Уверенность веры

Таким образом, вера – не основание истины, вера – не источник знаний для верующего, но вера – орган души, она узнает объективную, самосуществующую истину. Вера – сосуд, которым верующий черпает воду жизни из источника Божьего Слова. Требуется соглашение между объектом и субъектом во всем восприятии и всех мыслях. Недостаточно того, что солнце просто светит на небе. Человеку также нужны глаза, чтобы увидеть солнце в его свете. Недостаточно того, что видимый мир – воплощение мысли. Человеку нужен разум, чтобы следовать этим мыслям и осознавать их. Таким же образом, верующий – это самое обычное человеческое существо, чьи глаза были открыты, чтобы увидеть вечное и небесное, чье сердце научилось понимать тайну Царства Небесного. Христианин не добывает знание истины из веры, но через веру он проникает даже еще глубже – в тайну спасения. Божье Слово – это всегда твердое основание, на котором он стоит, скала, на которой он держится, отправная точка его мыслей, источник его знаний, правило жизни, светильник ноге его и свет стезе его.

Измерение уверенности

Но для христианина недостаточно быть уверенным в истине. Ему также необходима уверенность в спасении. Только тогда он сможет успокоиться и радоваться в свободе Божьих детей, когда его вера даст ему уверенность не только в объекте, на который он уповает, но также и в себе. Эти два вида уверенности легко различить, но их невозможно разделять. Они тесно взаимосвязаны; одна не может существовать без другой.

В этом смысле вера похожа на знания. Характеристика знаний – это уверенность не только в объекте знаний, но и в то же самое время уверенность в самих знаниях. Если мы действительно знаем что-то наверняка, в тот же самый момент мы сразу же знаем, что мы знаем. Подлинное, истинное знание исключает любые сомнения относительно самого себя. Оно достигает такой уверенности не рациональными аргументами и не размышлениями или логическими умозаключениями; свет, который знание проливает на объект знаний, сразу же отражается назад на эти знания и тьма рассеивается. Это же и истинно о вере. Вера, которая действительно заслуживает это имя, приносит с собой собственную уверенность.

В вере мы можем провести различие между тем, что наши отцы называли исходящим и возвращающимся актами веры, между упованием, ищущим убежища, и полным упованием, между просто существованием и процветанием веры. Но какими бы замечательными ни были эти различия, их нельзя разделить. Вера не напоминает техническую сборку – например, машины, которая собирается из различных частей и постепенно становится единым целым. Также вера – это не дар, который навязывается нам сверху и при этом всегда остается чуждым для нас. Вера – это восстановление правильных отношений между Богом и человеком, возвращение доверия ребенка к своему отцу. В состоянии и отношении души, которые Святое Писание называет верой, уверенность присутствует уже по самой своей природе – прежде всего, уверенность относительно Божьих обетований, данных нам в Евангелии, а также уверенность в том, что по благодати эти обетования распространяются и на нас.

Последняя форма уверенности не приходит к вере извне, она не добавляется механически, она не дается вере каким-то особым откровением. Такая уверенность содержится в вере с самого начала и в свое время органически исходит из нее. Вера и есть уверенность, и как таковая исключает любые сомнения. Всякий, пораженный виной, сокрушенный и искренне ищущий убежища во Христе, – уже верующий. В какой мере он имеет доверие, ищущее убежища, в такой же мере он имеет полное доверие. Как иначе грешник, убежденный в своей собственной вине, осмеливается приблизиться к Богу и просить о Его благодати, если только не в глубине своего сердца, причем не осознавая это сам, он разделяет уверенность веры и упование, что Отец Иисуса Христа милостив и велик в благоволении?

Иногда это изображают так, как будто грешник, убежденный, как Есфирь, в своей греховности, обращается к Богу со словами на устах: «И если погибнуть – погибну». Доверие, которое ищет убежища в Боге – это не попытка эксперимента и не робкий подсчет шансов; это значит ухватиться за Божье обетование, что Он не изгонит никого, кто воззовет к Нему во Христе и попросит благодати и спасения. Таким образом, уверенное доверие уже включено в веру, которая ищет убежища. И они развиваются вместе. Чем сильнее становится доверие, ищущее убежища, тем сильнее становится уверенное доверие. И если последнее – маленькое и слабое, мы можем с уверенностью сказать, что и первое также слабое и неполное. Поэтому вера не приобретает уверенность относительно себя путем логических рассуждений, постоянного изучения себя или размышлений о своей собственной природе. «Критика чистого разума» Канта едва ли помогает приобрести такую уверенность. Но уверенность сразу же и непосредственно течет к нам непосредственно из самой веры. Уверенность – это основная характеристика веры; она неотделима от веры и составляет часть ее сущности.

Тем не менее, даже у самых освященных христиан, к вере часто примешивается сомнение; однако такое сомнение рождается не в новом человеке, а в ветхом. Когда в свете Духа объект веры помещает себя перед глазами души, то этот же самый свет освещает веру и возносит ее над всякими сомнениями. Так же как израильский народ в пустыне получил исцеление не тогда, когда люди смотрели на себя, но когда они смотрели на медного змея, которого Моисей вознес над землей, так и верующий обретает уверенность в своем спасении, когда он ожидает ее не от своей веры, а через веру Божьей благодатью. Такая уверенность есть и всегда будет уверенностью веры, которая своим источником и сущностью сильно отличается от научной уверенности, но при этом такая же неизменная и твердая. Она покоится не на человеческих рассуждениях, но на Слове, Божьих обетованиях, Евангелии, которые не ставят никаких условий, но только провозглашают, что все уже было исполнено. Все, что мы должны сделать – это войти в эту исполненную работу и обрести в ней покой навечно.

Уверенность – опасность?

Часто христианская церковь просто не осмеливается провозглашать полное, свободное Евангелие и приспосабливает его под человеческое мнение. Уже в дни жизни апостола Павла многие боялись, что люди будут злоупотреблять благодатью и оправдывать ею дела плоти, что люди начнут грешить больше для того, чтобы могла изобиловать благодать. Множеством различных способов Евангелие часто трансформировали в закон, Божий дар превращался в требование, а Его обетования превращались в условия. В римско-католической церкви на первом месте должны быть добрые дела, а в протестантской церкви необходимы различного вида переживания и ощущения прежде, чем кто-то сможет истинно поверить и отнести непосредственно к себе полное Евангелие Божьей благодати. Священники или духовные опекуны даровали верующим только право и свободу духа верить, и эта вера по их мысли была плодом добрых дел или подлинных внутренних переживаний. Вера была отделена от своего объекта – Божьей благодати во Христе – длинным списком различных дел, подлежала постоянным проверкам и размышлению над своим собственным развитием. Тщетные поиски внутри себя, в различных переживаниях того, что может быть найдено только во Христе, привели к тому, что вера утратила свою уверенность.

По своей сути вера может найти покой только лишь в Божьем Слове, в обетовании от Господа. Любое другое основание делает ее зыбкой, потому что такое основание – человеческое, а потому непостоянное и ненадежное. Только Божье Слово может дать жизнь нашим душам и обеспечить прочную основу для созидания надежды. Когда устранено все человеческое, стоящее между Божьей благодатью и нашей верой, и когда наша вера устремляется непосредственно к Божьим обетованиям, тогда вера будет уверенной и твердой. Тогда вера покоится уже не на субъективном, неустойчивом основании, а на объективном и прочном. Прочность основания передается непосредственно человеку, который, спасшись от кораблекрушения своей собственной жизни, твердо стает на землю обеими ногами. Когда растение веры пускает корни в почву Божьих обетований, то оно естественно принесет плод уверенности. Чем глубже и крепче корни закрепятся в земле, тем сильнее и выше вырастет растение, и тем обильнее будут его плоды.

Подтверждение таинствами

Эти обетования предлагаются нам в двух формах: слышимой и видимой, в проповеди и таинстве. Таинства – это знаки и печати Слова и поэтому подчиняются Слову. Без Слова они бесполезны и перестают быть таинствами. Поэтому они не могут символизировать или передавать благодать, которая была бы еще не заключена в Слове и не представлена через Слово по вере. Таинства предполагают веру в это Слово. Всякий, кто не принимает Слово верой, ничего не получает из таинств, и использует их только для самоосуждения, лишая себя извинения. Таинства предназначены только для верующих, потому что они не производят то, чего у человека нет, а лишь укрепляют то, что у него уже есть. Они делают так по своей сущности, потому что они связаны со Словом и есть знаком и печатью, которые подтверждают его.

Таинства подтверждают и укрепляют силу двумя способами. В первую очередь, они запечатлевают обетование Бога, данное верующим, что Он всегда будет их Богом и Богом их потомков. Он помнит Свой завет и дает им все благословения спасения – прощение грехов и вечную жизнь. Он не оставит доброе дело, начатое в них, но завершит его ко дню Христа. Во-вторых, путем подтверждения Божьих обетований в таинствах верующие укрепляются в своей вере. Вера становится сильнее по мере возрастания уверенности в Божьих обетованиях и их исполнении. Сознание следует за бытием. По мере того, как ребенок становится взрослым, он отказывается от детских вещей, начинает сознательную жизнь и ходит в свете знаний. Чувства отходят на задний план, и всю жизнь освещает неизменная уверенность веры. Это побудило Павла сказать, что Сам Дух свидетельствует с его (Павла) духом, что он – дитя Божье (Рим. 8:16). Ибо все, водимые Духом Божьим – Божьи дети (Рим. 8:14).

Плоды уверенности

Сама сущность веры исключает возможность того, чтобы те, кто привился ко Христу, не приносили бы плодов благодарности (Гейдельбергский катехизис, вопрос 64). Те, кто верят в праведность по делам, кажется, боятся того, что вера, которая покоится только на Божьих обетованиях, будет губительной для нравственности. Но такой страх абсолютно беспочвенный и безосновательный, потому что в определенном смысле не существует такого понятия, как мертвая вера без дел. Любая вера, даже обычная, повседневная вера, и подобным образом в религии так называемая историческая, непостоянная и чудотворная вера приносит плод, но свой собственный плод. Если, находясь далеко от дома, мы получаем известие о том, что в нашем доме или семье что-то случилось, и мы верим в это, то это не может не повлиять на нас. Мы сразу же торопимся возвратиться домой. Писание говорит о том, что бесы верят в то, что есть Бог; они не могут отрицать это, и поэтому они трепещут (Иаков 2:19).

Также историческая вера, которая связывает весь христианский мир с истиной Евангелия, также не была без плода, потому что разные люди были увлечены ею и таким образом сохранены от множества ужасных грехов. Несмотря на то, что в те дни широкое распространение получило лицемерие и множество злодеяний совершались в тайне, тем не менее такое лицемерие было почитанием истины через заблуждения и добродетели через грех. Безусловно, оно было не хуже ужасной откровенности, с которой бесстыдно совершалось большинство омерзительных поступков в современном обществе.

Следовательно, любая вера приносит плод, соответствующий своему объекту и сущности. В зависимости от того, каков объект нашей веры – хорошая или плохая весть, обещание или угроза, история или знамение, Евангелие или закон, она будет отличаться по своей сущности и также будут различны и плоды, приносимые ею в нашей жизни. Если это истинно о всех видах веры, то насколько правдивее это должно быть относительно веры, укорененной в духовном обновлении сердца, которое истинно приняло Евангелие как благую весть, полагаясь только на Божью благодать во Христе. Такая вера не может порождать беспечных и нечестивых людей; она приносит плод, соответствующий своей внутренней сущности, плод, прославляющий Отца.

Такой плод еще раз приоткрывает действенность, крепость и силу веры. Особые переживания и добрые дела никогда не могут наперед доказать истинность веры. Все искренние переживания и добродетельность – это не корни, а плоды веры. До тех пор, пока обетования Евангелия не будут приняты верой, они не будут оказывать никакого влияния на наше сердце и жизнь через совесть. Чувства определяются пониманием, а воля следует за ними двумя. Вера – источник эмоциональной жизни и сила, которая вдохновляет нас на поступки. Если же вера не приходит первой, то не может быть никаких искренних переживаний и добрых дел.

До тех пор, пока мы не уверены и не тверды в своей вере, до тех пор, пока мы все еще сомневаемся, мы будем продолжать чувствовать обеспокоенность и страх. У нас не будет смелости и доверия, присущих Божьим детям. Мы будем слишком увлечены собой, чтобы суметь уделить свое внимание проявлению любви к Богу и ближним. Наша душа обращена на себя, мы не видим всю полноту картины мира. Все равно в той или иной степени мы подвержены духу боязни. Мы все еще чувствуем, что находимся далеко от Бога, а наша жизнь не строится на основе общения с Ним. Незаметно для других мы все еще вынашиваем мысль, что мы должны угождать Ему своим ростом и качествами, и мы все еще поступаем согласно своим законническим принципам; мы остаемся слугами, а не детьми.

Но если в вере мы сразу же сосредотачиваемся на Божьих обетованиях и опираемся на его благодать, тогда мы – Его дети и получаем Дух усыновления. Этот Дух связан с нашим усыновлением; Он свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божьи (Рим. 8:15-16). Тогда мы ощущаем себя Божьими чадами, имеем соответствующий статус и духовный опыт, совершаем добрые дела – не для того, чтобы получить оплату, как это делают слуги, а в знак благодарности.

Если мы – дети, то мы также и наследники, наследники Божии и сонаследники Христу. Изменение порядка спасения – то есть отделение веры от единственно надлежащего ей объекта – в результате привело к тому, что верующие сосредотачивались все больше и больше на себе, собираясь вместе для того, чтобы поговорить о духовных вопросах, при этом бросая мир на произвол судьбы. Христиане- пиетисты предпочли отойти от «бурности» жизни и ограничиться своим узким кругом. Только религиозная, духовная жизнь считалась истинной. Она отодвинула всю другую деятельность на задний план, считая ее менее ценной. Человек был действительно привязан к своей семье и работе в обществе, а потому должен был уделять некоторое внимание им, но в действительности делал это очень неохотно. Жизнь в мире очень сильно отличалась от духовной жизни; первая всегда казалась более или менее вовлеченной в служение миру. Как бы там ни было, это была жизнь «низшего порядка». Спокойное миросозерцание или рассуждение в кругу верующих о Божьих деяниях в наших душах – вот что считалось настоящей жизнью, идеальным состоянием, истинным уделом христиан.

Такое понимание земного задания христиан объяснялось измененным порядком спасения, о чем мы говорили ранее. Христианин был вздыхающим, обремененным человеком, который мог прийти к уверенности и покою только в конце своей жизни после ряда внутренних переживаний. Уверенность становилась скорее целью, а не начальной точкой всех его устремлений. Все, чего он желал – это получить спасение. Неуверенный относительно своего состояния, он должен был постоянно следить за собой, ему не хватало смелости и сил обратить свой взгляд наружу и взяться за работу по преобразованию мира. Ему хватало того, чтобы в конце своей мучительной жизни он мог быть взятым на небо. Он предпочел оставить землю слугам мира.

Такая традиция переоценила и излишне подчеркнула одну необходимую вещь, которой, с другой стороны, часто не хватает в делах современной жизни. Если христиане девятнадцатого века пренебрегали миром ради себя, то мы сталкиваемся с опасностью потерять себя в этом мире. В наши дни мы стремимся привести ко Христу весь мир, завоевать все сферы жизни для Христа. Но часто мы забываем спросить – а как же мы сами? Истинно ли мы веруем во Христа, принадлежим ли мы Ему в жизни и смерти? Потому что именно к этому сводится вся жизнь. Мы не можем вычеркнуть этот вопрос из своей жизни или из жизни церкви под ярлыком пиетизма или методизма. Что пользы человеку, если он, приобретя весь мир, сам погибнет?

Это не предполагает, что значение христианской религии может быть ограничено спасением отдельных душ. Ситуация представляется другой для тех, кто в согласии с Писанием и с реформатским вероисповеданием помещает веру не в конец, а в начало пути спасения. Такой путь не стремится к вере, но живет по вере. Люди, идущие по этому пути, не делают, чтобы поверить, но верят, чтобы делать. Такой христианин нашел свое основание в обетованиях Божьей благодати во Христе. Основания его надежды тверды, потому что они находятся вовне – в Божьем Слове, которое никогда не изменится. Ему не надо постоянно проверять истинность и силу основания, на котором построено его спасение. Он – Божье дитя, и в основе этого лежат не его личные переживания, а Божьи обетования. Уверенный в этом, он может свободно смотреть вокруг себя и радоваться всякому даянию доброму и всякому совершенному дару, который нисходит свыше от Отца светов (Иакова 1:17). Все – его, потому что он – Христов, а Христос – Божий. Весь мир становится материалом для его работы.

У религиозной жизни нет своего собственного содержания и независимой ценности. Она остается центром, сердцем, от которого исходят все мысли и поступки христианина, которым они вдохновляются и согреваются. Здесь, в общении с Господом, христианин получает силу для своего труда и подготавливается к битве. Но такая мистическая жизнь общения с Богом – это еще не все. Молитвенная комната – это внутренняя комната, но это не весь дом, в котором христианин живет и трудится. Духовная жизнь не исключает семью и общественную жизнь, работу и политику, искусство и науку. Она отличается от всех остальных сфер; также ее ценность намного больше, но она не находится в противоречии с нашей земной жизнью. Напротив, она дает нам силу для того, чтобы верно следовать нашему призванию и всей своей жизнью служить Богу. Царство Божье подобно жемчужине, которая драгоценнее всего мира, но также оно подобно закваске, которая заквашивает все тесто. Вера – это не только путь спасения, это также путь победы над миром.

Христианин, судя по тому, как его образ отражен в Писании и как он отвечает в Гейдельбергском катехизисе, живет и трудится с таким убеждением. Примирившись с Богом, он примиряется со всем. В Отце Христа он исповедует Вседержителя, Творца неба и земли, и поэтому он не может малодушничать и ограничивать себя. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына в мир, чтобы судить, но чтобы мир спасен был чрез Него. В Его кресте примирились небеса и земля. Все будет собрано под Ним, а Он – глава всего.

Вся история движется согласно Его цели к искуплению церкви в качестве нового человечества, к освобождению мира в органическом смысле, к новым небесам и новой земле. Даже сейчас, по справедливости, все в принципе принадлежит церкви, потому что она – Христова, а Христос – Божий. И, будучи священником в Божьем храме, верящий в это – царь над всей землей. Он – христианин, он – человек в полном смысле этого слова. Ему нравятся цветы, растущие у его ног, он восхищается звездами, сияющими над его головой. Он не презирает искусство, которое воспринимает как драгоценный дар от Бога. Также он не преуменьшает науку, которая также – дар от Отца света. Он верит в то, что всякое творение Божие хорошо, и ничто не должно быть отвергаемо, если принимается с благодарением (1 Тим. 4:4). Он трудится не ради успеха и работает не ради оплаты, но он делает все, что приходит в его руки, смотря на Божьи заповеди и не зная будущего. Он не задумываясь совершает добрые дела и приносит плод прежде, чем сознает это. Он подобен цветку, распространяющему прекрасный аромат, не зная об этом. Он, одним словом, – Божий человек, ко всякому доброму делу подготовленный (2 Тим. 3:17). Ибо для него жизнь – Христос, и смерть – приобретение (Флп. 1:21).