В бой уходили десантники

Особого назначения

Командир взвода Илья Полозков несказанно обрадовался. Еще до выхода на огневой рубеж последней смены он узнал, что его бойцы завоевали первое место в дивизии. Блестящий успех! Об этом ему сообщил комбат, который подсчитывал количество пораженных мишеней пулеметчиками взводов из других полков.

Вскоре последовала команда, и участники стрелковых состязаний построились для подведения итогов. Илья стоял на правом фланге своего взвода. Не замечая свежего мартовского ветра, он вслушивался в речь комдива, который говорил о значении в бою отлично подготовленных пулеметчиков, и с нетерпением ждал, когда же тот назовет отличившихся.

— Победителем соревнования на первенство дивизии объявляю пулеметный взвод четырнадцатого стрелкового полка. Его командира Полозкова Илью Дмитриевича награждаю двумя денежными окладами, а подразделение — грамотой! — объявил, наконец-то, командир дивизии.

Илья молодцевато подошел, доложил. Комдив вручил ему грамоту и, пожимая руку, сказал:

— Спасибо за подготовку пулеметчиков. Возможно, у вас есть какая-либо просьба?

— Хочу с парашютом прыгать…

Перед этим ответом он секунду-другую боролся с мыслью, о чем просить командира дивизии. Верх взяло желание показать себя не только передовым взводным, но и смелым человеком. А о смелых людях, парашютистах Бобруйского гарнизона, слухи дошли уже и до Полоцка, где служил Илья Полозков.

Сформированный там в начале 1933 года 2-й авиабатальон особого назначения[1] совершал первые парашютные прыжки. А сделать это в секрете было невозможно.

— Просьба ваша далеко не обычная, — ответил комдив, — но постараюсь помочь в этом. — Он еще раз пожал руку Полозкова, поздравив его с победой.

Командир дивизии слово свое сдержал. В апреле 1933 года Илью командировали в Смоленск, где размещался в то время штаб округа, для прохождения медицинской комиссии. А комиссия эта была довольно строгая. Однако Полозков прошел через все испытания медиков и получил предписание на курсы парашютного дела в Детском Селе (ныне Пушкин). Там, при 3-й авиабригаде особого назначения, лишь недавно сформированной и единственной в Красной Армии, он многое узнал о первых ступеньках в становлении нового рода войск.

Инструкторы рассказывали, что все началось с комбрига Леонида Григорьевича Минова, который по заданию начальника Военно-Воздушных Сил Петра Ионовича Баранова еще в 1929 году в роли представителя Амторг — советской торговой делегации, занимавшейся, в частности, закупкой парашютов в США, совершил там на свой страх и риск три парашютных прыжка.

Цель его командировки — увидеть, как преподавалась в американской школе парашютная подготовка, как поставлено дело аварийно-спасательной службы в авиации. Он побывал в Буффало, где находился завод фирмы «Ирвинг», изготавливавший парашюты. Здесь ведущий испытатель фирмы мистер Форд предложил русскому летчику опробовать качество закупаемого им товара — самому совершить прыжок.

И Леонид Минов, не имея, по существу, специальной подготовки, спокойно согласился. «Правильно поступил. Пусть знают русских!» — мысленно отметил Полозков, слушая рассказ о тех первых прыжках комбрига.

За время трехмесячной подготовки на курсах Илье Дмитриевичу посчастливилось постоянно видеть и слушать этого необыкновенной силы воли и способностей человека.

— Случилось так, — рассказывал Леонид Григорьевич, — что из-за плохой погоды тот прыжок, назначенный на десятое июля двадцать девятого года, не состоялся. Неожиданно в мой адрес прибыла телеграмма. В ней предписывалось срочно выехать в Нью-Йорк для осмотра американских аэропортов. Оставалась одна возможность — прыгать тринадцатого. И когда я объявил свое решение Форду, тот удивился:

— Как же так, мистер Майнов (такое имя дали мне американцы)? В Америке число «тринадцать» вообще нежелательно. У нас даже в отелях нет тринадцатых номеров, нет и тринадцатых квартир, а порой и тринадцатых номеров домов, — пояснил он через переводчика. — Предпринять что-либо серьезное тринадцатого числа в нашей стране может только ненормальный человек. Я возражаю против прыжка в этот день! — отрезал Форд решительно.

В разговор вмешался вице-президент фирмы Маклоуд:

— Давайте считать так, мистер Майнов: вы прыгаете не тринадцатого, а накануне четырнадцатого.

И Минов рассказал, как он совершил тот первый парашютный прыжок, а затем и второй — в городе Помоне.

В поездке по Америке его сопровождал рекордсмен мира по прыжкам с высоты 8000 метров Берт Уайт. Он и предложил русскому представителю принять участие в соревновании с американцами. Минов согласился без колебаний и тем самым снова удивил американцев.

Прыгали с высоты 400 метров. Центром приземления был круг диаметром 35 метров. Леонид Григорьевич раскрыл парашют на высоте 150 метров и по точности приземления занял третье призовое место. А его гид Уайт — пятое.

Так Минов, по сути дела, стал первым рекордсменом СССР в прыжках на точность приземления.

В период трехнедельной командировки он совершил и третий прыжок. Это снова было в Буффало, где Леонид Григорьевич впервые опустился под широким шёлковым куполом.

В тот день задул сильный порывистый ветер — до одиннадцати метров в секунду. При таком ветре даже опытные спортсмены прыжки не проводят.

— Вас может унести неизвестно куда, — предостерегал его мистер Маклоуд.

— Ничего, не унесет, — ответил Минов, который уже в первом прыжке применил так называемое скольжение, чтобы не опуститься на железную дорогу, по которой в это время на всех парах мчался поезд.

— Тогда, мистер Майнов, давайте заключим пари. На пять центов. Это не деньги, но спор состоится.

— По рукам, мистер Маклоуд! — И Леонид Григорьевич встряхнул руку вице-президента…

Продолжая свой рассказ, комбриг подчеркнул, что каждое дело трудно начинать, а начнешь — и все получается по принципу: «Не так страшен черт, как его малюют».

Более часа будущие инструкторы парашютного дела слушали Минова, о котором ходили легенды.

Запомнились его худощавая, высокая фигура, приятный доверительный голос, простота в обращении.

Позднее Илья Полозков узнал и биографию этого замечательного человека.

Родился Л. Г. Минов в 1898 году. В октябре семнадцатого вступил в партию большевиков, распространял среди солдат «Окопную правду». Суровое время гражданской войны привело его в провинциальный городок Белев, где в то время скопилось немало бандитов всех мастей и прочей контры, всплывшей на волнах революции. Пришлось повоевать с ними основательно.

Осенью 1918 года уездный комитет направил Леонида Минова на курсы командного состава в Тулу. Но недолго пришлось ему обучаться военным наукам. Молодой Республике Советов угрожали польские легионеры. И красных командиров бросили навстречу новой опасности.

350 курсантов вступили тогда в бой, а вернулись только 17. Остальные были ранены или убиты. Затем Минов участвовал в боях под Курском, Змиевкой. Остатки поредевшего полка отправили на переформирование в Орел. С этим городом у Минова связаны особые воспоминания: он натолкнулся на объявление, в котором сообщалось, что в Москве организованы авиационные курсы.

Минов тут же подал заявление. Его приняли без проволочки. В двадцать два года Леонид Григорьевич получил диплом летнаба — летчика-наблюдателя. И снова в его биографии — боевые дела. На стареньких «фарманах» и «вуазенах» летал он над позициями белогвардейцев и интервентов: бомбил их, вел воздушную разведку.

В Зарайской школе Минов переучился на летчика, а в 1923 году при 1-й высшей школе красных летчиков окончил курсы усовершенствования и был назначен на должность помощника школы по учебно-летной подготовке[2].

Его способности, инициатива и целеустремленность не остались незамеченными. В 1925 году Минова в качестве консультанта по авиационным заказам направили во Францию. За два года на дипломатической работе в Париже он многое сделал для Военно-Воздушных Сил РККА.

По возвращении на Родину Леонид Григорьевич был назначен командиром учебной эскадрильи во 2-й военной школе летчиков в Борисоглебске. Здесь он отличился тем, что начал обучать курсантов «слепому» полету. Это были первые занятия такого рода. Появился закрытый колпак для имитации полета в отсутствии видимости естественного горизонта земли и кресло для тренажа.

Минов стал во главе новой методики обучения летному делу. Вот почему его знал начальник Военно-Воздушных Сил РККА П. И. Баранов.

По прибытии из командировки Л. Г. Минов развил бурную деятельность по внедрению в авиацию парашюта: писал статьи для газет и журналов, ездил в авиационные части, где проводил теоретические занятия, а заодно и совершал показательные прыжки.

Летом 1930 года из числа добровольцев 11-й авиабригады Московского военного округа он подготовил 30 парашютистов. А 2 августа[3] по заданию начальника ВВС Леонид Григорьевич стал организатором первого в мире парашютного десанта на опытно-показательном учении ВВС Московского военного округа.

12 парашютистов двумя рейсами «Фармана-Голиафа», закупленного во Франции в 1927 году, приземлились в тот день у маленького хутора под Воронежем.

Идея создания воздушно-десантных войск, высказанная еще в 1928 году командующим Ленинградским военным округом Михаилом Николаевичем Тухачевским, воплощалась в жизнь.

Об этом Илье Полозкову стало известно много позже, а в то время он занимался парашютной подготовкой. Будущие инструкторы изучали также подрывное и химическое дело, радио и телефонную связь, тактику боя в тылу противника, учились вождению автомобиля и мотоцикла.

В прошлом беспризорник Илья Полозков готовился стать инструктором парашютно-десантной подготовки. За время учебы он совершил пять парашютных прыжков, затем прибыл в Бобруйск, где дислоцировался 2-й авиабатальон особого назначения Белорусского военного округа.

Еще на курсах Илья Дмитриевич узнал, что одновременно с созданием 3-й авиабригады в Ленинградском военном округе в начале 1933 года в Приволжском, Белорусском, Украинском и Московском военных округах были сформированы штатные соответственно 1, 2, 3 и 4-й авиационные БОНы — батальоны особого назначения[4].

Военный городок авиаторов, где размещался БОН, выделялся четкими границами. Со стороны города, вдоль улицы имени Ванцетти, — забор. Но центру, со стороны улицы Пушкина, виднелось маленькое, но аккуратное здание контрольно-пропускного пункта с большими воротами. Пройдешь через главный вход — и на левой стороне увидишь пять кирпичных домов для семей командиров, а также магазин, почту, столовую для летчиков.

В городке было все, в чем нуждался гарнизон закрытого типа со строгим пропускным режимом.

Справа — здания санчасти, штаба, парашютная вышка, а за ней — стадион и большой учебный городок для наземной подготовки парашютистов. Через 250 метров главная дорога под прямым углом уходила вправо. Вдоль нее размещались трехэтажные казармы и столовая подразделений обслуживания. Еще через 500–600 метров дорога упиралась в границы аэродрома.

Первым из командиров, кого встретил Полозков, был Виктор Спирин. В тот день он дежурил по части. Из-под нахмуренных, почти сросшихся над переносицей бровей он недоверчиво посмотрел на Илью, прочитал предписание, задержал взгляд на его малиновых петлицах и сказал:

— Выходит, вместе будем служить. Я тоже командир легкопулеметного взвода. Сейчас боец проводит вас к начальнику штаба батальона.

Илья Полозков направился в штаб.

Встреча с исполнявшим обязанности командира батальона Алексеем Федоровичем Левашовым запомнилась особенно. В отличие от адъютантов старших — из линейных батальонов — начальник штаба БОН носил в петлицах, как тогда говорили, по одной шпале. Человек он был на редкость приветливый. Сощуренные глаза, широкое открытое лицо и выбивавшиеся из-под темно-синей пилотки светло-русые волосы еще более подчеркивали его доброжелательность.

Командир батальона так и не прибыл, и Левашов, как начальник штаба, исполнял его обязанности.

Через некоторое время Илья Дмитриевич узнал и главные вехи биографии комбата, который для многих парашютистов-десантников на всю жизнь станет образцом боевого, вдумчивого командира и щедрого душой человека.

Родился Алексей Федорович Левашов в 1900 году в деревне Большой Двор Леденского района Вологодской области. С тринадцати лет начал работать у домовладельца в Петрограде, а когда совершилась Октябрьская революция, он с 3-м стрелковым полком 5-й армии прошел путь от Сызрани до Кургана. В составе 13-го стрелкового полка Киевской бригады в 1920 году участвовал в боях с бандами Струка и Тютюнника.

В следующем году А. Ф. Левашова направили в Киевскую пехотную школу, которую он окончил в 1924 году, и тогда же получил первую командирскую должность в 56-й стрелковой дивизии. К 1930 году Левашов вырос до командира роты. Старшие начальники видели в нем командира с большим будущим и направили на курсы «Выстрел». А когда в округе начал формироваться БОН, он с должности командира батальона 127-го стрелкового полка был назначен начальником штаба этого батальона. Левашова при этом не понизили в должности, напротив, доверили новое большое дело. С таким же повышением в службе военкомом в батальон прибыл бригадный комиссар Иванов.

В его петлицах красной эмалью поблескивали ромбы. «Наверное, в Смоленске знали, — думал Полозков, — что к парашютистам нужно посылать бригадного комиссара, и не меньше. Ведь батальон-то особого назначения и по номеру 2-й во всей Красной Армии».

Илья Дмитриевич быстро освоился с новой службой, успешно учил подчиненных парашютно-десантному делу, а в свободное время рассказывал о будущем воздушно-десантных войск, о романтике службы в них.

Однажды в перерыве между занятиями его спросили:

— Правда, что каждый пятый парашютист обязательно разбивается?

Этому вопросу Полозков не удивился ничуть. Он и сам на курсах в Детском Селе слышал подобные тревожные разговоры. В те годы в парашют мало верили, а самих парашютистов считали людьми необыкновенно смелыми.

— Кто это говорил? — поинтересовался Полозков.

— Да так, никто. Слухи такие.

— Не верьте этим слухам: парашют — надежное средство, тем более если им пользуются отважные и смелые люди. Вы, надеюсь, из тех, и вам бояться нечего.

Подчиненные притихли. Они ожидали услышать от командира взвода интригующие примеры, как разбивается парашютист, но оказалось, все просто: парашют — средство надежное.

В конце августа 1933 года в батальоне по случаю прибытия представителя штаба округа состоялся строевой смотр. Подразделения построились на плацу. Красноармейцы и младшие командиры — в новеньком обмундировании улучшенного качества, в сапогах. С того дня, как их зачислили в ВОН, они навсегда расстались с ботинками и обмотками. Командиры — в форме авиаторов и ботинках с коричневыми крагами. Голубые петлички с эмблемой летчиков и подтянутость десантников радовали высокого гостя.

Рядом с командирами отрядов, в колонну по одному — отделения боепитания, снабжения и радиотелефонистов. За ними — в каждом отряде отдельный радиовзвод с четырьмя радиостанциями 6-ПК, саперно-подрывной взвод с приборами минирования и разминирования и разведвзвод.

Далее, в колонну по три, — пять легкопулеметных взводов. И так в каждом отряде. Около 600 будущих парашютистов-десантников предстали перед взором представителя командующего войсками военного округа.

В заключение смотра он выступил с речью о предназначении батальона, его особых обязанностях в случае действия в тылу противника и закончил словами:

— Вернусь в Смоленск, доложу командующему округом Иерониму Петровичу Уборевичу, что ваш батальон полностью укомплектован. Смелые в нем красноармейцы и командиры. Считаю, что все отряды готовы к парашютному прыжку.

После смотра десантники поняли, что командование округа внимательно следит за подготовкой батальона. С еще большей энергией они продолжали совершенствование учебной базы: приступили к сооружению макетов самолетов ТБ-1 с кабиной Гроховского и ТБ-3. Помощники командиров взводов дополучали на складах вещевого снабжения обмундирование — темно-синие комбинезоны.

Дисциплина, порядок, организованность воспитывались у десантников от подъема до отбоя. Командиры и политработники делали все, чтобы их подчиненные во всех делах и поступках были людьми особыми. И десантники заметно отличались от бойцов других частей Бобруйского гарнизона воинской дисциплиной, внешним видом и даже исполнением песен. У каждого подразделения была своя песня, а этот авиамарш десантники отрядов исполняли с особым вдохновением:

После политических занятий обычно шли часы по теории парашютного прыжка, материальной части парашюта и его укладке. Через день изучались оружие, ориентирование на местности, движение по азимуту, проводились занятия и по другим общевойсковым дисциплинам. Тренировками на подвесной системе парашюта, макете кабины Гроховского и прыжками с парашютной вышки венчалась наземная подготовка десантников.

Под руководством инструктора парашютной подготовки Василия Веселова для этой цели был создан большой городок тренажеров и учебных мест.

А головой всему были командиры отрядов. Среди них заметно выделялся Мина Козунко, которого красноармейцы уважительно называли между собой: «Наш Мина Михайлович».

Высокий, плотный, с приплюснутым носом, мягкий по натуре, он подкупал своей интеллигентностью. Родился Козунко в деревне Гора Чашникского района, что на Витебщине. Среди белорусов пользовался особым авторитетом.

К концу летнего периода обучения в батальоне начались парашютные прыжки. Прыгал из кабины Гроховского и взвод Ильи Полозкова. Последним выскользнул в маленький люк командир взвода. Потоки воздуха отшвырнули его в сторону от самолета. Полетел, как показалось, спиной и сразу же почувствовал неприятную пустоту в животе, спазмы в горле и распиравшую тяжесть в голове. Отсчитав до трех, рванул вытяжное кольцо и стал ожидать динамического удара. Сильно тряхнуло. «Раскрылся! — отметил он радостно. — Есть шестой!» Посмотрел вверх. Там все в порядке. Парашютный купол «Ирвинга» опускал командира-десантника со скоростью около пяти метров в секунду. Илья Дмитриевич уселся на поперечную лямку. Стало совсем приятно: в груди, как и при первом прыжке, все ликовало. Хотелось петь.

Бросил взгляд вниз. Под ним этажеркой опускались парашютисты — его воспитанники. «Да мне же нужно развернуться по ветру! — спохватился Полозков. Скрестив над головой руки, сильно потянул лямки и почувствовал, как купол развернуло. — Теперь можно и осмотреться детальнее».

Его сносило в сторону Бобруйска. «Так вот какой он с высоты, военный городок Киселевичи!»

В этом городке размещались танкисты комбрига Д. Г. Павлова. Не мог знать тогда Полозков, что командир 4-й танковой бригады вскоре станет героем боев в Республиканской Испании, затем начальником автобронетанкового управления Красной Армии, а позже — командующим Белорусским Особым военным округом.

Опознал Илья Дмитриевич и свой военный городок. На границе аэродрома с городком, распластав огромные крылья, стояли четырехмоторные ТБ-3. Это были самолеты 3-го тяжелого бомбардировочного полка. Командиры уже поговаривали, что скоро эти мощные самолеты станут крыльями и для парашютистов-десантников.

Словно маленькие воробышки, рядом с ними разместились бипланы Р-5. Увидел Полозков и три казармы в самом городке. Ближняя к аэродрому — казарма, где размещался его взвод. Главную дорогу в городке пересекала железнодорожная ветка. Она подходила к мастерским и складам авиаторов со стороны железнодорожного вокзала. А город делила на две части железная дорога. Она вырывалась на мост через Березину и уходила в направлении Жлобина. По одну сторону от железной дороги — улицы Свердлова, Дзержинского, Карла Маркса, Московская, Интернациональная. Их пересекали улицы Пушкина, Советская, Чонгарская, Социалистическая и Урицкого.

Красными стенами выделялись форты крепости, называемой жителями фортштадтом. На ее плацах строем передвигались бойцы 8-й стрелковой дивизии.

А по окраине города, причудливо извиваясь, несла свои воды полноводная красавица Березина. Почти под парашютистом голубела тоненькой ниточкой речушка Бобруйка…

Илья Дмитриевич заметил, что его бойцы уже собирали купола, а на него с большой скоростью бежала земля. Приземлялся он на поле вблизи Киселевичей.

— Ноги! Но-ги-и! — шумно выкрикивали в его адрес местные мальчишки, наблюдая за прыжками.

Этому они научились от укладчиков и инструктора Василия Веселова, которые подобным предупреждением встречали десантников на земле.

Приземлился Полозков нормально. К нему подбежал помощник командира взвода и доложил, что первый прыжок отделениями совершен без происшествий, парашюты сработали отлично.

Вскоре и взводный доложил командиру отряда о завершении парашютных прыжков во взводе.

Вечером, в часы самоподготовки, комбат беседовал с красноармейцами о будущем воздушно-десантных войск, о том, что Реввоенсоветом РККА от 11 декабря 1932 года решено к существующим батальонам дополнительно сформировать 29 нештатных стрелковых батальонов особого назначения.

— Эта работа уже идет в Московском, Ленинградском, Украинском, Средне-Азиатском, Северо-Кавказском, Приволжском и нашем военных округах, — доложил комбат. — И на Дальнем Востоке формируются подобные батальоны. Скоро мы, как пионеры парашютно-десантного дела, будем наставниками или их помощниками в подготовке из стрелков парашютистов-десантников. Нашего полку, как говорят, прибыло, — нажимая на букву «о», подытожил Левашов. — Наступит время, когда мощные бомбардировщики, такие, как те, которые вы видите на нашем аэродроме, поднимут в небо парашютистов. Будем бить противника, если потребуется, сверху и снизу, по вертикали и по горизонтали…

Командир батальона сделал паузу, оглядел глазами десантников. Он чувствовал, что последние слова красноармейцам и младшим командирам понравились. Любили они командира за душевность и простоту в обращении.

К завершению учебного года совершили еще по два прыжка, но уже с ТБ-3. Мощный бомбардировщик осваивался для парашютного десанта.

В начале 1934 года в батальоне прошел слух, что часть бойцов и командиров должна уехать в Отдельную Краснознаменную дальневосточную армию. Вскоре так и случилось: половина батальона убыла в Хабаровск.

Биография 7-го батальона

Командиры в срочном порядке убыли в другие гарнизоны Белорусского военного округа для отбора пополнения в батальон. Учебный год должен был закончиться осенними маневрами с выброской крупного парашютного десанта. И это подстегивало.

К концу июля 1934 года БОН пополнился до полного штатного расчета. Ему присвоили новое наименование — 7-й батальон особого назначения — войсковая часть 2513[5].

На вакантные должности начали прибывать командиры из других гарнизонов. Первым представился командиру батальона Алексей Бойцов. Он получил назначение на должность помощника командира легкопулеметного отряда.

Инструктором физической подготовки утвердили одного из лучших командиров взводов 2-й Белорусской Краснознаменной стрелковой дивизии имени М. Ф. Фрунзе Григория Смирнова.

В те дни из 243-го стрелкового полка прибыл Николай Солнцев.

Среди пополнения особо выделялся Павел Внук, командир взвода БОВШ — Белорусской объединенной военной школы имени М. И. Калинина. Он принял 2-й отряд. Уроженец Заславля, исполнительный и требовательный к себе и подчиненным, он с первых дней завоевал в батальоне авторитет. В его работе с красноармейцами и младшими командирами чувствовался опыт воспитания, полученный в школе.

В один день с ним в должность помощника начальника штаба батальона вступил Михаил Котляров, командир роты из 6-го стрелкового полка. Службу в РККА он начал в 1927 году и был уже опытным наставником.

На должность делопроизводителя части прибыл Василий Добыш. Командиром БОНа был утвержден Алексей Федорович Левашов.

В связи с прибытием пополнения забот у политработников прибавилось. Нужно создавать партийные и комсомольские организации, подбирать агитаторов, помощников руководителей групп политических занятий, редколлегии стенных газет, редакторов боевых листков.

В начале 30-х годов в СССР развернулось наступление социализма по всему фронту. И партийно-политическая работа была направлена на разъяснение больших преобразований в городе и деревне. На политических занятиях и в беседах политработники и командиры подчеркивали, что без мощной, отлично обученной и идейно закаленной армии строительство социализма в нашей стране невозможно.

Большое внимание уделялось и физической подготовке десантников. Эти занятия проводились ежедневно. Особенно трудно давались многим кроссы, где требовалась выносливость.

— Парашютист-десантник — человек не только смелый, но физически и морально закаленный, — подчеркивал Виктор Спирин. — Вот почему на занятиях в поле мы не ходим, а бегаем, совершаем марш-броски. Знаю, что это трудно, но на то мы и бойцы батальона особого назначения. Вдумайтесь в эти слова, товарищи, и вы поймете, что во всех видах боевой подготовки мы должны быть людьми особыми.

Трудной и напряженной была учеба парашютистов. Занятия заканчивались двухчасовой самоподготовкой. Но и питание для красноармейцев и младших командиров выдавалось по норме курсантов военных училищ. В их паек входили сливочное масло, белый хлеб и компот на обед. А старшие и средние командиры получали продукты по нормам летно-подъемного состава.

Десантники чувствовали, что Реввоенсовет РККА проявляет о них особую заботу.

В 1933 году в Белорусском военном округе по почину передовых подразделений 27-й Омской стрелковой дивизии широко развернулось патриотическое движение за освоение ударными темпами нового Курса стрельб[6]. В этой связи созданные в отрядах технические кружки начали работу под лозунгом: «Каждый десантник — отличный стрелок». В итоге общие результаты по огневой подготовке заметно росли.

Ведущей формой соревнования в боевой и политической подготовке было ударничество. От ударников-одиночек к ударным отделениям, взводам и отрядам — таков размах в батальоне этого массового движения.

Десантники гордились, что 5-я Витебская стрелковая дивизия первая в округе и во всей Красной Армии полностью стала ударной. В числе лучших частей округа числился и 7-й батальон особого назначения.

Прыжки на кучность приземления начинал отряд Павла Внука. К этому событию десантники готовились, словно к празднику. У всех царило приподнятое настроение. Отряду как победителю соревнования в боевой учебе первому в батальоне оказана честь открыть групповые прыжки. Гордился этим и командир отряда. А когда подразделения построились, он обратился к ним с такими словами:

— Сегодня прыгаем на кучность приземления. Что это значит, вы знаете. Позади тренировки в прыжках со всех точек бомбардировщика. Первым поднимается в небо третий легкопулеметный взвод как победитель соревнования по десантной подготовке. За ним — остальные по расчету.

Павел Внук задержал взгляд на воспитанниках Николая Солнцева и убедился, что они довольны его решением, подал команду для движения на аэродром.

И десантники, чеканя шаг, словно на занятиях по строевой подготовке, зашагали по главной улице военного городка. Расстояние от казармы до аэродрома в 500 метров преодолели быстро.

Последовала команда:

— Приступить к подготовке для прыжков!

Взводы направились к выложенным в ряды парашютам, вокруг которых уже хлопотали укладчики и инструктор Василий Веселов. Командиры начали готовить своих подопечных к посадке в самолет: в ведомости вписывались номера парашютов, производился расчет, проверялись знания, подгонялась подвесная система. Щелкали пряжки, карабины…

Командир батальона тоже находился на аэродроме, рядом с авиаторами, и в который раз восторженно разглядывал мощный, с широкими крыльями ТБ-3. Его высота — не достать до плоскостей рукой. Размах крыльев — 40,5 метра. Полетный вес с загрузкой в 5 тонн составлял почти 18 тысяч килограммов. Да и скорость до 230 км/час была вполне приличной. Цельнометаллический, с четырьмя моторами — все выглядело внушительно. Это не ТБ-1, у которого полезная загрузка до трех тонн, а для парашютных прыжков подвесная кабина всего на 12 человек.

— Мне важно самому убедиться, как вы закрепили веревки на плоскостях, — сказал Левашов командиру экипажа. — Давайте, показывайте.

Они поднялись по стремянке в кабину. Левашов уселся на правое сиденье летчика.

— Вижу, веревки закреплены, — и обернулся назад. — Турели тоже подготовлены, пулеметы сняты. Все правильно. Спасибо за службу! Действуйте, как договорились: в каждом подъеме по тридцать два человека — взвод с инструктором, выпускающим.

— Есть! — ответил командир ТБ-3.

Левашов выбрался из самолета, пожал руки летчикам и направился к парашютистам Павла Внука. А тот, увидев комбата, подал команду «Смирно!» и зашагал навстречу с докладом. Левашов, не дослушав его до конца, подал команду «Вольно!».

Комбат и командир отряда уточнили план и порядок прыжков. И прыжки начались в точно назначенный час.

3-й взвод в колонну по одному, соблюдая установленный порядок, в голове с помощником командира взвода направился к бомбардировщику. Парашютисты поднимались в самолет и, исчезнув в проеме двери, занимали указанные по расчету места: четыре человека остановились у двух полутораметровых бомболюков, по восемь парашютистов забирались внутрь каждого крыла, остальные размещались в рубке радиста, в просторном грузовом отсеке.

— Быстрее, быстрее! — поторапливал своих питомцев Николай Солнцев.

Он был уверен за десантников. Это у них не первый прыжок. Позади тренировочные занятия на макете самолета в учебном городке и в боевом корабле. Многие красноармейцы успели совершить до этого прыжки с передней и задней турелей, из бомболюков, с обеих плоскостей и через дверку. А перед посадкой в самолет он еще раз объяснил, что и как, сумел даже проверить выборочно знания контрольным опросом. Здесь же окончательно объявил и расчет: кому с какой точки прыгать.

Все парашютисты знали главное правило: в самолет необходимо заходить по «весовой» категории, что означало: от меньшего веса к большему, чтобы затем и точку для прыжка занимать в обратном порядке. Наука простая: и меры безопасности соблюдались, и достигалась нужная кучность.

Последним поднялся в самолет инструктор парашютной подготовки Василий Веселов. Доклады о готовности дошли до командира экипажа, и великан-бомбардировщик с десантом на борту вместо бомбовой нагрузки, взревев моторами, покатился по аэродромному полю.

На старте самолет остановился. Рев моторов то усиливался, то спадал — экипаж опробовал двигатели на всех режимах, готовился к взлету.

Наконец, огласив окрестности Бобруйска мощным гулом, бомбардировщик начал разбег по широкой взлетно-посадочной полосе. Казалось, весь мир в эти минуты замер, вслушиваясь в натужный рев самолета-исполина. Воздух клокотал от четырех моторов тяжело загруженного воздушного корабля. Сзади струились легкие дымные шлейфы выхлопных газов.

Десантники мысленно проигрывали свои действия. Самой сложной точкой для прыжка считались турели. Сюда назначали наиболее ловких, смелых и выносливых. Не менее сложной, можно сказать, филигранной, считалась и работа по занятию левой плоскости. На нее требовалось выбираться через кабину командира экипажа и остерегаться, чтобы не задеть его своим снаряжением или, хуже того, сапогом. Занятие же правого крыла через дверку являлось делом простым.

В итоге в общем-то все оказывалось просто, если не учитывать, что каждого парашютиста связывала длинноствольная винтовка — драгунка. На прыжках она использовалась как учебное оружие. Длиннее тульской трехлинейной, эта драгунка стесняла и сковывала движения, была, пожалуй, главной помехой и для молодых, и для опытных парашютистов-десантников.

Бомбардировщик набрал заданную высоту — 800 метров, вышел на боевой курс. Штурман поднял над головой белый флажок. Сигналом «Приготовиться!» он как бы установил пружину на боевой взвод. Его команда через инструктора и командира взвода толчком в левое плечо передавалась от одного парашютиста к другому.

Инструктор Василий Веселов — он находился в передней турели — высунулся почти по пояс, наблюдая, как корабль, закончив последний круг, выходил на курс для отделения парашютистов. Поднял и он белый флажок и начал следить за исполнением команды.

Почти одновременно через кабину командира самолета и дверку парашютисты начали выбираться на крылья. Точно и быстро, как на тренировках, они двигались вдоль фюзеляжа для занятия положения на правой плоскости. Еще несколько секунд, и красноармейцы, обхватив веревку, протянутую от кабины летчиков в стороны крыльев до крайних моторов, лежа на боку, передвигались по плоскостям до конца веревки. Прошло минуты полторы. Все десантники заняли свои точки.

Веселов не видел, как за спиной у него усаживались красноармейцы на турели, как встали у открытых бомболюков по два парашютиста, но действия их представлял четко. Уже не впервые наблюдал он за молодыми десантниками в воздухе и всякий раз не переставал удивляться: «И откуда у этих деревенских парней, до призыва в армию и не ездивших, как говорили белорусы, даже „на чугунке“, столько силы, отваги и мужества?!» За все время он не знал случая, чтобы кто-либо из них отказался от прыжка, проще говоря, струсил.

Упругие потоки воздуха от скорости самолета и дополнительно от моторов грозили сбросить парашютистов с крыльев, трепыхали лямки подвесной системы, обдавали холодом.

Инструктор видел, как заученными движениями бойцы одевали на кисть правой руки страхующую резинку, называемую в шутку «соской». Десантники, находившиеся на правой плоскости, повернув голову, уставились на флажок Василия Веселова.

Тем, кто находился на левом крыле, было проще: им не требовалось поворачивать голову. И они, казалось, даже посмеивались над турельными, которые и в прямом, и переносном смысле оседлали самолет, выглядели, как амазонки на картинке, свесив ноги со своего коня в одну сторону. Все, что проделывали парашютисты в небе, выбираясь на крылья и турели самолета, было под силу лишь воздушным гимнастам цирка. Не случайно белорусы шутили:

— Цирк на дроте, да и только!

В переводе на русский язык это означало цирк на проволоке. Оно быстро прижилось среди красноармейцев и подчеркивало сложность работы парашютистов-десантников.

Самолет подходил к моменту начала выброски десанта. Штурман взмахнул флажком.

Василий Веселов тоже опустил свой флажок, и команда «Пошел!» начала действовать: одновременно со всех точек самолета посыпались парашютисты, заскользили с плоскостей, кинулись вниз турельные, один за другим вываливались также из бомболюков. В эти же секунды выбрасывались через дверку и десантники, размещавшиеся в рубке радиста и грузовом отсеке.

Последними оставили самолет инструктор и командир взвода. Теперь они сверху наблюдали за своей работой. Групповой прыжок на кучность приземления удался.

Нештатные батальоны

В конце 1933 года при 5-й стрелковой дивизии в Полоцке, 4-й в Слуцке, 8-й в Бобруйске и 64-й в Смоленске начали формироваться нештатные отдельные стрелковые батальоны особого назначения, или, как их стали называть сокращенно, батальоны ОСНАЗы.

Они создавались во всех стрелковых корпусах и кадровых дивизиях[7].

По этой причине некоторые командиры 7-го БОНа, и в их числе Илья Полозков, убыли в свои соединения и части.

На первых порах на Полозкова легла обязанность обучения бойцов-осназовцев дивизии парашютному делу.

При клубе 13-го стрелкового полка он с выделенными в его распоряжение красноармейцами изготовил укладочные столы. А при 1-х батальонах каждого стрелкового полка в это время уже формировались роты нештатного батальона парашютистов.

Вскоре от каждой роты под команду Полозкова прибыли для обучения на укладчика парашютов по три красноармейца. И подготовка кадров для батальона началась.

Опытный Илья Полозков в короткий срок обучил укладке парашютов 15 человек. Вместе с ними в Витебской авиабригаде он совершил по два учебных прыжка с У-2. Так в батальоне ОСНАЗ появились свои укладчики. С ними и предстояло начинать массовую подготовку парашютистов-десантников.

В установленное время батальон прибыл на сбор всех осназовцев округа в лагерь «Большевик», который находился в 10 километрах от авиагородка, за Березиной, в лесу северо-восточнее Бобруйска.

Два месяца стрелки обучались парашютному делу. Вначале совершали учебные прыжки на парашютах «Ирвинг», потом на отечественных ПД-6.

Колоссальную работу проделали в тот период инструкторы парашютной подготовки округа, находившиеся в распоряжении командира 7-го БОНа. Каждый красноармеец и командир должны были совершить по 6–8 парашютных прыжков с ТБ-3. Особенно сложными и ответственными были групповые прыжки на кучность приземления «по-левашовски».

Полигон 7-го БОНа принимал в те дни сотни парашютистов-осназовцев. С утра и до вечера ревело небо над Бобруйском. Белорусский военный округ готовился к осенним маневрам с участием в них первого в мире десанта, чтобы проверить уже сложившиеся в 1933 году взгляды военачальников на массовое развертывание этих войск[8].

В 1934 году штаты всех авиачастей пополнялись должностью инструкторов парашютной подготовки. И техник Василий Нехорошев изъявил желание поехать на курсы по подготовке инструкторов в Детское Село.

За три месяца учебы там он совершил пять прыжков и по возвращении в свою 33-ю авиаэскадрилью в Бобруйске начал учить парашютному делу летчиков.

Но не успел Нехорошев по-настоящему развернуться на новой должности, как из штаба округа поступил приказ о переводе его инструктором парашютной подготовки в 7-й батальон особого назначения.

Довольный новым местом службы, он прибыл для представления и с волнением перешагнул порог кабинета комбата, доложил о прибытии для дальнейшего прохождения службы.

Василий Нехорошев уже встречался на аэродроме с командиром батальона парашютистов, но теперь словно бы впервые увидел этого приветливого человека. Разговорились, как давние знакомые, и Алексей Федорович Левашов посвятил Нехорошева в планы подготовки своего батальона и батальонов ОСНАЗ к осенним маневрам с участием большого парашютного десанта. В распоряжение комбата прибыли для этой цели многие инструкторы парашютной подготовки округа, но основная тяжесть в организации предстоявших прыжков ложилась на инструктора 7-го БОНа.

В числе отобранных командиров для службы в батальоне особого назначения был Иван Лисов.

По окончании с отличием Белорусской объединенной военной школы имени М. И. Калинина он получил право на выбор места службы. Попросился в Могилев. Здесь в 33-й Самарской стрелковой дивизии и начал обучать приписников из деревни Толочин. Многие его подопечные прибыли в роту в лаптях и в этой обуви маршировали на плацу в часы строевой подготовки. В наше время даже не верится, что такое могло быть. А было…

Высокий, стройный, кареглазый Лисов с первых дней командования взводом привлек внимание старших начальников своей любознательностью, желанием изучать новое оружие и боевую технику. Это и привело его на курсы по подводному подрыву мостов. Он исполнял также обязанности начальника физической подготовки полка.

Формирование в дивизии батальона ОСНАЗ и явилось причиной вызова Ивана Лисова к начальнику штаба полка. Как начальник физподготовки он часто встречался с командованием полка, докладывал о ходе сдачи красноармейцами и командирами в батальонах нормативов комплекса ГТО, о подготовке к всеармейскому смотру-конкурсу физической работы и даже о проведении утренней зарядки с женами комсостава.

О причине вызова в штаб в тот день он не догадывался. Прибыл в кабинет начальника штаба. Доложил.

— Сдавайте должность, товарищ полуротный, получайте документы и поезжайте в распоряжение командира батальона особого назначения под Бобруйск, — начал начальник штаба.

— Я же не просился в другую часть, — не удержался удивленный Лисов.

— Не в просьбе дело, — продолжал начальник штаба. — Вы молод, физически крепок и вполне подойдете для службы в той части.

Начальник штаба полка, несомненно, знал о предназначении батальона, но по понятным причинам не раскрыл всего для подчиненного командира.

Вечером двое взводных провожали Ивана Лисова на железнодорожную станцию.

— Не горюй, Ваня. Если что, мы твоих в беде не оставим, — начал успокаивать один из них.

— Конечно, всегда поможем, — добавил второй.

Они не знали о новой службе Ивана Лисова, но догадывались, что его срочный перевод в лагеря под Бобруйском связан с далеко не обычным делом.

Вскоре Лисов вошел на территорию лагеря «Большевик».

Еще до представления командиру, беседуя с будущими товарищами по службе, он уже знал о своей новой специальности. Ему сообщили, что батальон, в котором предстояло служить, сформирован из лучших бойцов и младших командиров 33-й стрелковой дивизии, но средние командиры — в основном из 99-й стрелковой.

— Комбат у нас боевой, — говорил ему один из сослуживцев. — Если уж Онуфриев что-либо решил, то непременно добьется своего. И что важно: по виду даже не подумаешь, что характер у него крутой, своеобразный… Смотрите, вон он, командир батальона, в штабную палатку направился. Торопись представиться, а не успеешь, придется гоняться за ним весь день. Он в штабе не засиживается.

И Лисов, поблагодарив за информацию, направился для доклада. Когда он зашел в штабную палатку, А. А. Онуфриев уже подписывал документы, разложенные начальником штаба. Лисов решил выждать, пока комбат закончит начатое дело.

С виду командиру батальона ОСНАЗа Онуфриеву было под тридцать, но у него уже появились залысины. Округлое лицо с добрыми открытыми глазами действительно не выдавало его твердого характера.

— Все? — спросил комбат начштаба и встал.

— Товарищ командир батальона особого назначения… — начал представляться Лисов.

— Знаю, знаю, — остановил его Онуфриев и начал разговор, будто они уже служили вместе не первый день: — Ваш предшественник, товарищ полуротный, во время парашютного прыжка сильно повредил ногу и убыл в госпиталь. Принимайте должность и помогайте командиру отряда в организации плановой учебы. Завтра и сами к парашютному прыжку готовьтесь.

У Лисова даже в груди похолодело. «Как же так? Я и в глаза ведь парашют не видел!» — подумал он, а Онуфриев, пожимая ему руку, добавил:

— Время еще есть, можно сходить в парашютный городок и позаниматься наземной подготовкой.

— Есть! — ответил Лисов и направился представляться командиру отряда.

Сразу же после доклада о прибытии командир отряда ввел его в курс дела, сказал:

— В связи с тем что красноармейцы и командиры уже прошли наземную подготовку, облет на самолетах и выполнили первые прыжки, вам, чтобы не плестись в хвосте, завтра тоже нужно прыгнуть. Сходите в парашютный городок, там сейчас идут занятия, подучитесь.

Настроение Лисова стало не из лучших. В голову лезли мрачные мысли. «Дела!» — подумал он и торопливо зашагал в учебный городок.

При подходе к перекладине, на которой в подвесной системе парашюта сидел обучаемый, Лисов увидел в качестве инструктора давнего товарища по футбольной команде, командира роты Ивана Солодухина. Он что-то объяснял обучаемому. Подойдя поближе, Лисов услышал:

— Вам вводная: ветер в лицо.

— Разворачиваюсь по ветру так, чтобы он дул в спину, — четко ответил ученик.

— Действуйте! — приказал Солодухин.

И парашютист, вскинув руки выше головы и сложив их накрест, начал тянуть лямки, а инструктор в это время медленно опускал его к земле.

И надо же было случиться такому: к инструктору подбежал посыльный из штаба батальона и начал докладывать, что его, инструктора, срочно вызывает командир батальона. Солодухин, к удивлению всех, позабыв на секунду о своей работе, отпустил веревку, чтобы приложить руку к головному убору. И обучаемый сорвался вниз, приземлился, как в шутку говорили парашютисты, на все три точки.

Какое-то время стояла тишина. Первым подал голос пострадавший. Он высказал в адрес инструктора и его методики несколько сочных слов, от которых все рассмеялись.

Иван Солодухин не растерялся.

— Тренировка окончена, — объявил он и уже собрался было уходить, но увидел Ивана Лисова: — А ты как сюда? В наш батальон? Где устроился?

И Лисов рассказал о себе, о своей должности и заботах на новом месте.

— Извини, друг, бегу. Вечером встретимся! — И он побежал к штабу батальона.

В разговоре с уже «обученным» да и другими будущими сослуживцами Лисов к приходу Вани Солодухина многое успел узнать о своем подразделении. А вечером пришел и он. Проговорили, вспомнили совместную службу, о том, как играли в одной команде в футбол. Под конец разговора Лисов спросил:

— Ваня, а как ты инструктором стал?

Солодухин сказал, что после прибытия в батальон он успел совершить только один парашютный прыжок, да и тот неудачно: в момент приземления растянул связки. В то время еще не знали, в какой обуви удобнее совершать прыжки. И он, по своему разумению, решил, что подойдут и бутсы, с которыми не расстался и в батальоне ОСНАЗа.

Перед посадкой в кабину Гроховского он за что-то зацепился и сорвал шип с пятки бутсы. Во время приземления ступня оказалась перекошенной, и он получил травму.

В батальоне в то время не хватало инструкторов парашютного дела, и Солодухина временно назначили наставником по наземной подготовке.

— Ваня, расскажи, как раскрывать парашют? — обратился к нему Лисов.

— Как? Да очень просто! Надень «соску» и прыгай. Рви верхнее кольцо. Не раскроется — нижнее. Вот и все! — заключил Ваня Солодухин и с хитринкой в глазах посмотрел на полуротного.

Долго в ту ночь не мог уснуть Иван Лисов. Ему казалось, что завтра он ни за что не прыгнет, но под конец решил: прыгать все равно придется, значит, не следует показывать слабость своего духа другим.

Утром Лисов был на аэродроме. Волнение не угасало. Он стоял в готовности прыгать. Молодой командир в форме летчика построил всех новичков, или, как говорили, перворазников, в одну шеренгу, представился:

— Я ваш инструктор на земле, а сейчас подойдет главный, — и начал рассказывать о порядке до прыжка, при посадке в кабину, после приземления.

— Идут! — раздался голос новичка.

К строю приближались двое. По внешнему виду угадывался и главный инструктор. Он шагал размашисто, уверенно. В кожаном реглане, хотя и было довольно тепло, с планшеткой на узеньком ремешке по самые колени, с большими летными очками на шлеме, с крагами-перчатками на руках.

Вместе с ним, едва поспевая, куда менее приметный с виду, с большим секундомером на шее, шел военврач.

Когда оба подошли к строю, наземный инструктор отдал рапорт о готовности новичков к прыжку. Главный поздоровался, представил врача и начал медленно обходить строй, разглядывая своих учеников. Против одного остановился:

— Будете моим помощником!

— Есть! — ответил тот.

Задержался главный инструктор и против Лисова. Смерил с ног до головы его высокую фигуру, спросил:

— Фамилия?

— Лисов Иван Иванович.

— Вы Лисов, я Лисичкин. Будете моим помощником.

— Есть, товарищ командир!

Закончив обход, главный инструктор скомандовал:

— Помощники, ко мне!

Лисов и его товарищ по новой должности подошли к Лисичкину, и тот, понизив голос, начал инструктаж:

— Ваша задача помогать мне в выброске парашютистов из клети. Посмотрите на двухмоторный самолет, который сзади, это бомбардировщик ТБ-1. Между колесами шасси, под самым брюхом, подвешена кабина. Это, как мы ее называем, клеть Гроховского. В ней два отсека, которые разгорожены стенкой. Каждый отсек — на шесть парашютистов. Ваша кабина, Лисов, по правому борту, а ваша, — он указал на соседа, — по левому. При посадке оба вы заходите первыми, а за вами войдут все остальные по расчету. Когда я открою люк и махну рукой, вы должны, сильно упираясь в спину впереди сидящих, выталкивать их из кабины, и у каждого обязательно появится желание совершить прыжок. Поняли, помощники, свои обязанности? — Лисичкин впервые улыбнулся. Хитер!

«Так вот что значит быть помощником главного инструктора!» — мелькнуло в голове Лисова.

А врач уже начал медицинский осмотр.

— Вытяните руки! Закройте глаза! Присядьте! — командовал он, затем измерил пульс.

Сердце у новичков колотилось тревожно и часто, пульс «подскакивал», но врача, казалось, это ничуть не тревожило. Он записывал свои измерения в блокнот, спокойно переходил к очередному новичку.

После медицинского осмотра всех перворазников втиснули в подвесную систему. Когда подошел укладчик парашютов, Лисов расспросил его о действиях в воздухе после отделения от кабины. И тот с пониманием, но не без гордости объяснил, что главное в прыжке не раскрытие парашюта — купол всегда раскроется, в этом он уверен, — а в том, чтобы правильно приземлиться на обе ноги. Для этого перед встречей с землей их следовало держать вместе, полусогнутыми в коленях.

После завершения подгонки парашютов инструктор произвел расчет на посадку в кабину и рассказал о порядке действия до отделения от нее.

— На посадку, ша-го-м марш! — четко подал команду главный инструктор.

И новички, сгибаясь под тяжестью двух парашютов, направились к бомбардировщику.

Из-за подвешенной под фюзеляжем у него кабины, которую парашютисты в шутку называли «гробницей Гроховского», вид самолета был необычным.

Выполняя команды Николая Лисичкина, новички занимали места в отсеках. В правый из них первым поднялся Иван Лисов и почти ползком занял дальнее место. Уселся верхом на деревянный, хорошо отшлифованный брус, который был устроен для сидения и проходил по центру отсека. Сидя, будто на коне, подумал: «Значит, уже многие скользили по этому сиденью, если оно так отполировано!»

В грудь Лисову упирался основной купол впереди сидевшего парашютиста. Последним вошел инструктор, закрыл за собой вход и уселся на свое, как окрестили десантники, куриное гнездо, лицом к парашютистам. Он тут же поднес ко рту трубку-кишку и что-то сказал пилоту. Позднее Лисов узнал, что это переговорное устройство инструктора-выпускающего с экипажем. Моторы взревели, и самолет покатился.

Лисов припал к маленькому окошку. И рядом — рукой подать! — увидел колесо самолета. Все оно в спицах, как мотоциклетное. Вздрагивание кабины кончилось, колесо остановилось. Экипаж самолета ждал сигнала стартера на взлет. Инструктор снова поднес ко рту переговорное устройство, что-то сказал, потом приложил его к уху, послушал ответ летчика.

Иван Лисов обратил внимание, что Лисичкин еще ни разу не снял с рук краги.

Гул моторов усилился, и самолет с оглушительным ревом пошел на взлет. Колесо рассекало траву и катилось с такой скоростью, что спицы его уже не различались, а вдали быстро смещалась опушка леса. Глядя в окошко, Лисов видел, как колесо, уже оторвавшись от земли, продолжало вращаться с прежней скоростью.

Ощущалась высота. Рев моторов перешел в монотонный гул. Бомбардировщик упрямо карабкался ввысь. А внизу ровными линейками тянулись полевые дороги, виднелись квадраты полей, кустарники. «Удивительно красиво!» — подумал Лисов и перевел взгляд на колесо; оно все еще вращалось. Медленно, но вращалось.

Самолет поднимался все выше. Вдруг инструктор поднес переговорную трубку к уху, послушал и тут же приложил ко рту, о чем-то доложил. В мгновение он бросил свой «телефон» и открыл выход из кабины. «Вот оно!» — успел подумать Лисов еще до того, как инструктор взмахнул крагами. «Давай, дави!» — дал себе команду Иван Лисов. Рукой pi грудью он уперся во впереди сидевшего новичка.

Парашютисты выскальзывали по наклонному сиденью в люк, а инструктор, работая крагами направо и налево, помогал не задерживаться у выхода. Не без помощи краг Николая Лисичкина впервые в жизни вылетел из кабины и помощник инструктора Иван Лисов.

Это произошло 16 июля 1934 года.

Первый, самый крупный

Боевая учеба войск Белорусского округа в 1933 году завершилась крупными маневрами. Участники учения готовились продемонстрировать перед наркомом обороны свою выучку и организованность. Готовились к смотру и парашютно-десантные батальоны бобруйского лагерного сбора, которые к этому времени уже освоили и «левашовскую» кучность.

Шли последние приготовления. Производился расчет. Отряды тренировались в посадке в самолеты. Аэродром в Бобруйске содрогался от рева мощных моторов. Это авиаторы проводили свои тренировки.

Шла подготовка к десантированию и тяжелого оружия в парашютно-десантных мягких мешках, кратко называемых ПДММ, с самолетов Р-5.

В отрядах, сформированных из парашютистов нештатных отдельных стрелковых батальонов особого назначения, и в батальоне Алексея Левашова подготовка к парашютному десанту подошла к завершению.

Как командир легкопулеметного отряда готовил своих десантников и полуротный Иван Лисов. Ему, уже опытному командиру с пятью прыжками, было понятно, что значит даже маленькая оплошность в подготовке парашютистов для группового десантирования. Все проверено и перепроверено. На последнем совещании с командирами подразделений представитель штаба округа предупредил, что на маневрах будут представители иностранных государств, и это еще больше тревожило.

Напряженно трудился и штаб округа. Впервые в мировой истории предстояло обеспечить десантирование на парашютах более 900 вооруженных бойцов. Сколько же требовалось для этой цели самолетов, если с каждого в среднем выбрасывалось 20–26 парашютистов? А какой аэродром обеспечит почти одновременный взлет около сорока самолетов? Было над чем поразмыслить штабу округа, начальнику ВВС и командующему войсками.

Накануне на бобруйском аэродроме приземлились десятки ТБ-3 из Киевской, Ростовской и Воронежской бригад. Тесновато стало на летном поле.

Учения достигли кульминационной фазы. И оборонявшиеся, и наступавшие войска выдвинулись в район между Минском и Марьиной Горкой. Послышался отдаленный гул самолетов. Усиливаясь, он заполнял все небо. Руководители учения и гости насторожились, подняли головы в сторону приближавшейся воздушной армады, многие вооружились биноклями.

ТБ-3 приближались звеньями. Сосчитать их невозможно — самолеты растянулись до самого горизонта.

В группе иностранцев стало оживленнее. Такого количества воздушных гигантов они еще не видели. А когда с первых кораблей посыпались десантники, полковник-француз не удержался:

— Смотрите! В небе парашютисты!

— Колоссаль! — не отрывая бинокля, выразил восторг представитель чехословацкой делегации.

Участники маневров и гости были поражены массированным воздушным десантом. Синева неба украсилась белыми куполами. Все новые и новые парашютные букеты вспыхивали в воздухе. Каждая тройка самолетов выбрасывала свой десант. А бинокли приближали саму картину десантирования: с обоих крыльев каждого бомбардировщика, с турелей, а также из бомболюков прыгали люди. Несколько сот парашютистов в короткое время мощным десантом опускались на большое поле.

Приземлившиеся гасили купола, освобождались от подвесных систем, группировались вокруг командиров, строились и бежали к рубежам боевых действий…

Иван Лисов привычным движением вышел на срез плоскости и шагнул вниз. Пролетев пять секунд, рванул вытяжное кольцо. Динамический удар встряхнул, значит, купол раскрылся нормально. Посмотрел вверх — полный порядок. А под ним десятки парашютных куполов — это десантники опускались с неба в тыл условного противника. Все в нем ликовало. Радости не было предела и за себя, участника десанта, и за Красную Армию, которая принимала в свои ряды новый род войск — крылатую пехоту.

В армиях других стран во все времена военачальники мечтали не только о горизонтальном, но и вертикальном окружении противника. И вот настало то время, когда мощный вооруженный парашютный десант опускался в тылу противоборствовавшей стороны.

Мысли полуротного Лисова оборвались. До земли осталось совсем немного. Его сносило к небольшой группе наблюдателей. Попытался скольжением уйти подальше, но встретился с землей метрах в пятидесяти от этих наблюдателей.

Пока освобождался от подвесной системы, к нему подошли двое: командир с ромбами в петлицах и, судя по высокому головному убору, француз.

— Товарищ комбриг! — начал докладывать Лисов. — Командир легкопулеметного отряда Лисов совершил шестой парашютный прыжок. Материальная часть работала отлично, самочувствие нормальное!

Комбриг принял доклад, задержал взгляд на статной, в темно-синем комбинезоне фигуре парашютиста.

— Это полковник французской армии, наш гость, — показывая на военного в необычной форме, представил комбриг.

Офицер вскинул для приветствия руку ладонью вперед, подошел ближе и на чистом русском языке спросил:

— На парашюте какой системы вы прыгали — французской «Жюкмесса» или американской «Ирвинга»?

Лисов понял, что французу, по-видимому, неизвестно, что к концу 1931 года наша фабрика сумела уже изготовить более 5 тысяч отечественных парашютов[9].

— Все десантники выполнили прыжок на парашютах русской фабрики, — доложил Лисов и повернулся, показал клеймение на ранце. — Вот, смотрите!

Ответ Лисова и клеймо, видимо, удивили француза, и он потрогал шелковые клинья, стропы.

— Очень ли волнуетесь вы при отделении от самолета, не страшно прыгать?

— Немного волнуюсь, но прыгать не боюсь.

Лисов понимал, что эта непредвиденная встреча на земле выбивает его из плана выполнения боевой задачи, и о комбриг не отпускал, начал спрашивать о задачах отряда, о соседях справа и слева. Наконец, удовлетворившись ответами, приложил руку к головному убору:

— Можете идти.

Остался доволен интервью и француз. На прощание он пожал Ивану руку, сказал:

— Желаю удачи в опасной, но интересной службе!

По окончании маневров многих парашютистов-десантников наградили ценными подарками и грамотами ЦК ВЛКСМ. Все командиры среднего и старшего начсостава получили памятные подарки командующего войсками Белорусского военного округа. Иван Лисов и другие участники маневров присутствовали на приеме, устроенном правительством Белоруссии.

В это же время на маневрах в Ленинградском военном округе десантировалась 3-я авиабригада особого назначения, а посадочным способом — несколько сухопутных частей и батальон курсантов авиашколы.

В Московском военном округе была успешно переброшена по воздуху из Тулы в район Горького одна стрелковая дивизия. Подобные учения проводились и в других округах.

Маневры показали, что Советский Союз в теоретической разработке и строительстве воздушно-десантных войск заметно опередил капиталистические государства.

Нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов позднее говорил: «Парашютизм — это область авиации, в которой монополия принадлежит Советскому Союзу. Нет страны в мире, которая могла бы сказать, что она может в этой области хоть приблизительно равняться с Советским Союзом… Таких стран в мире нет»[10].

В конце 1934 года, вскоре после участия в маневрах, красноармейцы и младшие командиры батальона ОСНАЗ 5-й стрелковой дивизии были демобилизованы.

Снова из числа лучших красноармейцев второго года службы в полках при первых батальонах сформировали роты для нового нештатного батальона десантников. Опять началось обучение укладчиков, но в лагере Дретунь к этому времени уже построили парашютную вышку.

Летом 1935 года батальон убыл на трехмесячные сборы в район Сещи. Здесь каждый десантник, как и в прошлом году, совершил по 6–8 парашютных прыжков и был в готовности к участию в десантировании на маневрах. Но батальон для этого не потребовался.

В следующем году батальоны ОСНАЗа больше не формировались. Илью Полозкова назначили командиром роты в своем 15-м стрелковом полку. Такая судьба постигла и других командиров-десантников, подготовленных в этих батальонах и на курсах в Детском Селе.

Приказом по округу 9 января 1936 года командир батальона 99-го стрелкового полка Александр Онуфриев в связи с упразднением батальона особого назначения получил должность командира отдельного разведывательного дивизиона в своей же 33-й стрелковой дивизии.

Ивану Лисову повезло. Позже со своими командирами взводов он убыл в 47-ю авиабригаду особого назначения, а многие командиры-десантники на этом и закончили службу в воздушной пехоте.

После маневров жизнь в батальоне Левашова вошла в прежнее русло. В положенные сроки прибывало и убывало пополнение. Однако новобранцы в 7-й БОН направлялись уже прямо из военкоматов.

Прошел строгую медицинскую комиссию для службы в батальоне особого назначения и призывник Витебского горвоенкомата Петр Терещенко.

Среди сверстников из деревни Копти он отличался ростом. По окончании четырех классов поехал со старшим братом Иваном в Карелию на заработки. Говорили, что жизнь там получше. Но все оказалось по-другому, pi братья вернулись. После этого Петр устроился работать на железной дороге. Он оказался в бригаде, которая меняла шпалы, а вечерами продолжал учиться. Вскоре стал кондуктором. В каждой поездке он встречал разных людей, которых железная дорога связывала с работой, домом, другими районами и городами.

Однажды в купе вагона увидел военного летчика. Его форма заворожила. «Вот бы самому стать таким», — думал юный кондуктор. Все в нем загорелось. Он съездил в Витебский аэроклуб и узнал, что нужно окончить семь классов. Только тогда с ним будут разговаривать.

Совмещая работу с учебой, Петр с большим желанием шел к своей мечте. А получив свидетельство об окончании неполной средней школы, написал заявление в аэроклуб. И мечта его сбылась — приняли. Учился с особым рвением, перед призывом в армию получил свидетельство летчика.

Вместе с ним в Бобруйск ехали и другие новобранцы. Петр знал, что в этом городе на Березине есть военный аэродром, значит, там и расположена воинская часть.

Около вокзала его группу построили в колонну по три, и призывники двинулись по пыльной улице Бобруйска.

— Подтянись! — слышался голос младшего командира.

На его голубых петлицах с эмблемами-«птичками» поблескивали по два рубиновых треугольника. «Все в порядке. Быть мне военным летчиком». И он вспомнил мать Матрену Федоровну, отца Василия Митрофановича. Нелегко им было поставить на ноги троих сыновей, а еще больше забот — отдать замуж двух сестер. Восемь душ в доме. Вспомнил, как в день проводов в армию наставляла мать, чтобы не простудился, берег себя. Мать всегда оставалась матерью, а отец сказал самое главное, чтобы помнил свою фамилию и гордился, что один из деревни окончил семь классов и аэроклуб.

Послышалась команда «Стой!», и думы Петра оборвались. Строй призывников потерял прежний вид. Некоторые шагнули в сторону, но командир остановил их:

— Стоять на месте, не расходиться!

Вскоре новобранцы оказались в казарме. Уже другой командир с четырьмя треугольниками — старшина — проверил призывников по списку, рассказал о порядке службы в карантине.

Первым делом баня. В предбаннике новобранцы разделись, сложили вещички в мешки. С помощью наряда их отправили на склад. Здесь же объявили, что свои пожитки они больше не увидят — получат все армейское.

Вскоре началась стрижка. Помощники старшины дружно взялись за дело. Защелкали машинки. Остриженные головы новобранцев походили на очищенные корни брюквы.

— Зайти в баню! — подали новую команду.

Вокруг стоял хохот. Слышались голоса: кто-то кого-то называл по имени, искал тазик, мыло…

— Выходи обмундировываться!

Вскоре на призывниках топорщилась новенькая форма с голубыми петличками. Все новобранцы обулись в яловые сапоги.

— Строиться! — послышалась еще одна команда.

После построения старшина разбил всех на отделения и взводы, представил командиров, и те встали на правом фланге своих команд. Карантинная жизнь началась…

На следующий день Терещенко уже знал, что батальон особого назначения — это не авиация. Начал возмущаться: говорил, что он окончил аэроклуб и имеет удостоверение летчика. Все это он рассказал и командиру отряда Павлу Внуку. Тот пояснил, что Красной Армии нужны все воинские специальности, а не только летчики.

— Тогда переведите меня в железнодорожные войска, — с обидой сказал Терещенко.

— Кончайте разговорчики, товарищ боец! — услышал он чей-то голос.

Петр обернулся и увидел подтянутого, в летной форме и кожаном реглане командира.

— Я, к примеру, тоже мог возмущаться, что поставили на должность помощника начальника штаба батальона, а не комбата, — начал наставлять Петра Михаил Котляров, командир с интересной биографией. Сам он в батальон особого назначения прибыл необычным образом.

Его, командира 5-й роты из 2-й стрелковой дивизии, которая дислоцировалась на окраине Минска, комбат А. Ф. Левашов опознал на железнодорожном вокзале случайно. В тот июльский день 1934 года Котляров провожал свою тещу.

Левашов запомнил этого способного командира на показных занятиях, которые были организованы для командиров частей округа по теме взаимодействия артиллерии с пехотой. Он умело ставил задачи приданному артиллерийскому дивизиону Митрофана Неделина на ведение подвижного и неподвижного заградительного артиллерийского огня.

Присутствовавший на занятии заместитель наркома обороны М. Н. Тухачевский только подбадривал Котлярова:

— Не теряйтесь, командир роты. Считайте, что нас здесь нет. Продолжайте взаимодействовать, ставьте задачи командиру дивизиона.

И он на глазах высокого начальства блестяще справился с обязанностями. На разборе Тухачевский отметил умелые действия и пехотного командира, и приданного артиллерийского дивизиона.

С той поры Левашов и помнил Михаила Котлярова. Ему нравился этот молодой обаятельный командир. И когда увидел его на вокзале, ожили воспоминания того показного занятия. Левашов сам к нему подошел, представился. А через минуту огорошил своего знакомого вопросом:

— Хотите с парашютом прыгать?

Котляров от неожиданности растерялся, но, чтобы не показаться слабым духом, ответил:

— Еще как хочу!

— Тогда готовьтесь к переезду в Бобруйск в батальон особого назначения. Есть у нас и подходящая должность помощника начальника штаба батальона. Соглашайтесь!

— С удовольствием, — ответил Котляров и почувствовал, как внутри заскребли кошки.

Встреча с командиром БОНа круто изменила его дальнейшую биографию. По прибытии в Бобруйск в распоряжение командира войсковой части 2513 он в поисках командира батальона оказался на аэродроме. И Левашов, выслушав его, тотчас же распорядился:

— Старшина Леонов, снимай комбинезон! Корнилович, неси парашют! Веселов, расскажи помощнику начальника штаба, как пользоваться…

И Котляров за двадцать минут «прошел» наземную подготовку. В очередном подъеме в небо ТБ-1 он совершил парашютный прыжок из кабины Гроховского.

Здесь все было необычно. Но таким оказался Алексей Федорович Левашов, который в первом же прыжке вчерашнего командира стрелковой роты всех убедил в надежности парашюта и быстром рождении смелого воздушного бойца. Он не ошибся, допустив понятный риск. Котляров в скором времени встал в ряды сильнейших командиров-десантников.

А Петр Терещенко после первого прыжка с ТБ-1, переоценив ценности, всей душой полюбил специальность парашютиста. Его ревностная служба не осталась незамеченной: он стал командиром отделения.

18 августа 1935 года в День Воздушного Флота СССР Терещенко был участником показательного воздушного десанта. Тысячи минчан наблюдали в тот день за действиями воздушной пехоты. С крыла одного из трех великанов ТБ-3 соскользнул и Петр. Приземлился он рядом со зрителями. К нему подбежали девушки и, расцеловав счастливого парня, вручили цветы.

Вместе с другими участниками воздушного праздника посчастливилось ему быть и на приеме, устроенном правительством республики. Авиаторов и десантников приветствовал секретарь ЦК Компартии Белоруссии Николай Федорович Гикало. Он говорил, что парашютисты своей смелостью покорили сердца зрителей и показали возможности авиации по выброске в тылу противника вооруженного десанта.

В Бобруйске участники воздушного праздника еще много дней вспоминали этот прием, но всеми уже овладела новая забота о подготовке к крупному парашютному десанту на новых предстоявших маневрах.

Параллельно шла подготовка и отрядов в нештатных батальонах особого назначения из стрелковых дивизий. Готовился невиданный парашютно-посадочный десант.

Подчиненные Левашова уже имели опыт десантирования, но во всех звеньях продолжалась кропотливая подготовка.

Большие осенние маневры 1935 года характеризовались массовым применением авиадесантных частей. С 50 самолетов сбросили на парашютах тысячи крылатых пехотинцев. По ходу операции они захватили аэродром в тылу «противника». На нем приземлились 50 транспортных машин, доставивших танки, артиллерию, машины, боеприпасы.

Эта необычная операция произвела огромное впечатление на участников маневров, на всех гостей. Она — свидетельство возраставшей мощи нашей армии и умения советских военачальников в полной мере использовать новый род войск для достижения успеха в современном бою.

«Почти одновременно с высадкой воздушного десанта в Белоруссии 14 августа 1935 года на Украине, на учениях Киевского военного округа, в тылу „противника“ приземлилось 1200 парашютистов, вслед за которыми был высажен посадочный десант в составе 2500 человек с боевой техникой»[11].

Вскоре в Доме Красной Армии бобруйского авиагородка состоялся просмотр кинофильма. Он посвящался показу учений с парашютно-посадочным десантом на маневрах Киевского военного округа. Фильм назывался «Ударом на удар».

По его окончании все продолжали восхищаться действиями крылатой пехоты соседнего округа. Слышались громкие голоса.

— А наш десант, и парашютный, и посадочный, мощнее, — говорил Терещенко. — Вот нас и показали бы!

— Не задирайся, отделенный, — вмешался Мина Козунко, — делаем общее дело. Главное в этом фильме то, что воздушные десанты стали полноправными в Красной Армии.

Вслушиваясь в этот разговор, Павел Внук подумал: «Совсем еще недавно недовольный Терещенко просил перевести его в другую часть, а сегодня стал не просто парашютистом-десантником, но и патриотом. Вот кого нужно рекомендовать комиссару для проведения бесед с молодыми красноармейцами».

Через два дня Петр Терещенко стал помощником руководителя группы занятий, его выдвинули на должность старшины отряда. Авторитет его еще более окреп.

47-я бригада

1936 год стал новым этапом в развертывании воздушно-десантных частей нашей армии. Новые задачи встали перед батальоном А. Ф. Левашова. Они были связаны с формированием в округе авиационной бригады особого назначения. Такая же бригада создавалась в Киевском военном округе. А на Дальнем Востоке в составе Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии формировались три авиационных полка.

Местом дислокации 47-й авиабригады особого назначения (сокращенно АБОН) выбрали гарнизон Боровское, что в 60 километрах от Смоленска, вблизи железнодорожной станции Энгельгардтовской, получившей свое имя в честь русского публициста, ученого-агрохимика Александра Николаевича Энгельгардта.

7-й БОН полностью вливался в формируемую бригаду. В мае 1936 года он начал переезжать к новому месту дислокации. В пяти километрах от Шаталово и в полутора от железнодорожной станции, вблизи деревушки Боровское, уже строился военный городок для новой бригады. А ближе к Шаталово с каждым днем увеличивался палаточный лагерь.

Расчищались дорожки-линейки, раскапывались квадратные углубления для палаток, устраивался и с каждым днем прихорашивался лагерь десантников. В нем размещались парашютисты-десантники 7-го БОН и прибывавшее пополнение для других батальонов. Рядом обживали новый аэродром перелетевшие из Бобруйска авиаполк ТБ-3 и эскадрилья, на вооружении которой находились самолеты Р-5 и У-2.

Вокруг стоял многоголосый говор. Шли построения. Боевая и политическая подготовка продолжалась, но наиглавнейшей у всех командиров заботой было создание учебно-материальной базы.

На передней линейке лагеря, посыпанной свежим песком, стояли дневальные и громко по цепочке передавали команды дежурного.

Торопились и военные строители. Возводились кирпичные казармы, клуб, столовая, стадион.

Командиры с семьями устроились на частных квартирах в деревне Рудня.

В июле в лагерь приехал командующий округом командарм 1 ранга Иероним Петрович Уборевич.

После телефонного звонка из Смоленска начальник штаба бригады майор Иван Чернышов отдал распоряжения, и десантники начали готовиться к встрече с героем гражданской войны. Однако машина командующего на тыльной линейке лагеря появилась неожиданно. И пока командарм в сопровождении дежурного по лагерю обходил владения десантников, бригада построилась на передней линейке.

С появлением на боковой дорожке командующего округом в сопровождении командиров майор Чернышов подал команду «Смирно!» и отдал рапорт.

И. П. Уборевич поздоровался с десантниками, представил командира бригады. Когда командующий назвал его фамилию, вперед выступил комбриг в форме летчика. На его груди поблескивали ордена Ленина и Красного Знамени.

Смуглолицый, плечистый, с полным открытым лицом, он внушал уважение. «Летчик, видать, боевой, — отметил Михаил Котляров, — и авторитет у него высокий, если сам командующий округом привез в лагерь и представил лично. Не всем комдивам он оказывал такую честь, тем более комбригам».

Перед самим же командующим, награжденным тремя орденами Красного Знамени и Почетным революционным оружием, преклонялись все красноармейцы и командиры.

Михаил Котляров знал, что Иероним Петрович среди больших военачальников отличался внимательным отношением к людям, страстью к познанию нового и применению этого нового в воспитании командиров и обучении красноармейцев. Не случайно он лично представил и командира 47-й авиабригады особого назначения. Этим подчеркивал особое уважение к новому роду войск.

После краткой беседы с командирами батальонов и комиссарами о нуждах бригады командующий убыл.

Федор Филиппович Кармалюк вступил в обязанности командира бригады, которая состояла из учебного, линейных легкопулеметных батальонов, мотомеханизированного батальона, спецподразделений, авиаполка ТБ-3 и эскадрильи Р-5 и У-2. Их возглавили лучшие командиры и политработники округа.

Командир разведбатальона 4-й стрелковой дивизии майор Дмитрий Высокосов принял мотомеханизированный батальон. Начальник штаба 27-го танкового батальона капитан Семен Рябушкин стал его ближайшим помощником — начальником штаба. Вскоре через его учетные документы прошли командиры механизированных рот, старшие лейтенанты Иван Журавлев, Филипп Юрченко и Федор Богдановский.

Приказом командующего войсками округа от 21 июля 1936 года командирами легкопулеметных батальонов прибыли старший лейтенант Василий Гноевой и капитан Вениамин Рукосуев. Начальниками штабов в эти батальоны назначили старших лейтенантов Федора Антрощенкова и Александра Аршаницу.

За ними командирами легкопулеметных рот прибыли старшие лейтенанты Иван Лисов и Григорий Лебедев. Вместе с Лисовым прибыли и командиры взводов лейтенанты Александр Цвион, Яков Маркашанский и Василий Зайцев.

Формирование бригады проходило ускоренными темпами.

7-й БОН во главе с майором А. Ф. Левашовым в полном составе и почти без изменений в командирских кадрах стал именоваться учебным легкопулеметным батальоном. На должность начальника штаба батальона назначили старшего лейтенанта Михаила Котлярова. Командирами учебных рот стали Павел Внук, Виктор Спирин и Мина Козунко.

Вскоре на должность командира одного из легкопулеметных батальонов выдвинули Павла Внука. Новое перемещение коснулось и Ивана Лисова. Он, как в шутку говорили, получил портфель начальника штаба батальона.

Работы у начальника штаба бригады майора Ивана Чернышова и начальника оперативного отдела майора Спирина (однофамильца Виктора Спирина) было невпроворот.

Первым приказом командующего округа в числе 97 человек прибыл в бригаду на должность командира подрывного взвода разведотряда легкопулеметного батальона лейтенант Вениамин Горемыкин. Позади у него осталась служба в 92-й саперной роте из Полоцкого укрепрайона.

Ленинградскую военно-инженерную Краснознаменную школу он окончил в 1932 году. Чувствовалось в его характере что-то бойцовское. И, наверное, все оттого, что в детстве считался превеликим задирой и забиякой. Особенно любил игру «стенка на стенку».

Плотно сбитый, сероглазый, Горемыкин стал инициатором всяких начинаний. Вскоре Вениамин отличился. За короткое время его взвод построил такой класс, что удивил всех комбатов. В нем их привлекал большой ящик с макетом местности для занятий по тактической подготовке. И зачастили в батальон делегации из других подразделений. Изо дня в день класс пополнялся новыми учебными пособиями по военной топографии и другим военным дисциплинам. Инициативу Горемыкина комбриг сделал достоянием всей бригады. Подобные классы появились и в других батальонах, строили их рядом, на одной линии. Район учебных классов превратился в «Шанхай-городок», как в шутку окрестили его десантники.

Через месяц мотомехбатальон принял капитан Рябушко. В состав батальона входили три роты — по шесть танкеток в каждой. Лязг гусениц маленьких машин напоминал, что десантники получали боевую технику.

Инструктором парашютной подготовки в батальон назначили Василия Нехорошева. Политруком учебной роты к Козунко прибыл из кавалерии Демьян Гавриш.

— И вы сменили коня на парашют? — острили по этому поводу командиры.

А Демьян при случае нет-нет да и вспоминал порядки в кавалерии. Он полюбил этот род войск. Со дня призыва в армию — это случилось в 1924 году — более десяти лет прослужил Гавриш в кавалерии. Успел он понюхать, пороху и в боях с басмачами. В 1932 году Демьян стал политруком.

Быстро освоился он и на новом месте, с помощью Мины Козунко в первом же подъеме в небо совершил парашютный прыжок.

При обращении и в докладах красноармейцы и командиры еще путались и вместо звания по старинке называли должность, хотя с 22 сентября 1935 года ввели воинские звания. По окончании формирования они быстро изучили старших начальников и каждому из них могли дать характеристику в двух словах. О командире бригады говорили: «Очень строгий».

Так думал о нем и Алексей Угаренков. В бригаду он прибыл после окончания Оршанского аэроклуба. Хороший специалист с дипломом высшей парашютной школы и опытом работы в должности начальника летно-парашютного отряда в Центральном аэроклубе тоже заключил: «Очень строгий комбриг».

— Иначе нельзя, ведь он командир авиабригады особого назначения, — говорил Демьян Гавриш. — Сколько у него орденов — видел! Он и на войне был строгим. Летчик, видать, боевой, а его требовательность, крутой характер — может, и лучше для нашего брата.

Особо строго Федор Филиппович Кармалюк относился к занятиям по физической подготовке.

— Всем крутить на перекладине «солнце»! — приказал он на первом же совещании.

Командиры батальонов и отдельных подразделений не задали даже вопроса, как выполнить это — до того верили в силу приказа комбрига. Позднее ворчали: сложное это дело — «солнце». Но командиры нашли выход: всюду появились гимнастические перекладины, даже во дворах частных домов, где жили семьи комсостава.

Чтобы не сорваться, одевали на запястья ремни и тренировались до седьмого пота. Такой же приказ отдал Кармалюк и в отношении прыжков через гимнастического коня.

Комбриг был уверен, что все, кто выполнял на перекладине большие обороты, или, как тогда говорили, «крутил солнце», и прыгал через коня, не струсят и в небе.

Учеба парашютистов-десантников шла по плану, без оглядки на неустроенность. Бригада готовилась к маневрам.

На них снова применили комбинированный воздушный десант. Его открыли десантники 47-й АБОН. В этом большом парашютно-посадочном десанте на захваченные аэродромы доставили танки, артиллерийские орудия и другую боевую технику. И вновь зарубежные наблюдатели дали высокую оценку не только самой идее применения воздушных десантов, но и их организованности, умелым действиям парашютистов после приземления. Руководил учениями командующий войсками округа И. П. Уборевич. На них присутствовали нарком обороны К. Е. Ворошилов, его первый заместитель М. Н. Тухачевский, начальник Генштаба РККА А. И. Егоров, члены ЦК КП(б)Б, правительства Белоруссии и военачальники Англии, Франции, Чехословакии. Маневры произвели на иностранцев ошеломляющее впечатление.

— Я в восторге от применения воздушного десанта, допускающего возможности в условиях широких пространств перенести боевые действия в глубокий тыл противника. На меня произвели большое впечатление ловкость и искусство, с которым парашютисты выполнили ответственную и трудную операцию, — заявил итальянский генерал Монти.

— Нас поразили ваши танки и самолеты. Мы очень восхищены работой парашютистов. Они продемонстрировали прекрасное зрелище смелости, храбрости и хорошей выучки, — говорил английский генерал-майор Уэйвелл[12].

Командующий округом тоже был доволен маневрами.

В этом десанте кроме уже известных парашютистов Михаила Котлярова, Ивана Лисова, Ильи Полозкова, Демьяна Гавриша, Василия Нехорошева, Алексея Угаренкова, Виктора Спирина, Вениамина Горемыкина, Петра Терещенко и других под куполом парашюта опустилась и младший врач медпункта бригады, бывший врач-ординатор лепельского военного госпиталя Екатерина Трескина, жена начальника санитарной службы бригады майора Виктора Рыбакова. Такое — чтобы женщина участвовала в парашютном десанте — было впервые.

Вместе с комбригом в тылу «противника» приземлился в полном составе и музыкантский взвод.

Вновь отряды парашютистов-десантников, сформированные из осназовцев, но уже подготовленные на лагерном сборе в районе Шаталово, сыграли свою роль.

А подготовка командных кадров для десантных подразделений и авиачастей при 3-й авиабригаде особого назначения Ленинградского военного округа продолжалась.

В период с 15 ноября 1936 по 15 февраля 1937 года комбриг Ф. Ф. Кармалюк и майор Иван Чернышев прошли там курс обучения и вернулись в бригаду с удостоверениями «Инструктор парашютной подготовки РККА».

Незапланированный парашютист

В ноябре 1936 года в бригаду прибыло пополнение. Среди новобранцев брат Петра Терещенко — Игнат, а также Алексей Самсонов и Григорий Паньков. Позже они стали известными парашютистами-десантниками.

В группе новичков выделялся Павел Петров. Крепыш, не по годам развитой. Никто и подумать не мог, что медицинская комиссия его забракует. Но медики заявили: «Не годен». И Павел оказался в группе «негодников». Так окрестили всех, кто оказался в этой команде. «Не может такого быть!» — решил Павел и начал думать, что бы предпринять.

Его, способного писать и чертить, привлекали для работы в штабе батальона, и Павел изучил порядки в дни прыжков, готовился к осуществлению задуманного.

Шел май 1937 года. К тому времени и новички были готовы к ознакомительному прыжку с ТБ-3.

Павел Петров в тот солнечный день вместе с командой обслуживания прибыл на аэродром. К прыжкам готовилась рота Ильи Полозкова. «Будь что будет!» — решил он и встал в строй с очередной группой перворазников.

Дальше пошло по заведенному порядку. Укладчик надел на него парашюты, подогнал подвесную систему. Другой записал фамилию в ведомость и поставил номера основного и запасного парашютов. А инструктор, проходя сзади, проверил натяжение резинками клапанов основного купола и перешел к такой же проверке у других парашютистов. «Кажется, пронесло, — подумал Павел. — А что, если действительно врачи все определили правильно и сердце не выдержит?»

Прыгал он, как и все новички, через дверку. На втором заходе самолета подошла его очередь. С замиранием сердца шагнул в бездну. Выждав 5 секунд, рванул вытяжное кольцо. Встряхнуло. Открыл глаза и увидел над собой потрескивавший под напором воздуха купол. Чувство радости переросло в необыкновенный восторг. «Годен я. Го-де-н! У-рр-а!» — во всю силу кричал, не стесняясь, Павел Петров.

Снижаясь, проделал все, чему научился из разговоров с опытными парашютистами, но на ногах не устоял — повалился на бок. Вставать не торопился, радость еще не прошла. «Здоров я, годен!» — думал Павел.

По прибытии к месту, где складывались парашюты, доложил командиру роты:

— Товарищ лейтенант! Красноармеец Петров выполнил первый прыжок. Материальная часть работала отлично!

Лейтенант Полозков всякое видел в жизни, но, узнав «негодника» Петрова, оторопело смотрел, как казалось тому, куда-то в пустоту и даже не приложил руку к головному убору. «Как же так, — думал ротный, — Петров в команде обслуживания, а прыжки совершает моя рота? Кто надел на него парашют? Кто вписал в списки?» Факт оставался фактом: Петров, признанный негодным в десантники, совершил прыжок.

Илья Полозков, разумеется, учинил Петрову допрос, и всем виновным в нарушении порядка влетело по первое число, но для Петрова главное было позади: он стал парашютистом.

В тот же день Павел пришел в бригадную санчасть и рассказал военврачу 3 ранга Виктору Рыбакову, что самовольно совершил парашютный прыжок и этим доказал об ошибочном заключении медицинской комиссии.

Начальник санитарной службы бригады начал отчитывать Павла. На его голос вышла жена. Не дав договорить мужу, заключила:

— У тебя же мог быть разрыв сердца.

— Придется его заново обследовать, — решил начмед бригады. — Подготовьте его на комиссию.

Петрова снова освидетельствовали и признали годным к службе в парашютных войсках. Так он стал незапланированным в бригаде десантником и известным для всех смельчаком. После этого случая особо благожелательно к нему относились начальник парашютной подготовки бригады Василий Веселов и комиссар бригады старший политрук Башашин. Хотел заполучить его для работы в штабе и начальник отделения кадров бригады капитан Бабинцев. И он этого добился. Павел стал завделопроизводством штаба бригады, а вскоре, не без рекомендации комиссара, и секретарем комсомольской организации. На его петлицах появились по три треугольника. Перед Павлом открылась дорога службы в воздушно-десантных войсках. Накануне Первомайской демонстрации он принял военную присягу.

В Смоленск десантники 47-й АБОН прибыли на полуторках. В отличие от других участников парада они были одеты в темно-синие комбинезоны и летные шлемы.

Ожидали команду для принятия военной присяги. Незадолго до парада из репродукторов донеслось:

— Приготовиться для приведении красноармейцев к военной присяге.

Через минуту-другую тот же голос, усиленный мощными громкоговорителями, начал ее первые слова:

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…

И площадь в тысячи голосов повторила:

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…

— Вступая в ряды Красной Армии, — неслось из динамиков…

Площадь дружно ответила. И так до конца текста присяги, которая в виде памятки была напечатана в Книжке красноармейца[13].

Преисполненные гордостью за Красную Армию — защитницу Страны Советов, молодые десантники принимали клятву на верность Родине и Советскому правительству. Затем состоялись военный парад и демонстрация трудящихся Смоленска.

Показалась колонна десантников. Улыбками и взмахами рук провожали трибуны парашютистов. Гордые за свой род войск, воздушные бойцы старались особенно. Четкий шаг, единый взмах рук и высоко поднятые подбородки отличали их от парадных колонн других войск.

На всю жизнь запомнил Павел Петров день принятия присяги и участия в первом военном параде.

В 1937 году разведотряды в батальонах заменили стрелково-парашютными ротами, а разведвзводы и взводы 45-миллиметровых орудий в отрядах стали отдельными.

Боевая и политическая подготовка набирала темпы. В учебном городке появилась парашютная вышка.

В роте, где старшиной был Петр Терещенко, служил и его брат Игнат. «Раз братья, пусть служат вместе», — решили в штабе. Но братья о своих родственных отношениях обычно не говорили. Во время очередного учебного прыжка старшина Терещенко подозвал Игната Терещенко, предложил:

— Возьми на всякий случай мой нож.

— Зачем?

— Всякое бывает, может, потребуется. Сегодня ты прыгаешь с турели. Это — сложный прыжок.

— Не выдумывай, — ответил Игнат, а нож все-таки взял.

И надо же случиться такому: под конец прыжков послышались голоса:

— Смотрите! На хвосте парашютист!

Аэродром замер. У всех одна мысль: «Что случится с десантником при посадке самолета?»

Бомбардировщик уже над Починком. Полигон для приземления остался позади. Самолет с ношей на хвосте уходил на второй круг. Вот он снова вышел на уровень полигона, и аэродром ахнул:

— Отцепился! Отцепился!

Человек летел вниз.

Наконец над ним раскрылся купол.

— Ура! У-рр-а! — выкрикивали десантники.

Вскоре все выяснилось: за хвост самолета зацепился Игнат Терещенко. Но он проявил находчивость, обрезал стропы основного купола, воспользовался запасным.

Под конец прыжков братья встретились:

— Ну что, Игнат, помог тебе нож?

— Как видишь. Спасибо, Петя!

— Перетрусил? Наверное, больше не будешь прыгать?

— Как это не буду? Буду!

Игнат посмотрел на брата, на его треугольники в петлицах и приложил руку к головному убору.

— Разрешите идти, товарищ старшина? — спросил как ни в чем не бывало Игнат.

— Идите, — тоже официально ответил Петр.

И так всегда. Между братьями установились строго официальные отношения. И это естественно: Петр — начальник, которому подчинялась вся рота, а Игнат — красноармеец.

Казармы еще отдавали сыростью, но подразделения и штабы уже обживали военный городок. Четыре трехэтажные казармы, столовая, Дом Красной Армии, пять трехэтажных домов для комсостава, кирпичные склады, а рядом — большой летний лагерь, — все это называлось теперь военным городком Боровское. Слово «Боровское» передавалось в разговорах, вписывалось в пропуска, даже в удостоверения для проверки караула. А парашютная вышка особо подчеркивала жизнь воинов городка.

Зашумела ветрами осень. Прибыло новое пополнение. Убывали в запас отслужившие срок красноармейцы и младшие командиры. На их счету, как правило, значилось 20–25 парашютных прыжков. Но какие это прыжки? Из кабины Гроховского! Со всех точек ТБ-3! С личным и групповым оружием!

В августе 1936 года на совещании комбриг представил прибывшего на должность начальника отделения тыла штаба бригады капитана Александра Казанкина.

Когда Ф. Ф. Кармалюк назвал его, поднялся невысокий смуглолицый командир с малиновыми петлицами.

— Прошу вас, товарищ капитан, кратенько рассказать о себе, — предложил комбриг.

И Казанкин начал:

— Родился пятнадцатого апреля тысяча девятисотого года в Буинске Татарской АССР, в семье портного. По национальности татарин. После окончания церковно-приходской школы начал работать по найму портным. И так до девятьсот девятнадцатого года, до призыва в ряды Красной Армии.

Разглядывая худощавую фигуру нового начальника отделения тыла, командиры обратили внимание на его жесткое, в оспинах лицо, лысеющую голову.

— Далее служил в третьем Приволжском полку в Чистополе, — продолжал Казанкин. — В двадцатом году учился на командных курсах, затем служил рядовым в пятом и девятом Туркестанских стрелковых полках на должности начальника хозяйственной команды. Участвовал в борьбе с басмачами в районах Шихризябс, Бойсун, Гузары и Душанбе. После демобилизации с марта двадцать третьего года работал статистом в Буинском райисполкоме.

Все обратили внимание на цепкую память капитана, отметили его немногословный, но последовательный рассказ. Далее Казанкин доложил, что в 1923 году добровольно поступил на 2-е Петергоф-Смоленские курсы в городе на Неве, а когда их расформировали, служил в 73-м Казанском стрелковом полку. Затем по сентябрь 1927 года учился в Омской пехотной школе. Сообщил Казанкин и о том, что с апреля по май 1934 года учился в Военной академии имени М. В. Фрунзе на основном факультете.

«Так вот откуда у капитана такая отточенная речь, — подумал Михаил Котляров. — Теперь и в нашей бригаде будет свой „академик“».

В заключение Казанкин поведал, что с апреля 1934 по апрель 1936 года служил в Мозыре начальником 5-го отдела штаба 23-го стрелкового корпуса, откуда и прибыл в бригаду.

После этого представления командиры и политработники не удивились, что вскоре капитана Казанкина назначили начальником оперативного отделения, а в феврале 1939 года он принял штаб бригады.

Этим же приказом допускались к исполнению должности командиры легкопулеметной роты лейтенант Илья Полозков, другие командиры.

Военный городок с каждым днем преображался. В боевой учебе десантников из месяца в месяц совершенствовалась методика группового прыжка на кучность приземления. Обогащались опытом инструкторы. Росли в должностях кадры младшего и среднего начсостава.

В 1937 году состоялось много перемещений. В должность комбрига[14] вступил начальник штаба полковник Иванов, а на его место назначен майор Спирин. Вместо комиссара Башашина прибыл старший политрук Трубачев. Начальником партийной школы бригады стал старший политрук Иван Васильевич Кудрявцев. До этого перемещения он был инструктором пропаганды 4-й механизированной бригады.

Неожиданно майор Алексей Левашов убыл на должность начальника Минского пехотного училища.

В том же году управление ВВС РККА издало «Курс выброски и высадки парашютистов». Воздушно-десантные войска получили не только признание, но и руководство для действий.

А в бригаде готовились отчитаться за учебный год на больших учениях, о которых, по опыту прошлых лет, напоминали командиры. Так оно и вышло. Боевая учеба бригады в 1937 году завершилась участием в маневрах округа.

На них на стороне «красных», наступавших от Бобруйска к Днепру против оборонявшихся западнее Жлобина «синих», участвовала целая армия. По достижении «красными» рубежа Жлобин, Рогачев, с целью развития прорыва в бой вводилась подвижная группа в составе кавалерийского и танкового корпусов под командованием И. Р. Апанасенко.

Для совместных с подвижной группой действий планировалось выбросить на противоположный берег Днепра две воздушно-десантные бригады.

Нарком обороны, наблюдавший до этого неудачную выброску из-за сильного ветра десанта на учении Ленинградского военного округа, как записал Л. М. Сандалов в своей книге «Пережитое», запретил воздушный десант. Но командующий округом И. П. Белов убедил К. Е. Ворошилова в успехе. Десант был выброшен удачно. С его помощью «красные» захватили плацдарм на восточном берегу Днепра, затем прорвали оборону «синих» и устремились на Кричев, Гомель[15].

На этих маневрах Михаил Котляров действовал уже в должности командира 2-го батальона.

Особенно запомнился парашютистам грандиозный парад по окончании маневров в районе Довска. Командиры и красноармейцы еще раз убедились в силе нашей армии. Убедились в этом и присутствовавшие на маневрах иностранные гости.

Рождение 214-й

Опыт учений и маневров послужил основанием для дальнейшего улучшения организационной структуры воздушно-десантных войск. Было признано целесообразным иметь единую организацию воздушно-десантных соединений. В 1938 году на базе авиационных бригад особого назначения и авиационных десантных полков сформировали шесть воздушно-десантных бригад. Завершился второй этап организационного становления воздушно-десантных войск[16].

В начале 1938 года 47-ю АБОН переформировали в 214-ю воздушно-десантную бригаду. Командиром ее утвердили полковника А. Ф. Левашова. С этим званием он вернулся к своим десантникам после недолгого пребывания в должности начальника Минского пехотного училища.

Начиналась биография одной из первых в Красной Армии воздушно-десантных бригад. Исчезли слова «особого назначения». Было ясно, что эксперименты по введению крылатой пехоты в строй боевых войск окончены.

А фашизм уже показал свой звериный оскал в Республиканской Испании. Выполняя интернациональный долг, мужественно и умело действовала на испанской земле и группа добровольцев-танкистов, которую возглавлял командир 4-й танковой бригады округа Д. Г. Павлов.

Десантники бывшего 7-го БОНа помнили комбрига по военному городку в Бобруйске. Поднимаясь в небо, они видели его танкистов на танкодроме у Киселевичей, которые примыкали к парашютному полигону. И теперь гордились, что их сосед по военному городку вернулся из Испании Героем Советского Союза.

В 1938 году военный блок фашистских государств во главе с гитлеровской Германией начал активную подготовку к развязыванию второй мировой войны. Это накладывало на войска приграничных округов особую ответственность. Враг наглел, становился все более агрессивным. 26 июля 1938 года Главный военный совет Наркомата обороны принял постановление о преобразовании Белорусского военного округа наряду с Киевским и Прибалтийским в Особый.

В марте 1938 года фашистская Германия захватила Австрию, готовилась к нападению на Чехословакию. В сентябре западные державы с ведома США пошли на позорную капитуляцию в Мюнхене. Они отдали Чехословакию гитлеровской Германии за обязательство начать войну с Советским Союзом.

Партийно-политическая работа в эти годы приобрела еще большую остроту. Лекции и беседы о путче в Испании, где фашистские солдаты и офицеры набирались опыта перед походом в другие страны, разоблачали истинное лицо фашизма как коричневой чумы, которая распространялась на другие страны и народы.

По материалам печати, через политические информации и занятия, беседы агитаторов, командиров и политработников десантники знали о тревожной международной обстановке и учились под лозунгом: «Учеба только на „хорошо“ и „отлично“ — наш ответ на угрозу фашизма». Этот лозунг вывесили перед входом в казарму, столовую, парашютный городок. Он повторялся в стенных газетах, боевых листках и бригадной газете «За боевой порядок». Наглядная агитация призывала десантников крепить мощь Красной Армии.

Партийные и комсомольские собрания, как правило, проводились с повесткой дня: «Наши задачи в условиях надвигающейся угрозы фашизма».

Стала целенаправленной и работа по росту рядов партийных и комсомольских организаций. Решил в эти дни вступить в ВКП(б) и укладчик парашютов Анатолий Борисов. По рекомендации политрука он направился к Илье Полозкову.

— Вы к кому, товарищ младший сержант? — подошел к нему дежурный по роте.

— Ожидаю вашего командира.

— Случилось что-либо с парашютами?

— Нет. Я по личному вопросу.

— Тогда ожидайте. Наш лейтенант задерживается.

Дежурный ушел, а Анатолий, чувствуя неловкость своего положения, продолжал дежурить у канцелярии роты. Наконец дверь открылась, показался командир роты.

— Вы ко мне?

— Да, товарищ лейтенант.

— Что привело ко мне укладчика парашютов?

— Прошу вас дать мне рекомендацию для вступления кандидатом в партию.

— А почему вы не обратились с этой просьбой к кому-либо из коммунистов своей роты связи?

— Так мне посоветовал наш политрук. Он сказал, что у вас стаж с тридцать второго года.

— Теперь понятно. Я дам вам рекомендацию, но сегодня уже поздновато. Жду вас завтра в нашей канцелярии в часы самоподготовки.

Когда они вышли из казармы, Полозков добавил:

— Вступление в партию одобряю. Угроза фашизма нарастает и для нашей страны. Германские заводы, как вам известно, быстрыми темпами наращивают выпуск оружия и боевой техники. «Пушки вместо масла» — под таким лозунгом в фашистской Германии продолжается подготовка к войне. Так что решение ваше правильное, — и лейтенант пожал руку Анатолия. — До завтра, младший сержант. Приходите. Не стесняйтесь. Через это прошли все вступающие в партию, и я в том числе.

Они расстались, как давно знакомые.

Уставшее за день солнце опускалось за горизонт. Небо готовилось сменить багровые краски на вязкую темень. Подразделения строились на ужин. Вскоре роты лекгопулеметных батальонов уже направлялись в столовую. По военному городку неслись слова песни-призыва:

Эти слова как нельзя лучше отражали чувства и настроение парашютистов-десантников.

После ужина в летнем клубе, под чистым звездным небом, десантники смотрели кинофильм, в котором шел рассказ о профессоре Мамлоке, одной из жертв фашизма…

Партийно-политическая работа отвечала требованиям тревожного времени. Она обнажала маску фашизма, раскрывала нутро империалистических хищников, врагом номер один у которых был великий Советский Союз.

31 июля 1938 года японцы в районе озера Хасан атаковали высоты Безымянную и Заозерную и после упорного боя захватили их. Этим вторжением на нашу территорию они, по сути, организовали провокационную разведку боем. В подразделениях бригады прошли митинги, на которых парашютисты-десантники высказали гневное слово в адрес японской военщины.

По газетам и передачам радио личный состав бригады знал о развитии событий, следил за исходом вылазки японцев.

10 августа войска Красной Армии разгромили агрессоров, но последние на этом не успокоились.

11 мая 1939 года японцы нарушили границу Монгольской Народной Республики и устремились к реке Халхин-Гол. И еще раз японские захватчики встретились в бою с частями нашей армии, находившимися здесь по договору 1936 года о взаимной помощи с МНР. В решительном сражении с массовым участием танков и авиации территорию МНР освободили от японских захватчиков. А 16 сентября 1939 года по просьбе Японии боевые действия здесь были прекращены.

Политработники провели в те дни беседы о мужестве и мастерстве, проявленном участниками боев на реке Халхин-Гол. Героев этих боев узнали все десантники.

Международная обстановка оставалась тревожной.

По распоряжению Генерального штаба, поступившему в бригаду 28 сентября, красноармейцев и младших командиров, выслуживших установленный срок, задержали в подразделениях.

В 1938 году командарма 1 ранга И. П. Белова в должности командующего округом сменил комкор М. П. Ковалев.

Войска округа готовились встретить надвигавшуюся опасность со стороны западных границ. Все это отразилось на боевой и политической подготовке: выросло число ударников учебы, подтянулись отстающие.

В приказе по округу, подводившем итоги боевой и политической подготовки за зимний период обучения 1938/39 года, 214-ю воздушно-десантную бригаду отметили как достигшую высоких показателей в учебе. Лишь немногие командиры знали фамилии и занимаемые должности полковника Левашова и полкового комиссара Тугунова, теперь же всем довели до сведения, что десантники округа стали лучшими среди других частей и соединений.

Петр Терещенко к тому времени экстерном сдал экзамены за курсы младших лейтенантов и принял в роте старшего лейтенанта Петра Поборцева легкопулеметный взвод.

В биографии многих командиров произошли изменения. Коснулись они и Ивана Лисова. Под осень с должности командира 1-го легкопулеметного батальона он уехал на учебу в столицу нашей Родины — Москву. Убыла на курсы лейтенантов новая группа младших командиров. Все соответствовало обстановке. Красная Армия стояла на пороге серьезных событий. Тучи войны продолжали сгущаться. Политический барометр показывал на грозу.

1 сентября 1939 года гитлеровские армии, насчитывавшие более полусотни отборных дивизий, тысячи танков и самолетов, вторглись на территорию Польши. Началась вторая мировая война. Позорная мюнхенская капитуляция обернулась трагедией для народов Европы.

Белорусский Особый военный округ начал готовиться выполнить решение правительства — противостоять распространению агрессии на народы Западной Украины и Западной Белоруссии.

В ночь на 15 сентября командование и штаб округа переехали из Смоленска в Минск[17].

Реакционное польское правительство оказалось неспособным организовать оборону. Оно позорно бежало, бросив народ на произвол судьбы. Гитлеровские дивизии стремительно приближались к границам Советского Союза.

Почувствовали дыхание войны и в военном городке Боровское. Командиры и политработники разъясняли десантникам угрозу, которую несет с собой фашизм, призывали крепить боевую готовность. Войскам округа предстояло первым преградить дорогу фашистам.

Нападение гитлеровской Германии на Польшу, быстрое продвижение фашистских войск на восток, угроза захвата ими Западной Белоруссии и Западной Украины настоятельно выдвинули перед Советским Союзом задачу оказать помощь единокровным братьям, жившим на этих землях. 17 сентября 1939 года Советское правительство отдало войскам Красной Армии приказ перейти границу и взять под защиту население Западной Белоруссии и Западной Украины.

В бригаде прошли митинги. В это время войска округа, преобразованного в Белорусский фронт, устремились в сторону западной границы. Находилась в готовности к парашютному десанту и бригада полковника А. Ф. Левашова.

Итоги освободительного похода радовали десантников. При поддержке народных масс Западной Белоруссии наши войска 25 сентября успешно выполнили свою задачу. Напряжение повышенной боевой готовности спало. Старослужащие уже начали готовиться к завершению службы и увольнению в запас, но сбыться этому было не суждено.

Комиссар бригады старший политрук Трубачев уговорил Павла Петрова вместо увольнения поехать учиться на курсы по подготовке политсостава. И он согласился с этим предложением. Через три месяца Павел вернулся в бригаду с двумя кубиками в петлицах — младшим политруком. И снова, не без влияния комиссара, его избрали ответственным секретарем комсомольского бюро бригады.

Военная и политическая обстановка по-прежнему оставалась взрывоопасной, напряженной. В ноябре 1939 года реакционные правящие круги Финляндии спровоцировали военный конфликт на Карельском перешейке.

Наряду с другими войсками от Белорусского Особого военного округа к участию в боевых действиях привлекли и 214-ю воздушно-десантную бригаду. Железнодорожными эшелонами она прибыла в Детское Село. Разместилась в одной из казарм 201-й бригады Ленинградского военного округа.

Вскоре подъехала и 204-я воздушно-десантная бригада Киевского Особого военного округа.

Впервые в одном военном городке встретились десантники трех старейших в нашей армии воздушно-десантных соединений. Знакомились. Обменивались опытом. Вспоминали маневры с выброской первых парашютных десантов. Занимались подготовкой к боевым действиям в составе лыжных батальонов. Переобмундировывались в телогрейки, ватные брюки, полушубки, валенки, получали маскхалаты.

В должность комиссара бригады вступил старший политрук Иван Васильевич Кудрявцев. Сдержанный, немногословный, новый комиссар поражал слушателей глубиной мысли, четкими выводами.

— С политработников многое спрашивается, — говорил он на совещании. — Но взамен они получили и невиданные права — право идти впереди всех, право на личный пример.

Были убедительными и его слова о высокой ответственности работников идеологического фронта за воспитание у воинов готовности выполнить в боях свой долг в условиях бездорожья и жестокой карельской зимы.

Боевые действия продолжались, но 214-я бригада по-прежнему занималась учебой. Уже не верилось, что получит она боевую задачу. Но к 15 февраля 1940 года формирование 15-й армии закончилось, и полковник А. Ф. Левашов получил приказ командарма 2-го ранга М. П. Ковалева прибыть в Лодейное Поле. Здесь, встав на лыжи, десантники двинулись через закованную в ледяной панцирь Свирь.

Бригада, находясь во втором эшелоне армии, продвигалась вперед по местам отгремевших боев. Многому научились десантники в те дни, чтобы выжить при 40-градусном морозе и в глубоком снегу. Передвигались только на лыжах. Непривычно перебирая палками, замыкал лыжную колонну 2-го батальона врач Леонид Лисов — брат Ивана Лисова. «Суровый край, что и говорить!» — думал он. Это была не его родная Витебщина с лесами и перелесками, а главное — умеренным климатом.

«Эмка» Анатолия Смирнова шла в голове колонны тылов бригады, по параллельной дороге. Рядом с ним, водителем, разглядывая карту, сидел начальник штаба бригады майор Александр Казанкин. Впереди и за ними двигались и другие машины. Ровно, без натуги гудел мотор легковушки, плавно текли и мысли водителя. В голове прокручивались вехи прошлого: в тридцать восьмом его призвали в армию и как летчика аэроклуба направили для службы в воздушную пехоту, которая находилась в ведении Военно-Воздушных Сил. Его желание учиться на военного летчика не сбылось, но он не терял надежды. Перед убытием на фронт майор Казанкин сказал водителю:

— Будем мы с тобой, Анатолий Анатольевич, воевать по принципу: или грудь в крестах, или голова в кустах. А останемся живы, я снова учиться пойду, а тебя в военное училище отпущу.

Анатолий Смирнов так размечтался о возможности учиться на военного летчика, что чуть не столкнулся с шедшим впереди грузовиком, резко нажал на тормоза.

— Ты что, спишь? — спросил Казанкин. — Так мы и на войну не доедем. Давай, сынок, смотри лучше.

— Задумался, товарищ майор, — извинился Анатолий.

Он знал своего начальника и не удивлялся, что подчиненных майор нередко называл сынками. Казанкину этим обращением хотелось, видимо, подчеркнуть свое особое положение в ряду остальных командиров.

11 февраля войска Северо-Западного фронта начали мощную артиллерийскую подготовку. Боевые действия вступили в завершающую стадию. Приказ овладеть одним из островов у северного берега Ладожского озера десантники получили 13 марта.

С выходом на лед бригада развернулась в боевой порядок. Перед десантниками открылся необозримый снежный покров. Даль и туманная дымка скрывали цель. Шли по азимуту в готовности к атаке. Все понимали, что без артиллерийской поддержки на открытой местности будет непросто, но надеялись неудержимой атакой захватить остров.

Десантники под руководством своего опытного комбрига сделали все, чтобы действовать самостоятельно лыжными отрядами по тылам вражеских войск.

Шуршал под лыжами снег. Нервы у всех — словно натянутая струна: тронь — и зазвенит она музыкой боя. Никто еще, кроме полковника А. Ф. Левашова, участника гражданской войны, не слышал свиста пуль.

— Свою не услышишь, — говорил он, — а поэтому чужим не кланяйся, но помни, пуля — дура и ей лоб зря не подставляй, а в атаке не мешкай — только вперед.

Неожиданно через толщу морозного воздуха начали проявляться контуры острова. Засвистели пули. «Стой!» — приняли сигнал радиостанции батальонов.

Цепь остановилась, залегла. «Что-то случилось!» — думали десантники. Вскоре все прояснилось: бои прекратить, возвратиться на исходное положение и действовать по приказу командующего армией. Бригада получила новую задачу: двигаться на Питкяранты и там закрепиться.

По выполнении этого приказа события для десантников разворачивались в обратном порядке, но в Свирьстрой уже возвратились на приданных бригаде автомобилях.

Здесь впервые помылись в бане. Затем переехали в Волховстрой и, погрузившись в железнодорожные эшелоны, вернулись в родной, обжитый городок Боровское.

В историческом формуляре появилась запись: «В 1940 году бригада участвовала в советско-финляндской войне в составе 15-й армии в районе Питкяранта».

События 1939-го и начала 1940 года коренным образом изменили обстановку на западной границе. Теперь наши войска стояли лицом к лицу с войсками фашистской Германии.

В апреле фашистская Германия захватила Данию и Норвегию. 10 мая гитлеровские полчища через Люксембург и Бельгию, в обход линии Мажино, вторглись во Францию.

Советский Союз и его армия продолжали готовиться к отпору фашистской агрессии. В один из последних дней мая 1940 года штаб БОВО переехал в новое помещение вблизи минского университетского городка. Округ ускоренными темпами перевооружался. Командующим войсками Белорусского Особого военного округа назначили бывшего начальника автобронетанкового управления Красной Армии генерала Д. Г. Павлова.

Марьина Горка

Западный Особый военный округ — такое наименование 11 июля 1940 года получил Белорусский Особый военный округ — вступил в полосу напряженной подготовки к надвигавшейся войне. Эти события отразились на дальнейшей жизни и боевой учебе личного состава 214-й бригады. В начале мая 1940 года десантники передислоцировались в Марьину Горку, чтобы находиться рядом со штабом округа. А размещавшаяся здесь кавалерийская дивизия передвинулась поближе к новой границе, и в военном городке осталось только Пуховичское военное училище.

Бригада заняла шесть казарм. В конце мая переехали и семьи командиров. Разместились с удобствами.

Вслед за десантниками на аэродром у деревни Синча, что в семи километрах от железнодорожной станции Пуховичи, приземлился 3-й тяжелобомбардировочный авиаполк. Летчики и техники устроились на частных квартирах деревни, которая растянулась почти на два километра.

Строительство аэродрома шло ускоренными темпами. На эту срочную работу мобилизовали колхозников из четырех соседних районов. Десятки подвод возили к окраине Синчи песок, щебень, гравий и цемент. Сооружались взлетно-посадочная полоса, стоянки самолетов, технические постройки. Чувствовалось, что строительство аэродрома — задача большой государственной важности. Это видели жители Синчи, находившиеся рядом на взгорке маленькой Дубровки и большого Михайлова, мимо которого от станции Пуховичи тянулись и поскрипывали на ухабах тяжело загруженные подводы.

Шли работы и в военном городке: сооружалась парашютная вышка, учебные места для подготовки десантников, а перед казармами склады со стеллажами для хранения парашютов. Конюшни переоборудовались под складские помещения.

Время торопило. Пламя войны продолжало бушевать в странах Западной Европы, пожар второй мировой войны разгорался все сильнее. Советское правительство в этих условиях принимало дальнейшие меры по безопасности западных границ.

Накаленная международная обстановка своим горячим дыханием обдавала и парашютистов-десантников. Параллельно с созданием учебной базы продолжалась боевая и политическая подготовка.

К тому времени Вениамин Горемыкин уже по-настоящему освоился с должностью начальника инженерной службы бригады, а майор Александр Казанкин — с обязанностями начальника штаба бригады. Виктор Спирин с февраля 1939 года занял должность начальника оперативного отделения, а Петр Терещенко в Марьиной Горке принял 7-ю стрелково-парашютную роту, укомплектованную людьми с высшим и средним образованием. Батальонами командовали Вениамин Рукосуев, Василий Гноевой и Павел Внук. Вскоре Внук убыл на учебу в академию, и 3-й батальон принял начальник школы младших командиров Николай Солнцев.

Напряжение в учебе десантников не снижалось ни на один день. Политработники в силу складывавшейся международной обстановки использовали все средства пропаганды для разъяснения красноармейцам и командирам политики Коммунистической партии и Советского правительства в связи с надвигавшейся угрозой гитлеровской агрессии.

На вечере вопросов и ответов политруку Ивану Сапожникову разведчики задали и такие вопросы:

— Почему Марьина Горка называется Марьиной Горкой? Почему железнодорожная станция названа Пуховичами, а находится она в Марьиной Горке?

Вопросы поставили политрука в затруднение, однако он не растерялся:

— На это отвечу вам завтра, когда все разведаю. Без разведки ни шагу! Верно, товарищи? — весело заявил Иван Сапожников.

По рядам бойцов прокатился одобрительный говорок, и политрук понял, что его признание слушатели оценили по достоинству. Сам же подумал, что с названием станции действительно какая-то несуразица, ведь поселок Пуховичи от Марьиной Горки в семи километрах.

С квартирным хозяином у политрука сложились добрые отношения. По вечерам они вели беседы о международном положении, о надвигавшейся войне, о перемещениях войск в сторону границы и в том числе кавалерийской дивизии, которая до прибытия парашютистов хозяйничала в военном городке. Местные жители видели эти перемены и по-своему строили догадки об угрозе со стороны фашистской Германии.

На этот раз первым начал разговор Иван Сапожников:

— Так почему же, Василий Андреевич, Марьина Горка называется Марьиной Горкой?

Хозяина квартиры этот вопрос тоже поставил в тупик. Он удивленно взглянул на своего постояльца и, не отвечая, начал раскуривать трубку.

— На это вам никто точно не ответит, всякое говорят, — начал он. — Я вам расскажу, пожалуй, самую главную историю. Давно это было, а как давно — никто не знает. Говорят, у здешнего помещика была одна-единственная дочка-красавица. Звали ее Марьей. Рассказывают, что влюбилась она в своего кучера. А в него нельзя было не влюбиться. Всем наделила его природа, в особенности красотой. Узнав об этом, помещик решил помешать этой любви и отправил кучера в солдатчину. Не вынесла этого Марья и порешила с собой. Одни говорят, бросилась в речку, которая рядом с горкой, другие — повесилась. Говорят и такое, что когда кучер узнал о намерении помещика, то решил, что увезет Марью куда глаза глядят, хоть на край света. Запряг он в фаэтон лучших лошадей. Натянул вожжи, свистнул, и понеслась легенькая колесница. Здесь-то и случилось несчастье: при спуске с горки фаэтон опрокинулся. Погибли Марья и кучер. В память о дочке, говорят, помещик и поставил на горке белокаменный храм. Та, единственная в нашем городе, каменная церквушка и есть этот памятник Марии. Вокруг церкви начали селиться люди. Росла и ширилась деревня с именем Марьина Горка. Теперь, как вы знаете, это уже большой районный центр со своей железнодорожной станцией.

Иван Сапожников внимательно слушал квартирного хозяина и под конец, вздохнув, сказал:

— Да, история трогательная. Теперь и я буду во всеоружии.

А с названием железнодорожной станции совсем не клеилось. «Хуже и не придумаешь», — думал политрук и попросил хозяина пояснить и эту историю. Тогда-то тот и поведал еще одну притчу, опять-таки связанную с местным помещиком, который не захотел, чтобы по его плодородной земле проходила железная дорога. Кого нужно, он ублажил, откупился, и стальные рельсы легли там, где ему захотелось. Но остановку поезда стали называть Пуховичами, потому что рядом других деревушек не было. Со временем Марьина Горка стала райцентром Пуховичского района. Здесь же обосновался и военный городок.

В таком виде и рассказал Иван Сапожников историю названия города и станции своим разведчикам.

В Прибалтике и Бессарабии

«Трагическая судьба Польши вызвала глубокую тревогу у народов Литвы, Латвии и Эстонии: им также угрожала немецко-фашистская агрессия. Народы Прибалтики, обязанные своей независимостью Великой Октябрьской социалистической революции, естественно, тяготели к СССР, от которого они были отторгнуты контрреволюцией в первые годы Советской власти…

Советское правительство предложило правительствам Литвы, Латвии и Эстонии заключить договоры о взаимопомощи. В конце сентября — начале октября 1939 г. такие договоры были подписаны. Согласно им, на территориях Прибалтийских республик разместились гарнизоны Красной Армии, которая взяла на себя заботу о безопасности народов Прибалтики.

В тот период в Прибалтийских государствах резко обострились экономические и политические противоречия, усилилась враждебная деятельность реакционных элементов против Советского Союза и расквартированных здесь частей Красной Армии. Антинародная политика правительств Латвии, Литвы и Эстонии вызывала все большее возмущение народов этих стран. Революционная борьба трудящихся под руководством коммунистических партий развернулась по всей Прибалтике»[18].

Эти события в середине июня 1940 года коснулись и парашютистов-десантников полковника А. Ф. Левашова. Бригада получила приказ на воздушный десант.

Ожил, зашумел военный городок. Перед казармами строились роты, батальоны. К воротам лишь недавно построенных перед казармами складов подкатывали полуторки. Укладчики парашютов с командами от подразделений грузили ранцы с парашютами. Вскоре колонны стрелково-парашютных рот пересекли железнодорожный переезд на окраине Марьиной Горки.

Жители высыпали на улицу, любовались выправкой десантников, находили в их рядах знакомых, восторгались смелостью воздушной пехоты.

Рота за ротой бойцы с голубыми петлицами уходили в сторону деревни Михайлово.

Марьиногорцы впервые увидели, как много в военном городке парашютистов. До этого они наблюдали только отдельные подразделения, которые следовали на прыжки.

В середине дня небо над Синчей загудело моторами. Огромные ТБ-3 с десантниками на борту, оставляя за собой дымные шлейфы, поднимались ввысь и долго кружили, пока не построились в отряды. Затем самолеты взяли курс в сторону Лиды.

Когда ТБ-3 приземлились, десантники быстро оставили самолеты, расположились лагерем рядом с аэродромом, ожидая новых команд.

И снова приказ поднял их в небо. Теперь маршрут лежал на Шяуляй, через Литву, которая переживала неспокойное время.

Для рекогносцировки района посадочного десанта на площадку первыми опустились на парашютах заместитель командира 1-го батальона по МТО — материально-техническому обеспечению — Илья Полозков и начальник парашютно-десантной службы бригады лейтенант Алексей Самсонов. Они располагали временем на выполнение задания, и полковник А. Ф. Левашов еще до вылета знал условия приземления в районе Шяуляя.

Самолеты 1-го и 3-го тяжелых бомбардировочных полков в этом десанте были крыльями бригады.

Литовцы никогда не видели в небе ничего подобного. Огромные воздушные гиганты гудели на всю округу. Тысячи глаз впервые увидели воздушную мощь Страны Советов, которая взяла под защиту от фашизма народ Литвы. Они знали, что произошло в Польше, и поэтому с радостью встречали Красную Армию.

Тяжелые воздушные корабли один за другим шли на посадку и, выкатываясь в сторону, быстро освобождались от десанта. Проходили минуты, парашютисты строились в отряды и уходили на границу аэродрома. Они были в готовности к выполнению новой боевой задачи.

В тот же день парашютисты танковым десантом устремились в соседнюю Латвию, где по примеру литовцев народ под руководством Коммунистической партии сверг фашистское правительство. Находившиеся по договору о взаимопомощи с СССР воинские части в Лиепае и Вентспилсе усиливались новым контингентом войск Красной Армии. Созданное Народное правительство под руководством А. Кирхенштейна в борьбе с остатками фашизма нуждалось в помощи.

Латвия бралась под защиту Красной Армии.

Впервые бойцы воздушной пехоты мчались на танках. Почти в центре Риги колонна остановилась.

По всему чувствовалось, что горожане ожидали Красную Армию. Мужчины в знак солидарности, подняв руки над головой, показывали рукопожатие. Но находились и такие, кто смотрел хмуро, не выражая и намека на восторг.

Поступила команда:

— Подготовиться к построению.

Десантники соскочили с брони, быстро привели себя в порядок, построились.

Группа молодых парней подошла к Павлу Кулай, начала разглядывать его ручной пулемет.

— Нэт, ты смотри на мэня, — с акцентом подал голос Баграт Джабадзе. — Видишь, какая вынтовка, — самозарадна, понымаешь?

Рижане понимали и грузина Баграта.

— Добрая у тебя винтовка, — на чистом русском языке ответил старший по возрасту.

— А сколько в ней патронов? — поинтересовался молодой парень.

— Дэсять! — с гордостью ответил Баграт. — Только успевай жмать. Выдишь? — и Джабадзе показал на спусковой крючок.

Обступили рижане и других десантников. Разглядывали форму красноармейцев и командиров. Некоторые постукивали по броне танков: не фанерные ли, как им говорили. Горожане обратили внимание на голубые петлицы, интересовались парашютным значком.

По колонне прокатилась новая команда:

— Строиться!

Пока шло построение, командиры получали задачи на выставление постов у банка, торгпредства и других административных зданий.

Для размещения десантники получили здание коммерческого училища. На следующий день в ротах и отдельных подразделениях прошли политинформации о задачах Красной Армии, связанных с размещением войск в Прибалтике. Десантники освоились со своими задачами быстро.

Через неделю бригада железнодорожным эшелоном катилась на восток. Десантники были уверены, что маршрут лежит в Марьину Горку. Прибыли на станцию Пуховичи. К удивлению всех, дежурный по эшелону команду на разгрузку не подал. Командиров вызвали в вагон штаба бригады. «Что бы это значило?» — думали десантники.

Когда командиры возвратились, все прояснилось. Через два часа эшелон пойдет по новому маршруту. Следовало получить в управлении военного коменданта все, что требовалось, в том числе и продовольственный паек. Командиры, у которых имелись семьи, получили разрешение побывать в военном городке.

Начальник эшелона майор Александр Казанкин занялся организацией смены суточного наряда. Командиры подразделений готовили подчиненных к дальнейшему передвижению железнодорожным транспортом. Никто, в том числе и комбриг, не знал дальнейшего маршрута. Да и военные коменданты железнодорожных станций отвечали только за свои участки. Таков закон военной тайны. «Эшелон придет куда надо», — об этом знали все. Здесь уже не было никакой тайны.

Два часа пролетели незаметно. Паровоз негромко прогудел, и эшелон тронулся. У раскрытых дверей вагонов, облепив доску-загородку, устроились самые любопытные. Смотрели на Марьину Горку, леса и рощи, на колосившиеся поля и белорусские деревушки под соломенными крышами.

С короткими остановками миновали Осиповичи, Бобруйск, Жлобин, Гомель, Киев… 25 июня на станции Калиновка, не доехав до Винницы, эшелон остановился. Минут через десять он начал маневрировать под гудки рожка стрелочника. Вскоре вагоны лязгнули у разгрузочной площадки. Все поняли: «Приехали».

Из штаба бригады поступила команда:

— Командиров батальонов и отдельных подразделений к комбригу!

Через несколько минут все уже знали, что бригада прибыла в исходный район для участия в освободительном походе нашей армии в Бессарабию. Об этом сообщил представитель штаба Военно-Воздушных Сил. Он же пояснил, что для выполнения этой задачи привлечены соединения и части различных родов войск, но особая роль в операции отводилась силам, которые смогли бы в короткие сроки достичь целей освободительного похода.

Этому назначению соответствовали и воздушно-десантные бригады, которые сосредоточились в исходных районах для выброски у Борисполя, Скоморохи и Гоголево.

Бригада поступила в резерв командующего Южным фронтом, который возглавил генерал армии Г. К. Жуков.

В тот же день десантники палаточным лагерем разместились на указанном месте, а комендантский взвод подготовил площадку для приземления придаваемого бригаде связного самолета У-2. На другой день он прилетел. На нем в Проскуров (ныне Хмельницкий), в штаб фронта, отправился начальник оперативного отделения капитан Виктор Спирин. Связь с высоким штабом начала действовать.

Утром в бригаде состоялся митинг. Его посвятили задачам десантников в освободительном походе. Открыл его комиссар бригады.

— Товарищи красноармейцы и командиры! — начал батальонный комиссар И. В. Кудрявцев. — Еще в тысяча девятьсот восемнадцатом году буржуазно-помещичье королевское правительство Румынии, пользуясь слабостью молодой Советской республики, отторгло от Советской страны территорию между реками Днестр и Прут, населенную молдаванами. — Немногословный, суховатый в общении, батальонный комиссар говорил на митинге страстно, взволнованно. — Советский Союз никогда не признавал принадлежности этой области Румынки. Вот почему сегодня Советское правительство требует от королевской Румынии вернуть Стране Советов ее законную Бессарабию. Я надеюсь, что красноармейцы и командиры бригады сумеют выполнить задачи в походе по присоединению Бессарабии к Советскому Союзу. Митинг, посвященный участию бригады в освободительном походе, объявляю открытым!

Первым выступил вожак комсомольцев Павел Петров. Он говорил о том, что против насильственного захвата Бессарабии в 1918 году выступали и прогрессивные силы самого румынского народа, в первую очередь — коммунисты, что агрессивная и авантюристическая политика румынского правительства угрожала безопасности юго-западных границ СССР, а явно наметившийся блок с фашистской Германией и рост фашистских элементов внутри Румынии делали настоятельным разрешение бессарабского вопроса.

— Передайте, товарищ полковник, — повернулся Павел в сторону командира бригады, — командованию Военно-Воздушных Сил, что парашютисты задачи выполнят.

Комбриг, все десантники дружно аплодировали комсомольскому вожаку.

С таким же настроением выступали другие красноармейцы и командиры от всех батальонов и подразделений.

Митинг закончился. Десантников морально настроили на выполнение боевой задачи.

Подготовка началась с переукладки парашютов. Вся территория лагеря превратилась в большой укладочный стол. Сотни развернутых парашютов вытянулись во всю длину. Они растягивались, разглаживались, стропы аккуратно укладывались в соты, а клинья куполов один к другому — все строго по правилам.

«26 июня 1940 г. правительство СССР потребовало от румынского правительства вернуть Советскому Союзу Бессарабию и передать северную часть Буковины, население которой в основном состояло из украинцев. Румынские правители не решились идти на открытый конфликт с Советским Союзом и выполнили это законное требование. 28 июня в соответствии с договоренностью войска Красной Армии перешли Днестр и к 30 июня вышли на Прут»[19]. Чтобы в период отхода румынских войск не допустить увоза и уничтожения материальных ценностей, разрушения объектов и создания беспорядков, ранним утром 29 июня парашютисты 204-й воздушно-десантной бригады опустились в 12 километрах севернее Белграда, а на следующий день ее 1-й батальон взял под контроль город Кагул и порт на Дунае Рени.

Утром 30 июня 201-я воздушно-десантная бригада парашютным способом опустилась на аэродроме Измаил и к исходу дня установила контроль над важнейшими объектами города, организовала прием и размещение беженцев.

Вступила в дело и резервная 214-я бригада полковника А. Ф. Левашова. Прибывший на связном самолете представитель ВВС доставил приказ на парашютный десант одного батальона и разведроты бригады для контроля переправ на реке Прут. Прошли десятки минут. Парашютисты капитана Лебедева и старшего лейтенанта Яковлева автомашинами убыли на аэродром, погрузились на ожидавшие их ТБ-3.

Закончив прием десанта, бомбардировщики поднимались в небо и в ожидании остальных становились в круг. Когда самолеты выстроились в колонну звеньев, все ТБ-3 взяли курс к новой границе Советского Союза с Румынией.

В двух километрах от реки парашютисты оставили воздушные корабли и кучным десантом опустились в районе переправ через Прут. Здесь беглецы в Румынию в нарушение договоренности везли с собой все. Вскоре на переправах навели порядок. Попытки вывезти ценности из Бессарабии пресекли. Новая государственная граница начала действовать.

Три дня десантники охраняли переправы через Прут. В их числе в должности заместителя командира 1-го стрелково-парашютного батальона по МТО находился и капитан Илья Полозков.

Историческая несправедливость, длившаяся 22 года, была устранена. Бессарабия воссоединилась с Советской Молдавией.

Во второй половине июля бригада эшелоном возвратилась в свой военный городок, а участники парашютного десанта прибыли на аэродром в Синчу на самолетах своего бомбардировочного полка.

В 1940 году утвердили новые штаты воздушно-десантных бригад, и в Марьиной Горке начал формироваться 4-й батальон. Его командиром назначили Илью Полозкова, который сам взялся за подбор кандидатов в десантники. Получив предписание с просьбой о содействии в подборе личного состава, он побывал в Бобруйске, Полоцке, Смоленске, Слуцке и 100-й стрелковой дивизии в Уручье, что в пригороде Минска.

Командиры частей неохотно содействовали отбору лучших из лучших, но, умудренный опытом армейской службы, комбат не растерялся. Бывая в подразделениях, он в первую очередь посещал ленинские комнаты. Там всегда имелись данные об ударниках учебы, лучших красноармейцах и младших командирах.

Вскоре он вернулся к полковнику А. Ф. Левашову со списком на 320 красноармейцев и младших командиров. Все они затем вошли в батальон Полозкова. Недостававшее число людей в его батальоне пополнили новобранцы из осеннего призыва.

К началу 1940 года воздушно-десантные войска получили «Руководство для подготовки авиадесантных частей» и «Курс парашютной подготовки». Это были наставления, по которым планировалась боевая подготовка парашютистов и осуществлялось слаживание подразделений.

Десантники гордились, что их воспитанник майор Михаил Котляров, которого помнили по военным городкам в Бобруйске и Боровском, и в новой должности — начальника 1-го отделения 3-го отдела управления боевой подготовки ВВС Красной Армии — участвовал в разработке наставлений. За это он награжден орденом Красной Звезды.

Весной 1941 года бригада вступила в новую полосу совершенствования. Началось освоение парашютных прыжков с малой высоты.

Корпус формируется

В марте 1941 года в целях дальнейшего совершенствования воздушно-десантных войск было принято решение о реорганизации этих бригад в корпуса. На их базе в Красной Армии развертывались 5 воздушно-десантных корпусов, каждый численностью более 10 тысяч человек[20].

В Западном Особом военном округе, в Марьиной Горке, развертывался 4-й воздушно-десантный корпус. На станцию Пуховичи один за другим приходили эшелоны. Здесь разгружались стрелковые дивизии, прибывшие из Костромы, Тюмени, и 210-й запасной полк. Они размещались в палаточном лагере в районе стрельбища, рядом с военным городком.

Из состава тюменской дивизии помощником начальника оперативного отделения по химслужбе приехал майор Николай Колобовников. Он только окончил академию химзащиты.

Родился Колобовников в 1904 году. Образование получил в церковно-приходской школе. Затем учился в 18-й Оренбургской военной школе. Стал опытным командиром. Участвовал в гражданской войне. В составе 4-й стрелковой дивизии воевал с басмачами, награжден орденом Красного Знамени.

Из этой же дивизии на должность помощника начальника политотдела 8-й бригады назначили старшего политрука Виктора Лютова, участника боев на Халхин-Голе.

Политработников бригады возглавил старший батальонный комиссар Василий Андреевич Никитин.

Комбригом назначили подполковника Александра Алексеевича Онуфриева[21].

Немногие из ветеранов 214-й бригады, в их числе и полковник Александр Казанкин, вступивший в должность начальника штаба корпуса, знали, что комбриг 8-й родился в 1904 году и по окончании церковно-приходской школы одиннадцатилетним мальчиком начал трудиться: подносчиком продуктов, откатчиком вагонеток в шахте, кочегаром на электростанции. Его военная биография началась в 1923 году, когда он стал курсантом Омской пехотной школы. А дальше — служба на разных должностях в Белорусском военном округе. Но опыт командования нештатным отдельным стрелковым батальоном особого назначения 99-го полка 33-й дивизии и окончание в 1941 году факультета командного и штурманского состава академии ВВС послужили основанием для назначения его на должность командира воздушно-десантной бригады.

А. А. Онуфриев торопился со слаживанием бригады, может быть, потому, что умом и сердцем больше других чувствовал угрозу фашизма с западной границы. Не знал покоя и штаб бригады, который возглавил Виктор Спирин.

В 3-й батальон к майору Николаю Самарину комиссаром назначили старшего политрука Демьяна Гавриша. Он вернулся в десантные войска с должности инструктора политотдела 10-й смешанной авиадивизии, которая дислоцировалась в Кобрине.

Медицинский персонал бригады подчинялся военврачу 2-го ранга Юрию Николаевичу Пикулеву, прибывшему в Марьину Горку из Тюмени. Его подвижную фигуру с темными выразительными глазами видели во всех подразделениях. Он интересовался делами не только медработников, но и бытом красноармейцев, младших командиров.

Под конец комплектования бригадный врач собрал подчиненных на совещание. В медпункт прибыли военврачи 3-го ранга Александров, Стремусов, Диков, врач 4-го батальона из состава срочной службы Смирнов. Самую большую группу составили фельдшера. Хозяйка медпункта военврач 3-го ранга Таисия Семдьянкина примостилась позади.

Недолго совещался Ю. Н. Пикулев с подчиненными. После представления вновь прибывших он для настроения высказал очередную шутку в адрес неустроенного медпункта и его хозяйки, повел разговор о задачах медиков на ближайшее время.

— Здоровье и еще раз здоровье — вот главная забота медперсонала бригады. Всю работу нужно строить на подготовку десантников к ознакомительному прыжку, который планируется после двадцать второго июня, — закончил бригадный врач. — Расходитесь, товарищи, и за дело. Время — золото!

Командиром 7-й бригады назначили участника гражданской и советско-финляндской войн полковника Михаила Федоровича Тихонова.

Награждение его в 1920 году золотыми часами, а в 1928 — револьвером системы «маузер» украшали биографию комбрига. А если учесть, что в 1935 году он удостоен ордена Красного Знамени МНР, а в 1938 году ордена Полярной звезды этой же страны, то можно понять, каким высоким был его авторитет среди командиров и политработников. Его грудь украшали также орден Красной Звезды и медаль «XX лет РККА».

Богатый опыт армейской службы накопил и старший батальонный комиссар Николай Иванович Горохов.

Во внушительную силу разворачивался отдельный танковый батальон. На должность комбата прибыл капитан Николай Придании, а комиссара — старший политрук Алексей Рощинский.

Через несколько недель после начала формирования лязг гусениц быстроходных Т-37 и Т-38 доносился с танкодрома. Экипажи учились вождению и выполнению огневых задач из пулемета. Маленькие, легкие плавающие танки с лобовой броней 8 миллиметров являлись в то время грозой для кавалерии и пехоты. Конечно, танкетка не танк, но и она намного усиливала парашютный десант.

На должность командира корпуса получил назначение командир 21-й горно-кавалерийской дивизии из Среднеазиатского военного округа генерал-майор Алексей Семенович Жадов. В Марьиной Горке его уже ожидали. А пока обязанности комкора выполнял полковник А. Ф. Казанкин. Он настолько оказался загружен делами по формированию корпуса, что многие свои обязанности вынужден был передать начальнику оперативного отдела майору Владимиру Тимченко. И тот успешно справлялся со штабными делами.

Высокий, голубоглазый, в идеально подогнанной и отутюженной форме авиатора, в меру строгий, аккуратный не только во внешнем виде, но и службе, майор пользовался у командиров штаба корпуса большим авторитетом. Многие удивлялись, как он быстро распутывал, казалось бы, нерешаемые задачи, а их в дни формирования набиралось больше, чем нужно. В октябре 1940 года он с отличием окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и прибыл в корпус из 10-й смешанной авиадивизии с повышением. Там не хотели отпускать способного оперативного работника, но отдел кадров округа решил по-своему.

Он был и отлично подготовленным парашютистом. Еще в звании младшего лейтенанта ему, летчику-наблюдателю, 2 сентября 1934 года приказом ВВС РККА присвоили звание «Инструктор парашютного дела ВВС РККА».

В должность начальника связи корпуса вступил майор Стахий Захарчук. Он никогда не конфликтовал с подчиненными, поддерживал их инициативу, а это многое значило. Его уважали и командиры штаба, и подчиненные.

Начальник разведки Вячеслав Колобков не выделялся ни внешним видом, ни твердостью характера, но отличался исполнительностью, вершил свою службу с завидной точностью.

Инструктор парашютной подготовки капитан Максим Коцарь среди командиров выделялся богатырскими плечами и мохнатыми бровями. С первого дня он занялся парашютной подготовкой десантников и созданием учебной базы.

Комиссаром корпуса стал один из опытных политработников, полковой комиссар Василий Максимович Оленин.

Говорил он убедительно, хотя и не очень громко. Речь его текла, как ручеек, который, словно бы раздвигая на пути берега, сам становился речушкой, а затем и полноводной рекой. Умел комиссар акцентировать внимание слушателей. Это чувствовалось по интонации, жестам и взгляду. Все знали, что он ничего не скажет опрометчиво, необдуманно. Любили его за умение слушать собеседника. Он не останавливал, давал возможность высказаться, но, вставляя нужные слова, поощрял собеседника на откровенность. Умел Василий Максимович работать с людьми. Его выступления на совещаниях о надвигавшейся грозе со стороны западной границы и о задачах корпуса в период формирования были четкими: нужно спешить, фашизм уже упирался в границу Западного Особого военного округа вооруженной силой, перед которой не устояли многие европейские страны, а буржуазная Польша развалилась в несколько дней. Полеты немецких самолетов с явно разведывательными целями над нашей территорией и распространяемые разговоры о надвигавшейся войне не случайны.

К началу формирования корпуса из военного городка убыло в Великий Устюг Пуховичское военное училище. Каждая бригада получила по две казармы. Остальные здания занимались подразделениями и штабами. Линия бывших конюшен кавалерийской дивизии, позади казарм, стала местом складов. А строительство парашютной вышки, начатое 214-й бригадой, все продолжалось.

Вновь сформированные бригады еще не были полностью укомплектованы техникой и вооружением, но боевая учеба шла строго по ротным расписаниям.

Инструкторы парашютной подготовки сформированных бригад с головой ушли в организацию занятий по наземной подготовке парашютистов, а инструкторы 214-й продолжали осваивать прыжки с малой высоты.

Они начались с 1-й роты, укомплектованной красноармейцами со средним и высшим образованием. Рота первой и отправилась на аэродром у Синчи. Впереди шел, как всегда, сосредоточенный Петр Поборцев. Худощавый, с глубоко посаженными глазами, он выглядел строгим, волевым человеком, пользовался у комбрига особым расположением.

Поборцев не обращал внимания на высыпавших на улицу мальчишек и взгляды жителей. Он ушел в себя и думал о предстоявшем показательном прыжке. Задача у него непростая. Ему предстояло прыгнуть с высоты 150 метров. Тогда его подчиненные — будущие командиры смело пойдут на прыжок с высоты 300 метров. Он сам уговорил комбрига на этот эксперимент и теперь еще раз мысленно репетировал каждое движение.

Незаметно отмерили 7 километров до аэродрома. Поборцев отдал команды, и подготовка к прыжкам началась.

На показательные прыжки прибыли все ротные и батальонные командиры.

Подошло время, и Поборцев на виду у всех надел с помощью укладчика парашют.

— Ребята, смотрите, у командира нет запасного, — нарушил тишину разведчик Павел Козлов.

— Вашему старшему лейтенанту запасной парашют не потребуется, — пояснил комбриг.

— Как это? — не понял разведчик.

— А так. Ваш командир прыгает с высоты сто пятьдесят метров, и запасной ему ни к чему. Все равно второй не успеет раскрыть.

— Вот это риск!

— Не тревожьтесь, вы начнете прыгать с высоты триста метров, — с хитринкой в глазах успокоил полковник А. Ф. Левашов. — А чтобы некоторые не струсили, старший лейтенант уходит в разведку на сверхмалую высоту.

Пока Алексей Федорович говорил с курсантами, ТБ-3 уже вышел на курс. В дверке бомбардировщика показалась фигура ротного. Вот он бросился вниз, и все увидели, как из ранца на спине вырвался вытяжной парашют и потянул за собой купол. Он быстро наполнился. До земли оставалось метров тридцать. Приземлился Поборцев нормально.

— Здорово! — раздался вздох облегчения. — Вот это прыжок!

К парашютисту побежали красноармейцы.

— Ну как прыжок? — первым спросил укладчик.

— Прыгать можно и нужно. Секунды — и на земле. Враг и не опомнится, а ты как снег на голову!

Начало массовым, маловысотным, как их называли, прыжкам положено. 214-я бригада и на этом этапе совершенствования оказалась в числе первопроходцев.

Приближение военной грозы чувствовалось все больше. В сторону новой западной границы шли эшелоны. Подтягивались из глубины страны новые войска. 7 июня в городке ввели затемнение. Изменился и тон политических информаций. Для комсостава начались занятия по изучению немецкого языка. Тревожное настроение, достигшее особой остроты к середине месяца, как-то приглушило Заявление ТАСС, опубликованное в «Правде» 15 июня.

Не знали тогда десантники, что в день опубликования этого заявления Гитлер вызвал в Берлин всех командующих войсками и отдал последние распоряжения. В тот же день фельдмаршал Клюге возвратился в свой штаб и стал выводить соединения на исходные позиции.

Суббота 21 июня после ужина была обычной: смотрели кинофильм, слушали выступления московских артистов, писали письма, строились на вечернюю поверку. Затем дневальные объявили «отбой».

Военный городок в Марьиной Горке погрузился в сон. Только командиры бодрствовали. Во многих домах комсостава светились окна. Не спалось и начальнику штаба 8-й бригады капитану Виктору Спирину. Этому была причина. Полковник А. Ф. Казанкин разрешил командиру бригады съездить в выходной по личным делам в Минск, и подполковник А. А. Онуфриев оставил его за себя.

Мысли о завтрашнем дне с большими спортивными соревнованиями нарушились: по коридору, как понял Спирин, протопал Демьян Гавриш. «Видно, задержался комиссар батальона в своем подразделении», — подумал он. Жили они комнатами напротив и по воскресеньям, как правило, собирались за одним столом. «Наверное, не придется завтра с Демьяном посидеть вместе». С этой мыслью Спирин и уснул.

Заместитель командира 1-го батальона по МТО Андрей Кобец так и не сомкнул глаз. Вспоминалось: вот он пасет гусей у богача-соседа в Губовке. Босоногий, в холщовых штанишках и такой же самотканой рубашке пастушок чувствовал себя неуютно под взглядами дочки хозяина, красавицы, как он считал, необыкновенной. Это было в те дни, когда она приезжала домой на каникулы из гимназии. Под ее взглядом он краснел и не знал, куда девать руки.

Одевали ее в такие одежки, что девчонкам из Новгородки и не снились. Чувствуя неловкость босоногого Андрея, она сама начала учить его по букварю. И он старался. За лето научился читать и писать. А хозяин, наблюдая, как дочка обхаживает пастушка, вскоре «повысил» его в должности, доверил пасти свиней и телят.

По просьбе родителей хозяин осенью 1914 года, хотя Андрею не исполнилось и семи лет, отдал его в школу как восьмилетнего. Учительница Анна Прокофьевна после первой недели занятий перевела его во второй класс. Это оказалось просто: в той же классной комнате пересадила на другой ряд. Учился только до середины ноября. Ушел тогда в школу — стоял почти летний, хотя и холодный день, а возвращался домой — поднялась метель, подморозило. Босиком добежал до хозяйского дома. А к ночи все в нем горело. Андрей заболел воспалением легких, и его привезли в Новгородку. На этом учеба кончилась. Лишь в 1918 году, работая кочегаром на газогенераторной машине во вторую смену, Андрей снова начал со второго класса. Вскоре, однако, пошел работать по найму.

И так с неполными двумя классами в 1934 году он окончил военное училище. Память продолжала высвечивать прожитое. Позади голодный 1921 год, вступление в комсомол и призыв в 1929 году в ряды Красной Армии. Дальше мысль остановилась на парашютном прыжке, который запланирован на понедельник.

В субботу десантники его батальона поднимались в небо для знакомства с высотой. Отработали при этом посадку в самолет, размещение в нем, освоились с точками отделения через оба бомболюка и дверку. «Конечно, боязно прыгать через бомболюк, но мой страх не должны заметить бойцы», — подумал он и, наконец-то, уснул.

Боевая тревога

— Подъем! — донеслось до сержанта Василия Граммы сквозь сон, и он, открыв глаза, подумал: «Почему подъем? Что случилось?»

— Боевая тревога! — повторил дневальный.

— Ты что, сдурел? — бросил в его сторону кто-то из бойцов.

— Кончай разговоры! — выкрикнул дежурный по роте. — Боевая тревога!

«Что же случилось? — еще раз подумал сержант. — Наверное, новый марш-бросок предстоит».

В последние дни комбриг А. А. Онуфриев частенько устраивал неожиданные тревоги с марш-броском и движением по азимуту. «Возможно, и сегодня будет что-то подобное. Однако в выходной такого еще не случалось», — снова подумал Грамма.

Торопливо одеваясь, он скомандовал:

— В ружье!

Казарма быстро наполнилась топотом сапог. Все бежали к пирамидам с оружием. Однако в боевую тревогу по-настоящему никто еще не верил.

Неделю назад заместитель командующего округом генерал-лейтенант И. В. Болдин проверял подготовку 214-й бригады по захвату парашютистами военной базы условного противника. В тот день тоже объявили тревогу. Она была, разумеется, учебной. Тогда десантники с оружием в руках быстро построились у казармы и стали ожидать распоряжений. Вскоре, однако, последовал отбой, и все разошлись.

Наверное, то же самое произойдет и теперь.

Красноармейцы и командиры уже направлялись к выходу, когда старшина подал не совсем понятную для многих команду:

— Всем одеть новое обмундирование!

«Дела!» — подумал Грамма и взглянул на часы. Маятник настенных ходиков отстукивал привычное тик-так. Стрелки показывали 4 часа 30 минут. Все начали быстро переодеваться. Кто-то даже шутил:

— Не торопись, ребята, сейчас скомандуют «отбой!».

— Выходи строиться! — поступил новый приказ старшины, и десантники высыпали на улицу.

Около каждой казармы выстраивались поротно. Было видно, как связные возвращались от домов комсостава. «Значит, тревога всему корпусу», — отметил Грамма.

Старшины приступили к проверке личного состава, начали уточнять боевые расчеты…

Виктор Спирин проснулся от стука в дверь.

— Кто там? — отозвался он.

— Боевая тревога, товарищ капитан! — раздался за дверью голос посыльного.

— Ясно! — ответил Спирин и начал одеваться.

Поверх гимнастерки с накладными карманами на груди туго затянул командирский ремень. Проверил пистолет и обоймы. Перекинул через плечо сумку с картой под целлофановым «окошком» и, сказав жене несколько успокоительных слов, торопливо зашагал к штабу бригады. По пути обернулся и увидел, как из домов комсостава в направлении военного городка бежали командиры. Увидел он подполковника Александра Алексеевича Онуфриева. «Вот так раз! Ведь комбриг должен быть в Минске. Как же так?»

Собрались у штаба бригады.

— Всем троим нам приказано срочно прибыть в штаб корпуса, — сказал комбриг комиссару и начальнику штаба.

Позже Виктор Спирин узнал, что Онуфриев, будучи в Минске, понял: назревают какие-то необычные события, и ночным поездом вернулся в Марьину Горку.

Подошли к штабу корпуса. Сдержанно, без излишних слов обменялись рукопожатиями со знакомыми командирами и политработниками. В ожидании вызова к комкору полковнику А. Ф. Казанкину кое-кто выражал недоумение по поводу тревоги в выходной день.

Вскоре на крыльцо вышел оперативный дежурный:

— Заходите, товарищи!

В кабинете полковника Казанкина уже находились командиры и политработники штаба и управления корпуса.

— Садитесь, — пригласил он.

Лицо полковника не выражало и тени тревоги.

— Товарищи, — начал Казанкин, — нашему корпусу объявлена боевая тревога. Объявлена не случайно. Нам предстоят боевые действия. Это война, товарищи, со всеми вытекающими из нее последствиями…

Слова исполнявшего обязанности командира корпуса поразили. В кабинете установилась напряженная тишина. Командиры и политработники словно бы взвешивали слова комкора.

«А как же с договором о ненападении? К тому же было Заявление ТАСС! Очень, очень все это не вовремя. Корпус не успел еще дополучить вооружение и технику до штатной потребности, в особенности автотранспорт!» — размышлял Виктор Спирин.

А полковник Казанкин продолжал:

— Приказываю: привести подразделения и части в боевую готовность и вывести в ранее намеченный район сосредоточения. Срочно дополучить на складах все, что требуется. Военный городок оставить немедленно. Подготовиться к выполнению боевых задач в парашютном десанте. Все, товарищи! По боевым местам!

Командиры и политработники вышли из кабинета.

— Майор Тимченко! — обратился Казанкин к своему помощнику. — Подготовьте письменный приказ. Срочно на автомашине отправьте в штаб округа, теперь уже фронта, делегата связи. Майору Захарчуку поддерживать постоянную связь с Минском.

— Есть, товарищ полковник, — вытянулся Тимченко.

Потеря связи со штабом округа особенно тревожила А. Ф. Казанкина. Не знал он тогда, что война уже бушевала в полную силу, а заместитель начальника штаба 4-й армии полковник Долгов только еще принимал телеграмму из округа с директивой Генштаба, в которой говорилось: «1. В течение 22–23.6. 41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий. 2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия…»[22]

Немудрено, что в Марьину Горку штаб округа не сумел передать и эту общую, без конкретных задач директиву, а только два слова: «Боевая тревога».

Позднее стало известно, что перед рассветом 22 июня во всех западных приграничных округах была нарушена проводная связь с войсками и штабы округов и армий не имели возможности передавать свои распоряжения. Заброшенные фашистами на нашу территорию агентура и диверсионные группы перерезали проволочную связь, убивали делегатов связи и нападали на мелкие подразделения.

Командиры и политработники 214-й бригады, находясь у штаба, в тот момент еще ничего об этом не знали. Говорили они в основном об испорченном воскресенье. Командиры батальонов майоры Григорий Лебедев и Федор Антрощенков, капитаны Николай Солнцев и Илья Полозков недовольных не поддержали. Штабники Борисов, Аксенов, Самсонов, начальник снабжения Николай Кузьмин, начальник клуба Алексей Зятюков и его помощник Григорий Алферов, начхим Петр Соловьев и другие держались нейтрально.

С прибитием комбрига все прояснилось. Перед командирами и политработниками встали десятки самых неотложных задач. Следовало позаботиться и о семьях.

Начальник клуба бригады младший политрук Зятюков сразу же по прибытии в военный городок приказал бойцу немедля включить радиоузел. Однако утренние передачи обычно начинались в 6 часов утра. В ожидании этого времени в голову лезли разные мысли: «Неужто и в самом деле война началась? А может быть, просто очередная провокация?» Продолжая дежурить на радиоузле, Зятюков готовился записать последние известия, чтобы самое важное затем передать личному составу. Но в 6 часов начались обычные передачи. Зятюков продолжал ждать.

Стрелки приближались к 12.00. По изменившемуся фону приемника начальник клуба понял, что микрофон Всесоюзного радио включен.

— Внимание! Говорит Москва! — начал диктор. — Передаем заявление Советского правительства…

Зятюков начал записывать: «Сегодня в четыре часа утра без объявления войны германские войска вероломно напали на Советский Союз, атаковали его границы…»

Вскоре о заявлении Советского правительства и выступлении В. М. Молотова знали все, но десантники пока еще и представить не могли о разыгравшейся трагедии на пограничных заставах и о последствиях главного удара фашистских группировок, который они нанесли по войскам Западного Особого военного округа.

В середине дня поступили свежие газеты. Но ни в передачах по радио, ни в газетах еще не чувствовалось смертельной опасности, нависшей над нашей Родиной: может быть, потому, что слишком резким оказался переход от мира к войне.

Завтракали десантники уже из котелков в районе сосредоточения, но опустевший военный городок продолжал жить. К складам и казармам подкатывали автомашины. Капитан Григорий Алферов, капельмейстер 214-й бригады, получил задание готовить семьи комсостава к отправке в глубь страны, а пока выделенные команды из красноармейцев отрывали для них окопы, чтобы они могли укрыться в случае бомбежки. Выдали им и противогазы.

А бригады и подразделения корпуса готовились к первым боям, получали патроны и гранаты. Запасы грузились в кузова автомобилей, предназначенных для буксировки 45-миллиметровых пушек. Командиры требовали автомобилей. А где их взять? Из-за нехватки автотранспорта предполагалось выполнить несколько рейсов. Иного выхода не видели.

В штабе корпуса с нетерпением ожидали возвращения из штаба фронта делегата связи. Под вечер он прибыл и доложил, что штаба в Минске, в районе университетского городка, уже нет, а куда он переместился, никто не знает.

Полковник А. Ф. Казанкин принял решение: 214-ю бригаду, в которой личный состав имеет от пяти до двадцати пяти парашютных прыжков, отправить в район аэродрома с готовностью к десантированию, если на то последует команда.

Все батальоны получили приказ на занятых ими рубежах окопаться и замаскироваться, выставить охранение и полевые караулы, продолжать доукомплектование, выделить команды для борьбы с вражескими парашютистами, о которых уже ходили слухи, научить бойцов практическому применению боевых гранат.

В ожидании приказа

Десантники прибыли на аэродром пешими колоннами. Вдоль опушки леса отрыли окопы. Парашюты выложили перед ними аккуратными рядами.

А недостроенный аэродром ревел моторами. Экипажи самолетов готовились к старту в небо.

На другой день войны в воздухе появился косяк «юнкерсов», и турельные пулеметы — «шкасы» на бомбардировщиках нацелились в их сторону. По опушке леса через пост ВНОС — воздушного наблюдения, оповещения и связи — понеслась команда: «Воздух!» Все заняли окопы и с каким-то любопытством разглядывали вражеские бомбардировщики.

«Наверное, достанется сейчас и этому аэродрому, и нам, — подумал Николай Павлов. — И почему техники не замаскировали самолеты?»

Разглядывал черно-желтые кресты на «юнкерсах» и Борис Пасечник из учебной роты. Он понимал, что турельными пулеметами самолеты на большой высоте не сбить.

Крайний из девятки «юнкерсов» вдруг отделился от строя и нацелился на аэродром. Из люков его посыпались черные точки — бомбы. По нему неистово хлестнули «шкасы». Через секунды воздух разорвали взрывы бомб. А огонь турельных пулеметов не угасал. Большинство из них строчило по восьмерке. Экипажи «юнкерсов», увидев на земле десятки вспышек, дрогнули. Лишь одна бомба рванула невдалеке от парашютов, разметала ранцы. Остальные грохнули в поле. Еще минута — и гул «юнкерсов» удалился, а тот, который снизился для обстрела самолетов, как показалось, задымил и скрылся за лесом:

— Наверное, гробанется о землю, — предположил Николай Прошутинский.

Для него начало войны не было неожиданным. Он чувствовал и видел, как страна готовилась к отражению агрессии. В бригаду Николай прибыл осенью 1938 года. Пришлось ему участвовать и в советско-финляндской войне, и побывать в небе Прибалтики и Бессарабии. По нагрузке на занятиях в последние недели, по частым кроссам, занятиям с движением по азимуту, освоению прыжков с малой высоты и питанию в поле по нормам сухого пайка он предполагал, что все это делалось неспроста, не по прихоти полковника А. Ф. Левашова. Война стучалась в дверь его дома — Страны Советов.

После этой бомбежки притихли даже балагуры. Вечером после ужина по опушке леса понеслось объявление: «На комсомольское собрание». Только посты и полевые караулы остались на местах. По решению командира бригады в батальоне капитана Николая Солнцева доклад сделал Павел Петров.

Его речь о задачах комсомольцев в войне с фашизмом оказалась короткой. Он повторил в основном слова из выступления по радио заместителя председателя СНК СССР и народного комиссара иностранных дел В. М. Молотова, которое переписал в бригадном радиоузле. А задачи из него вытекали сами собой: мира уже нет, полыхает война, значит, нужно, не жалея ни крови, ни самой жизни, встать на защиту своей Родины.

Политрук артбатареи Петр Сергий, командир взвода сорокапяток Алексей Калмыков сидели на собрании рядом со своими подчиненными. Уже выступил командир расчета младший сержант Андрей Наприенко. Он говорил, что воины его расчета будут действовать в бою по принципу: «Малой кровью — могучим ударом». Он ссылался при этом на то, что военным наукам учились по суворовскому принципу: «Тяжело в учении — легко в бою».

— Разобьем врага на его собственной территории, — призывал артиллерист. — Даешь Берлин! Комсомольцы артиллерийской батареи выполнят любой приказ Родины и партии! — закончил младший сержант.

Первым зааплодировал ему номер расчета Александр Романчук. Его поддержали водитель Григорий Возниченко с Днепропетровщины и Павел Хрипунец, призывник с Житомирщины.

— Здорово наш командир насчет Берлина! — подал голос наводчик Саша Романчук.

Он призывался на Николаевщине. Все трое, будучи земляками, дружили и частенько подтрунивали над ленинградцем с улицы Воинова Сергеем Зориным. По должности он был в расчете вторым ящичным, и на нем друзья, попросту говоря, выезжали, когда на каком-то учении требовалось подносить тяжелые ящики со снарядами.

— Нема дурных, — обычно говорил Романчук. — Давай, давай! Тяжело в учении — легко в бою…

— Люди к бою готовы, — информировал А. Ф. Левашова после собраний в батальонах комиссар И. В. Кудрявцев. — Давай, комбриг, команду, и мы десантируем у Берлина.

— Далековато замахнулся, комиссар, — ответил Алексей Федорович. — Дал бы такую команду, но приказа, как видишь, нет. И связь со штабом фронта отсутствует. И потому будем ждать. Главное сейчас — связь, а там и команды последуют. Ты мне скажи, комиссар, что делать с Сашей Поповой? Машинистку ты, надеюсь, знаешь? Подала заявление о зачислении добровольцем в Красную Армию.

— А что, командир, придется уступить. Я ее не только знаю, но и видел уже подстриженную под мальчика. Говорят, что и мужа не послушалась, воевать рвется. Приходил ко мне и старший сержант Федор Долгов, упрашивал отговорить от такого воинственного размаха вольнодумную жену.

— Придется зачислить эту молодицу в бригаду, — подытожил Левашов, затем сказал: — Ты побывай, комиссар, в военном городке. Успокой семьи. Расскажи, что о них не забыли. Заодно к Леле зайди. Обрисуй ситуацию сыновьям Вилу и Владимиру. А я здесь боевую готовность бригады буду поддерживать. Поступит когда-то же приказ действовать.

В тот военный день пополнилась и 8-я бригада. Фельдшером 4-го батальона зачислили Зину Щемелеву. Произошло это просто. По окончании курсов председателей Красного Креста в Минске она поехала к месту работы, но в пути застала война. Попутная машина, на которой она тряслась по дороге в Евдобно, вернулась в столицу Белоруссии. Город бомбили. Жестокость войны поразила девушку: бомбы падали на жилые кварталы. Гибли старики и дети, мужчины и женщины. Минск горел.

Втянутая в водоворот войны, Зина снова оказалась в кузове автомашины какого-то ведомства. По пути в сторону Пуховичей грузовик вышел из строя, и она пошла пешком. Марьина Горка встретила ее притихшей, почти опустевшей. Увидела одинокий газик, забралась в кабину. Ноги гудели от усталости. Хотелось пить. Неожиданно прибыл водитель машины и, не взглянув в кабину, начал копаться в моторе. Крутанул ручкой — и мотор завелся.

— Ты как здесь оказалась? — увидел он наконец Зину. — Вылезай, я в военный городок еду.

— Мне туда и надо, — ответила она.

— Вылезай, говорят! — повторил шофер.

— Вези к командиру, — твердила она. — Не смотри на меня. Езжай. Все равно из кабины не выйду!

В тот же день не без помощи начмеда бригады Ю. Н. Пикулева она добровольцем была зачислена в ряды армии и получила назначение в батальон майора Ивана Журко.

— Нашего полку, как говорят, прибыло, — встретила ее в районе сосредоточения Таисия Семдьянкина. — Теперь нас, женщин, в бригаде двое. Веселее будет! — подбодрила она молоденькую фельдшерицу. — Смотри, приглядывайся, по ходу учись, помогай врачу.

И Зина Щемелева довольно быстро освоилась с неустроенной жизнью в лесу, без крыши над головой, без привычной мягкой и чистой постели. Научилась жить под взглядами молодых парней в военной форме, спать на еловых ветках не раздеваясь, укутавшись в плащ-палатку, засыпать под шелест листвы на деревьях. Находила она время и для того, чтобы прихорошиться, не потерять девичий вид, хотя гимнастерка, брюки и армейские сапоги далеко не украшали. Было много и других чисто женских трудностей при жизни в таком окружении военного люда.