны любить друг друга. Бог сотворил всех людей по образу и подобию Своему и есть общий всем людям Отец, а люди все составляют как бы одно семейство. Еще теснее соединены мы в Иисусе Христе, Который сделался главою Церкви; верующие в Него составляют одно тело Церкви, а каждый в отдельности есть член одного тела (см. Рим. 12, 5; 1Kop. 12, 12–27; Еф. 1, 22–23; 5, 23); все одним духом напоены, воодушевлены, имеем одно высшее назначение путем веры и исполнения заповедей Божиих достигать Царства Небесного, где все должны любовью соединяться с Богом, общим всех центром, также и между собою, как радиусы круга соединяются в центре'. Этого требует и самое свойство любви — любообщительность. Любовь есть как бы сила расширительная, живительная, зиждительная, она не замыкается в самой себе, но простирает свои действия на все окружающее. Как в нас самих любовь есть главная жизненная сила, которая все наши способности (ум, волю, сердце) возбуждает к деятельности, дает ей правильное направление, умножает полноту нашей внутренней жизни, расширяя сердце, расширяет и круг нашего бытия и деятельности, от силы и полноты ее в сердце происходит в душе чувство довольства, радость, так и вне нас любовь желает созидать благо везде, где только можно, чтобы все проявляло стройность в течении жизни, гармонию в деятельности всех окружающих нас существ, стремящихся к развитию своих сил по Законам Творца и к наслаждению жизнью и счастьем.

Очевидно, для развития и укрепления в нас любви нужно обширное поле деятельности в кругу подобных нам людей, которым мы могли бы оказывать любовь, делать добро, созидать счастье, чтобы при общем содействии друг другу удобнее нам устроять и внутреннее, и внешнее наше благосостояние, успешнее достигать умственного и нравственного совершенства и высшего нашего назначения — вечного спасения в общении с Богом в Царстве Небесном. Потому-то и суждено нам жить не отдельно каждому по себе, а в обществе, чтобы иметь случаи и возможность оказывать добро и тем развивать в себе любовь — источник внутреннего и внешнего благосостояния, наслаждения радостью. К тому же мы и от природы имеем сочувствие (симпатию) к другим, которое располагает нас к общительности с другими и к принятию участия в них. Этого требует и взаимная польза, потому что без помощи других сами собою мы не можем ни преуспевать в умственном и нравственном совершенстве, ни обезопасить нашей внешней жизни, упрочить наше благосостояние и достигать высшего своего назначения. А главное побуждение к любви то, что Бог Сам всех нас любит столько, что предал Единородного Своего Сына на смерть для искупления нас, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную, говорит Спаситель (Ин. 3, 16; см. также Рим. 8, 32). А если так возлюбил нас Бог, говорит святой апостол, то и мы должны любить друг друга (1Ин. 4, 11). Кто не любит того, кого Бог любит и нам повелел любить, тот не только не может иметь любви к Богу, но и прогневляет Его противлением Его воле.

Собственно любить значит считать что-нибудь дорогим, приятным для нас, что нравится нам по своим качествам, с чем мы желаем быть в тесном общении для созидания взаимного счастья; это — любовь симпатическая. Любить значит также питать к кому-нибудь душевное благорасположение, благоволение, желать ему истинного блага для его счастия, прилепляться к нему с сердечным удовольствием; это — любовь доброжелательная[286].

Христианская любовь должна быть чистая, бескорыстная, должна искать не своей выгоды, удовольствия, а истинного блага любимого лица для его счастья. Любить кого-нибудь для своей выгоды значит любить себя, а других употреблять только в орудие для своей выгоды или удовольствия. Любить надобно для Бога, то есть потому, что Бог любит людей, желает им добра и нам повелел любить людей, желать им добра для их счастья, чтобы тем исполнить волю Божию, угодить Богу. Спаситель говорит: Если вы будете любить любящих вас (то есть только за любовь), какая вам награда (Мф. 5, 46)? Кроме того, любовь должна быть деятельная, должна состоять не в одном душевном расположении, благоволении, доброжелательстве, но и в усердном старании на самом деле оказывать другим добро, как говорит апостол (см. Иак. 2, 15; 1Ин. 3, 18).

Так как любовь состоит в искреннем благоволении, благожелании и делании истинного добра ближним, а истинное добро, высочайшее благо наше, заключается в Боге и истинно полезно для нас только то, что содействует нам к достижению этого блага и к соединению с Богом для вечного блаженства, что называется вечным спасением души, то первой заботой любви должно быть содействие спасению души, а потом — доставление и других благ, которые близким или отдаленным образом могут вести к спасению души, или доставить пользу для благосостояния душевного и телесного, или по крайней мере для удобств по внешнему состоянию жизни. Прежде всего для любви требуется не делать никому зла или вреда, обиды, оскорбления, не только уважать и сохранять права других, но и от своих прав иногда надобно уступать в пользу ближних и быть готовым оказывать им всякое добро. Не делай зла ближнему, говорит святой авва Дорофей, не огорчай его, не клевещи, не злословь, не уничижай, не укоряй, и таким образом начнешь после мало-помалу и добро делать брату своему, утешая его словами, сострадая ему или давая ему то, в чем он нуждается, и так, поднимаясь с одной ступени на другую, достигнешь с помощью Божией и верха лестницы (совершенства). Ибо, мало-помалу помогая ближнему, ты дойдешь до того, что станешь желать и пользы его, как своей собственной, и его успеха, как своего собственного. Это и значит возлюбить ближнего своего, как самого себя[287].

Действия любви

Действий, в которых проявляется любовь, так много и так они разнообразны, что трудно и перечислить их. В этом случае руководительным правилом для любви может служить следующее наставление Спасителя и апостолов: Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними (Мф. 7, 12). А чего себе не хотите, того не делайте и другим (см. Деян. 15, 29). Более общие и важные выражения любви следующие.

Искренность в обращении с ближними, которая состоит в том, чтобы слова и поступки наши были согласны с мыслями, а не поступали бы мы так, что одно на словах, а другое в мыслях; это было бы притворство, лицемерие, обман (см. 1Пет. 2, 1). Впрочем, эта искренность, простодушие должны быть соединены с благоразумием. Нельзя перед всеми и во всем быть совершенно откровенными, нельзя о всем говорить всякому, иное нужно и умолчать, скрыть; когда излишняя откровенность не только не приносит никому пользы, но может послужить еще ко вреду или соблазну, тогда она будет глупостью. Потому Спаситель и говорит ученикам: Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби (Мф. 10, 16; см. также 1Кор. 14, 20; Еф. 5, 15–16; Кол. 4, 5). Потому притворство, допускаемое с лукавым намерением, надобно отличать от благоразумной скрытности в том, о чем полезнее умолчать.

С любовью сообразна также вежливость, ласковость — такое обращение с другими, которое соответствует как достоинству их, так и принятому обыкновению. Такое обращение не только устраняет много неудовольствий, жизнь человеческую делает приятнее, но и привлекает к нам расположение других, и возгревает, утверждает взаимную любовь. Слово ваше, говорит апостол, да будет всегда с благодатию, приправлено солью благоразумия, дабы вы знали, как отвечать каждому (Кол. 4, 6). От такого образования нравов, мягкости, вежливости много отличается слишком изысканная, натяжная учтивость в словах и поступках, манерность, принятая между светскими людьми, которые большей частью делают это не по любви, а почти только для одного вида, по тщеславию, чтобы выказать свою утонченность в обращении, образованность, и стараются обмануть друг друга. Впрочем, такой притворной учтивости в обращении сами светские не доверяют, платят тою же монетой, какую сами принимают. Но христианину никогда не следует вежливость соединять с ласкательством, лицемерием и употреблять ее для обмана других.

При вежливости, приветливости должна быть простота и доступность, по которой кто-либо делает другим свободный доступ к себе и являет себя к ним благосклонным, готовым к исполнению их желаний. Такая доступность приобретает нам доверенность и расположение других.

Много содействуют любви и разумная общительность, взаимная уважительность, почтительность. Апостол учит даже предупреждать других в свидетельствовании почтения и отдавать другому предпочтение (см. Рим. 12, 10). Когда встретишься с ближним своим, говорит святой Исаак Сирин, принуждай себя оказывать ему честь выше меры его; оказывай ему всю ласковость. А когда разлучишься с ним, говори о нем все хорошее и что ни есть досточестного. Ибо сим и подобным этому привлечешь его к добру, заставишь его стыдиться тем приветствием, каким приветствовал ты его, и посеешь в нем семена добродетели. От такой снисканной тобой привычки отпечатлеется в тебе добрый нрав, приобретешь в себе смирение и без труда преуспеешь в великом. Пусть всегда будет у тебя этот нрав — ко всем быть благоприветливым и почтительным. Никого не огорчай, никому не завидуй ни в чем. Берегись кого-либо и в чем-либо порицать или обличать, потому что есть у нас нелицеприятный Судия на небесах. Любовь не умеет раздражаться или огорчаться на кого, или укорять кого неравнодушно. Указанием любви и видения служит смирение, которое рождается от доброй совести о Христе Иисусе, Господе нашем[288].

Более важным проявлением любви служит благотворительность, услужливость, когда мы душевное расположение к ближним свидетельствуем пожертвованием каких-либо вещей или оказыванием полезных услуг. В этом-то преимущественно и состоит любовь, чтобы всем благотворить и оказывать услуги, кто чем и как может. Благотворительностью и услужливостью преимущественно и возгревается чувство любви в сердце благотворителя и возбуждается чувство благодарности и любви в облагодетельствованном, взаимная услужливость соединяет всех людей союзом любви, содействует успехам во всех предприятиях, вообще бывает причиной различных благ и счастья семейной и общественной жизни и даже вечного спасения. Потому в Священном Писании благотворительность преимущественно перед другими добродетелями и восхваляется, и на Страшном Суде прославится, по обетованию Спасителя (см. Мф. 25, 34–40; Притч. 19, 17; 15, 27; Сир. 3, 30). Случаев и способов благотворительности и услужливости у всякого может быть много. Одни дела благотворительности относятся к душе, другие — к телу, то есть телесной жизни, здоровью, внешнему благосостоянию, например, напитать алчущего, одеть нагого, уврачевать больного, помочь человеку в нужде, в трудных и опасных для жизни и здоровья обстоятельствах; кто не может благотворить вещественным пожертвованием, тот может благотворить своим трудом и оказывать разные услуги. Еще важнее благотворительность душе, например, наставить невежду или заблуждающего на путь истины, отвлечь человека от греха, исправить порочного, утвердить колеблющегося среди искушений, утешить скорбящего, облегчить труд в преуспеянии в добродетелях, назидать словом, примером, снисходить немощам слабых, впрочем, без потворства страстям, прощать оскорбления, обиды[289], молиться о спасении особенно заблуждающих — спасать от вечного огня и смерти и другие подобные дела делать. Это — милостыня душе, гораздо лучшая телесной милостыни. Святой апостол о проявлении любви в разных видах говорит так: любовь долготерпит, то есть любовь вдыхает терпение, великодушие в трудных обстоятельствах; любовь милосердствует, или благосклонна бывает, ласкова, доступна, сострадательна, благотворительна, чужда суровости, строптивости; любовь не завидует счастью ближних; любовь не превозносится перед другими — не тщеславится, не хвастает ничем, не гордится, не мечтает о себе высоко, не надмевается, ни на кого не смотрит с презрением, напротив, перед всеми смиряется, всех считает лучшими себя, всех уважает, оказывает почтительность; любовь не бесчинствует, не делает ничего беспорядочного, безрассудного, бесчестного, внушает вести себя скромно, степенно, благопристойно, без наглости, оскорбительной для других; не ищет своего, то есть заботится не о себе только, но и о благе других, пользу других, особенно общую пользу, даже предпочитает своим выгодам; не раздражается, не предается гневу, умеряет его, не увлекается до мстительности за оскорбления, охотно прощает; не мыслит зла, не думает о других худо, не подозревает в чем-нибудь худом, но все понимает в добрую сторону, погрешности других извиняет, приписывает больше прирожденной всем нам слабости, а не злонамеренности, не помнит причиненного кем-нибудь зла, не мстит, извиняет; не радуется о неправде, то есть о грехопадении или несчастии ближних, но радуется о истине, то есть о благе ближних, как о своем, когда видит, что они живут честно, праведно и преуспевают в благочестии и благоденствии; все прикрывает, то есть слабости ближних прикрывает молчанием, не обнаруживает, не разглашает, немощи немощных терпеливо сносит, не гнушается, поддерживает слабых, чтобы вовсе не упали и не погибли; всему верит, то есть всему вероятному, чему не вредно верить, без достаточной причины никого не подозревает во лжи, обмане, лицемерии; всего надеется, то есть всего доброго чает от ближних, например, их обращения на пути правды, спасения, ни в ком не отчаивается; все переносит, то есть великодушно переносит клеветы, злословия, обиды, несчастия, даже саму смерть без смущения ожидает с покорностью воле Божией; терпеливо ожидает исполнения обетовании Божиих, хотя бы и долго было ждать его. Из слова апостола (см. 1Кор. 13, 1-13) видно, что любовь важнее всех добродетелей и дарований духовных, потому что ею предотвращается всякое зло и совершается всякое добро.

Прекрасное дело человеколюбия составляет и гостеприимство, оказываемое странникам, путешествующим как по своим нуждам, так особенно для целей религиозных. В древности у многих народов, даже языческих, как на Руси, считалось оно важной добродетелью. Не один патриарх Авраам за странноприимство удостоился принять в свой дом Бога или ангелов в виде странников.

Средства к приобретению любви

Для утверждения любви надобно стараться сохранять согласие, миролюбие со всеми окружающими нас, сколько возможно это с нашей стороны. Поскольку все мы во многом погрешаем, то любовь требует, чтобы мы старались всячески остерегаться, избегать взаимных столкновений, оскорблений, а сверх чаяния возникшие тотчас прекращать. Какое прекрасное зрелище представляет общество людей единодушных, живущих в мире, согласии, любви и дружбе (см. Деян. 4, 32). Псалмопевец с восторгом говорит: Как хорошо и как приятно жить братьям всем вместе (Пс. 132, 1), то есть в мире, согласии. Напротив, где нет любви, где зависть и сварливость, там неустройство и всё худое, говорит апостол (Иак. 3, 16). Потому в обращении с другими надобно остерегаться, как бы не оскорбить кого не только с сознанием или с намерением, но и по невнимательности, по небрежности или в пылу гнева, хотя и без намерения. А для этого надобно постоянно бдеть над собой, обуздывать раздражительность, стараться приобретать смирение, кротость, скромность, чтобы по тщеславию не выставлять напоказ своих преимуществ к неудовольствию других, а совершенства других надобно по справедливости ценить, уважать, ни о ком не отзываться худо, никого не чернить. Как смирение и скромность во всем — в суждении, словах, взорах, телодвижениях, одежде — привлекают расположение, уважение всех, так, напротив, тщеславие, заносчивость, самохвальство, пренебрежение к другим, грубость, смех, дерзкая вольность в словах, взорах и других поступках возбуждают неудовольствие во всяком (см. Сир. 19, 26–27). Кротость ваша да будет известна всем человекам, говорит апостол (Флп. 4, 5).

К сохранению любви много содействуют снисходительность и уступчивость другим. Недостаткам, немощам других мы должны снисходить тем более, что и в нас самих есть так много слабостей, которые неприятны другим. Потому апостол и убеждает: Носите бремена, то есть снисходите немощам друг друга, и таким образом исполните закон Христов (Гал. 6, 2). Конечно, не похвальна уступчивость, когда она бывает по человекоугодию или по суетной боязливости или даже с оскорблением совести, с потворством страстям других. Но когда этого нет, то прекрасное дело братской любви — для сохранения мира угождать желаниям других и жертвовать своими удобствами для их удобств. Чем великодушнее мы сдерживаем неприятные для других склонности свои или жертвуем другим своими удобствами, тем больше цены имеет наш поступок. В этом отношении назидательный пример представляет поступок Авраама с Лотом (см. Быт. 13, 8–9). Уступчивость в мнениях о безразличных предметах похвальна, избавляет от многих неприятных следствий спора.

Причинами нарушения согласия и мира — раздоров чаще бывают: упрямое своенравие (каприз), тщеславие или славолюбие, желание властвовать или иметь преимущество, взять верх над другими, чрезмерное своекорыстие. Напротив, приводят к миру, согласию: смирение сердца, презрение славы, уступчивость в мнениях и желаниях, подчинение, бескорыстие, пожертвование своими выгодами для выгод ближних или предпочтение выгод других собственным выгодам.

Первой причине раздора — своенравию, настойчивости на своем мнении и желании апостол противополагает любовь к единомыслию (см. Флп. 2, 2): будьте единодушны и единомысленны; второй причине раздора — славолюбию противополагает презрение славы: ничего не делайте… по тщеславию (Флп. 2, 3); третьей причине раздора — властолюбию противопоставляет подчинение, уступчивость другим в мнениях и желаниях и смирение сердца: по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя (там же); четвертому врагу мира — своекорыстию противопоставляет заботливость о выгодах других столько же, сколько и о собственных: не о себе только каждый заботься, но и каждый о других (Флп. 2, 4). Если человек не будет замечать пороков ближнего, говорит святой авва Дорофей, то с помощью Божиею рождается в нем добросердечие, которым благоугождается Бог[290].

Для сохранения согласия и любви преподобный Иоанн Кассиан советует не дорожить никакими земными вещами, ничего из имущества не предпочитать братской любви; не считать себя умнее, лучше других, ни в чем не настаивать на своем мнении и своем желании, а уступать желанию других, в чем нет греха; даже все то, что представляется для нас выгодным, полезным, надобно жертвовать дружеской любви и миру, которые должно предпочитать всему; не должно предаваться гневу даже и по справедливым причинам; оскорблением других не только не обижаться, но стараться погасить в них гнев, даже несправедливый; утверждать себя в мирных чувствах любви и дружбы представлением того, что если не ныне, то завтра, может быть, постигнет нас смерть, разлучит с друзьями и переселит в другой мир[291].

Если же мир как-нибудь нарушен, то братская любовь требует вспыхнувшую искру раздора скорее погасить. Потому когда мы сами подали повод к оскорблению чьему-нибудь, то, заметив это, мы должны объяснить оскорбившемуся свое намерение и поступок, который он понял в противную сторону. Если же кто в самом деле потерпел от нас оскорбление или вред, то мы обязаны смиренно попросить прощения и удовлетворить за вред. В этом случае неразумно было бы стыдиться сознаться в своей погрешности. Благородного человека ничто так не украшает, как смиренное сознание своих погрешностей, слабостей и искреннее старание по возможности устранять их (см. Мф. 5, 23–26). А если мы сами оскорблены или обижены другими, то должны быть удобопреклонны к примирению. Эта удобопреклонность к миру требует, чтобы в суждении о погрешностях других мы водились не раздраженным чувством или оскорбленным самолюбием, а рассудком, погрешности других приписывали больше слабости человеческой, общей нам, нежели злонамеренности, подражая Спасителю, Который на кресте молился за Своих распинателей, говоря: Отче! Прости им, ибо они не знают, что делают (Лк. 23, 34). Когда оскорбившие нас просят прощения и примирения, то мы с готовностью должны принять это, помня, что и сами мы оскорбляем других иногда и ненамеренно. Прощение обид приучает к незлобию, а незлобие мало-помалу приводит и к любви. А для этого нужно много терпения и кротости при содействии благодати Божией[292]. Иногда для обоюдного блага полезно оскорбленному самому искать примирения с оскорбившим, особенно когда он по жестокости характера не заботится об этом. В требовании удовлетворения за обиду мы не должны быть строги, но снисходительны, готовы простить, помня слова Спасителя: Прощайте, и прощены будете (Лк. 6, 37). Когда есть важные причины требовать полного удовлетворения или даже наказания обидевшего, то должны искать этого не по ненависти к нему, а только для обезопасения нашего и других от обид на будущее время и для вразумления, исправления обидчика. Хотя иной упрямо отвергает всякое примирение, но мы должны иметь благосклонное расположение к нему и готовность помириться. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром, говорит апостол (Рим. 12, 21). К такому немиролюбивому надобно иметь не гнев и мщение, а сожаление.

Из сказанного следует, что хотя дело весьма похвальное стараться о мире со всеми, однако эта обязанность есть только условная. Потому что иногда бывают важные причины, по которым нельзя соглашаться с желаниями и поступками других. Иногда что мы ни делали бы, другие не хотят жить в мире. Потому апостол не безусловно, а только под условием повелевает: Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми (Рим. 12, 18). Впрочем, надобно остерегаться, чтобы в защищении своих прав против нарушителей их под предлогом правды не увлекаться своенравием, раздраженным чувством, гордостью или своекорыстием.

Братская любовь требует, чтобы мы не только сами сохраняли мир со всеми сколько это зависит от нас, но и других враждующих старались примирять между собою. Но весьма неблагородно, не по-христиански поступают те, которые по безрассудной болтливости, а иногда и злонамеренно сплетнями возбуждают раздор, вражду между разными лицами и тем причиняют много зла той и другой стороне враждующих. Это свойственно только диаволу производить вражду между людьми. Где вражда, там неустройство и всё худое, говорит апостол (Иак. 3, 16). Одна злоба, как демон, постоянно терзая душу враждующих, никогда не дает им покоя и всю жизнь их отравляет ядом горестей. Напротив, где любовь, там и спокойствие духа, утешение совести и внешний мир со всеми, там радость и благоденствие, скажем словами святого Златоуста: там блаженство, там Царство Небесное[293], там Сам Бог, потому что Бог есть по преимуществу любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем пребывает (1Ин.4, 16).

Поскольку любовь есть добродетель сколько важная, столько же и трудная и одними естественными силами и средствами не может быть приобретена, то чаще и усерднее надобно молить Бога, чтоб Он Своею благодатью согрел наше сердце, воспламенял любовь к нему, нашему Отцу, Спасителю, Благодетелю, и к ближним нашим.

Развитие любви и житейский быт

Для развития и укрепления любви Бог устроил и все обстоятельства нашей земной жизни — поставил людей в большой зависимости и от внешней природы, и друг от друга, чтобы научить их смирению, которое есть основание любви и всякой добродетели и без которого неугодно Богу никакое доброе дело; связал Бог людей разнообразными нуждами, которым всем никто в отдельности не может удовлетворить и по необходимости должен просить содействия других. Таким образом, всякий, получая помощь от других и сам в свою очередь помогая другим, должен питать чувства благодарности и любви к своим благотворителям и благотворимым.

Для этой цели разнообразные нужды людей — телесные и духовные — заставили их разделиться на разные сословия, звания, состояния, чтобы каждое из них, занимаясь одним известным делом, оказывало своими трудами услуги другим и само имело право получать услуги от других, чтобы при этом иметь больше случаев упражняться в разных подвигах благочестия и добродетелях, чтобы таким образом соединенными силами люди удобнее могли преуспевать в устроении внешнего благосостояния, благополучия и в духовном совершенстве. Так, потребности телесные заставили образовать классы земледельцев, разных ремесленников; душевные потребности — класс ученых, художников; неправды человеческие заставили учредить класс судей, правителей, начальников — для охранения прав собственности, личной безопасности членов общества, для соблюдения общественного порядка, спокойствия, благоденствия, которые нужны для преуспевания в благочестии, вообще духовном совершенстве; для защищения граждан от нападения внешних врагов нужно было образовать войско, которое и должно честно выполнять свое назначение.

На все телесные, механические, тяжелые работы смотреть надобно как на наказание от Бога за грехи, наложенные еще в лице павших прародителей (см. Быт. 3, 17–19), как на побуждение к смирению перед Богом и людьми, как на средство к поддержанию телесной жизни, а главное — как на случай оказывать другим услуги и тем возгревать в себе любовь к ближ1Тим. При этом должно быть трудолюбие, добросовестное исполнение работ, продажа или обмен изделий без обмана, без лишней корысти, барыша, а сколько они стоят или сколько нужно для пропитания себя и своего семейства; иначе не будет достигаться главная цель их — любовь, благотворительность, за которую обещается Царство Небесное. Начальники, правители, судьи должны особенно соблюдать справедливость, бескорыстие, милосердие, заботливость о благосостоянии подчиненных, иначе главная цель их должности не будет достигаться, а выйдет совсем противное: что могло бы послужить случаем к оказанию любви, благотворительности ближним и к заслуге перед Богом, то они обратили во вред ближним и к своему осуждению пред правдою Божиею, тогда они будут политическими преступниками, разбойниками (см. Ис. 1, 21–23). Ученые, отличаясь терпеливостью, усердием в изыскании истин, результаты своих исследований должны независтливо сообщать другим и все это направлять к нравственному усовершенствованию себя и ближних; в противном случае труд их будет напрасен, даже может привести к гордости и затем к погибели.

Высшим религиозным потребностям удовлетворять предоставлено сословию духовных, которые потому должны отличаться духовностью, святостью жизни, большею пред другими набожностью, ревностью к славе Божией и спасению ближних.

О порядке в исполнении разных обязанностей и в упражнении в добродетелях

Всякому желающему преуспевать в духовном совершенстве нужно знать, в каком порядке надобно исполнять разные обязанности, которых у нас много, чтобы не было замешательства и остановки в духовном усовершенствовании. Обязанности к Богу, как нашему Творцу, Отцу, верховному Владыке мира и нашей жизни и смерти, должны быть предпочитаемы и в точности исполняемы прежде обязанностей к себе и ближним. Спаситель повелевает любить ближних, как себя (см. Ин. 15, 13; 1Ин. 3, 16); следовательно, и высшие обязанности к ближним надобно исполнять, как обязанности к себе. Впрочем, между ближними надобно предпочитать единоверцев иноверцам; между единоверцами — родственников чужим (см. 1Тим. 5, 8). Обязанности к душе надобно предпочитать обязанностям к телу, а последние — обязанностям к внешнему благосостоянию. Так как мы обязаны Богу и жизнью, и временем, то первое время всякого дня надобно посвящать на служение Богу — на молитву славословную, благодарственную, просительную и на поучение в Законе Божием, чтобы точнее уразуметь волю Божию, совершеннее исполнять ее и тем благоугождать Богу. После обязанностей к Богу надобно исполнять дела по должности или общественные дела своего звания, состояния и потом дела свои домашние. Всякое дело надобно освящать молитвою — начинать испрошением благословения Божия, сопровождать прошением помощи Божией, оканчивать благодарением Богу за оказанную помощь и успех. На всякое внешнее дело надобно смотреть не только как на средство к удовлетворению телесных потребностей в пище, одежде, удобном жилище — это одно недостойно было бы разумно-нравственного существа, — а преимущественно надобно смотреть как на обязанность послужить для пользы других, для общественного благосостояния, от которого зависит частное благосостояние каждого члена общества, и как на случай к упражнению в разных добродетелях. На телесные, механические тяжелые труды, кроме того, надобно смотреть как на наказание за грехи, наложенные в лице праотца Адама на всех потомков его, как на побуждение к избежанию праздности, вредной для души и тела, к смирению, терпению и раскаянию в грехах. Телесные труды, утомляя тело, смиряют его, а вместе смиряют и душу и подавляют плотские страсти. Но всякое внешнее дело, даже умственное дело по должности, есть только как бы поделье, только подготовка к главному делу, а главным делом должно быть угождение Богу, образование ума, воли и сердца, нравственное усовершение, спасение души. Здесь не лишне вкратце изложить для лучшего удержания в памяти, в чем именно должно состоять это главное дело, которое должно быть делом целой жизни, в каком порядке и как исполнять его по отношению к Богу, к себе и к ближним.

О порядке в исполнении обязанностей вообще

В исполнении обязанностей и совершении добродетелей надобно наблюдать правильный порядок и на каждую из них употреблять столько времени, усердия и труда, сколько требует их относительная важность, достоинство и необходимость. Так как религия освящает всякое дело, даже самой любви к себе и другим представляет сильное побуждение, особенное достоинство, цену, то прежде всех обязанностей и с большим усердием надобно исполнять религиозные обязанности — обязанности к Богу, так, чтобы религия имела благотворное влияние на исполнение и прочих обязанностей[294].

Впрочем, и обязанности религии надобно исполнять так, чтобы не было упущения и в исполнении, в правильном порядке и прочих обязанностей. Надобно так делать, чтобы религия способствовала верно, свято, в совершенстве исполнять прочие обязанности. Потому те недобрым духом водятся, которые, предаваясь большей частью или единственно религиозным занятиям, нерадят об обязанностях самоотвержения и любви к ближним. Кто слишком много занимается молитвой, а вовсе мало заботится о самоумерщвлении и мало имеет любви к другим, милосердия, кротости, тот и Бога недостаточно и неправильно любит. Ревность религиозная, не имеющая милосердия и кротости, происходит не от любви к Богу и противна Ему; а иногда по требованию необходимости, по любви к другим можно и оставить некоторые религиозные обязанности, например, молитву ради гостеприимства. В совершении всякой должности или добродетели и в стремлении к христианскому совершенству надобно поступать постепенно, как бы по ступеням восходить вверх — одним скачком нельзя подняться с низшей на высшую ступень по лестнице совершенства, прежде нужно научиться твердо ходить по земле, по пути добродетели, а не усильствовать летать по высоте; прежде нужно верно, рачительно исполнять легкие и ежедневно встречающиеся дела, а не браться за трудные подвиги; сначала надобно очищать душу от пороков и страстей, а потом насаждать в душе семена добродетели, святые расположения; сначала надобно стараться быть добрым, а потом — святым. Надобно помнить, что важно не то, что и сколько надобно делать, а с каким намерением, усердием и совершенством делается; кто не старается простираться вперед по пути добродетели, тот по необходимости отступает назад; кто не старается о самоотвержении, тот увлекается во зло.

Вот краткое правило начального подвижничества: по руководству здравого разума и Евангелия владей собой, будь терпелив, воздержан, противоборствуй злу, привыкай к трудностям, неудобствам, какие могут встречаться ежедневно по устроению Промысла Божия.

О порядке в исполнении обязанностей к Богу

Прежде всего надобно приобрести верное, ясное, полное, живое познание Бога и спасительную веру в Него; препятствия и грехи, противные им, устранять и употреблять пособия к возрастанию в знании и вере. Этим познанием надобно возбуждать в себе чувство почитания Бога, благоговение перед Его величием, ревность к славе Божией и особенно горячую, сыновнюю любовь к Богу, которая должна господствовать и управлять всеми действиями и расположениями духа. Также надобно питать набожность, благодарность, надежду на Бога до успокоения в Боге и Христе Иисусе. Потом все относящееся к внешнему общественному и частному богопочтению совершай так, чтобы всегда иметь в виду цель его, именно: приращение внутреннего богопочтения — веры, надежды, любви, благоговения. Надобно с благоговением пользоваться и Святыми Таинствами, установленными Иисусом Христом, особенно таинством покаяния и Евхаристии. На все вещи надобно смотреть как на творение Божие, уразумевать назначение их, чтобы не злоупотреблять ими; на все происшествия в мире физическом и нравственном надобно смотреть как на действия Промысла Божия, уразумевать цели их, чтобы не противиться намерениям Божиим, так, чтобы во всех тварях и во всех действиях Божиих усматривать и прославлять премудрость, благость, всемогущество, святость, величие Божие, чтобы благоговеть перед Богом.

О порядке в исполнении обязанностей к себе и другим

Чтобы в правильном порядке исполнять обязанности к себе и другим, надобно начинать с себя самого, познать себя, свои недостатки, несовершенство, прежде исправлять свои слабости, а потом уже и в других, если есть на ком обязанность эта, чтобы иначе не сказали: врач, исцелись сам. Кто для себя зол, тот кому будет добр? В исправлении и усовершенствовании себя и других надобно начинать с внутреннего состояния. Сначала надобно подавить страсти, худые привычки, наклонности, потом насаждать добрые семена. От образования разума надобно переходить к образованию сердца и воли, а потом переходить и к внешнему состоянию, поведению. А если начинать с внешнего поведения, заботиться о благовидности его, а расположение духа оставлять без исправления, то это будет только лицемерие. Попечение об образовании души, особенно нравственном, надобно предпочитать попечению об образовании тела; а попечение о здоровье тела надобно предпочитать попечению о внешнем состоянии, благополучии и т. п.

Об образовании душевных способностей

Для образования познавательной способности, кроме так называемых формальных наук, которые, впрочем, не всякому доступны, полезны и доступны всякому следующие средства: частое размышление о спасительных истинах; чтение или слушание слова Божия и других назидательных книг; молитва, для облегчения которой нужно соблюдать умеренность в пище и питье; собеседование и обращение с добрыми, благомыслящими людьми; частое воспоминание о последних событиях (смерти, воскресении, вечном мучении грешников и блаженстве праведных); очищение совести, забота о приобретении совестливости; частое испытание своего нравственного состояния.

Для образования воли и сердца надобно питать отвращение от пороков и всякого греха и любовь к добродетелям посредством размышления о низости порока, вредных действиях и гибельных следствиях его, о внутреннем достоинстве, красоте и сладких плодах добродетели. Низшие наклонности надобно подчинять разуму, особенно главные страсти, корни пороков, надобно истреблять: гордость, желание своего превосходства перед другими; своекорыстие, желание богатства, скупость; сластолюбие, желание чувственных удовольствий. Также надобно подавлять неумеренный страх и скорбь о чувственных неприятностях, о собственных несовершенствах физических, о бедности и разных недостатках.

Для этого надобно соблюдать следующие правила христианского самоотвержения. Смотря по разным предметам или обстоятельствам, надобно то убегать, то сражаться, то воздерживаться, то быть умеренным, то уклоняться, то стерпеть. Частыми действиями самоотвержения в малом и позволенном надобно приучать себя к твердому постоянству побеждать себя и в трудном деле. Надобно противиться злу в начале. Особенно прежде всего подавлять главные худые наклонности и господствующий порок, как источники или корни других, и не переставать, пока не победишь; тогда легче победить и прочие страсти; гораздо полезнее один главный недостаток совершенно исправить, нежели слабо, лениво вооружаться против всех худых наклонностей вместе. Надобно стараться по истреблении главных страстей насаждать в душе противоположные добродетели: воздержание и умеренность; скромность, презрение славы; довольство малым — тем, что есть; неумеренному страху скорбей надобно противопоставлять терпение и мужество в перенесении разных трудностей и неудобств, искреннее смирение сердца, благодушное перенесение бедности и разных нужд — и в этих добродетелях с каждым днем надобно более преуспевать.

О правильном попечении о теле и внешнем состоянии

Если нельзя пренебрегать никакой обязанностью, то надобно заботиться и о жизни, телесном здоровье, совершенстве, также о добром мнении людей и благополучии; впрочем, эту заботу надобно подчинять нравственности, так, чтобы она не только не препятствовала добродетели, но и способствовала ей, чтобы при здоровье, достаточном имуществе и благополучии свободнее, удобнее было упражняться в подвигах добродетели. Если же добродетели нельзя сохранить иначе, как с потерей здоровья, людского уважения, благополучия и даже самой жизни, то надобно быть готовым пожертвовать всеми этими добродетелями для угождения Богу.

Настоящим состоянием, званием, должностью своей надобно пользоваться для усовершения себя, для улучшения нравственности и счастия других. Надобно поступать достойно своего звания и заботиться не о том, сколько делать, а с каким намерением, усердием, постоянством, совершенством делать то, что сообразно с твоим званием.

Для того чтобы упражнение в добродетели было легче, приятнее и плодоноснее, надобно сохранять веселое расположение духа, бодрость, воодушевляться надеждой, что труд наш будет не напрасен перед Богом; делая добро, да не унываем (Гал. 6, 3). Приключающиеся несчастия надобно терпеливо переносить, скорби умерять.

Правила благоразумия

Благоразумие имеет большую важность как для успеха в добродетелях, так и для счастия жизни. Под именем благоразумия разумеется ловкость, уменье находить лучшие средства или пособия для более удобного достижения желаемых целей и приспособлять их к каждому обстоятельству и случаю жизни. Если это благоразумие споспешествует преуспеянию в добродетели — спасению, то называется христианским, а если относится только к житейским выгодам, то слывет житейским благоразумием, которое иногда перерождается в хитрость, лукавство. Поскольку благоразумие состоит в прозорливой, находчивой ловкости, умении употреблять лучшие средства для достижения нравственных целей применительно к каждому обстоятельству жизни, то надобно обращать внимание на обстоятельства дела — время, место, лица — и иметь о них верные, ясные понятия.

Всякому сродно желать счастья в жизни, а счастье состоит частью в благопристойных радостях, веселии, частью — в безопасности от несчастий, частью — в благодушии среди самих несчастий, от которых нельзя уклониться. По важности этого для жизни надобно знать правила: как приобретать и пользоваться радостями, как предотвращать несчастия или уклоняться их, как иметь благодушие в перенесении несчастий.

Правила для приобретения истинных радостей

Чтобы быть способным и достойным истинной радости, надобно быть добрым и постоянно становиться лучшим.

Пророк Исаия говорит: Нет мира нечестивым (57, 21). Истинная, духовная радость находится только в Боге и добродетели, именно:

в точном исполнении своих обязанностей, в довольстве своим состоянием, тем, что есть, в ограничении своих желаний;

в укрощении страстей, в свободе духа от рабства плоти;

в сознании своей правоты или спокойствии совести и благотворительности другим;

в полной сообразности с волей Божией;

в твердой надежде на Бога с преданностью воле Божией и успокоением в Боге при всех обстоятельствах жизни.

Этот способ приобретения истинной, духовной радости сначала бывает горек и труден, со временем становится легким, а в конце — блаженным. Этот путь к истинной радости только один, и он всякому человеку открыт, только не многие вступают на него. Но никто не раскаивается, что вступил на него, а в конце жизни он бывает даже весьма вожделенным. Напротив, плотские, суетные увеселения вначале бывают очень привлекательны, возбуждают сильную жажду к ним, но неумеренно принятые возмущают дух, однако же не утоляют жажды духа, не доставляют ему успокоения, напротив, подавляют его, после себя оставляют пустоту в душе, большую скуку, производят томление, делают не способным к чистым духовным радостям, изнеживая сердце, доводя до слабости женоподобной, делают человека не способным к важным, трудным делам, которые требуют собранности мыслей, напряжения сил, постоянства в труде, и, что еще хуже, возбуждая страсти, развращают сердце — корень нравственности.

Святые отцы единогласно охуждали театральные представления, зрелища и общественные увеселения, внушали, что без греха никто не может посещать театры, как школы диавола, место смертоносной заразы, гроб для стыдливости, целомудрия и всякой добродетели. Они учили, что христиане отреклись в крещении от мирской пышности и всякой суеты, а зрелища возбуждают страсти, которые христиане обязаны укрощать, чувства христианского благочестия мало-помалу подавляют, корень добродетели истребляют, изображением плотской любви разжигая страсть, возмущают сердце, расслабляют душу, подают поводы и к другим грехам, так что многие возвращаются из зрелищ худшими и никто не выходит лучшим. Это выдумка язычников для развращения нравов.

Обрати взоры свои на жалкую заразу зрелища, говорит святой Киприан Карфагенский в письме к Донату, в театре увидишь то, чего должен бы стыдиться и сожалеть. Здесь научаются прелюбодеянию, которое выставляется на сцене, и при худом, публичном примере, увлекающем к порокам, иная матрона (госпожа), может быть, пришла на зрелище стыдливою, а с зрелища возвращается бесстыдною. Кроме того, какая здесь порча нравов! Сколько возбуждений к бесчестным делам! Сколько пищи порокам! Можно оскверняться жестами комедиантов, видеть против закона и естественного нрава выработанную терпимость гнусной нечистоты… Исследуй же, может ли быть непорочным, целомудренным тот, кто был на зрелище?

Не говори, сказано святым Златоустом, что все, что представляется в театре, есть только вымысл, подражание, а не истина вещей. Это подражательное представление сделало многих прелюбодеями и многие домы разорило. Потому-то особенно я и сокрушаюсь, что такое большое зло не почитается и злом[295].

Препятствие к истинной радости составляют: беспорядочные страсти, особенно сладострастие и всякий порок; угрюмый, робкий, тяжелый нрав; привычка и чрезмерная привязанность сердца к известным вещам, лицам, местам, нуждам. Напротив, пособием к радости служат: умерение желаний и прихотей, довольство своим состоянием, подавление страстей; свобода духа, как бы некоторая независимость от всех вещей, беспристрастие сердца; забота о чистоте и спокойствии совести; веселое, бодрое расположение духа при всяком случае; ловкость, уменье отклонять от себя несчастья или уменьшать и равнодушно переносить их.

Правила для отклонения несчастий

Первое. Для отклонения несчастий надобно заграждать источник их, именно: надобно оставить пороки и скорее исправиться; надобно подавлять страсти, особенно господствующие над другими; ничего не нужно до чрезмерности желать или бояться, ни к какой вещи не надобно сильно привязываться, не слишком горячо усильствовать отклонять неприятности; надобно отвыкать от удобств.

Второе. Надобно, так сказать, закалить душу в терпении, не изнеживать чувства и привыкать к неудобствам — не тяготись тем, что изнеженным причиняет неприятность; помня, что всякому человеку приходится терпеть разные неприятности, не домогайся быть совершенно свободным от них, а лучше приготовляйся к благодушному перенесению неудобств, какие могут случиться в жизни; приучай себя к терпеливости и мужеству или, по крайней мере, не страшись неприятностей; поступай во всем осмотрительно, а между тем употребляй приличные средства для отклонения неприятностей; незаконных средств никогда не употребляй, но что как случится, предоставляй все Промыслу Божию с уверенностью, что благий Бог Сам лучше все устроит к твоей душевной пользе.

Третье. Старайся в точности исполнять свои обязанности и заслужить у людей доброе мнение. Для этого не берись за многие и трудные дела, в точности и совершенстве исполняй то, что можешь, что под силу; необходимое предпочитай полезному, а полезное — приятному; никакого дела по обязанности не откладывай надолго, все делай в правильном порядке, даже в малостях будь точен, аккуратен; избегай даже вида зла, ни за что не соглашайся со злым судьей; старайся, чтобы ни ласками, ни угрозами, ни другим каким способом не отвлекали тебя от исполнения долга и преуспеяния в добродетели; имей твердое намерение постоянно действовать искренно, правдиво, честно, набожно — так, чтобы никто не мог и заподозрить тебя в чем-нибудь недобром; имей расположение и готовность быть услужливым для всех, но не допускай ложной политики, лукавства, обмана, ничего такого, что заставило бы подозревать или презирать тебя; не обещай другим ничего, чего не хочешь или не можешь исполнить.

Четвертое. Осмотрительно, осторожно, благоразумно поступай по отношению ко всем. Для этого никому безрассудно и до излишества не вверяйся; незнакомым или еще неиспытанным не открывай своих намерений и тайн и не заводи дружбы с ними; избегай излишней фамильярности. Так поступай с каждым, чтобы не пришлось тебе раскаиваться в твоем поведении, если бы кто и сделался врагом твоим. Не доверяй льстецам, человекоугодникам, наушникам и удаляйся их; не гоняйся за славой, похвалами, отличиями, чинами; не выказывай тщеславия, величавости, презрения к другим ни в словах, ни в поступках; не навлекай на себя неудовольствия других прекословием, спорливостью, упрямством, болтливостью или упрямым молчанием, или каким-нибудь особничеством и натянутостью; не делай другим неприятности ничем.

Пятое. Каждому охотно оказывай послушание, услужливость, человеколюбие (гуманность) по требованию не только долга, но и приличия или пользы. Высшим или поставленным на высоте достоинства оказывай уважение без рабского унижения и ласкательства всегда и везде, не в присутствии только, но и за глазами. По отношению к равным, не допуская излишней фамильярности, будь скромен, кроток, благосклонен, миролюбив, услужлив, любезен не на словах только и в обращении, но и на самом деле, так, чтобы никто не чуждался обращения с тобой, но и любил его. По отношению к низшим будь приветлив, благосклонен, ласков, услужлив, так чтобы они уважали и любили тебя. По отношению к врагам и друзьям поступай так, чтобы никого, даже последнего человека, не делать себе врагом, а лучше из своих прав уступай, благоразумно оказывай другим снисхождение; отвращающихся от тебя привлекай к себе вежливостью, кротостью, благоразумием; добродетели отсутствующего врага хвали, недостатки извиняй, обиды от него равнодушно переноси, наветы, злоумышления благоразумно отклоняй, чтобы они не были вредными.

Шестое. В речах осторожно соблюдай благоразумие и искренность, именно: речь свою благоразумно приспособляй к лицам, месту, времени; устраняй излишнюю робость, а особенно дерзость, бесстыдство, болтливость, не перебивай речи других, не допускай резкого суждения о других, ропота, жалобы, особенно злословия; не выказывай себя ни в чем, не хвали себя, не величайся; о других говори с почтением; сообщенную тебе тайну верно храни; правду не высказывай, когда нет пользы, а еще будет вред, или притворяйся незнающим, а во всяком другом случае мысли высказывай искренно, чистосердечно, а притворно и вымышленно ничего не говори.

Седьмое. Во всем поведении твоем соблюдай благоприличие, именно: в поступках, походке, телодвижении, лице, одежде соблюдай благоприличие, опрятность, так чтобы ничего не было в них причудливого, женственного, не было неуклюжести, грубости, неопрятности; в этом отношении применяйся к обычаю людей благоразумных одинакового с тобой состояния, к суждению людей степенных, а не к предрассудкам или обычаю легкомысленных щеголей; в этом отношении всегда держись золотой середины и не пренебрегай степенностью, свойственной твоему званию и состоянию.

Правила для благодушного перенесения несчастий

Старайся научиться быть довольным малым и необходимым (см. 1Тим. 6, 6–8, Флп. 4, 11); будь всегда в добром, веселом расположении духа (см. Сир. 30, 21–27; Лк. 12, 15); применяйся ко всем обстоятельствам и уступай им (см. Сир. 9, 7–9; 1Фес. 5, 16); особенно приготовляйся к несчастьям и будь смирен сердцем (см. Сир. 11, 27; 3, 20). Для этого чаще размышляй о краткости несчастий и счастия настоящей жизни и о вечных плодах терпения, о пользе и даже необходимости несчастий и о советах Промысла Божия, попускающего эти превратности счастия. В самом бедствии не воображай, будто твои несчастия больше и продолжительнее, нежели как другим кажется, не вымышляй таких, каких нет; от настоящего несчастия отвлекай внимание сколько возможно; о прошедших не вспоминай, разве только для того, чтобы порадоваться, что они прошли; о будущих не беспокойся, разве только для того, чтобы воодушевиться к встрече их, в будущем ожидай лучшей участи. Сравнивай себя с более несчастными; имей перед глазами пример мужественно терпевших, особенно Иисуса Христа и святых мучеников; часто, кратко и усердно моли Бога, от Него ожидай помощи в благопотребное время, а между тем всецело предавайся промышлению Божию.

Условия для нравственного усовершения других

Особенно важным условием для усовершения других считай, чтобы быть тебе не только безупречным, но и внутри, и снаружи быть истинно добрым, набожным; чтобы оказывать другим истинное добро по святому побуждению (а не по желанию собственной славы, выгоды, удобства) и такое расположение доказывать всякие своим поступком. Для этого старайся о том, чтобы никто не отчуждался от тебя под каким-нибудь благовидным предлогом, напротив, чтобы все думали, что ты имеешь к ним искреннее расположение, и имели достаточное основание любить тебя, имели доверие к тебе и уверенность, что ты желаешь им пользы. Потому будь ко всем доброжелателен, благосклонен, благотворителен, желай всем добра, о всех хорошо думай, всем оказывай уважение, всем делай добро, будь всем для всех и такое расположение духа доказывай делом без самохвальства, не напоказ себя. Старайся возбуждать и питать в других чувство нравственное и религиозное. Для этого говори о Боге и религии всегда с чувством благоговения, к Богу относи всякое счастие и несчастие, как к верховному Правителю мира, Который управляет всеми происшествиями, раздает дары счастия и попускает несчастия, и эти чувства выражай в кратких изречениях при удобных случаях, когда это бывает кстати и полезно для возбуждения любви к Богу, добродетели и для отвлечения от зла.

Образ и порядок усовершения других

Для нравственного усовершения других старайся делать им добро искренно, ревностно, но без фанатизма, насилия, раздражительности, без шума. Чтобы лучше внушить им спасительные истины, делай это больше примером, нежели словом, лучше живым образом добродетели, нежели многословием. Делай другим добро не без разбора, а применительно к пониманию каждого, состоянию, свойству души, характеру, обстоятельствам жизни. Не требуй от людей высокого совершенства, но старайся насаждать человеческую добродетель. Потому если не можешь исправить всего, исправь хотя часть; если не можешь принести плода, старайся по крайней мере посеять семена. Впрочем, не потворствуй несовершенствам, а чего при всем старании не можешь исправить, научайся сносить терпеливо, и никакие трудности, ни безуспешность, ни обиды какие-нибудь не должны удерживать тебя от делания добра другим. В этом деле не ожидай ни легкого преуспеяния, ни благодарности от других.

Напротив, думай, что тебе часто будут встречаться тысячи препятствий и неудобств, и не только воодушевляйся к перенесению и преодолению всех этих препятствий, но старайся возобновлять свои усилия, которые прежде были напрасными. Прилагай более сильные средства, с постоянством и твердостью выполняй их; от одного Бога ожидай благословения, плодов труда и награды; если бы и все сделал ты, считай себя рабом недостойным, потому что сделал только то, что должен был сделать (см. Лк. 17, 10; 1Kop. 3, 5 и далее). В своей благотворительности другим держись того порядка, какого требует природа человека и общества и свойство обстоятельств, именно: с себя самого начинай, старайся себя прежде всех исправлять и усовершать, а потом приступай и к усовершению других, от себя переходи к наставлению, исправлению тех, которые ближе к тебе, в более тесных отношениях к тебе находятся, — помогай и усовершай свой дом, семейство, близко связанных с тобой союзом крови, общества, отечества и религии или тех, которые вверены твоему попечению, потом обратись к другим. Впрочем, лучше хотя немногих достаточно усовершить, нежели за многих браться и сделать дело поверхностно. Но не усильствуй одним ударом поразить все застарелые недостатки, а полезнее постепенно, мало-помалу приводить в лучшее состояние — сначала надобно отвлечь от пороков, потом научить добродетели, сделать добрыми, а потом сделать лучшими и постепенно возводить к высшему совершенству. Если бы успех и не соответствовал усилиям, ты не лишишься плода трудов своих: Бог оценит и доброе намерение. От нас зависит усердие и труд, а успех — от Бога (см. 1 Кор. 3, 6–7). Во всем надобно полагаться на Бога, от Него ожидать помощи и успеха и все делать для благоугождения Ему, для славы Его.

Учение святого отца Дорофея о благоустройстве благочестивой жизни

Святой авва Дорофей весьма хорошо поучает нас о том, как должно проходить путь Божий и как созидать душевный дом добродетелей. Позаботимся о себе, братия, говорит святой Дорофей, будем внимательны. Кто даст нам время сие, если мы понапрасну потеряем его? Если бы мы хотели немного подвизаться, то мы не скорбели бы много и не испытывали бы трудностей. Ибо если кто вначале понуждает себя, то, продолжая подвизаться, он мало-помалу преуспевает и потом с покоем совершает добродетели, поскольку Бог, видя, что он понуждает себя, подает ему помощь. Итак, будем и мы понуждать себя, положим доброе начало, усердно пожелаем доброго. Ибо хотя мы еще не достигли совершенства, но самое это желание есть уже начало нашего спасения. От этого желания с Божией помощью мы и начнем подвизаться, а через подвиг получаем помощь к стяжанию добродетелей. Потому-то некто из отцов сказал: «Дай кровь и приими дух», — то есть подвизайся, и получишь навык в добродетели. Так, если кто хочет приобрести добродетель, то он не должен быть нерадивым и рассеянным. Ибо как желающий обучиться плотничеству не занимается иным ремеслом, так и те, которые хотят научиться духовному деланию, не должны заботиться ни о чем другом, но день и ночь поучаться в том, как бы приобрести оное. А иначе приступающие к сему делу не только не преуспевают, но и сокрушаются, неразумно утруждая себя. Ибо кто не внимает себе и не подвизается, тот легко уклоняется от добродетели, потому что добродетели суть средина, тот царский путь, о котором авва Вениамин сказал: «Ходите путем царским и считайте поприща (версты)». Итак, добродетели суть средина между излишеством и недостатком. Поэтому и сказано в Писании: не уклоняйтесь ни направо, ни налево (Втор. 5, 32), ходите по пути царскому. Так мужество находится посреди страха и наглости, смиренномудрие — посреди гордости и человекоугодия, также и благоговение — посреди стыда и бесстыдства; подобно тому и прочие добродетели. А кто не внимает себе и не охраняет себя, тот легко уклоняется от сего пути или направо, или налево, то есть или в излишество, или в недостаток, и производит в себе недуг, который составляет зло. Вот это царский путь, которым шествовали все святые! Поприща же (версты) суть различные устроения, которые каждый всегда должен считать и замечать, где он, до какой версты достиг и в каком устроении находится. Именно мы подобны людям, которые, имея намерение идти в святой город (Иерусалим) и выйдя из одного города, некоторые прошли пять верст и остановились, другие прошли десять… иные совершили и половину пути, а иные нимало не прошли по нему, но, выйдя из города, пребывают вне ворот, в смрадном предместий его. Из тех же, которые находятся в пути, случается, что некоторые пройдут две версты и, заблудившись, возвращаются или, прошедши две версты вперед, отходят на пять назад; другие же дошли до самого города, но остались вне его и не вошли внутрь города. То же бывает и с нами. Ибо некоторые из нас оставили мир и вступили в монастырь с намерением стяжать добродетели. Одни сделали немногое и остановились; иные больше, а другие совершили половину дела и остановились; иные вовсе ничего не сделали, но, думая, что вышли из мира, остались в мирских страстях и в злосмрадии их; иные совершают немного доброго и опять разоряют это; а некоторые разоряют и более того, что совершили. Другие же, хотя и совершили добродетели, но имели гордость и уничижили ближнего, а потому не вошли в город, но пребывают вне его. Следовательно, и эти не достигли своей цели, ибо, хотя они дошли до самых ворот города, но остались вне его, а потому и сии не исполнили своего намерения. Итак, каждый пусть рассматривает свое состояние, где он находится.

Есть три устроения души в человеке: он или действует по страсти, или сопротивляется ей, или искореняет ее. Действует по страсти тот, кто приводит ее в исполнение, удовлетворяет ей. Сопротивляется ей тот, кто не действует по ней и не отсекает ее, но, любомудрствуя, как бы минует страсть, однако имеет ее в себе. А искореняет страсть тот, кто подвизается и делает противное страсти. Но эти три устроения имеют великую обширность. Например, хотите ли, чтобы мы поговорили о тщеславии, которым мы часто побеждаемся? По тщеславию человек не может слышать слово от брата своего. Иной, когда услышит одно слово, смущается или отвечает пять слов или десять на одно слово, враждует и огорчается. И когда спор прекратится, он продолжает иметь помыслы на сказавшего ему оное слово, помнит зло и жалеет, что не сказал более того, что сказал, и готовит в себе еще худшие слова, чтобы сказать ему. Он постоянно говорит: «Зачем я не сказал ему того-то!», «Зачем он мне это сказал!» и «Я ему то-то скажу!», — и постоянно гневается. Вот одно устроение. Это значит, что зло обратилось в навык. Бог да избавит нас от такого устроения, ибо оно непременно подлежит муке, потому что всякий грех, исполняемый на деле, подлежит аду; и хотя бы таковой человек захотел покаяться, он не может один преодолеть страсти, если не получит помощи от некоторых святых, как и сказали отцы. Посему-то старайтесь отсекать страсти прежде, нежели они обратятся вам в навык. Другой, когда услышит слово, хотя и смущается, и также отвечает пять слов или и десять на одно, и жалеет, что не сказал и других трех худших, и скорбит, и помнит зло, но по истечении нескольких дней изменяется. Другой проводит неделю в таком состоянии и переменяется, а иной изменяется и через день. Другой же оскорбляет, ссорится, смущается, смущает и тотчас обращается. Видите, сколько различных устроений. Однако все эти люди, пока они исполняют страсть, подлежат аду.

Скажем и о тех, которые сопротивляются страсти. Иной, когда услышит слово, печалится, но не о том, что его оскорбили, а о том, что он не перенес сей обиды; таковой находится в состоянии подвизающихся и сопротивляющихся страсти.

Скажем и о тех, которые искореняют страсть. Иной радуется, когда оскорбляют его, но потому, что имеет в виду награду. Сей принадлежит к искореняющим страсть, но неразумно. Другой радуется, получая оскорбление, и думает, что он должен был претерпеть оскорбление, потому что сам подал повод к тому. Сей разумно искореняет страсть, ибо принимать оскорбление, возлагать вину на себя и почитать все находящее на нас за наше собственное есть дело благоразумия, потому что каждый молящийся Богу: «Господи, дай мне смирение», — должен знать, что он просит Бога, дабы Он послал ему кого-нибудь оскорбить его. Итак, когда кто-либо оскорбляет его, то он и сам должен досадить себе и уничижить себя мысленно, чтобы в то время, когда другой смиряет его извне, он сам смирял себя внутренне Другой не только радуется, когда его оскорбляют, и почитает виновным самого себя, но и сожалеет о смущении оскорбившего его. Бог да введет нас в таковое устроение. Итак, каждый из нас пусть рассматривает, в каком он находится устроении. Добровольно ли он действует по страсти и удовлетворяет ей? Или, не желая действовать по ней, побеждается ею? Или действует по страсти, увлекаясь привычкой, и, сделав это, скорбит и кается, что так поступил? Или подвизается разумно остановить страсть? Или подвизается против одной страсти ради другой? Иной молчит по тщеславию или по человекоугодию, или вообще по какому-нибудь человеческому помыслу. Если он начал искоренять страсть, то разумно ли искореняет ее и делает противное страсти? Каждый пусть узнает, где он находится, на каком поприще. Ибо мы должны испытывать себя не только каждый день, но и каждый год и всякий месяц, каждую неделю и говорить: «Прошлую неделю так беспокоила меня сия страсть, а теперь каков я?» Так и всегда должны испытывать себя, успели ли мы сколько-нибудь, находимся ли в том же устроении, в каком были прежде, или впали в худшее[296].

А как созидается дом душевный?

Из постройки чувственного дома можем в точности научиться сему делу, говорит святой Дорофей. Ибо кто хочет построить такой дом, тот должен отовсюду укрепить его и с четырех сторон возводить стену, а не об одной только стороне заботиться, другие же оставить в небрежении, потому что иначе он не получит никакой пользы, но понапрасну утратит все: намерение и издержки, и труд. Так бывает и относительно души, ибо человек, желающий создать душевный дом, не должен нерадеть ни об одной стороне своего здания, но равно и согласно возводить оное. Я хочу, говорил о том авва Иоанн, чтобы человек каждый день приобретал понемногу от всякой добродетели, а не так, как делают некоторые, кои, держась одной добродетели и пребывая в ней, только ее одну и исполняют, а о прочих не заботятся. Может быть, что они и по навыку имеют сию добродетель или по естественному свойству, потому и не тревожит их противоположная страсть; сверх того они незаметно увлекаются другими страстями и бывают тревожимы ими, но не заботятся о них, а, напротив, думают, что обладают чем-то великим. Таковые подобны человеку, который строит только одну стену и возводит ее сколь возможно выше и, взирая лишь на высоту этой стены, думает, что он совершил нечто великое, а не знает того, что если хотя однажды подует ветер, то он повалит ее, ибо она стоит одна и не имеет связи с другими стенами. Притом же никто не может устроить себе защиты из одной стены, потому что со всех других сторон она открыта. Но поступать так неразумно, ведь желающий построить себе дом и сделать себе защиту должен строить его со всех четырех сторон и утверждать отовсюду. И объясню вам, каким это образом.

Сперва должно быть положено основание, то есть вера, ибо без веры, как говорит апостол, угодить Богу невозможно (Евр. 11, 6). И потом на сем основании человек должен строить здание равномерно: случилось ли послушание, он должен положить один камень послушания; встретилось ли огорчение от брата, должен положить один камень долготерпения; представился ли случай к воздержанию, должен положить один камень воздержания. Так от всякой добродетели, для которой представляется случай, должно полагать в здании по одному камню и таким образом возводить оное со всех сторон, полагая то камень сострадания, то камень отсечения своей воли, то камень кротости и т. п. И при всем том должно позаботиться о терпении и мужестве. Ибо они суть краеугольные камни, ими связывается здание и соединяется стена со стеною, почему они и не наклоняются и не отделяются одна от другой. Без терпения и мужества никто не может совершить ни одной добродетели. Ибо если кто не имеет мужества в душе, тот не будет иметь и терпения, а у кого нет терпения, тот решительно ничего не может совершить. Поэтому и сказано: Терпением вашим спасайте души ваши (Лк. 21, 19).

Строящий должен также на каждый камень класть известь. Ибо если он положил камень на камень без извести, то камни выпадут и дом обрушится. Известь есть смирение, потому что она берется из земли и находится у всех под ногами. А всякая добродетель, совершаемая без смирения, не есть добродетель. Как корабль нельзя построить без гвоздей, так и спастись нельзя без смиренномудрия. Итак, каждый должен все, что он ни делает доброго, делать со смирением, чтобы смирением сохранить сделанное. Дом должен иметь и так называемые связи, кои суть рассуждение; оно утверждает строение, соединяет камень с камнем и связывает стены, а вместе с тем придает дому и большую красоту. Кровля же есть любовь, которая составляет совершенство добродетелей, так же как и кровля — верх дома. Потом после кровли строятся перила кругом ее. Что же значат перила кругом кровли? В законе написано о сем: если будешь строить… дом, то сделай перила около кровли… (Втор. 22, 8), чтобы дети ваши не падали с нее. Перила суть смирение, потому что оно ограждает и охраняет все добродетели; и как каждая добродетель должна быть соединена со смирением, подобно тому, как мы сказали, что над каждым камнем полагается известь, так и для совершенства добродетели нужно смирение. Ибо и святые, преуспевая, естественно приходят в смирение, так как чем более кто приближается к Богу, тем более видит себя грешным. Что же суть дети, о которых сказал закон, чтобы они не падали с кровли? Дети суть помышления, бывающие в душе, которые должно хранить смирением же, чтобы они не упали с кровли здания.

Вот дом окончен, имеет связи, кровлю, о которой мы сказали, что она есть совершенство добродетелей, вот и окружающие ее перила. Одним словом, дом готов. Но не нужно ли ему еще что-нибудь? Да, мы не упомянули еще об одном. Что же это такое? Чтобы зодчий был искусен. Ибо если он неискусен, то покривит немного стену, и дом когда-нибудь обрушится. Искусен тот, кто разумно совершает добродетели. Ибо случается, что иной и подъемлет труд добродетели, но оттого, что неразумно совершает труд сей, он сам губит его или постоянно портит дело и не может окончить его, но строит и разрушает, кладет один камень и снимает два. Например, вот пришел один брат и сказал тебе слово, оскорбляющее тебя. Если ты молчишь и поклонишься ему, то ты положил один камень. Потом ты идешь и говоришь другому брату: «Такой-то мне досадил и сказал мне то-то и то-то, а я не только смолчал, но и поклонился ему». Вот ты один камень положил и два камня снял. Еще пример: иной поклонится, желая тем заслужить похвалу, и в нем оказывается смирение, смешанное с тщеславием; это значит положить камень и снять его. А кто разумно делает поклон, тот твердо уверен, что он согрешил, и вполне убежден, что он сам виноват. Вот что значит разумно сделать поклон! Другой хранит молчание, но неразумно, ибо он думает, что совершает добродетель, между тем как вовсе не совершает ее. А разумно молчащий думает, что он недостоин говорить, и это есть разумное молчание. Еще пример: иной не считает себя лучшим других и думает, что он делает нечто великое и что он смиряется, но не знает, что он ничего не имеет, потому что неразумно действует. А кто разумно не считает себя лучшим других, тот думает, что он ничто и что он недостоин быть в числе людей, как говорил о себе и авва Моисей: «Чернокожий! ты не человек, зачем же ты являешься между людьми?» И еще пример: иной служит больному, но служит для того, чтобы иметь награду; это также неразумно. И потому, если с ним случится что-либо скорбное, то это легко удаляет его от сего доброго дела, и он не достигает конца его, потому что делает оное неразумно. А разумно служащий служит для того, чтобы приобрести чувство сострадания. Ибо кто имеет такую цель, тот, что ни случилось бы с ним — скорбь ли извне, или сам больной помалодушествует против него, — без смущения переносит все это, взирая на свою цель и зная, что более больной благотворит ему, нежели он больному. Также, если кто постится по тщеславию или думая в себе, что он совершает добродетель, таковый постится неразумно и потому начинает после укорять брата своего, почитая себя чем-то великим; и оказывается, что он не только положил один камень и снял два, но и находится в опасности разрушить всю стену через осуждение ближнего. А кто разумно постится, тот не думает, что он совершает добродетель, и не хочет, чтобы хвалили его как постника, но думает, что через воздержание приобретет целомудрие, а посредством сего придет в смирение; как говорят отцы, путь к смирению суть труды телесные, совершаемые разумно. Одним словом, каждую добродетель человек должен совершать так разумно, чтобы усвоить ее себе и обратить в навык, и таковой оказывается искусным художником, могущим прочно строить свой дом. Итак, желающий с помощью Божией достигнуть такого благоустроения не должен говорить, что добродетели велики и он не может достигнуть их. Ибо кто так говорит, тот или не уповает на помощь Божию, или ленится посвятить себя чему-либо доброму[297].

В применении вышеизложенных общих нравственных правил к частным поступкам при разнообразных случаях и обстоятельствах жизни руководительным началом должны быть следующие правила.

Первое. Всегда надобно поступать по внушению совести, то есть прежде всякого слова и дела надобно спросить свою совесть, хорошо ли, полезно ли то, что хочу сказать или сделать. Если совесть одобряет, то надобно сделать, а если не одобряет, то оставить.

Второе. Надобно приступать ко всякому делу не из корыстных видов, не по тщеславию, а по любви к Богу, чтобы угодить Ему, для спасения своей души, а ближним желать и делать добро ради Бога, так как внушает нам любовь делать для искренно любимых нами.

Третье. Во всяком деле по отношению к ближним надобно руководствоваться правилом, преподанным Спасителем: во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними (Мф. 7, 12). Не делайте другим, чего себе не хотите. Соблюдая сие, хорошо сделаете (Деян. 15, 29). Ибо в этом закон и пророки (Мф. 7, 12), то есть это составляет главное содержание, сущность всего закона Моисеева и учения пророков.

По степени совершенства монахов разделяют на два разряда: так называемый малый образ, в котором облекаются монахи в мантию, и великий образ, в котором облекаются в схиму. Соответственно этому и жизнь монашескую разделяют на деятельную и созерцательную. Разряд послушников составляет степень только приготовительную к монашеству. Послушники по достаточном испытании хотя иногда облекаются в рясофор (то есть рясу и камилавку с клобуком), но обетов монашеских не дают, чем отличаются от монахов, которые торжественно в церкви дают обеты целомудрия, безбрачной жизни, нестяжательности и послушания. Сообразно со степенью совершенства каждого из этих трех разрядов назначаются и занятия разные.

Обязанности и занятия послушников

От всякого послушника по вступлении в монастырь, как показывает само имя, требуется прежде и больше всего послушание настоятелю монастыря и тому старцу, который назначается в руководителя ему, послушание во всем с отвержением своей воли и разумения. Послушание, по словам одного опытного подвижника, есть первая заповедь новоначальным, потому что оно подавляет гордость, рождает смиренномудрие и бывает дверью любви к Богу. Как Адам пал от гордости, проявившейся в пре-слушании заповеди Божией, увлек с собой и все потомство свое в бездну погибели, так, напротив, Господь Иисус Христос для спасения людей от грехов и погибели смирил Себя до образа раба, был послушлив Богу Отцу даже до смерти… крестной (Фил. 2, 8) и тем даровал послушным, верующим в Него жизнь вечную. Потому-то последователям Христовым и нужно прежде всего научиться послушанию, которое побеждает диавольскую гордость и служит верным путем ко всякой добродетели[307].

Преподобный Кассиан говорит, что в египетских монастырях первым главным правилом было требование послушания старшим с отвержением или умерщвлением своей воли. Многими опытами дознано, что монах, особенно молодой, пока не научится посредством послушания умерщвлять свою волю, не в состоянии будет побеждать в себе гнев, печаль, вожделения плоти и другие страсти, ни приобрести истинное смирение сердца, ни пребывать в согласии и единодушии с братиями, даже не будет и оставаться долго в монастыре[308]. Потому непременно требуется от всякого послушника, чтобы ничего не делал по своей воле, без ведома старших, а делал только то, что прикажет настоятель или старец-руководитель. А искусный настоятель или руководитель сначала всегда назначает делать дела черные, низкие, которые бы не давали пищи тщеславию, гордости, напротив, подавляя их, смиряли, например, служить на кухне, рубить дрова, носить воду, копать землю и т. п. Чаще назначают послушнику делать дела, совершенно противные его склонностям, расположениям или особенно тяжелые для самолюбия, чтобы тем скорее подавить самолюбие и худые склонности. Например, один старец своему послушнику, поступившему в монастырь из знатного, богатого дома и получившему хорошее научное образование, велел десять корзин на своих плечах носить по улицам города, где его знали, и продавать, хотя в этом и не было нужды, продавать не все вдруг, а по одной, чтобы дольше продлилось это тяжелое для самолюбия дело. Послушник, несмотря на знатность своего рода и на низость этого дела, по смирению в точности исполнил приказание своего старца[309]. Иногда для испытания послушности приказывают послушникам делать такие дела, которые с первого взгляда кажутся бесполезными, бестолковыми и даже противными нравственности; так, святой Антоний Великий велел Павлу Препростому плести из ветвей корзины и опять расплетать, как худо сделанные, или выливать воду из колодца на землю без всякой видимой пользы и цели[310]. Один старец для испытания приказал своему послушнику выбросить из окна кувшин с маслом, которое нужно было для собственного употребления и больше негде было достать его. Послушник, не рассуждая о том, что масло самим нужно и что оно напрасно погибнет, в точности исполнил приказание старца[311]. Один авва поутру в пятницу, в которую древние монахи постились до вечера, приказал послушнику идти в сад и есть смоквы. Послушник ради поста не пошел и после спрашивал старца, почему он дал ему такое приказание, которое, по-видимому, противно монастырским правилам. Старец отвечал, что отцы сначала говорят братиям не прямо, а более наоборот, и если видят, что братия исполняют такие приказания, тогда прямо говорят истину, уверившись, что братия послушны во всем[312]. Не поручают послушнику таких дел, которыми может он тщеславиться, гордиться, напротив, приказывают вопреки его желанию делать такие дела, в которых он неискусен, неловок, часто ошибается и приводит себя в стыд перед другими. Если же замечают в послушнике высокоумие, тщеславие постом или другими подвигами благочестия, то запрещают ему читать книги, держать строгий пост, вычитывать каноны, молитвы и вообще делать такие дела, которые доставляют пищу высокоумию, тщеславию, гордости. Вообще упражняют послушника в подвигах самоотвержения, чтобы скорее научить его смирению, без которого нельзя исправить худые наклонности и никакое доброе дело не будет иметь цены, а только будет воспитывать внутреннего фарисея.

Послушник, со своей стороны, должен исполнять приказания настоятеля или своего старца с готовностью, то есть исполнять тотчас, без лености, без отговорок, служа с доброй волей или усердием, как Господу, а не как человекам (Еф. 6, 7). Усердный послушник не знает медлительности, не откладывает до завтра. Хотя бы для самолюбия или чувственности противно было что-нибудь, но послушник должен, так сказать, переломить себя, перенести, препобедить все неприятности; даже чем труднее и неприятнее возлагается на него какое-нибудь поручение, тем с большим усилием должен принуждать себя к этому и с большею готовностью исполнять. Надобно исполнять всякое приказание в простоте, говорит апостол: Повинуйтесь… в простоте сердца вашего, как Христу (Еф. 6, 5). Приказание настоятеля или руководителя не должно взвешивать на весах собственного суждения. Совершенному послушанию свойственно не рассуждать, что и для чего приказывается, а в простоте, без всякого сомнения, мнительности, верно, в точности исполнять приказание. Когда в приказании настоятеля нет ничего противного Закону Божию, то безрассудно было бы всякий раз с мелочной мнительностью подвергать его суждению, с подозрением исследовать причины и цель всякого приказания. Такое послушание не принесет никакой пользы. В лице настоятеля и руководителя надобно представлять Самого Иисуса Христа, и приказания их исполнять как волю или заповедь Божию, с уверенностью, что на Страшном Суде Бог потребует отчет не от него, а от настоятеля и руководителя.

Обязанности и занятия монахов

Послушники, испытанные в расположении к монастырской жизни, в усердии к подвигам самоотвержения, с согласия настоятеля торжественно в церкви дают пожизненные обеты целомудрия, безбрачной жизни, нестяжательное™ и послушания, облекаются в мантию и тем обязываются к большей строгости в жизни, к большим подвигам самоотвержения, к более ревностному служению Богу. Главное занятие и главная обязанность у всех монахов с послушниками есть служение Богу, спасение души. Тогда как миряне большую часть времени проводят в попечении о нуждах тела и общежития или о прихотях и в пустых занятиях и самое малое время посвящают на служение Богу, монахи большую часть времени употребляют на служение Богу. Этого требует достопоклоняемое величие Божие, верховное владычество Бога над миром (право как Творца и Промыслите — ля), наша всецелая зависимость от Бога, долг благодарности за получаемые блага, душевная польза, вечное спасение, блаженство наше.

После церковного богослужения предметом занятия монахов служат: келейная молитва в определенные часы; чтение Священного Писания и писаний святых отцов, в которых излагаются наставления, как побеждать страсти, приобретать добродетели, каким путем лучше достигать вечного спасения; частое размышление о спасительных предметах; ежедневное испытание своего нравственного состояния, постоянное наблюдение за своими помыслами, желаниями, чувствованиями с заботой подавлять страсти, не пропускать ни одного случая, обстоятельства, встречи с братиями или сторонними, чтобы не воспользоваться ими для проявления какой-либо добродетели, для образования нравственного характера.

Бог часто попускает разные искушения именно для нравственных целей, нужно только правильно понимать их и пользоваться ими для очищения страстей и утверждения в себе добрых расположений. Для этого монахи, конечно, пользуются всеми средствами, какие указаны выше, особенно соблюдают постоянное воздержание, а по временам — строгий пост как для обуздания плотских склонностей, так и для облегчения духовной деятельности, особенно молитвы.

Краткая молитва устная и умственная также должна начинать и сопровождать всякое дело монаха. Пост и молитва составляют для монаха как бы два крыла, которыми облегчается шествие по поприщу подвижничества. Хотя и монахи, как не бесплотные существа, имея нужду в пище, одежде, жилище и некоторых удобствах жизни, должны трудиться для удовлетворения этим потребностям, особенно новоначальные, молодые, крепкие здоровьем, и трудятся, как и миряне, но с тем различием, что миряне смотрят на свою работу как на главное дело жизни и работают большей частью по побуждениям корыстолюбия, чтобы как можно более приобрести себе собственности, и лишнее приобретение часто употребляют на прихоти, роскошь; а монахи трудятся не по побуждениям корыстолюбия, а по послушанию настоятелю, который каждому монаху назначает известную работу, потому исполняют работ как заповедь Божию, не для своей личной выгоды, а для общей монастырской потребности; тем каждый работающий монах служит с любовью и для пользы монашествующей братии, для их успокоения, и оттого труд каждого монаха имеет нравственную цену, как бескорыстное дело послушания, услужливости и любви, и вместе служит случаем проявить и другие добрые расположения или добродетели: нелицемерное усердие, аккуратную точность, верность, честность и т. п. Телесный труд нужен и для утомления тела, для подавления плотского вожделения. Даже и преуспевающие в духовной жизни, и немощные телом по временам занимаются каким-нибудь рукоделием — как для избежания праздности и скуки, вредной для души и тела, так и для того, чтобы после напряженной душевной деятельности в продолжительной молитве и размышлении дать отдых органам мышления (мозгу), чтобы иначе не подвергнуться расстройству здоровья. Иногда и на строгих подвижников нападает по зависти бесовский дух уныния, от которого душа изнемогает, становится неспособна ни к молитве, ни к внимательному чтению и размышлению. В такое тяжелое время советуют заняться рукоделием с памятованием вездеприсутствия Божия, как научил этому ангел Антония Великого во время хождения его по пустыне от душевной тяготы[313]. А когда душа бывает бодра, то во время, назначенное для молитвы или поучения в Законе Божием, по словам святого Лествичника, не следует браться за рукоделие[314].

Но при всех частных занятиях надобно иметь в виду главную цель монастырской жизни и к ней все направлять. О цели монашеского подвижничества авва Моисей Египетский говорит так. Конец (finis) наших обетов есть Царство Божие, или Царство Небесное; а назначение наше, то есть цель (scopus), есть чистота сердца, без которой невозможно достигнуть оного конца. По апостолу, конец нашего подвижничества есть жизнь вечная, как говорит он: Плод ваш есть святость, а конец — жизнь вечная (Рим. 6, 22), а цель — чистота сердца, которую апостол справедливо назвал святостью, без которой нельзя достигнуть вышепоказанного конца. Апостол как бы сказал, что цель ваша есть чистота сердца, а конец — жизнь вечная. Следовательно, все, что может вести нас к этой цели, то есть к чистоте сердца, с полным усердием и должно исполнять, а что отвлекает от нее, того должно удаляться, как вредного и гибельного. Для этой цели мы оставляем родителей, родину, достоинства, богатства, мирские увеселения и все удовольствия, все для этой цели должно нам делать и желать: в пустыню удаляться, посты, бдения, труды, чтение и прочие добродетели должно совершать, чтобы посредством их хранить сердце наше чистым от всех вредных страстей и достигнуть совершенства любви, которая состоит в чистоте сердца. Ибо что иное значит не раздражаться, не завидовать, не превозноситься и прочее (см. 1Кор. 13, 4–7), как не то, чтобы иметь сердце совершенно чистое и хранить его от страстных возмущений. Ради них (то есть поста, бдения, чтения и прочего) никак не должны мы предаваться печали или гневу, негодованию, для истребления которых они должны быть совершаемы. Ибо не столько плода от чтения, сколько ущерба от презрения брата. Потому-то пост, бдение, отшельничество, чтение Священного Писания должно исполнять для главной цели — чистоты сердца, которая есть любовь, и для них не должно нарушать сей главной добродетели, при которой в нас не будет никакого недостатка, хотя бы по нужде и было опущено что-нибудь из помянутых подвигов — поста, бдения и прочего; напротив, без этой главной добродетели все будет бесполезно, хотя бы и все прочее сделали, потому что пост, бдение, занятие Священным Писанием, отвержение всего имущества не составляют совершенства, а только служат средствами к совершенству.

Обязанности и занятия схимников

Монахи, довольно преуспевшие на поприще деятельной жизни[315], то есть в очищении себя от пороков и страстей, в исправлении своих нравов, в приобретении смирения и любви, переходят на путь жизни созерцательной, облекаются в великий ангельский образ — схиму, причем снова произносят прежние монашеские обеты, обязываются исполнять их с большей строгостью, больше отрешаются от мира и от всего земного. Они подражают древним отшельникам, которые после довольного подвижничества в общежительном монастыре по желанию более строгого подвижничества уходили в сокровенные места пустыни, одиноко жили в келье в постоянном безмолвии и молитве, в монастырь приходили только в субботу, воскресенье и праздники, приобщались Святых Тайн и после богослужения тотчас возвращались в свои уединенные жилища.

При нынешних обстоятельствах невозможно удаляться в пустыню и сокровенно жить одному, особенно в северных холодных странах; ныне вместо пустынножительства при некоторых монастырях устроены скиты, в которых больше тишины, нежели в монастырях, правила постничества, безмолвия строже соблюдаются, лишних мирян, особенно женщин, не пускают, в церкви богослужение совершается только в воскресные и праздничные дни, а в простые дни вместо церковного богослужения по особому правилу монахи для большего безмолвия вычитывают каноны и молитвы утром и вечером в своих кельях. Ныне в скитах живут и простые монахи, более благоговейные, даже послушники для услуживания старцам и исполнения разных должностей по церкви и трапезе. А схимники, отказавшись от всех внешних дел и должностей, оставляют даже и должность священнослужения по чувству смирения и, оставив все заботы о внешней жизни, постоянно пребывают в своей уединенной келье в безмолвии, наблюдении за своими помыслами, поучении в Законе Божием, размышлении о Божественных предметах, в духовной молитве, богомыслии, вообще ведут жизнь созерцательную[316].