Уральский следопыт, 1982-04

ВПЕРВЫЕ В СТРАНЕ

«Фантастика за мир и прогресс человечества» – под таким девизом 29 – 31 октября минувшего года прошел в Перми семинар клубов любителей фантастики.

Организаторы семинара – обком ВЛКСМ, общество книголюбов, областной КЛФ «Рифей» и редакция газеты «Молодая гвардия» – задумывали его как областной. Планировалось собрать представителей «дочерних» клубов из Чусового, Кудымкара, Березников, поговорить вместе о жгучих проблемах фантастики, о не менее жгучих проблемах, встающих перед объединениями ее поклонников. Однако реальность, как нередко бывает, превзошла ожидания организаторов. В гости к пермякам приехали руководители и активисты клубов из Ставрополя и Вильнюса, Ростов-на-Дону и Калининграда, Москвы, Свердловска, Ленинграда, Нефтеюганска и даже далекого Хабаровска. Семинар явно перерос рамки областного, став первой у нас в стране встречей клубов.

О чем же шла речь на этой встрече?

Открывая семинар, секретарь обкома комсомола В. Леновский отметил, что фантастика играет сейчас немаловажную роль в деле коммунистического воспитания молодежи. Ведь основным читателем НФ является именно молодежь. «Нам совсем не безразлично, на что будет направлен ее творческий потенциал – на пустое фантазерство или на конкретные, но фантастические, по своей сути, дела». Понятно поэтому, что основная задача КЛФ – пропагандировать лучшие достижения советской и зарубежной фантастики, развертывать культурно-воспитательную работу среди молодежи, способствуя тем самым активизации ее участия в коммунистическом строительстве.

В последние годы и сами читатели все чаще пробуют свои силы в фантастике – молодые рабочие, студенты, школьники. Много начинающих фантастов и в Перми – и на семинаре шел требовательный, серьезный разговор об их творчестве. Ведь именно КЛФ могут и должны вести работу с молодыми, именно КЛФ должны стать, по словам одного из выступавших, «школами мастерства для тех, кто посвятил себя этому трудному, но прекрасному делу».

Интересен был доклад доктора философских наук 3. Файнбурга. Фантастику зачастую трактуют буквально, ищут реальный прототип, ждут от нее чуть ли не готовых рецептов. Но фантастика – не оракул, она не выдает готовых решений. Ее дело – ставить проблемы, решать их – ее читателям. Оттого не слу-… чайна тяга любителей НФ друг к другу: серьезная фантастика неизбежно наводит на размышления, рождает споры; КЛФ выступают в данном случае в качестве центров такого общения.

Программа семинара была весьма насыщенной. На нем выступали критик Вл. Гаков, молодые писатели-фантасты В. Бабенко, С. Другаль, Ф. Дымов, представители клубов. Об опыте пермяков, о возможном и необходимом разнообразии форм работы КЛФ обстоятельно рассказывали А. Лукашин и Ю. Симонов, руководители пермского «Рифея». Клубы не должны замыкаться в себе, они обязаны поддерживать тесную связь с комсомолом, с обществом книголюбов, с редакциями, библиотеками. Выездные заседания, лекционная работа, подготовка тематических страничек для газет неизбежно расширяют кругозор, придают активный общественный характер деятельности КЛФ.

В зале обкома ВЛКСМ, где проходил семинар, была развернута выставка пермских художников-фантастов. Приз за первое место в конкурсе семинара был единодушно присужден В. Ковалеву: мало кто не поддался очарованию его картин-аллегорий «Дерево», «Магелланы Вселенной», полотен на сюжеты Гофмана.

Необходимость семинаров, подобных пермскому, очевидна. В стране уже свыше тридцати КЛФ – только тех, чьи адреса известны редакции «Уральского следопыта». Нужна координация их работы, нужен регулярный обмен опытом, нужна разработка специальных методических пособий, а возможно – и учреждение общесоюзного читательского приза за лучшее произведение советской НФ…

Хочется надеяться, что семинар в Перми – только первая ласточка, что такие встречи станут ежегодными.

О. МАЛЮТИН, председатель Свердловского городского КЛФ

Юрий ЛИПАТНИКОВ

Краеведам открываются все новые и новые факты, свидетельствующие о том, как уже в восемнадцатом веке могущество России прирастало Уралом и Сибирью. Старинные изделия из камня работы уральских мастеров украшают музеи Ленинграда и Москвы. Да и уральское железо во всех видах – или кровельное, или кованое, или литое – составило долговекую красоту главных городов России. Однако не только внешние черты Петербурга облагородил в прошлом мастеровой Урал. Его влияние издавна ощущалось и на умственной жизни града Петра Великого. Об этом и наш маленький рассказ.

Летом 1774 года в России открылось новое учебное заведение – горное училище (ставшее через? полвека горным институтом). Поначалу в училище принимали по преимуществу молодых людей, окончивших курс в Московском университете…

Не раз думалось, что, по-видимому, среди.первых студентов горного училища были и уральцы, что вообще без Урала – основного тогда места в стране добычи руд – не создать было бы того учебного заведения…

Итак, горное училище открылось в столице, где было предостаточно высокообразованных людей, и, значит, преподавание можно было поставить отменное. А учебники? Их берг-коллегия выписала с далекого Урала. Горное ведомство приказывало выслать книги «нынешним зимним путем с золотом или как случится оказия, если же нынешние обстоятельства зачем не позволят, то хотя по просухе, в случае неимения оказии с нарочным, как поскорее…»

И часть уральских книг отправили быстро, к открытию, а еще 300 книг лишь в 1775 году. Ведь учебники тоже были нужны уральцам, в Екатеринбурге действовала школа. Справедливо заметил один крупный чин, увидев экзамены в горном училище, что в Петербурге дают теорию и нет у студентов настоящей практики, лишь в Екатеринбурге теорию можно было бы соединить с практикой. Уральский опыт обучения, без сомнения, передавался столичному училищу, кстати, и созданному по инициативе уральских заводчиков.

Однако какие же там были требования к первым студентам? На Урал весной 1774 г. пришла бумага, все это объясняющая. Сообщалось, что сенатор Соймонов представил доклад об открытии горного училища из «двадцати четырех человек на казенном содержании и из за-водчиковых и других российских и иностранных свободных людей из тридцати человек на собственном их иждивении для обучения науке». Значит, в училище сразу определяли не только «из Московского университета дворян и офицерских детей», а и «заводчиковых детей». Интересна программа горного училища. «Обучать арифметике и алгебре… необходимо счисление твердо знать и для исследования корпусов воды и вычисления при разных заводских и горных машинах». Второе: учить «геометрии и маркшейдерскому искусству… для снятия на поверхности земли ситуации и высоты гор для отводу и разделению лесов… для познания, в какой глубине работа производится». Третье: обучать «минералогии и металлургии, чтоб по верным основаниям узнавать породы руд и содержание в них металлов». Четвертое: учить «рисовать… искусство столь же нужно для горного офицера». Пятое: изучать «химию для опыту плавки и разделения металлов». Шестое: давать физику «для генерального понятия и ясного рассуждения о всем том, яко связанным с веществом».

И – любопытное добавление: «…а как при сем училище горные студенты будут обучаться и действительно в печках плавить металл, почему уже о присылке сюда со всех партикулярных заводов по сту пуд медных руд». Книги – с Урала. И руды для учебных плавок – тоже с Урала. Были также среди первых студентов горного училища в столице и уральцы: на учебу были «представлены бергауеры Са~ натин и Аксентьев, промывальщики Партии и Некрасов»…

Анатолий ОМЕЛЬЧУК

Знакомясь с историями экспедиций русских исследователей на Север, непременно отметишь одно обстоятельство: путешественника м приходилось переносить большие тяготы. Они мерзли, голодали, страдали от цинги… Средством передвижения у них были лошадки, лодки, оленьи упряжки. Пища, естественно, особой изысканностью не отличалась, одежда и кров – тоже.

Экспедиция академика Николая Делиля в Березов выглядела на этом фоне роскошно и помпезно. Ученых, включая четырех практикантов, воспитанников Морской академии, было всего восемь человек, а экспедиционный эскорт был в несколько раз больше – в начале путешествия он составлял свыше тридцати человек. У экспедиции был свой хозяйственный распорядитель-учитель Академии наук майор Семен Салтанов. Был даже метрдотель путешествия. На эту роль академик выбрал своего бывшего лакея Михайло Тренинга, который по официальным бумагам числился переводчиком и третьим помощником. В штат экспедиции был зачислен и делиловский слуга Шарль. Капрал императорской гвардии Венедикт Ширчеев с подмастерьем Алексеем Кришовым занимались заготовкой лошадей и разведкой дороги. Капрал Сучкарев с тремя бравыми солдатами исполнял охранные функции. Переводчик Палтеров помогал общаться академику, который был весьма слаб в русском языке, с другими членами экспедиции. В Тобольске для столь большого отряда выделили священника отца Антония, фельдшера Шахова и 19 солдат.

С 10 марта 1740 года, как только за городской заставой скрылись дома императорской столицы, академик старался не покидать свой роскошный экипаж. Именной указ, или «отверстой лист» императрицы Анны Иоанновны, позволял Делилю пользоваться на станциях теми привилегиями, которые оказывались только высшим сановникам. И почести ему оказывали весьма вельможные. В сибирской столице Тобольске губернатор Петр Иванович Бутурлин выслал навстречу ученому каравану почетный караул. В Березове воевода Федор Иванович Шульгин преподнес астроному… зуб мамонта.

На обратном пути из Сибири, но дороге из Тобольска в Соликамск, экспедиционный обоз представлял из себя 25 экипажей, запряженных четверками. Когда Делиль плыл по Каме, то знаки внимания ему оказывали бароны Строгановы – владыки этих мест. Де-лилю был предоставлен барк с отдельными каютами. Академик настоял на том, чтобы на барке подняли государственный флаг – голубой, Андреевский. Сам академик спешил обрадовать оставшуюся в Петербурге жену: «У нас изобилие пива, меда, водки разных сортов из винных погребов барона».

Доброжелательно настроенный к Делилю историк Пекарский все же заметил впоследствии:

– Вообще нельзя было требовать почестей более тех, которые оказывались нашему ученому.

Чем же объяснялось такое внимание к экспедиции? 3 мая в северной Сибири ожидалось затмение солнца, и только здесь можно было наблюдать прохождение планеты Меркурий через круг солнца. Особое внимание к экспедиции следует объяснить и персоной руководителя – академика Делиля. В ту пору ему было уже 52 года. 14 из них он прожил в России.

…Иосиф Николай Делиль родился во Франции, и уже в 26 лет завоевал блистательную известность в научных кругах парижских астрономов. Это оказало решающее значение для его дальнейшей судьбы. Петр Первый, «собиратель умов», обратил на него внимание. Российский посланник во Франции князь Куракин заключил с Делилем контракт об организации обсерватории на четыре года. Сразу следует отметить, что этот контракт продлялся неоднократно – Делиль проработал в России 21 год.

Делиль был выдающимся специалистом. Он ввел в России математическую географию. Недаром основатель Пулковской обсерватории академик В. Я. Струве называл его «наш первый астроном». Однако француз не был бескорыстным подвижником науки. Если уж он трудился во славу ее, то не позабывал и о своей…

Императрица Анна Иоанновна, женщина малообразованная и умом не блещущая, любила поглазеть на звездное небо и при случае беседовала о предметах астрологии. Академик парижской выучки был галантным собеседником. Фаворит императрицы, небезызвестный

Густав Бирон, платил Делилю специальную пенсию за эти астрологические собеседования.

…Как же протекала северосибирская экспедиция? Через 41 день, 20 апреля, делилевский обоз уже был в Березово. Солдаты принялись за сооружение в пустующей избе временной обсерватории. На север, к Обскому устью, был послан капрал Ширчеев. Он достиг Обдорска, его донесение вряд ли обрадовало руководителя экспедиции: капрал сообщал, что «лошадей нет, ездят только на оленях, нет никакого жилья».

Когда Делиль намечал план путешествия, он четко обозначил конечный пункт – «Обдорский, при устье Оби-реки». В документе, подписанном могущественными членами императорского кабинета Артемием Волынским, князем Черкасским и Остерманом, тоже стояло определенно: «В Обдорск, к Оби-реке отправить». Академия наук считала, что оное путешествие для астрономии и географии весьма куриозно и потребно.

Однако рассказ Ширчеева привел Делиля в содрогание: он поспешил поставить в известность президента Академии Корфа: «Мне было невозможно ехать далее, как по причине дурных дорог, так и по недостатку лошадей».

В Березове все было готово к наблюдению прохождения Меркурия через круг солнца в момент его затмения. Однако день 3 мая, которого так ждали и ради которого была затеяна эта поездка, оказался облачным. Долгожданный Меркурий не показался в семифутовом «невтоньанском» телескопе академика.

Столь незадачливый исход дела мог значительно поколебать авторитет Делиля. Тем более, что инструкция гласила иметь в качестве основного пункта наблюдения не Березов, а Обдорск. Но вот что писал Делиль своему влиятельному петербургскому коллеге Гросу:

«Желая знать, остались ли мы в потере, отложив поездку в Обдорск, мы попросили уведомить нас, благоприятствовала ли там погода наблюдению прохождения Меркурия, но нам сообщили, что и там небо было также облачно, как и в Березове. Несколько дней и во всю ночь там, как и в Березове, продолжался сильный ветер со снегом, и он стих уже по прошествии времени для наблюдения.

Это доказывает, что впредь не должно довольствоваться одними астрономическими наблюдениями, но что нужно советоваться и с астрологиею, когда предпринимаешь столь дальнее странствие, в надежде на ясное небо».

Кажется, последняя фраза была предназначена для императрицы, которая всегда полагалась только на расположение звезд и поэтому могла простить «значительные издержки» Сибирской экспедиции.

Майор Салтанов в письме канцлеру Волынскому безыскусно излагал научные итоги путешествия:

«Сочинили несколько обсерва-циев разных, как для лангитуды, так латитуды чрез разные светила, а Меркуриевой видеть счастья не имели».

Пробыв в Березове шесть недель, экспедиция, несолоно хлебавши, вынуждена была отбыть назад. Обсерваторию не стали разбирать, потому что в том году в Березове ждали приезда еще двух академических профессоров – Гмелина и Миллера.

3 июня экспедиционный дошник с 35 березовскими казаками, которые должны были грести против течения при недостатке попутного ветра, отошел от крутого сосьвинского берега. На обратном пути астрономы на два дня задержались в Самаровском яме, один день провели в Демьянских юртах, а в Тобольске остановились на месяц. Делиль рылся в уникальных сибирских архивах и поручил снять копии с некоторых особо интересных географических карт, составленных сибиряками. (Позднее эти карты неизвестно каким путем попадут за границу и будут изданы там раньше, чем в России).

Возвращение назад проходило с такой же помпой. Но в своих письмах жене бравый француз хотел представить свое путешествие как особо опасное. Его петербургские корреспонденты наверняка ужасались, получая делилевские описания мест, населенных разбойниками, негодяями простыми и негодяями величайшими. Но ничего с академиком не приключалось, и он начинал пылко выдумывать смертельные ситуации.

«Михайло, господин Кенигсфельд и Грегорьев будут каждый по очереди с одним солдатом стоять на страже по ночам, для большей безопасности на случай внезапного нападения, – запугивал он бедную женушку, но тут же утешал: – И тогда разбойникам придется плохо, если они вздумают напасть на нас, потому что мы имеем достаточно пороха" и пуль. Михайло, Грегорьев, г. Кенигсфельд, Матис и Шарль, не считая трех солдат, имеют каждый по 30 или 40 приготовленных зарядов…»

Жена Делиля понимала, откуда могла придти настоящая опасность для ее мужа: ведь во время, когда астроном путешествовал по окраинам, его царственная покровительница Анна Иоанновна, приказала долго жить. Мадам Делиль спешила указать мужу на новые влиятельные фигуры, покровительство которых могло обеспечить дальнейшую спокойную жизнь. И Делиль писал длинные послания канцлеру Бестужеву, Миниху, новому президенту Академии наук Бреверну, адмиралу Головину, французскому посланнику де ла Шетарди, Остерману – всем, кто только мог оказать поддержку и не поставить в укоризну значительные экспедиционные расходы. Делиль расшаркивался направо и налево, чтобы «совершенно оправдать благосклонное расположение и виды великих покровителей». Он-де радел о чести русской нации, желая «показать иностранцам, что способна свершить эта нация для успехов наук». В экспедиционном отчете он выдвигал новые прожекты, главным образом для того, чтобы получить звание первого географа и космо-графа империи. Однако при новом дворе академик уже не пользовался таким влиянием.

Самым известным участником экспедиции, естественно, после Делиля, был сотрудник Академии наук, адъюнкт-астроном обсерватории Товий Кенигсфельд, который в штатном расписании числился «рисовальщиком, помощником по части наблюдений и вычислений, переводчиком, натуралистом и этнологом». Кенигсфельд вел дневник путешествия, в котором оставил достоверные наблюдения не только об экспедиции, но и о жизни народностей севера Сибири. Рисунки Кенигсфельда стали предметом особого внимания, ибо были редким и практически единственным документом по этнографии хантов, манси, ненцев тобольского Севера. Адъюнкт-астроном стоит и у истоков финноугроведения: он, пожалуй, первым подметил сходство черемисского (марийского) языка с финским. Топографически точно изображены в кенигсфельдовском «Дневнике» населенные пункты Нижней Оби. Позднее, в 1772 году, в родном кенигсфельдовском городе Ревеле вышла небольшая книга экспедиционного рисовальщика и этнолога. Из ее текста можно сделать вывод, что Кенигсфельд вме-cVe с капралом Ширчеевым совершил путешествие до устья Оби. «Дневник» лифляндского уроженца и сегодня служит этнографам, занимающимся историей народов Сибири.

Павел КОВЕРДА

В марте этого года исполнилось 75 лет широко известному на Урале событию – забастовке рабочих Ирбитского (ныне Красногвардейского) завода.

Любопытный случай произошел в те дни: рабочие усадили на дровни управителя А. И. Сафонова и вывезли его прочь с завода.

Это событие описано во многих исследованиях краеведов и историков. Одним из первых, если не первым, рассказал о забастовке на Ирбитском заводе П. П. Бажов в книге «Формирование на ходу». Автор, ссылаясь на воспоминания старожилов завода И. М. Бороздина и И. И. Чебакова, подчеркивает, что забастовка рабочих Ирбитского завода показала, «что доведенные крайними формами эксплуатации, рабочие завода готовы были к открытому революционному выступлению, но сколько-нибудь организующего действия партии в заводе тогда еще не было».

О том, что это выступление было стихийным, утверждают также авторы недавно вышедшей в Свердловске книги «Ирбит». А стихийность, неорганизованность забастовки как бы логично должны привести к такому финалу: «Увидев бегущих пристава и стражников, рабочие разбежались…»

…Среди макулатуры, приготовленной для растопки печки во дворе одного из старых домов поселка Красногвардейского лежало письмо жительницы Ирбитского завода Екатерины Андреевны Думновой к сыну народному учителю П. Ф. Думнову. Оно было написано 14 марта 1907 года. И в нем подробно описывались события, происшедшие на заводе.

Старожилы завода, воспоминаниями которых пользовались авторы публикаций, допустили неточность. Прежде всего ошибка в дате забастовки. Она была не 7 марта, а пятью днями позже. Приведу строки из письма Е. А. Думновой.

«Завод остановили. Рабочие просили прибавки платы, но управитель им не прибавил. Они не пошли работать. 12 марта около двухсот человек рабочих собрались в заводе и позвали управителя. Спросили у него: «Можете вы прибавить нам платы?» Он говорит: «Не могу». «А убавить можете?» «Это могу». Тогда рабочие подвезли дровни и приказали садиться на них управителю. Рабочие довезли его до проходной сторожки. Он встал и сказал: «Спасибо, братцы». Потом пошел в контору. Служащие затворили двери в конторе, не пустили управителя. Должно быть, боялись народа. Он пошел домой и в тот же час уехал в Алапаевск. В продолжении всего этого времени были тут пристав и немного стражников – 13 марта в завод приехал исправник Липский и несколько полицейских…»

Факты, изложенные в письме, совпадают с описанием этого события в других источниках. Но наблюдательная женщина, кроме точной даты, указала еще на одну деталь. Выходит, рабочие, выдворив таким необычным способом управителя, не испугались находившихся здесь представителей власти. Наоборот, служащие закрыли двери перед управителем (в присутствии исправника и стражников!!), не пустили его в контору. Значит, забастовка проходила не стихийно, а чувствовалась твердая направляющая рука организаторов рабочего выступления…

В Свердловском областном государственном архиве я нашел документы, которые подтверждают наблюдения автора письма.

Освободившийся из-под ареста за революционные события в Алапаевске, приведшие к организации Советов, в Ирбитский завод приехал Григорий Герасимович Ветлугин. Выбор нового места жительства не мог вызвать особых подозрений у полицейских чинов, так как Ирбитский завод входил в Алапаевский горный округ и рабочие нередко по различным причинам переходили в пределах округа из одного завода на другой. Ветлугин сразу принялся за организацию социал-демократической группы. Первыми в группу вступили Ф. С. Журавлев, Г. И. Кропотухин, B. Н. Кропотухин, И. М. Бороздин, А. С. Бороздин, Г. И. Ширкунов, П. Г. Ширкунов, С. С. Казанцев, C. И. Пепелев, А. В. Панов, П. С. Нлишкин, В. С. Плишкин. Позже в группу Ветлугина вошли бывший волостной старшина Афанасий Самсонович Шаньгин с сыновьями Матвеем, Иваном и Александром.

Революционную литературу в группу Ветлугина среди других агентов партии доставлял приезжавший из села Покровского народный учитель А. И. Фадеев, отец писателя А. А. Фадеева. Александр Иванович не ограничивался только ролью доставщика литературы. Он подолгу беседовал с рабочими, подробно рассказывал о кровавых событиях в Петербурге.

Г. И. Ветлугин достал гектограф для печатания листовок и прокламаций. В боевую пятерку по распространению листовок вошли Ф. С. Журавлев, П. С. Плишкин, Ы. А. Шаньгин, С. И. Пепелев, молодой паренек Петр Ширкунов.

Рабочие, недовольные действиями прижимистого управителя, который за счет жестокой эксплуатации добивался рентабельности завода, за что к 20-летию своей работы на заводе получил от управляющего округом премию в сумме 5000 рублей, с большим интересом читали и обсуждали прокламации.

Вот один из полицейских документов:

«Секретно. 1906 г. 31 июля. №40.

Его Высокородию, господину товарищу прокурору Ирбитского уезда Пристава 2 стана

РАПОРТ

27 сего июля около 7 часов вечера плотинный мастер Ирбитского завода крестьянин этого же завода Василий Константинов Панов заявил проживающим в Ирбит-ском заводе полицейским урядникам Коновалову и Зубареву, что на выходных дверях листопрокатного цеха в заводе сего числа неизвестно кем оказалась прибитой печатная прокламация от РСДРП, призывающая к вооруженной борьбе с правительством. Тотчас прибывшие в прокатный цех урядники Коновалов и Зубарев узнали, что прокламация с двери цеха кем-то сорвана и тут же на косяке дверей Высочайший манифест 9 июля сего года о роспуске Государственной думы. Кем-то сделана надпись мелом: «Кто с этим манифестом согласен – тот подпишись». Сверху надписано: «Я не согласен» и на дверях написано: «94 не согласны». Надписи эти тотчас же смыли. Кто прибил прокламацию, кто сорвал ее и кто сделал на косяке надпись у двери «не согласны» – дознанием не установлено.

На другой день утром неизвестно кто сорвал с косяка и Высочайший манифест 9 июля.

По имеющимся признакам можно предполагать, что между рабочими Ирбитского завода таких прокламаций распространено несколько экземпляров…»

Полицейский документ признает, что боевая пятерка и вся группа Г. Г. Ветлугина была очень активной.

Незадолго перед забастовкой в доме Афанасия Самсоновича Шаньгина собралась в полном составе группа РСДРП. Заседанием руководил Г. Г. Ветлугин. Обсуждали вопрос, как реагировать на поднимающиеся волны недовольства среди рабочих и крестьян.

Забастовку решили начать утром, после нерабочих дней.

В это время на завод из 13 деревень съехались новобранцы. Группа РСДРП решила использовать это обстоятельство: каждому члену боевого ядра было вручено по 100 прокламаций.

12 марта, в понедельник, смена пришла на завод. Но вместо паровых двигателей рабочие включили пожарные гудки. На завод прибежали рабочие других смен. Появился управитель.

А дальше события описаны в письме Е. А. Думновой. Надо только добавить, что в дровни в качестве «коренника» впрягся 60-летний старик саженного роста Руф Степанович Панов. Рабочие кричали «ура», подростки били в печные заслонки…

По наказу группы РСДРП ямские извозчики отказались увозить Сафонова с завода, но ему все-таки удалось уговорить одного и угнать из поселка…

Вскоре из Ирбита приехал исправник Липский с отрядом стражников. Арестовали Федора Журавлева, Сергея Казанцева, Ивана Сердюка, Григория Ширкунова. По дороге в Ирбит Григорию удалось сбежать. Были арестованы подозреваемые в связи с группой РСДРП доктор Г. А. Удинцев, акушерка А. П. Яркина, учителя В. Е. Беззубов и Р. Ф. Попова.

Несмотря на расправу, забастовка рабочих Ирбитского завода оказала революционизирующее влияние на народные массы близлежащих населенных пунктов. Доказательством этого явилось известное восстание осенью 1907 года крестьян деревни Першино, с участниками которого заводская группа РСДРП имела тесную связь.

Преданность делу революции рабочие Ирбитского завода вновь подтвердили в грозные дни гражданской воины: почти весь мужской состав, более 700 человек, вошли в формировавшийся в поселке Камышловский полк.