Уральские сказы

БЕСЕНОВА ГОРА

Быль это иль небылица, только от многих наших заводских слыхать приходилось, будто лет сто назад, а может двести, в деревне Никольской были девки красивые, да нравом приветливые. И посылали сватов в эту деревню. Известно, как жили в ту пору рабочие люди, вот и думалось каждому парню выбрать себе подругу в жизни, нравом веселой, да характером приветливей: «Авось легче проживется». А деревня та верстах в сорока от завода притулилась.

Со всех сторон озерами, вековыми лесами да горами высокими от злых ветров защищена та деревня была.

А народ в Никольской и вправду в отличку от других деревень был. «Любого парня у нас возьми, аль девку — залюбуешься», — говорили старые люди. Деды эту молву сохранили.

Когда мало еще на Урале заводских жило, стали цари раздавать землю по окраинам государства своим вельможам знатным. Получил землю, на которой позже Сысертский завод обозначился, какой-то князь или граф — вельможа царский. Много богатств получил он: руда сама наверх лезла; озер, полных рыбы, хоть уху прямо в них вари; лесов-непролазных, полных зверья всякого. А людей нет.

У самого крепостных не ахти сколько было. Дал он приказание своим приближенным: купить или выменять людей у помещиков. Поехал барский приказчик по дворянским домам. Выменял он у рязанских помещиков тридцать семей на вывоз за два рубля золотых и две борзых впридачу. А люди были один к одному. Один краше другого.

Привез приказчик людей на Урал. Земли им дали, избы они срубили. Так и родилась деревня Никольская.

Время, что вода бежит, не догонишь. Разрослась деревенька — селом стала. Внуки от дедов слыхали, как их деды здесь появились. Полюбились им суровые горы Уральские, хоть и про себя они побасенку сложили: «Живем на горах, а неба не видим».

Шибко не по себе было людям в долгие зимние ночи, когда, бывало, у самых изб волки людей загрызали. А все же родными им стали горы высокие, леса дремучие.

Вот в этом-то селе Никольском, в семье кузнеца Северьяна Медведева, родилась дочка.

Отец Северьян в недолгих днях, как говорят, богу душу отдал. Здоровенным бревном его придавило, осталась семья сиротой.

Горько плакала мать, когда родилась Парашка. Лишний рот появился в семье — и без нее четыре парня. Росла Парашка будто всем на зло: крепкая, сильная, а уж дерзкая — всем на удивленье.

— В кого это она у тебя уродилась? — спрашивали соседки Таисью, Парашкину мать.

А когда подросла Парашка, то совсем отчаянной стала. Одно горе было матери с ней. Огонь, а не девка. Чистый бес.

«Бес» да «бесенок», прилепилось это прозванье к Парашке, когда малолеткой была, да так за ней и осталось и до нас дошло.

Бывало в лес пойдет — дня три ходит. Спросят ее, как она одна в лесу не боится, а она в ответ только смеется:

— А че в лесу страшного.

Потом в сердцах так зло скажет:

— В деревне куда страшней леса. Намедни все видали, как Панко Игнатова в пожарке секли. А за какой грех? Вишь без спроса мать ушел хоронить. Отходить уж стал — с досок снимали. Вот и гляди, где страшнее. А в лесу что? Сосны шумят, на своем языке разговаривают. Знать надо лес. Сроду в нем не пропадешь, а дома горе, да беда…

И начнет, начнет наговаривать — только слушай ее.

Говорила Парашка всегда от сердца, с жаром.

Хоть и неладным считалось в те годы бабу иль девку слушать, а Парашку слушали, да еще поддакивали, хоть и бесенком называли.

Больше всего на свете любила она с братьями на охоту ходить. Ловко-била зверя лесного, а еще крепче козуль диких.

Долго помнили люди, как она убила сохатого. Диво брало людей: одна ведь изловчилась!

— Не силой, а хитростью зверя брать надо. Зверь хитрый, а я похитрей. Выследили мы сохатого с Сенькой давно. Шла я за зверем по следу. Остановился он на еланке, а я в сторонке опнулась. Стою и тихонько пою. Зверь пение любит, хоть и слов не поймет. Пела я пела, кружиться начала. Стоит зверь. За родню меня звери считают, за зверюшку принимают, — шутила она, а сама, что козуля дикая, легко да проворно в бор нырнет. Только ее и видели.

Никто кроме нее не знал самых коротких, да тайных тропинок к заводу.

Всем селом были приписаны люди к заводу. Не раз проводила Парашка матерей и жен на свиданье к сыновьям и мужьям по этим тропинкам глухим в завод и обратно.

Вот так и росла она сильная, вольная.

Как говорят старики, и красотой бог не обидел, на что портяная рубаха груба, да колюча, а к Парашке и она шла — одним словом, цвела Парашкина красота, будто цветок Марьин корень.

Да не только Парашкина красота людей привлекала. Первой песельницей девка была, а пела, — всем душу грела, сердце веселила.

Прослышал про Парашкину красоту коногон с домны заводской Никита Старков. Первый мастер был в домне и тоже петь любил, а когда запевал полным голосом, то говорят лучины гасли и стекла в окнах дрожали. Проворный был парень, на все руки умелец, и отцу помогал и себе кусок добывал.

Увидел Никита Парашу впервые в Троицын день, когда девушки венки в пруд бросали. Запомнились парню ее глаза и пенье сердечное.

А на Красной горке, на свадьбе у подружки Парашиной, на всю жизнь приворожила она его своей красотой, да песнями девичьими.

Зацвела с той поры и у Параши на сердце любовь. Не смогла с этого дня она позабыть про Никиту: то вспомнит походку, то черные кудри его.

«Орел, а не парень», — думала она, а Никита в Петровки наметил сватов подослать, да вдруг все перепуталось.

Старшего брата Параши, которого она за отца почитала, живым не стало. Его заковали и в гору работать отправили. Бунтовал, правду прикащику в глаза сказал, что грабитель он — прикащик-то, ну тут его мигом схватили — в пожарку, а там кандалы и надели.

Не прошел месяц, как он кончился. Похоронили его на старом кладбище, а сами всей семьей пошли в курени, уголь жечь.

Затосковала Параша в куренях по Никите, но виду своим не показывала. Вместе с птицами вставала она, за работу бралась и при ночной заре с ней расставалась. Работа ее любому парню под стать была, а Параша с ней справлялась и ровно еще красивей становилась.

Как-то раз поехал управитель завода с гостями из Петербурга в лес на охоту, козуль бить. Плохо он знал лес, а людей и того хуже. Ненавидел его народ за притеснения всякие, а жену управителя злой ведьмой прозывали. Знатная барыня была, а скупая и придира. На что по всему заводу известная была старая Дарья кривая, да рябая, так барыня куда пострашней с лица Дарьи была, а хотела, чтоб красивой ее почитали.

Так вот охотились господа, охотились в лесах вековых и заблудились. Встретились им по дороге возчики с углем из куреней. Спросили парней господа, как поближе дорогу в завод найти. Парни возчики отборный был народ. Не сговаривались, а порешили над господами шутку сыграть, хоть при встрече для виду закон соблюли — глубоко, до земли поклонились, шапки сняли, а дорогу показали совсем в другую сторону — не в завод, а в храпы, из лесов лес.

Ежели не знать там тропок, — сроду не выйдешь. Много гибло народу в храпах.

Вскочили на сытых коней господа и помчались по тропке, куда возчики указали.

Опять крутились они по горам и лесам, крутились и на курень наскочили. Встретил их Палкан — старый дворняга. Скотине неведомо было, как отличить господ от лакеев. Взялся он лаять на них, как оглашенный. Один из господ длиннющим кнутом так огрел пса, едва он успел скрыться под крылечко.

Господа с коней соскочили. Приказали Таисье воды пить им подать. Таисья крикнула дочку. Хоть и недосуг было Параше, уголь помогала она грузить старику Петрухе, но послушалась мать. Сходила на ключ за водой, в чистом жбане ее господам подала, — тут судьба ее и решилась.

Увидали ее господа. Промеж себя переглянулись. Управитель стекло приставил к глазу своему, чтобы было видней. Потом пролопотал приезжим не по-русски, ткнул хлыстом на Парашу, обернулся к ней и громко, как глухой, прокричал: «Слушай девка беспутная. Беру я тебя к барыне в услуженье». Ткнул ей руку в лицо: «Целуй, мол, за барскую милость».

Поначалу и вправду будто оглохла Параша от слов управителя.

Поглядела кругом, гордо головой тряхнула: знай, мол, нас простых деревенских. Вскочила на плетень, перемахнула его. Только ее и видали… Так и остался барин ни с чем… От злости его даже скосило.

Дня три Параша в лесу пропадала, а домой воротилась, мать ее не узнала. Аж почернела вся. Слегла в лежку от хвори неведомой.

Знала Параша с Таисьей, что значит быть в услужении у барыни старой. Мстила она девкам простым за их красоту и молодость нежную. Давно слух в народе шел, что ни одна девка в управительском доме погибла. Федосья Старкова — красавица писаная руки на себя наложила в Крещенский сочельник от щипков барыниных да побоев — повесилась. Безответных Авдотья в пруд бросилась из-за любимых господских собачек. Как ни была умна, да терпелива Марья Волкова и та не выдержала — к киржакам в скиты ушла и все через барыню злую.

Никита ничего не знал про горе Параши. Тосковал он о ней, тосковал и не выдержал. Решил он пойти к Парашиной матери в ноги поклониться, в родню попроситься.

Да видно не в радостный день он пошел. С самого утра работа из рук у него валилась. Стал подниматься по настилу с рудой наверх домны, чуть телегу вместе с конем с настила не опрокинул. Взял кайло, хотел руду долбить — ногу себе сильно поранил. Привязал лопух к ноге, бросил все и, не дождавшись ночи, зашагал в Никольское.

Шел он, шел не останавливаясь, от легкого ветерка в себя пришел. Видит, дорога совсем не та. Горы чернеют, вековые сосны шумят по обоим сторонам дороги. В Урал пошел, с дороги сбился и свернул на тропинку еле приметную. Еще плутал он по лесу, из сил выбился. Темнеть стало. С земли сыростью потянуло.

Вдруг он почуял запах паленого леса. Пошел на него и на курень наткнулся. Видит избушка стоит.

«Вот отдохну, у добрых людей ночевать попрошусь, рассветет, доберусь и в Никольское».

В избу зашел. Встал у порога. Снял лапти, онучи. Поклонился в угол передний, посмотрел на огонь, лучина над ведерком горела — и замер на месте…

С печки глядела Параша. Бросился он к ней. Всю хворь как рукой сняло с Параши. Соскочила с печки она. Все рассказала ему. Как им с матерью пришлось из села уйти в курени уголь томить и весточки дать пошто не смогла. Рассказала и про управителя. Побелел весь Никита.

— Старый варнак, его бы с Лысой горы сбросить, будь он проклят мирский людоед, — злобно говорил он. — Все равно силком, да возьмут, вот тебе крест, Параша, — бежать надо. Можно в Колывань уйти, аль в степь к башкирам — там есть у нас други. Бежим, Параша, уйдем в бега.

Не долго думать ей пришлось. Связала она в узелок свой пожиток, натянула на ноги обутки, покрылась полушалком, посмотрела кругом — ведь мать сиротой оставляла, и нырнула в тьму ночи вместе с Никитой. Управитель не забыл про Парашу. Помнил проклятый обиду. Приказал он лакеям ее искать, а вслед за ними и сам отправился…

Не нашли Парашу ни лакеи, ни сам управитель. Каждый кустик обшарили. Чем больше искали, тем злее становился управитель. Бил он по чем попало лакеев, а когда убедился, что нет ее нигде, приказал от злости избу поджечь. Плакала Парашина мать, валялась в ногах управителя — ничего не помогло. Запластала изба с четырех сторон. Завыл старый Палкан. Заиграл огонь с ветром. Зашатал он сосны высокие. Испугался барин. Послал верхом лакея в завод, а сам с другими от огня стал спасаться. Кони, чуя огонь, поскакали, а за ними огонь погнался.

Той порой Параша с Никитой в Шелкуне спрятались, а потом к ее брату в завод убежали.

Лесной пожар разгорался.

Слух легче огня. Унес он покой у барыни старой. Не из-за жалости к людям сходила с ума старуха. Злилась она на мужа, что за новой красавицей в лес ускакал — любил хвастать барин перед гостями крепостными красавицами.

О пожаре лесном и о преследовании барском Параши слух долетел и до заводских людей. Зашумели они. Кто от испуга — из-за пожара, а больше того из-за ненависти к управителю, да к каторжной жизни. Без ведома барина колокол на церкви и в пожарке не умолкал, а народ с площади заводской не расходился.

Параша с Никитой опять скрылись.

Забежали они на гору за домной и прудом, в густом лесу притаились.

Вор и наушник барский Никишка в завод прискакал, его барин вперед себя послал, погоню за беглецами наладил.

Пронюхал проклятый предатель, что на гору сбежали Никита с Парашей.

А они стоят в лесу и слышат: голос Никишки раздался.

А темень была, хоть глаз коли.

Параша стояла, как мертвая, — возьмут ее насильно слуги господские. Про себя порешила она: живьем в руки злодеев не даться, и то ли от злобы лютой на управителя, а вместе с ним и на Никишку, вдруг запела она. Да так запела, что в заводе слышно было; все тут у нее вылилось: и ненависть, и тоска, и любовь — все смешалось.

Говорят старики, кто слыхал, — дрожь брала от песни Параши.

В это время, как запела она, из дальних лесов грозный шум раздался — будто горы сдвинулись и над лесом верховой огонь, как огненный шар пронесся. То ли от пенья Параши, иль от боязни огня, как еловые шишки, скатились с горы Никишка, прикащик, лакеи.

Все одно к одному. Все силы сошлись у завода: с одной стороны лесной пожар ураганом бесновался, а с другой — гнев народный, восставших людей по заводу разбушевался.

Кинулись Параша с Никитой из леса в завод — к людям, чтобы вместе пойти на борьбу против господ.

Без малого у самых поскотин вихрь огня накрыл барина вместе с коляской, и только успел старый звонарь с колокольни прокричать: «Матка-огневица летит», как вихрь закрутил управителя.

Пепел остался от коней, слуг и управителя.

Все пропало в огне…

Старые люди про Парашу с Никитой еще говорили, будто вожаками были они у рабочих.

Не скоро задымили вновь домны. Не скоро высохли слезы у жен и матерей о погибших мужьях и сыновьях от рук господской расправы. И когда на рабочих были посланы из Екатеринбурга пушки, войска, — не устояли они, хотя и помогали им башкиры, киргизы-степняки.

Пришлось скрыться и Параше с Никитой. Ушли они к башкирам. Недаром старая крепкая дружба была у заводских с ними.

Долго полыхал лесной пожар: будто сбесился огонь — по вершинам сосен плясал, на целые версты с одной елани на другую скакал, выл, шумел, на заводы и деревни кидался. Со стоном падали сосны, с диким ревом зверь из леса бежал, с криком птицы летели, от страха люди метались…

Могучим лесом заросли те места, где когда-то лесной пожар бушевал, но не стерлась память в народе о Параше-«Бесенке» и до нас дошла.

В память о ней народ назвал гору, на которой пела она, — «Бесенковой». Потом эту гору стали называть «Бесеновой». Так она и называется поныне.