В дальних плаваниях и полетах

НОЧЬ В РЕДАКЦИИ

Холодным февральским вечером я поднимался по улице Горького, торопясь в редакцию, где меня ожидал дежуривший по отделу информации Тихон Михайлович Беляев (он печатался под псевдонимом Тихон Холодный). Корреспонденты центральных газет только что ознакомились со строительством гостиницы «Москва», и я спешил сдать заметку о новом здании в центре столицы.

В отделе информации «Правды» было, как всегда, людно. Обстановка напоминала операционный зал телеграфа. Стрекотали аппараты, печатавшие на узких бумажных рулонах сообщения собственных корреспондентов и ТАСС. Курьеры несли информацию, принятую стенографистками по междугородному телефону из Харькова, Свердловска, Одессы, Архангельска, Еревана… Звонили и передавали новости друзья газеты, ее актив — рабкоры, ученые, партийные и советские работники, колхозные бригадиры, педагоги, спортсмены.

Беляев, худощавый, подвижной, с выразительным, нервным лицом, ухитрялся в одно и то же время разговаривать с репортерами, читать и отправлять заметки в типографию, отвечать на телефонные вызовы.

— Удачное начало, Вера, очень удачное!.. Сколько же ты пробыла у Мичурина? Как тебя принял Иван Владимирович?.. Алло, слушаю. Секретариат? Да-да, в заметке речь идет о новом автомобиле «ЗИС-101»… Что?.. Ленинград просто засыпал информацией… Пока!.. Нет, так не пойдет, придется переделать — о строительстве первой линии метрополитена написал холодным, бесстрастным языком, а ведь ты спускался под землю, ходил по трассе… Типография?.. «Групповой полет дирижаблей» давно сдали, тридцать строк… О выставке посылаю…

Беляев положил трубку и повернулся к соседнему столику.

— Немов, скорее сдавай материал, — заторопил он сотрудника, вернувшегося с выставки плакатов «Десять лет без Ленина по ленинскому пути».

В кабинет влетел молодой спортивный репортер и ринулся к дежурному, потрясая исписанным листком:

— Готово! Вот это встреча!..

— Что такое? — остановил его Беляев, одинаково равнодушный ко всем видам спорта, кроме шахмат.

— А вы прочтите, прочтите! Разыграно первенство Москвы по хоккею, победил «Дукат». Ка-а-кая была борьба…

Быстро пробежав страничку, Беляев пометил шрифт и с тревогой оглядел заваленный рукописями стол:

— У кого еще есть материалы?

— Интервью с руководителем экспедиции на Памир.

— Тема?

— Земледелие на высоте четырех тысяч метров.

— Написали?

— Да, строк сорок… Очень интересные опыты. Двести пятьдесят культурных растений. Вызрели ячмень, горох, люцерна…

Лист за листом уходил в наборный цех. Трубы пневматической почты с шипением и присвистом всасывали цилиндрические патроны, заряженные свертками с информацией.

На всех сообщениях стояла дата: 14 февраля 1934 года.

Близилась полночь. Горячка утихала. Газетные полосы были уже заполнены. Вытеснить стоявшие в них материалы могла лишь информация особой важности.

Репортеры разошлись. В отделе остались Беляев, Немов и я. Засиживаться в редакции до глубокой ночи давно уже стало для нас обыкновением.

Достаточно было сигнала, чтобы любой из нас помчался к месту события, представляющего общественный интерес. Бывало и так, что перед рассветом телефонный звонок поднимал журналиста с постели, спустя час он сидел в кабине самолета, к полудню оказывался за тысячу километров от Москвы — на аэродроме областного города, в рабочем поселке, на колхозном поле, — и еще до наступления сумерек информация специального корреспондента лежала на столе редактора. В журналистской работе мы видели свое призвание и гордились, что сотрудничаем в газете, созданной Лениным, самой авторитетной, уважаемой и любимой народом.

Усевшись на скрипучем редакционном диване, мы вспоминали события недавних дней. Тихон Беляев заговорил о катастрофе стратостата «Осоавиахим». Несчастье произошло в конце января. Было раннее утро, морозило. Облака нависли, казалось, над самыми верхушками сосен. Колоссальный шар уже наполовину скрылся в плотной серой мути, когда из люка сферической гондолы показался командир стратостата Федосеенко и с высоты донесся его прощальный привет. Через несколько секунд аппарат исчез в гуще облаков.

На земле принимали короткие радиограммы: «Достигли высоты 20 600 метров… Продолжаем наблюдения… Все благополучно…» Внезапно связь оборвалась, экипаж перестал отвечать на вызовы.

Редакционные автомобили помчались по загородному шоссе на восток, куда воздушные течения уносили невидимый стратостат. В ста тридцати километрах от Москвы нас настигла жестокая весть: «Осоавиахим» упал в малонаселенном районе Мордовии, — Федосеенко, Басенко и Усыскин погибли…

Припомнилась последняя ночь перед стартом. Возбужденные и осунувшиеся лица пилотов, их решимость достигнуть высоты, на которой не бывал ни один человек.

— А ведь редко, очень редко серьезное завоевание обходится без потерь, — задумчиво сказал Немов.

«ЧЕЛЮСКИН» РАЗДАВЛЕН ЛЬДАМИ

Утомленные глаза Беляева скользили по страницам ночного «Вестника ТАСС». Вдруг он резко подался вперед, впился в лист «Вестника» и дрогнувшим голосом произнес:

— Погиб «Челюскин»…

— Что-о? А экспедиция? Люди?

— Люди живы, все живы! Нет, я ошибся… В последнюю минуту погиб заведующий хозяйством Могилевич.

Беляев протянул нам лист «Вестника». Вот о чем рассказывала радиограмма из Полярного моря:

— Больше никаких подробностей?

— Создана правительственная комиссия для спасения экспедиции и команды «Челюскина», председатель — Куйбышев, — сказал Беляев.

Схватив листки «Вестника», он побежал к редактору. Не успели мы обменяться мыслями, как Беляев вернулся.

— Номер переделывается, челюскинские материалы идут на первую полосу! — крикнул он еще с порога. — Есть важные задания.

Беляев передал мне приказание: немедленно заняться сбором информации о положении челюскинцев и подготовке спасательных экспедиций. Немову поручили связаться с видными учеными-полярниками, участниками арктических походов; такое же задание получили ленинградские корреспонденты. Полетели телеграммы в Хабаровск, Владивосток, Петропавловск-на-Камчатке.

Немов принес из редакционной библиотеки карту Заполярья. На северном побережье Чукотского полуострова мы отыскали мыс Северный и Уэлен.

— Далеконько, — вздохнул Беляев, рассматривая очертания Арктического побережья и редкие черные точечки населенных пунктов. — Дальше, как говорится, ехать некуда.

— Как же туда добираются? — спросил Немов.

— Пароходом из Владивостока. Разумеется, летом.

— А сейчас, в феврале?

— Время покажет, — неохотно ответил Беляев.

Мы обозначили на карте район ледового лагеря — на голубом фоне Чукотского моря вспыхнул алый флажок. Между флажком и побережьем на протяжении более полутораста километров лежали тяжелые льды.

Не раз подходил я к карте и взглядом измерял расстояние от Москвы до Чукотки. Путь к челюскинской льдине пересекал Урал, Сибирь, Дальний Восток, Японское море, вел мимо Курильских островов и Камчатки к Берингову проливу и далее — в Полярное море.

Берингов пролив! Рассматривая на карте голубоватое водное ущелье, разделяющее СССР и США, я не подозревал, что в ближайшие пять лет трижды побываю у берегов этого сурового пролива, а первое путешествие к рубежу двух материков ожидает меня очень скоро.

Вековой опыт полярных экспедиций и путешествий учил: в Арктике побеждают люди сильной воли, трудолюбивые, смелые, самоотверженные. Выдержат ли челюскинцы неравную схватку с ледовой стихией? Хватит ли у них организованности и мужества? Будут ли они достойны своих славных предков — Семена Дежнева, Харитона и Дмитрия Лаптевых, Семена Челюскина, русских мореходцев, проложивших пути в царстве вечных льдов?..

Осенью 1932 года Москва с триумфом встречала участников экспедиции ледокольного парохода «Александр Сибиряков». Впервые в истории им удалось пройти Северным морским путем — из Архангельска во Владивосток — за одну навигацию. Следующим летом, в 1933 году, по пути «Сибирякова» на пароходе «Челюскин» отправилась новая советская экспедиция.

10 августа «Челюскин» покинул Мурманск. Кроме команды, на борту парохода находились научные работники, смена персонала полярной станции острова Врангеля и небольшая группа строителей.

К исходу третьей недели плавания «Челюскин» пересек Карское море и вошел в пролив Вилькицкого. У мыса Челюскин, самой северной оконечности Европейско-Азиатского материка, экспедиция встретилась с караваном полярных кораблей; здесь были «Красин», «Седов», «Русанов»…

Море Лаптевых и пролив Санникова остались за кормой «Челюскина». Экспедиция шла Восточно-Сибирским морем. В середине сентября пароход приблизился к мысу Северному.

Истекала шестая неделя ледового плавания.

На мысе Северном действовала полярная станция — один из опорных научных пунктов, созданных советскими людьми на побережье и островах Ледовитого океана. Полярники изучали погоду, морские течения, режим льдов, животный и растительный мир. Пилоты полярной авиации вылетали в разведывательные рейсы, искали доступные для кораблей пути.

Воздушная разведка принесла «Челюскину» неутешительные вести: между материком и островом Врангеля возник неодолимый ледовый барьер. Экспедиция двинулась далее к востоку, чтобы затем повернуть на север, к острову Врангеля, в обход сплоченных льдов. Капитан «Челюскина» Владимир Иванович Воронин вел пароход узкими лазейками между льдами. Последний этап похода по Северному морскому пути неожиданно оказался самым тяжелым. На разведку вылетел пилот экспедиции Михаил Сергеевич Бабушкин.

— Впереди, милях в пятнадцати, открытая вода, — доложил он, вернувшись на судно.

Экспедиция пробивалась к цели. Но на подходах к Колючинской губе льды сдавили «Челюскина». Напрасны были попытки вырваться из тисков. Стихия влекла судно к скалистому острову Колючин. Едва миновала опасность напороться на камни, как возникла новая: льды остановились, и пароход оказался плененным у входа в Колючинскую губу.

«Челюскин» стоял недвижимо, а на расстоянии одной только мили льды сплошной массой двигались к Берингову проливу — такой близкой, но недоступной цели плавания. Взрывы аммонала сокрушали пласты и завалы, окружавшие судно. Ломами, кирками, пешнями полярники дробили лед, стремясь расширить трещины, но белые поля смыкались вновь, сводя на нет все усилия людей…

Об испытаниях, выпавших на долю экспедиции, Большая земля знала из радиограмм челюскинцев. 5 октября прибыла радостная весть: «Ветер переменился. Через ледяное поле, где производились взрывы, прошла трещина. Двинулись на восток». Однако торжество было коротким: льды снова зажали «Челюскина», и судно закружилось в дрейфе.

Выписывая диковинные петли и зигзаги, стиснутый ледяными полями пароход устремился на юго-восток. 3 ноября он очутился в Беринговом проливе, на пороге Тихого океана. Вслед за «Сибиряковым» еще один советский корабль в течение нескольких недель прошел по Северному морскому пути. Лишь несколько миль отделяли экспедицию от чистой воды, когда движение льдов, зажавших судно, внезапно резко изменилось: мощное течение повлекло их из Тихого океана назад, на север. Наступили тревожные дни: куда теперь понесет «Челюскина»?

На помощь дрейфующему судну пошел ледорез «Литке». Были часы, когда меньше десятка миль разделяло «Челюскина» и «Литке» и люди надеялись, что вот-вот экспедиционный пароход вырвется из ледовых объятий. Но мороз крепчал, разводья покрывались молодым льдом, а дрейф неумолимо уносил «Челюскина» все дальше и дальше. «Литке» отступил.

Челюскинцам предстояла неизбежная зимовка во льдах.

Солнце скрылось, сгустился мрак полярной ночи, но научные работы экспедиции не прекращались: ученые вели наблюдения за погодой, брали пробы воды с глубин Чукотского моря, запускали радиозонды, автоматически регистрировавшие температуру и давление в высоких слоях атмосферы. Гидробиолог Ширшов собирал планктон с поверхности и глубин, а радисты Кренкель и Иванов через станции мыса Северного и Уэлена передавали результаты исследований в Москву.

Казалось, ничто не потревожит белые громады, не нарушит гнетущее безмолвие полярной ночи. Но люди на судне, хорошо знакомые с капризами арктической стихии, готовились к встрече ледового штурма.

Их было сто пять, среди них — десять женщин и две девочки: Аллочка Буйко, дочь начальника полярной станции на острове Врангеля, и крохотная Карина, дочь геодезиста Васильева. Когда «Челюскин» вышел в плавание, Аллочке исполнился год. На судне она научилась ходить и произносить первые слова; одно из них было «море». Карина родилась у семьдесят шестой параллели и получила имя в память о месте своего рождения — Карском море. Тридцать первого августа 1933 года вахтенный штурман «Челюскина» записал в судовом журнале: «05.30. У супругов Васильевых родилась девочка. Счислимая широта — 70°46,5' сев., долгота 91°06′ вост. Глубина — 52 метра». Позднее штурман добавил: «Имя девочки — Карина».

На борту судна сошлись люди разных профессий: моряки, ученые, летчики, радисты, водолазы, инженеры, плотники, слесари, повара, печники; были там художник, пекарь, кинооператор, врач, фотограф и журналист — корреспондент архангельской газеты, поступивший на «Челюскина» матросом, чтобы участвовать в интересной и важной арктической экспедиции.

Люди были различны по характеру, национальности, возрасту — от девятнадцати до пятидесяти четырех лет, но всех их роднили общность интересов, единство цели, готовность к борьбе и невзгодам ради успеха дела. Челюскинцы знали: о них помнят, родина неотступно наблюдает за ними.

Пришел Новый год, незаметно миновал январь, и вот уже задули февральские северные ветры, вздымая тучи снежной пыли, сбивая с ног. Белые громады теперь не казались окаменевшими — они передвигались, словно живые существа. Льдины расходились и снова смерзались, со скрежетом и гулом громоздились одна на другую, образуя хаотические гряды торосов.

Всё грознее теснились льды. Подчиняясь силе ветров и течений, они будто кружились в медленном хороводе. Порою льды вплотную придвигались к судну, но вдруг как бы передумав, разжимали холодные тиски.

Полярники понимали, что решается судьба «Челюскина» — в любой час может наступить неотвратимое бедствие. На палубе приготовили аварийный запас продовольствия, палатки, спальные мешки, теплую одежду, горючее и едва ли не самую большую драгоценность — радио. Каждый знал, что ему делать, когда прозвучит сигнал тревоги.

12 февраля физик Ибрагим Факидов записал в своем дневнике: «Весь день работал в палатке. Дрейф дошел до семи метров в минуту… Что ожидает нас в эту ночь? Живем, как на вулкане или открытых позициях. Издали доносятся глухие стуки».

Наутро вахтенный отметил в судовом журнале: «Северный ветер — семь баллов, пурга, мороз 30 градусов».

Сквозь пелену полярной метели виднелся мощный ледяной хребет, подступавший к судну. Смерзшиеся в сплошную гряду торосы беспокойно шевелились, будто потревоженные исполинские животные. Температура упала до минус тридцати шести градусов. Снег заметал палубу.

С оглушительным гулом лопались массивные ледяные поля, образуя новые гряды. Грозно надвигались они на судно, и не было силы, способной удержать их чудовищный напор. Ледяной хребет высотой с трехэтажный дом все ближе подбирался к «Челюскину». Настал час испытаний…

Общая тревога! Аврал!

Люди бросились на свои посты. Через борт полетели мешки, бочки, ящики. Вот уже спущен на лед маленький самолет-амфибия, и Бабушкин с механиками оттаскивают машину подальше.

Извиваясь петлей, ледяная гряда охватывает корабль. Края огромной подковы смыкаются. Заскрипела металлическая обшивка, затрещал остов судна. Нажим, еще нажим, еще — и будто тысячетонный молот загрохотал по корпусу «Челюскина».

— Продавило левый борт! — раздался заглушенный крик.

Льды прорвали обшивку ниже ватерлинии. В сорокапятиметровую пробоину с ревом хлынула вода, затопляя трюмы, коридоры, кубрики, каюты.

Полярники лихорадочно спускали за борт камельки, трубы, войлок, фанеру, глину, доски, кирпич — все, что могло пригодиться.

Корабль погружался, но люди продолжали сновать по палубе, сбрасывая на лед снаряжение, спасая шлюпки и боты. Носовая палуба скрылась под водой.

— Покинуть судно! Все на лед! — донесся приказ капитана.

Бежали по перекосившимся сходням, прыгали через борт. Начальник экспедиции и капитан пропускали мимо себя последних.

— Все? — спросил Шмидт.

Капитан Воронин утвердительно кивнул. Неистовый скрежет заглушил его слова.

— На лед…

Уже три четверти корпуса исчезло под водой…

— Борис! Борис!.. Могилевич!.. — послышались тревожные голоса.

Борис Григорьевич Могилевич, заведующий хозяйством экспедиции, стоял на палубе, словно раздумывая, серьезный, невозмутимо-спокойный. Корма поднималась все выше, и Могилевич, балансируя, с трудом удерживался на ногах.

— Прыгай, Боря! Скорее прыгай! — кричали ему друзья.

Он сделал шаг, но в то же мгновение сорвались и покатились грохочущие бревна. Могилевича сбило с ног, и он исчез в серой мгле…

Минутой позже «Челюскин», задрав корму с беспомощным винтом, навсегда погрузился в океанскую пучину.

В огромной бурлящей воронке закружились обломки. Льды медленно сходились над местом катастрофы.

На плавучем белом поле Чукотского моря, далеко за Полярным кругом, остались сто четыре человека.

Ветер бешено гнал клубы снежной пыли.

ЛАГЕРЬ В ЧУКОТСКОМ МОРЕ

Все было кончено — все, что связывалось с привычной судовой жизнью, с размеренным, упорядоченным бытом, удобствами, будничными заботами и радостями.

Каждый из участников похода по-своему переживал гибель «Челюскина». В последние часы было не до размышлений о будущем, но теперь тревожные мысли овладели людьми. До ближайшего берега более полутораста километров, да и там — безлюдная тундра, нескончаемые снежные пространства с редкими чукотскими стойбищами. Дальше к востоку, у Берингова пролива, — арктический поселок Уэлен, где, кажется, есть самолет и, конечно, собачьи упряжки… А как невообразимо далеко Москва, Ленинград, большие и шумные города!.. На родине еще не знают о катастрофе. Поспеет ли помощь до того, как очередное сжатие сокрушит ненадежное пристанище экспедиции, или придется, не дожидаясь выручки, двинуться по ледяным полям пешком? Путь к побережью долог и опасен, он по плечу только физически крепким, тренированным, испытанным полярникам. А что будет с женщинами и детьми?..

В первые же часы у челюскинцев появилось множество существенных дел. Надо было позаботиться о крове, тепле, горячей пище; надо было поразмыслить о многом таком, что на судне делалось «само собой». В неотложных хлопотах тонули беспокойные думы.

В полумраке группа челюскинцев ставила просторную палатку для женщин и детей. Вспыхнул одинокий костер. Кто-то возбужденным голосом рассказывал: «А я чайничек нашел. Растопим снег и напьемся горяченького». Передавались вести: «Идите к большому торосу за теплыми вещами… Возле ближней трещины раздают консервы и галеты…» Слышалось: «А куда девали фанеру?.. Гвоздей не видели?.. Кто знает — посуда уцелела?..» Предприимчивый буфетчик, прозванный на корабле кормильцем, подсчитывал спасенную утварь: «Котел есть… Вилок много, а вот ложек — кот наплакал… Четыре чайника. Кастрюль и сковородок ни одной. Кружек хватит на всех. Примусов двенадцать, керосинок пять, камельков девять…»

Загорались огоньки, свет «летучих мышей» озарил палатки.

Подсчитали продовольственные запасы: их должно хватить месяца на два. Удалось спасти консервы, галеты, масло, сыр, сушеный картофель, какао, муку, сахар, крупу, сгущенное молоко, три свиные туши… Можно и медведей добыть: уцелели пять ружей, семь пистолетов, ящики с порохом и патронами.

«Все будет в порядке, все образуется!» Никто не произносил этих слов, но они угадывались в тоне голосов, в шутках, в звонких ударах топоров на стройке общежития. И уже витало в лагере чье-то крылатое выражение: «Полярные робинзоны».

Группы у костров поредели, челюскинцы разбрелись по своим пристанищам, утих говор. Еще пуще завыла пурга, била снежной крупой по брезенту палаток, где в меховых мешках крепко спали утомленные люди.

В небольшой парусиновой палатке тусклое пламя освещает фигуры в долгополых малицах и ватниках. Радисты Эрнст Кренкель и Сима Иванов склонились над аппаратом. Закоченевшими пальцами Кренкель настраивает приемник. Вот послышался дробный стук неведомой станции, свист, кваканье саксофона… Еще поворот ручки, и радист попадает на знакомую волну Уэлена. Там работает комсомолка Людмила Шрадер; несколько недель она поддерживала связь с «Челюскиным». Кренкель слышит, как девушка спрашивает у мыса Северного: «Нет ли у вас вестей о «Челюскине»? Он не отвечает на мои вызовы».

На берегу еще не знают о катастрофе, но молчание судовой радиостанции породило нарастающую тревогу. Точки и тире врываются в эфир. Слышно, как Уэлен и Северный уславливаются вести непрерывное наблюдение.

Кренкель включает передатчик и долго зовет береговые станции, но никто не откликается.

Надев малицу, радист выбирается из палатки и, стараясь не сбиться с тропы, заносимой снегом, бредет к начальнику экспедиции. На мгновение он теряет след и тут же ныряет в сугроб у большой палатки. Оттуда слышны женские голоса:

— Не мерзнете?

— За маленькую боюсь, на душе неспокойно…

Наконец Кренкель добирается до палатки Шмидта:

— Отто Юльевич, материк не отвечает.

— Пробуйте еще и еще! Добейтесь связи во что бы то ни стало, важнее нет у нас задачи.

Кренкель возвращается к себе. Снова и снова берется за ключ. Торопливо несутся в эфир позывные Уэлена и Северного. Ответа по-прежнему нет. Томительно проходят часы. Радисты поочередно сменяются у передатчика. Неодолимо тянет ко сну, трудно устоять против внезапно охватывающего оцепенения. Однотонный стук ключа навевает дремоту. Сгорбившись перед камельком, Кренкель ежится, вздрагивает, словно его лихорадит. «Та-а — та-та — та-а» — отстукивает Сима Иванов и снова напряженно вслушивается… Что это? Неужели налаживается?.. Так, так… Есть! Услышали!..

— Уэлен отвечает! — во весь голос кричит Сима.

Кренкель вскочил.

— Что? Давно? Долго я спал? Почему не разбудил? — бормочет он.

— Да ты почти не спал. Может быть, минутку или две. Уэлен отозвался только что, вот сию…

Не дослушав, Кренкель во весь дух несется через торосы и сугробы к Шмидту:

— Связь есть!

Начальник экспедиции и радист ползком забираются в «радиорубку». Кренкель протягивает журнал:

— Пишите, Отто Юльевич.

— Уэлен может обождать? Будет большой текст, предупредите.

Иванов подносит фонарь. Начальник экспедиции пишет первое донесение со льдины:

Кренкель отстукивает свои позывные — те же, что были у «Челюскина». Теперь береговые радиостанции слушают, ждут.

Из ледового лагеря в эфир уходит радиограмма, помеченная номером первым, дата — 14 февраля:

Эту радиограмму спустя несколько часов мы с волнением читали в Москве, на улице Горького, где тогда помещалась редакция «Правды».

НА ПОМОЩЬ!

Жизнь и борьба небольшого отряда полярников, оказавшихся на льдине в далеком Чукотском море, взволновала советских людей. В редакции не прекращались телефонные звонки: «Что в лагере? Какие новости? Можно ли сбросить с помощью парашюта посылки на льдину?»

Из Винницы и Иркутска, Петрозаводска и Баку, из районных центров и колхозов приходили в редакцию письма; авторы их советовали применить всевозможные спасательные средства — от аэросаней и воздушных шаров до мощных тракторов с гигантскими санями на прицепе. Хватало и фантастических проектов. Пылкий прожектер из Саратова настойчиво предлагал в экстренном порядке оборудовать и испытать придуманную им конструкцию — «аэроспас». С полной серьезностью он рекомендовал: спустить с борта самолета на длинных металлических тросах «нечто вроде люльки, которой пользуются маляры при наружной окраске зданий», а «когда люлька достигнет льда, в нее усядутся два человека, и экипаж самолета, накручивая трос на барабан, поднимет их в кабину»… Многие проекты, предлагаемые от чистого сердца, были сродни «аэроспасу» — смелы, но неосуществимы.

На улицах, в трамваях, магазинах, фойе театров и кино завязывались дискуссии. Припоминали случаи кораблекрушений, спорили об особенностях арктического климата, свойствах полярных льдов. Раскрыв газету, первым делом искали сообщений из челюскинского лагеря.

Как-то ранним утром я увидел толпу возле памятника Пушкину на Тверском бульваре. В газетной витрине только что вывесили свежий номер.

— Нам не видно, читайте вслух, — требовали из задних рядов.

Послышался громкий голос добровольного чтеца:

— «Челюскинцы продолжают жить на льду. Женщины, дети и пятеро мужчин перешли в построенный на льду деревянный барак, где сравнительно тепло. Вышел первый номер стенной газеты «Не сдадимся!».

— Ишь ты, стенгазету выпустили, — отозвался кто-то из толпы.

— Крепко назвали…

— Что говорить, молодцы!

«Не сдадимся!» — стало девизом челюскинцев, выражением их мужества, стойкости, организованности.

Из Москвы к далекому лагерю Чукотского моря протягивалась рука помощи. Члены правительственной комиссии советовались с учеными-полярниками, моряками, летчиками, с воздухоплавателями и путешественниками. Обстановка в комиссии напоминала фронтовой штаб, а отряд челюскинцев представлялся боевым гарнизоном крепости, окруженной врагом. Всех ободрила правительственная радиограмма, переданная в ледовый лагерь:

На минуту представим себе, что челюскинская катастрофа произошла не в 1934 году, а тридцать с лишним лет спустя — в наши дни. Конечно, это событие не привлекло бы столь широкого внимания, не вызвало такого беспокойства всей страны — дело обстояло бы куда проще. Самолеты полярной авиации, снабженные надежными бортовыми радиостанциями и навигационными приборами, позволяющими вести машину в тумане, в пурге, во мраке ночи, — такие самолеты немедленно примчались бы к месту катастрофы со всех концов Советской Арктики. Если бы несчастье стряслось не в Чукотском море, а даже за тысячи километров от полярных авиабаз, спасательные экспедиции оказались бы у цели через несколько часов, в крайнем случае — на другой день. А если бы самолеты не смогли сесть непосредственно в плавучем лагере или рядом с ним? Тогда пилоты нашли бы в этом районе подходящее ледяное поле и оборудовали на нем свою базу — с вертолетами и вездеходами. Словом, спасательные операции завершились бы не позже чем через два-три дня после катастрофы, а спустя еще сутки челюскинцы, вероятно, были бы в Москве.

Все это, разумеется, домысел, но он основан на подлинных возможностях современной техники. Однако в те дни обстановка была очень сложной. Кажущееся нам сегодня смехотворным расстояние в полтораста километров, отделявшее челюскинский лагерь от ближайшего чукотского стойбища Ванкарем, представлялось тогда по-иному. В те времена вертолеты только испытывались. Полярная авиация была очень молода, авиабаз на Крайнем Севере не существовало.

Карта в нашем отделе информации показывала расположение спасательных отрядов; на ней появились контуры самолетов, кораблей, собачьих упряжек…

В Уэлене шестьдесят упряжек выносливых ездовых собак, управляемых опытными каюрами, снаряжались в путь к Ванкарему.

Об этом мне рассказали в Главном управлении Северного морского пути. Человеку, не бывавшему в полярных странах, никогда не видевшему айсбергов, торосов, ропаков и предательских трещин в ледяных полях, можно было вообразить, что каюры (слово это звучало восхитительной новизной), как ямщики на резвых конях, лихо промчатся по льдам Чукотского моря, усадят людей на нарты и с песнями покатят обратно… Подогреваемый оптимистическим воображением, я позвонил в редакцию:

— На Чукотке мобилизованы ездовые собаки, десятки упряжек в полной готовности, везу информацию…

— Пятнадцать строк, — сухо прервал мои восторги Тихон Беляев.

— Пятнадцать? Об упряжках? Смеетесь вы, что ли… Там же опытнейшие каюры! Вот увидите: они и спасут челюскинцев…

— По снегу или ровному льду нарты, разумеется, пройдут отлично, но ведь там торос на торосе. А трещины, а разводья?

— Откуда известно, что на пути встретятся широкие разводья? Быть может, льды уже сплотило…— неуверенно возразил я, с грустью сознавая, что возведенная мною хрупкая романтическая постройка рушится.

Знатоки Арктики сходились на том, что самое надежное средство спасения челюскинцев — авиация. Между материком и лагерем, говорили они, природа создала ледяную преграду, недоступную для самого мощного корабля. Правда, зимою на Крайнем Севере летать очень тяжело: темно, пурга, низкая облачность. Нелегко отыскать в белых пространствах Чукотского моря маленький лагерь полярников, но еще сложнее — добраться до Уэлена или Ванкарема. От ближайших авиационных баз в районе Хабаровска и в Приморье до Чукотки — пять тысяч километров. Воздушный путь проходит над безлюдной тундрой и горами, там нет ни оборудованных аэродромов, ни радиостанций. Скорость рейсовых самолетов сто шестьдесят — сто семьдесят километров в час, а проходить без посадки они могут лишь несколько сот километров; бортовых радиостанций и приборов для полетов вслепую на этих машинах нет…

И вот с такой техникой, в разгар зимы наши летчики отважились на борьбу. Их мужество, уменье, самоотверженность решали участь ста четырех советских людей.

Первым из Москвы на Восток отправился Михаил Васильевич Водопьянов. Этого смелого летчика знали в дальневосточных краях. В начале тридцатых годов он летал на линии Хабаровск — Сахалин, разведывал морского зверя в Охотском море, спасал рыбаков и зверобоев, унесенных на оторвавшихся от берега льдинах.

За год до гибели «Челюскина» Водопьянов, торопясь с почтой из Москвы на Камчатку, потерпел возле озера Байкал катастрофу; бортмеханик погиб, летчик получил серьезные ранения. Спустя несколько месяцев мы встретились в редакция. Широкоплечий, рослый, с зачесанными кверху черными волосами и тонкими морщинками на молодом лице, Водопьянов, энергично жестикулируя, рассказывал о катастрофе. Меня удивило странное выражение его лица: говоря о серьезном, он почему-то улыбался, но как только умолкал, становился угрюмым. Присмотревшись, я понял, что это последствия операции: на бровях, переносице, лбу и подбородке хирурги наложили два десятка швов; они-то временами и придавали лицу пилота подобие улыбки. «На полгода выбыл из строя», — жаловался Водопьянов.

Снова я увидел его в тот день, когда первый советский стратостат поднялся на высоту девятнадцати тысяч метров. С Центрального аэродрома журналисты следили за полетом. Гигантский шар превратился в чуть заметное пятнышко на небосклоне. В том же секторе неба едва различалась черпая точка — самолет Водопьянова. Минут пятнадцать летчик набирал высоту, но вдруг стремительно пошел на снижение. Подрулив к стоянке, Водопьянов заглушил мотор и, тяжело дыша, перевалился через борт кабины:

— Черта с два догонишь! Кажется, совсем близко, гондолу видно, а не достать — высота. На пятой тысяче метров пришлось распрощаться…

После гибели «Челюскина» летчик приехал в редакцию и, по обыкновению, зашел в «царство новостей». Узнав, что Водопьянов в отделе информации, собрались журналисты; всех интересовало, как он оценивает положение челюскинцев.

— У меня это вот где засело, ни о чем ином не думается, — говорил пилот, выразительно прикладывая руку к груди. — Мне надо лететь туда, мне! Машина есть, все готово. Мой «Р-5» оборудован для дальних рейсов, поставлены добавочные баки, могу взять тонну горючего. Лучшей машины для Севера не сыскать…

— А может самолет опуститься в лагере? Лед выдержит?

— Факт! Помните, как искали у Шпицбергена экипаж дирижабля «Италия»? Бабушкин сделал тогда пятнадцать посадок на лед. Заметьте, никто для него площадок не готовил, состояние ледяных полей он определял с воздуха, так сказать, на глазок. Чем же чукотский лед хуже? Безусловно выдержит. В лагере почти сто мужчин, они могут подготовить посадочную площадку. Эх, не о том моя забота!

— А о чем?

— Получить разрешение на полет!

Ему посоветовали письменно изложить свой план. Предложение летчика редакция отправила в правительственную комиссию, и вскоре Водопьянов транссибирским экспрессом мчался на восток; его «Р-5» поместили на платформе, прицепленной в хвосте поезда. В Хабаровске пилот намеревался присоединиться к летчикам Талышеву и Доронину. Всем им предстоял перелет протяжением в пять тысяч километров. Зимою между Хабаровском и Чукоткой еще никто не летал.

Фронт спасательных экспедиций расширялся с каждым днем. Двухмоторный «АНТ-4» летчика Анатолия Васильевича Ляпидевского ожидал в Уэлене прояснения погоды. Семь самолетов шли пароходом «Смоленск» из Владивостока на Север; среди пилотов этих машин были Николай Петрович Каманин, Василий Сергеевич Молоков и Борис Григорьевич Пивенштейн.

Полярные летчики Маврикий Трофимович Слепнев и Сигизмунд Александрович Леваневский спешно выехали из Москвы на Аляску через Западную Европу, Атлантику и США. Вместе с ними в далекий путь отправился исследователь острова Врангеля и Северной Земли Георгий Алексеевич Ушаков.

Во Владивостокском порту пароход «Совет» ожидал прибытия из Москвы дирижаблей, резервных самолетов, аэросаней и тракторов.

Люди, поставившие себе благородную задачу спасения челюскинцев, рвались на Север. «Воодушевлены желанием лететь в ледовый лагерь, ждем малейшего улучшения погоды», — радировали пилоты Чукотки.

Погоду, только погоду! Но на побережье Ледовитого океана яростно бушевала пурга.

ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ СПАСЕНЫ

О полете к челюскинцам нечего было и думать: глубокий циклон охватил Чукотку, Аляску и области к северу от материков. А льдина с людьми дрейфовала и еще на несколько десятков километров удалилась от побережья к северо-востоку.

На восьмой день после гибели «Челюскина» в густой облачности, нависшей над Уэленом, появились просветы. Анатолий Ляпидевский собрал экипаж:

— Думается, нынче поймаем погоду за хвост…

Тяжелый «АНТ-4», поставленный на неуклюжие лыжи, оторвался от земли и взял курс к лагерю. Ляпидевский вел машину «змейкой», отклоняясь то вправо, то влево и старательно осматривая ледяную поверхность. Пять часов кружили летчики над океаном, отыскивая крохотный поселок, затерявшийся во льдах. Смеркалось, видимость ухудшилась, горючего едва хватало на обратный путь. «АНТ-4» вернулся в Уэлен.

— Говори начистоту: будет у нас человеческая погода? — спросил летчик у синоптика.

— В ближайшие дни вряд ли, но если циклон переместится…

— Знаю, знаю: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет… А еще называешься богом погоды!..

Челюскинцы держались стойко, на лишения не жаловались. Женщины варили обед, чинили одежду, мыли посуду, в общежитии и палатках ухитрились создать даже какой-то уют. Но из-за списка, определявшего порядок эвакуации, возник «конфликт». Первыми должны были покинуть льдину женщины и дети, затем больные, слабые и те, без кого в лагере можно было обойтись. Список завершали мотористы, радисты и врач. Последними должны были улететь начальник экспедиции и капитан.

Женщины явились к Шмидту:

— Почему нас хотят отправить первыми? Мы согласны, что начать следует с Аллочки, Карины и их матерей, но остальные женщины не желают никаких льгот. Надо, Отто Юльевич, пересмотреть список.

— Нет, не надо, такой порядок эвакуации правилен, и на Большой земле все его одобрят. В том, что женщины улетят первыми, нет ничего обидного, это справедливо.

Полярники готовили аэродром. Посадочную площадку отыскали в пяти километрах от лагеря. Туда перетащили искалеченную амфибию. Бабушкин и механики принялись за ремонт единственного лагерного самолета.

На льдине наступил «строительный сезон»: полярные робинзоны оборудовали и утепляли палатки, окна застеклили фотопластинками, предварительно соскоблив с них эмульсию.

Казалось, жизнь постепенно входит в колею обычной полярной зимовки, но стихия напоминала о себе.

Внезапно льдина треснула, возникли широкие каналы. Челюскинцы едва успели перенести запасы продовольствия на новое место — «островок спасения»… По пути к аэродрому появились полыньи, мороз затягивал их белой пленкой.

5 марта под вечер я, как обычно, отправился в Главное управление Северного морского пути. Накануне дежурный синоптик предупредил: «Вероятно, завтра на Чукотке прояснится». Войдя в операционный зал, я обратился к старшему радисту:

— Новости есть?

— Еще какие! Ляпидевский прилетел в лагерь Шмидта…

Над Чукоткой в тот день выглянуло долгожданное солнце. Стоял сорокаградусный мороз. Кренкель передал на материк новые координаты лагеря. Ляпидевский взлетел, двухмоторный «АНТ-4» лег на курс к ледовому поселку.

Самолет шел над необъятными торосистыми полями, сверкавшими мириадами искр. К исходу второго часа полета экипаж заметил на снежной белизне темные пятна и черточки. Трещины, разводья?.. Ляпидевский и штурман Петров присмотрелись.

— Да это же палатки! — воскликнул пилот.

— Точно, лагерь. А вот и аэродром… Видишь, Толя, — бабушкинская амфибия…

По льду сновали три фигурки, торопливо расстилая посадочный знак Т. Со стороны лагеря гуськом шли люди. Вот они столпились у трещины, преградившей путь к аэродрому.

— Не наши ли пассажиры пробираются? — сказал штурман. — Будем садиться?

— Площадка чертовски мала, но выбирать не приходится, — ответил Ляпидевский.

«АНТ-4» опустился на льдину, к нему бежали трое — те, кто выкладывали посадочный знак: механики Погосов, Валавип и Гуревич. Постоянные жители ледового аэродрома повели летчиков в палатку, угостили горячим какао, наперебой расспрашивали о новостях. Потом принялись разгружать «АНТ-4»: мороженую оленью тушу — для всех, аккумуляторы — для радиостанции, авиационное масло — для амфибии М. С. Бабушкина…

Из лагеря подоспели Шмидт, Воронин и Бабушкин.

— У меня для вас письма из Уэлена, — сказал Ляпидевский начальнику экспедиции.

— Отлично посадили машину! — заметил Отто Юльевич, наскоро ознакомившись с первой почтой. — Но как будете взлетать? Не мала площадка?

— Взлетим.

Окруженные толпой провожающих, появились женщины. На руках у матерей — Аллочка и Карина.

— Какое путешествие приходится совершать нашим малышкам!

— И по морю, и по воздуху…

Женщин усадили в кабину.

Полный газ, небольшой разбег, и самолет повис над торосами. Круг над лагерем, традиционное покачивание крыльями. Ляпидевский положил машину на обратный курс. Впереди — мыс Сердце-Камень…

Встречать самолет вышло все население Уэлена — Кренкель успел передать, что на борту «АНТ-4» летят женщины и дети…

Радостное известие молниеносно распространилось в столице. В редакцию невозможно было дозвониться — заняты все телефоны: москвичи хотели получить подтверждение об успешном полете и спасении первой группы челюскинцев. С трудом удалось мне прорваться. Получил экстренное задание: узнать подробности рейса Ляпидевского и биографию пилота.

Вскочив в «газик», помчался к Аэрофлоту. Занятия давно кончились, но где-то на четвертом этаже я застал сотрудника отдела кадров, и в руках у меня очутилась тоненькая папка: «Краткая автобиография пилота А. В. Ляпидевского».

Заглядывая в папку, я диктовал по телефону стенографистке:

— «Полярному летчику Анатолию Ляпидевскому двадцать пять лет…» Да, да, только двадцать пять. Абзац. «Он родился в 1908 году, в семье учителя. Двенадцати лет ушел на заработки в станицу Старощербиновскую на Кубани, почти четыре года был батраком. Осенью 1924 года вступил в комсомол. Больше года работал на маслобойном заводе. Райком комсомола направил его в авиационную школу…» Записали? Продолжаю. «В 1929 году Ляпидевский успешно окончил школу морских летчиков и был назначен инструктором». Абзац. «Два года назад перешел на службу в Аэрофлот. Работал на авиалиниях Дальнего Востока, затем переведен в полярную авиацию». Всё!

Когда я вернулся в редакцию, иностранный отдел принимал отклики из зарубежных стран; вечерние газеты некоторых европейских столиц успели сообщить о полете Ляпидевского.

Под утро меня вызвали к редактору.

— Отправляйтесь специальным корреспондентом на Дальний Восток, — сказал он. — Быть может, понадобится ехать на Камчатку или Чукотку, но сейчас торопитесь в Хабаровск, там получите инструкции. Вы готовы?

— Выеду первым экспрессом…

Воздушного сообщения между Москвой и Дальним Востоком еще не существовало, поездом приходилось ехать около девяти суток.

Перевалив Уральский хребет, экспресс мчался по степям Западной Сибири. Миновали Омск. С грохотом пронесся поезд по длинному мосту через Обь. Показались огни Новосибирска.

На вокзале я впился в первую страницу «Советской Сибири»: «В Хабаровске идет энергичная подготовка самолетов Талышева и Доронина к дальнему воздушному рейсу. 12 марта ожидается Водопьянов со своим «Р-5»; он присоединится к звену Талышева».

Наш поезд прибывает в Хабаровск только семнадцатого. Неужели я опоздаю к старту трех летчиков?..

В вагоне горячо спорили: кто из пилотов первым после Ляпидевского достигнет лагеря? Люди упоминали Анадырь, Уэлен и даже крохотный Ванкарем так яте привычно, будто говорили о Рязани или Тамбове. Далекие северные окраины словно приблизились.

К БЕРЕГАМ АМУРА

Долог путь из Москвы к Тихому океану. Шумные города и живописные селения, горы и долины, вековые леса, озерные края, многоводные реки, бескрайные степи… Дни и ночи казались нескончаемыми — скорее бы Хабаровск!.. Ныряя в бесчисленные тоннели, экспресс пронесся по берегу Байкала.

В Чите сосед-пограничник сбегал на вокзал и вернулся с ошеломляющей новостью:

— Пропал Ляпидевский!

Сообщение в «Забайкальском рабочем» было предельно кратким. 12 марта Ляпидевский снова стартовал к челюскинцам. Прошло несколько часов, из лагеря передали: «Самолет не появлялся». Не вернулся он и в Уэлен. В течение суток никаких известий от экипажа не поступило. На побережье Чукотки начались поиски.

С волнением обсуждалось в вагоне это известие. Опять заспорили: какими средствами спасти челюскинцев? Немолодой ученый, исследователь камчатских вулканов, отстаивал идею пешего похода из лагеря на материк по плайучим льдам:

— Теперь, когда женщины и дети в безопасности, такой поход вполне осуществим — ведь в лагере остались одни мужчины.

Среди пассажиров нашлись ревностные сторонники этого плана. Их не смущала даже трагическая участь отряда штурмана Альбанова, хотя для условий, в которых очутились челюскинцы, история эта была очень поучительна.

Василий Иванович Альбанов участвовал в полярной экспедиции лейтенанта Брусилова на паровой яхте «Св. Анна». Летом 1912 года она вышла в плавание. Затертое льдами судно после двух вынужденных зимовок отнесло дрейфом к восемьдесят третьей параллели, севернее Земли Франца-Иосифа. Люди остро нуждались в продовольствии, недоедали, болели. Весною 1914 года одиннадцать моряков во главе с Альбановым, заручившись согласием Брусилова, отправились пешком по дрейфующим льдам к ближайшему острову архипелага Франца-Иосифа; до него было сто семьдесят километров. Путь оказался неимоверно тяжелым: торосистые поля, обширные разводья, а вдобавок — дрейф льдов на юго-запад и запад, тогда как путешественники стремились на юг. Больше трех месяцев длился мучительный поход. Из одиннадцати моряков спаслись только двое: штурман Альбанов и матрос Конрад. Участь «Св. Анны» и оставшихся на борту тринадцати человек так и осталась неизвестной — это одна из многих тайн, хранимых Арктикой; вероятно, судно было раздавлено льдами…

Нет, правительство не допустит, чтобы челюскинцы пустились в рискованный путь по льдам, — убежденно сказал командир-пограничник. — Это стоило бы многих жизней. Единственное средство спасения — авиация. Отваги и умения нашим летчикам занимать не приходится!

— Согласен, — кивнул ученый-вулканолог, — но вот погода, сами видите, — нож острый! Эти арктические циклоны ломают самые превосходные замыслы пилотов.

— Ничего, дождутся и солнышка, не все же будут туманы да пурга.

Экспресс мчался через горы и тайгу. Мелькали станционные вывески: Шилка… Куэнга… Ксеньевская… Могоча… Ерофей Павлович…

Наконец пассажиры принялись собирать вещи — экспресс подходил к Хабаровску.

Схватив дорожный чемоданчик, я бросился к вокзальному телефону и позвонил хабаровскому корреспонденту «Правды» Василию Яковлевичу Ходакову.

— Ляпидевский нашелся: ему пришлось сесть на лед у Колючинской губы, — рассказал мой товарищ. — Водопьянов, Талышев и Доронин летят вместе, звеном командует Талышев. Сейчас они на аэродроме.

— На каком аэродроме?

— У нас, на хабаровском. Утром вылетают…

На льду Амура, близ устья Уссури, освещенные прожекторами, стояли водопьяновский «Р-5» и два серебристых пассажирских самолета. У машин хлопотали механики.

В кабинете начальника аэродрома навстречу мне шагнул Водопьянов:

— А-а, прикатил! Чудом застал: нам пора уже быть в Ногаеве, да вот проклятущая погода не пускала. На завтра крепко надеемся… Как, Виктор Львович, полетим? — обратился Водопьянов к сидевшему у стола человеку в кожаном пальто.

Виктор Талышев кивнул и стал раскуривать трубку.

На диване полулежал тучный, краснощекий Доронин. С его простодушного лица не сходила улыбка. Тонкий голос не гармонировал с внушительной фигурой.

Из этой тройки Талышев имел наибольший летный стаж. Он летал еще в годы гражданской войны, долго работал на авиалиниях Средней Азии, водил самолет между Красноярском и Туруханском, прокладывал воздушный путь в монгольскую столицу Улан-Батор. В 1930 году Талышев очутился на Чукотке; во льдах у мыса Северного застряли пароход «Ставрополь» и американская шхуна «Нанук», принадлежавшая крупному скупщику пушнины Олафу Свенсону. Виктор Львович вывез тогда на материк пятнадцать пассажиров, среди них были малые ребятишки и один новорожденный.

Своеобразно сложилась жизнь Ивана Доронина, второго пилота галышевского звена. Подростком он целые дни проводил в спортивном клубе родного поволжского города, увлекался классической борьбой и тяжелой атлетикой. Окончив военно-морскую школу, плавал на миноносце в Балтике, но вдруг потянуло в воздушные просторы, и вот уже десятый год Иван Васильевич пилот. Он летал по неизведанным путям над пустынным Севером, дальневосточной тайгой, над морями, проложил воздушную линию от Байкала к Колыме, возил пассажиров на золотые прииски Алдана и не раз пересекал «полюс холода» — в районе Верхоянска, где зимою температура иногда падала почти до семидесяти градусов… Когда в Москве подбирали летчиков для участия в спасении челюскинцев, имя Доронина было названо одним из первых.

Галышев поднялся:

— Время позднее, пора на боковую, друзья…

Надо действовать, просить, чтобы меня взяли в перелет! Медлить нельзя — сейчас они уйдут на отдых… Я обратился сразу ко всем троим: на Чукотке редакция не имеет своего корреспондента, оттуда некому информировать читателей о событиях, волнующих всю страну, за перелетом будут следить миллионы людей… Словом, речь идет о… дополнительной нагрузке… Каких-нибудь восемьдесят килограммов…

Галышев отрицательно покачал головой:

— У меня и Доронина машины перегружены сверх всякой меры. Кабины заполнены так, что невозможно взять даже добавочное горючее.

Водопьянов насупился.

— Если бы не это! — ткнул он пальцем в пакет, лежащий на столе. — Приказ из Москвы — доставить на Чукотку механика и сварочный аппарат для ремонта. Стало быть, два механика да я — уже трое, четвертого девать некуда.

Пилоты всячески выражали сочувствие, но дальше этого дело не шло.

— Не то что тебя — даже кошку и ту не поместишь, — отшучивался Водопьянов.

— На Чукотке встретимся, — утешал добродушный Доронин. — Вот ей-ей, встретимся…

По маршруту, избранному галышевским звеном, зимою еще не летал никто. Синоптики предупреждали, что на побережье Охотского моря в это время года обычны густые туманы, свирепствуют штормовые ветры, пурга. Прошлым летом здесь пролетел, совершая кругосветный рейс, знаменитый американский пилот Уайли Пост. «Это был самый трудный участок на всем моем пути», — сказал он, вернувшись в США. А каково зимой!

Расстались мы в полночь, а спустя несколько часов снова встретились — уже на старте. Прожекторы погасли.

Галышев медленно вращал валик планшета. На карте участок Хабаровск — Николаевск-на-Амуре был отмечен ровной красной линией. Чем дальше к северу, тем реже попадались на карте кружочки, обозначающие населенные пункты: красная линия пересекла безлюдную тундру.

— По машинам!

Самолеты ушли на северо-восток.

Двое суток я прожил на аэродроме. Сюда стекались вести о полете звена. На полпути к Николаевску пилотов встретила сильная пурга. Водопьянов, летевший последним, опасаясь врезаться в передние машины, вернулся в Хабаровск. Галышев и Доронин пробились к Николаевску. Наутро Водопьянов стартовал вторично и в Охотске нагнал товарищей. Следующий этап перелета — до бухты Ногаево — звено одолело лишь 22 марта.

В то время я находился уже во Владивостоке.

ВЕЛИКИМ ОКЕАНОМ

У причала Владивостокского порта пришвартовался пароход «Совет». Днем и ночью трюмы его поглощали мешки с продовольствием, тюки теплой одежды, ящики с частями дирижаблей, самолетов, тракторов и аэросаней, бочки с горючим.

Пароход этот однажды уже побывал в Арктике и пытался пробиться к острову Врангеля, но не одолел льдов. Теперь «Совет» готовили к рейсу до Петропавловска-на-Камчатке: там сто тридцать участников экспедиции ожидало другое судно.

Тесно и шумно было в кают-компании и коридорах. На палубе возвышались металлические гондолы дирижаблей «Смольный» и «Комсомольская правда», они могли поднять одновременно двадцать пассажиров. По соседству водрузили самолет «Т-4», прибывший из Ленинграда; машина эта легко взлетала и садилась на небольшой площадке. Рядом с аэросанями, напоминающими кабину легкового автомобиля, на толстых канатах, протянутых поперек палубы, повисли замороженные свиные туши. С пронзительным криком вились над пароходом чайки.

Воздухоплаватели представляли самую большую группу на «Совете». Иные из них водили первые русские дирижабли «Коршун», «Ястреб», «Зодиак» — внушительные сигарообразные аппараты, которые я мальчонкой, до первой мировой войны, видел над Брестской крепостью. Вместе с ветеранами российского воздухоплавания на Крайний Север шли молодые советские аэронавты — пилоты и штурманы, влюбленные в свое дело.

С Николаем Гудованцевым, командиром воздушного корабля «Комсомольская правда», у меня завязался откровенный и острый разговор.

— Вы, конечно, знаете, что многие не верят в полезность применения дирижаблей, особенно в Арктике, — сказал я Гудованцеву. — Еще не забыта катастрофа дирижабля «Италия», в прошлом году погибли американские «Акрон» и «Зодиак», было много жертв…

— Не верят только скептики! — Гудованцев отмахнулся, будто сбрасывая маловеров со счетов. — А вот мы доберемся до бухты Провидения, наполним свои сигары газом и махнем через Уэлен либо Ванкарем прямо в лагерь… Правда, авиация может нас опередить…

Командиром самолета «Т-4» был Филипп Болотов. В молодости он плавал на подводных лодках, а в гражданскую войну стал фронтовым летчиком. В 1929 году на самолете «Страна Советов» он перелетел из Москвы в Нью-Йорк через Дальний Восток и Аляску.

В последние годы Болотов испытывал самолеты новых конструкций. Он сам вызвался лететь к челюскинцам. Конфузливо, словно оправдываясь, бывалый пилот объяснял:

— Взяла меня история эта за душу, вот и решил, как говорится, тряхнуть стариной…

В одной из кают «Совета» расположились Леонид Михайлович Старокадомский и Георгий Давыдович Красинский, старейшие полярные исследователи.

Восточная часть Арктики, особенно Чукотское побережье, была хорошо знакома Красинскому. На его глазах полярная авиация делала свои первые шаги. Еще в 1927 году он руководил воздушной экспедицией на Крайнем Севере: два гидросамолета обслуживали пароходы, совершавшие первые грузовые рейсы из Владивостока к устью Лены, в бухту Тикси. Красинский летал с мыса Северного на остров Врангеля, из бухты Тикси в Иркутск. Следующим летом Георгий Давыдович на гидроплане «Советский Север» исследовал воздушную трассу над побережьем Ледовитого океана.

Трудности ожидали людей на каждом шагу. Четыре недели занял путь от Владивостока до Уэлена! Оттуда гидроплан пошел на запад, но густой туман вынудил пилотов опуститься в Колючинской губе — «ловушке кораблей и самолетов», как позднее назвали это злополучное место полярники. Здесь гидроплан стал жертвой бури: его сорвало с якорей и выбросило на берег.

Неудача не остановила Красинского: спустя год он снова полетел с Чукотки в Тикси; впервые самолет прошел от Берингова пролива до устья Лены. Последний раз Георгий Давыдович посетил Крайний Север летом 1933 года. С борта самолета «АНТ-4» у мыса Якан исследователь увидел «Челюскина», пробивающегося сквозь льды к Берингову проливу…

Наша первая беседа с Красинским затянулась. Выходя из его каюты, я столкнулся в дверях с высоким худощавым стариком в стеганом ватнике и шапке-ушанке. Это был Леонид Михайлович Старокадомский, участник славного арктического похода «Таймыра» и «Вайгача». В 1913-1915 годах эта экспедиция под начальством Бориса Вилькицкого прошла по Северному морскому пути с востока на запад, из Тихого океана в Атлантику, и открыла Северную Землю.

Старокадомский сбросил шерстяной плед, который был накинут поверх ватника, быстро переобулся в чесанки и, потягиваясь, стал рассказывать, как идет погрузка.

— Вы опять таскали ящики?! — ополчился на него Красинский.

— Ничего со мной не сделается, — спокойно сказал Леонид Михайлович. Тонкими пальцами он разгладил узкую седую бороду, поднял добрые глаза. — Помог самую малость.

Это он, врач полярной экспедиции «Таймыра» и «Вайгача», 3 сентября 1913 года коротко отметил в своем дневнике важное событие: «Рано утром справа были замечены очертания берега… Вскоре туман начал подниматься, и шедшие на кораблях к новым, неизвестным берегам увидели широко раскинувшуюся, покрытую изрядно высокими горами землю…» То была Северная Земля. А спустя несколько дней возле острова Малый Таймыр гидрографы нанесли на карту кусочек суши, замеченный самим Леонидом Михайловичем и названный позднее островом Старокадомского…

Миновали сутки, и на палубе «Совета» остались лишь узенькие проходы между нагромождениями ящиков и бочек. Судовые коки сбились с ног — никогда им не приходилось кормить так много пассажиров.

А лагерь челюскинцев жил без перемен. Самолеты больше не навещали его. Со дня гибели судна прошло около шести недель, запасы продуктов скоро иссякнут. Как хорошо, что Ляпидевский вывез женщин и детей!

Получил редакционную телеграмму: «Из Кронштадта через Панамский канал идет на помощь челюскинцам «Красин», наш корреспондент на ледоколе — Борис Изаков. Желаем «Совету» счастливого плавания».

Наконец пришел и наш час: мы расстаемся с Владивостоком. «25 марта, в 9.20 по московскому времени, «Совет» отправился на Камчатку» — этими словами я открыл свой «морской дневник». Почти каждый день он пополнялся короткими записями:

САМОЛЕТЫ НАД ЛЕДОВЫМ ПОСЕЛКОМ

Первая половина нашего плавания подходила к концу. На душе было тревожно. Почти семь недель обитают челюскинцы на плавучей льдине. Единственное отрадное событие за все это время — полет Ляпидевского, спасение женщин и детей. После того прошел целый месяц — и никаких перемен. К счастью, лагерь дрейфует в одном и том же районе, однако нет никакой уверенности, что его не понесет внезапно на север.

Дрейф льдов в Чукотском море изучен очень мало. Но ведь именно здесь четверть века назад Руаль Амундсен намеревался на знаменитом нансенском «Фраме» войти в льды, чтобы вместе с ними пересечь Центральный Полярный бассейн. Если дрейф изменится и лагерь понесет к северу, надежды на спасение людей будут сокращаться с каждым днем. И это не единственная беда, грозящая им. В любой час может возобновиться катастрофическое сжатие, ледяные хребты двинутся на лагерь, все сокрушая и сметая… Запасы продовольствия у них сокращаются; вероятно, придется уменьшить пайки… Наши радисты ночью перехватили радиограмму: в лагере есть больные, среди них Отто Юльевич Шмидт…

«Совет» идет вдоль берегов Камчатки, страны вулканов и горячих ключей. Природа не поскупилась: на полуострове двадцать восемь действующих вулканов. Легкий дымок курится над Ключевской сопкой, возвышающейся почти на пять километров; в нашем Восточном полушарии — это самый высокий действующий вулкан. Вершина сопки покрыта вечными льдами.

Берег совсем близко. «Совет» изменил курс и вошел в Авачинскую бухту.

Петропавловск окружен подковой гор. По сравнению с Хабаровском главный город Камчатки — «глубокий старец», ему двести лет. Петропавловск основан во времена экспедиции Беринга и Чирикова. Отсюда отправлялись в дальние походы русские мореплаватели и промышленники, открывшие и исследовавшие американский Север.

Пока мы находились в плавании, радистам «Совета» удавалось перехватывать лишь обрывки известий о челюскинцах, и только здесь, в Петропавловске, мы узнали, что в лагере Шмидта произошли большие события.

— Льдина испытала серьезные сжатия, но люди невредимы, — рассказал нам начальник камчатской пограничной охраны. — Напором торосистых льдов надвое разломало деревянный барак, где раньше жили женщины и дети. Кухня тоже оказалась разведенной на две части… Вот, читайте…

С нарастающим интересом перебирал я радиограммы челюскинцев: «Происшествия минувших дней не испугали нас, но вызвали много дополнительной работы. Аэродром, где садился Ляпидевский, сломало, мы расчистили новый. Температура держится на одном уровне — минус тридцать восемь… Жизнь в лагере идет буднично: в шесть утра возобновляется связь с материком, в восемь — завтрак, потом наши бригады отправляются расчищать аэродром, ремонтировать жилища… Пополнили продовольственные запасы, подстрелив двух медведей, гулявших возле аэродрома… Следим за продвижением самолетов…»

С трех сторон стремились к лагерю советские пилоты.

Звено Талышева, преодолев труднейшие участки пути, приближалось к Чукотке.

Пароходом «Смоленск» прибыла в Олюторское, на побережье Берингова моря, группа Каманина. Отряд самолетов «Р-5» стартовал отсюда на Чукотку. Две машины, попав в пургу, сделали посадку между Олюторским и Анадырем, а Каманин, Молоков и Пивенштейн, достигнув Анадыря, полетели через горный хребет в Ванкарем и… исчезли.

Пять суток об их судьбе ничего не было известно. На поиски вышли в тундру пешие партии. И вдруг радиограмма: Каманин и Молоков — в Уэлене! Оказывается, дважды пытались они пройти над Анадырским хребтом, но оба раза встретили густую облачность. Полет в тумане грозил бедой — ни одна карта не давала точных сведений о высоте чукотских гор.

Отряд приземлился в маленьком стойбище. Здесь Борис Пивенштейн отдал свой «Р-5» командиру отряда Каманину, самолет которого был поврежден. При последней попытке прорваться в Ванкарем, когда до цели оставалось лишь семьдесят километров, сплошной туман вынудил пилотов изменить курс — Каманин и Молоков полетели в Уэлен.

Нелегким оказался и сравнительно короткий воздушный путь третьей группы — Слепнева и Леваневского. Только 23 марта добрались они через Соединенные Штаты и Канаду до города Фэрбенкса, на Аляске, и тотчас же стали готовить к воздушному рейсу в лагерь Шмидта два американских самолета «Флейстер», закупленных советскими представителями.

Не впервые далекая Аляска гостеприимно встречала наших полярников. Сигизмунда Александровича Леваневского на американском Севере знали по его прошлогоднему визиту. В то время на Чукотке потерпел аварию американский летчик Джемс Маттерн, совершавший рекламный кругосветный перелет. На поиски пилота из Анадыря отправились пешие партии, из Хабаровска вылетел Леваневский.

Зарубежные газеты и радио подняли неимоверный шум: «Маттерн погиб! Еще одна жертва Арктики! Таинственное происшествие в полярной тундре!..» Тем временем Маттерн сидел на берегу Анадыря, угощаясь наваристой ухой, которой его потчевали советские пограничники; они нашли пилота через несколько дней после аварии. Леваневский отвез его в аляскинский городок Ном.

Жители Фэрбенкса не позабыли, как четыре года назад здесь опустился советский самолет с траурным флагом на борту: Маврикий Трофимович Слепнев доставил обледенелые тела американских пилотов Эйелсона и Борланда, погибших при воздушной катастрофе на побережье Чукотки.

Теперь, по пути к челюскинцам, Слепнев и Леваневский снова оказались на Аляске. Два «Флейстера» стартовали из Фэрбенкса на запад и вскоре приземлились в Номе, близ Берингова пролива. Бортмеханиками летели молодые американцы: со Слепневым — Уильям Левари, с Леваневским — Клайд Армистед.

Мартовским утром Леваневский с Ушаковым вылетели из Нома в Ванкарем. Видимость ухудшилась. Впереди в пурге и тумане скрывалась коварная Колючинская губа. Леваневский набирал высоту, стараясь пробиться сквозь плотные облака. На плоскостях нарастала белесая корка. Обледенение!.. Мотор стал давать перебои и вскоре замер — обледенение добралось до карбюратора. Окруженный непроницаемой пеленой, Леваневский планировал. «Что там, внизу, — ровная поверхность заснеженного берега, торосистые ледяные поля, опасные прибрежные горы?..» Пятьсот метров. Триста. Сто… Мелькнули льды, черные пятна… Удар! Треск… И машина лежит на фюзеляже — искалеченная, неспособная больше взлететь… «У Леваневского поранено лицо, механик Армистед и я невредимы», — радировал Ушаков из Ванкарема.

Слепнев успешно перелетел с Аляски в Уэлен.

Водопьянов, Доронин, Талышев, Молоков, Каманин и Слепнев ждали на Чукотке малейшего прояснения, чтобы совершить заключительный «прыжок» в ледовый лагерь.

Подтягивались самолеты, задержавшиеся в пути. В Петропавловске с «Совета» на пароход «Сталинград» перегружали дирижабли, аэросани, тракторы, болотовский «Т-4». В Олюторском готовился к походу на Север «Смоленск» с запасными самолетами. «Красин» пересек Атлантику и вошел в Карибское море, держа курс к Панамскому каналу…

А население челюскинской льдины уменьшилось до девяноста человек — двое самостоятельно перебрались на материк. Произошло это 2 апреля.

— Михаил Сергеевич, вам следует быть в Ванкареме, — сказал Шмидт летчику Бабушкину. — Там волнуются: пурга портит аэродром, а чукчи неохотно выходят на расчистку — они перестают верить, что самолеты когда-нибудь появятся. В Ванкареме нужен опытный, бывалый человек… Меня беспокоит только одно: удастся ли вам перелететь на своей амфибии?

— Ремонт сделан на совесть, механики не пожалели сил. Разрешите пробный полет, Отто Юльевич?

Залатанный, кое-где обвязанный проволокой и веревками, держащийся «на честном слове» самолет минут двадцать кружил над лагерем. На месте механика сидел Шмидт: он хотел лично проверить надежность «шаврушки», как ласково называли самолет-амфибию «Ш-2».

— Можно лететь на материк! — уверенно сказал пилот после посадки.

— Действуйте, — разрешил Шмидт.

Бабушкин и механик Валавин через час с четвертью опустились в Ванкареме.

Все эти события волновали нас, застрявших на полпути к Чукотке. Мы стремились скорее двинуться в путь — к бухте Провидения. Наконец-то экспедиция перебралась на пароход «Сталинград».

Личный состав экспедиции и команда заняты бункеровкой. Покрытые толстым слоем угольной пыли, люди неузнаваемы. Доктора Старокадомского можно угадать лишь по худощавой, сутулой фигуре. Но во что превратилась его шелковистая белая борода! Кажется, будто ее вымазали ваксой…

Угольные ямы заполняются до краев. Принят полный запас пресной воды. «Сталинград», недавно возвышавшийся над причалом, погрузился глубоко в воду, стал меньше ростом.

Одновременно со «Сталинградом» снимется с якоря в Олюторском «Смоленск». Из бухты Провидения передают, что подход судов к берегу возможен. Если не помешают льды, через шесть-семь суток мы будем на Чукотке. Никогда еще столь ранней весною северная часть Берингова моря не посещалась судами. «Надо быть готовым ко всяким неожиданностям», — многозначительно заметил старший помощник капитана.

Поздней ночью, приятно возбужденный горячим душем, не ощущая утомления после угольного аврала, пробегаю по палубе в каюту. Берег утих, сотни светлячков веером раскинулись на сопках. Где-то вдалеке заливаются камчатские псы, сильные и выносливые животные, верные помощники и друзья человека на Севере. Над горами, не видимыми во мраке, ярко обозначились и замерцали звезды. С юга веет тихий, несущий весну ветерок. Дивная ночь! Но люди, молчаливо передвигающиеся по палубе, не замечают этих красот: погрузка продолжается, бригады встали на последнюю вахту. Грохочут лебедки. Луч судового прожектора сопровождает плывущую в воздухе громоздкую бадью. Знакомый голос старпома гремит: «Майна, помалу майна, помалу-у!»

Осторожно, чтобы не потревожить соседей, открываю скрипучую дверь каюты. Поддавшись блаженному состоянию покоя, мгновенно засыпаю на своем жестком ложе…

А событий нового дня — 8 апреля 1934 года — я не забыл и поныне, спустя много лет.

Рано утром, когда на «Сталинграде» все, кроме вахтенных, были погружены в глубокий сон, меня кто-то взял за плечо. Открыв глаза, я увидел багровое лицо боцмана Петрищенко.

— Что стряслось, Никанор Ильич?

— Василий кличет вас, — загудел боцман. — Шел я мимо, а он из рубки выскочил: дойди, говорит, до корреспондента в шестой каюте, зови, говорит, ко мне, скажи — челюскинцев сняли…

— Какой Василий?

— Ну Литвинов же, старший радист!

В три прыжка я очутился на палубе. Величественное зрелище зари, разгоравшейся на горизонте, не задержало меня. «Неужели спасены, все спасены?» — неотступно билась радостная мысль. А рядом с нею другая, досадливая: «На Чукотке происходят выдающиеся события, а я вот не сумел улететь из Хабаровска, и мне теперь нечего будет рассказать читателям».

Рванув ручку массивной двери, я вбежал в радиорубку:

— Спасены? Сколько? Где они? Кто летал?

— Молоков и Каманин вывезли пять человек, — сказал Литвинов, протягивая радиожурнал. — Вот запись уэленской передачи.

— Больше никаких вестей?

— В лагерь прибыл Слепнев. У него авария…

Позднее я узнал, как все это произошло…

7 апреля Маврикий Слепнев перелетел из Уэлена в Ванкарем.

— Как там у них погода? — первым делом спросил он.

— Лагерь может принять.

— Разгрузить машину! — заторопился летчик. — В кабину возьмем упряжку ездовых собак; от лагеря до нового аэродрома километра четыре, собаки пригодятся…

Челюскинская льдина находилась в ста тридцати пяти километрах от Ванкарема. На тридцать шестой минуте полета Слепнев заметил дым лагерных костров. Лыжи самолета коснулись льда, машина пробежала совсем немного и уткнулась в торосы. Лопнула стяжка шасси. Механики тотчас принялись за ремонт, а Слепнев с Ушаковым отправились в лагерь. После Анатолия Ляпидевского они оказались здесь первыми.

— Ожидаем еще Каманина и Молокова, — сообщили им обрадованные челюскинцы.

На горизонте возникли две черные точки, быстро превратившиеся в бипланы. Летчиков встретили восторженно: после стольких дней ожидания — три самолета за один час! Молоков забрал троих полярников, а Каманин, летевший со штурманом Шелыгановым, двоих. К вечеру пятеро челюскинцев были в Ванкареме. Слепнев и Ушаков заночевали в лагере…

Весь день я провел на петропавловской радиостанции, передавая в Москву подробности полетов Слепнева, Молокова и Каманина. Помощь судовых радистов Василия Литвинова и Бориса Попова была неоценима; без них я, конечно, не справился бы. Радисты «Сталинграда» отлично представляли себе, как ждут на Большой земле вестей о челюскинцах, они следили за эфиром и старательно записывали все новости с Чукотки.

Пароход «Киров» доставил из Владивостока на Камчатку московские газеты; там я нашел свои корреспонденции, переданные три недели назад телеграфом из Хабаровска. Я подобрал для челюскинцев комплект «Правды» за январь, февраль и двадцать дней марта. Этот скромный подарок предназначался людям, которые давно уже не видели газет.

Все было готово к отплытию; оставалось поднять на палубу «Сталинграда» голубую летающую лодку дальневосточного пилота Александра Святогорова.

Мой «морской дневник» вскоре пополнился новыми записями:

За ужином доктор Старокадомский заговорил о былых арктических экспедициях:

— Разве можно сравнить современные плавания хотя бы с походом «Таймыра» и «Вайгача»! Тогда в Арктике работали лишь три-четыре радиостанции, да и те маломощные. Помнится, открыли их в начале мировой войны на Вайгаче, у Карских ворот, в проливе Югорский Шар и на западном берегу Ямала, потом построили еще рацию на Диксоне. Обслуживать они могли только те суда, что плавали в западной части Карского моря. Если же пароход встал на зимовку, скажем, в устье Лены, то у моряков была лишь одна возможность сообщить о себе — отправить гонца в Якутск… Знаете, как Амундсен подал весть о своей экспедиции?

— Расскажите, Леонид Михайлович!

— Плавание «Мод» многие помнят, лишь пятнадцать лет с тех пор прошло, — сказал доктор Старокадомский. — В конце 1919 года Амундсен, зимовавший у острова Айон, отправил трех своих спутников в ближайший городок Нижнеколымск, чтобы оттуда послать депеши о положении «Мод» в Норвегию. Недели через три гонцы вернулись с неутешительной вестью: в Нижнеколымске нет ни радио, ни телеграфа, а радиостанция в Среднеколымске не работает. Тогда Амундсен направил людей в Анадырь. Не без приключений добрались они до места, сдали депеши и пошли назад — к зимовке «Мод». А сколько, вы думаете, длилось это пешее путешествие? Больше полугода…

В кают-компанию вошел старпом, все повернулись к нему.

— Что нового, Александр Петрович? — спросил доктор Старокадомский.

— Все в порядке, проходим Командоры.

Командорские острова — Беринга и Медный — были открыты русскими мореплавателями двести с лишним лет назад.

На небольшом кусочке суши, среди просторов Великого океана, закончил свой жизненный путь капитан-командор Витус Беринг, один из руководителей Великой Северной экспедиции.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЛАГЕРЯ

Заглянем еще раз в «морской дневник»:

На этом мои записи оборвались. Нахлынули такие события, что для дневника не хватало времени.

11 апреля ледовая посадочная площадка походила на подлинный аэродром: за четыре часа отсюда семь раз стартовали самолеты. Каманин в три приема вывез пятнадцать человек, Молоков четырьмя рейсами — двадцать. Во второй и третий рейсы Василий Сергеевич брал по шесть пассажиров. Полярники, которые еще накануне недоверчиво поглядывали на узкие продолговатые ящики под плоскостями, теперь охотно занимали «одноместные купе». Пассажир прижимал руки к туловищу, его туго пеленали в теплые одеяла и, как торпеду, закладывали в парашютный ящик. В «купе» было даже удобнее, чем в кабинке бортмеханика, куда втискивалось четверо пассажиров. К концу дня Молоков перевез на материк Шмидта, врача Никитина и плотника Юганова. Тяжело больной Отто Юльевич покинул лагерь, подчинившись приказу правительственной комиссии. Он улетел со льдины семьдесят шестым. В лагере осталось двадцать восемь полярников.

«Если не подведет погода и не испортится ледовый аэродром, через день-два эвакуация закончится», — передали с Чукотки.

Молоков, Каманин и Слепнев дежурили в Ванкареме. На занесенном пургой анадырском аэродроме готовились к полету через хребет Водопьянов и Доронин. Утопая по пояс в снегу, Галышев и его механик обмороженными руками ремонтировали поврежденную помпу.

Невесело было на душе у пилотов: одолев труднейшие препятствия, оставив позади длинный, опасный путь, — завязнуть на последнем этапе! Но сделать ничего нельзя — только ждать! Ждать часа, когда потерявший сон синоптик прибежит с радостной вестью: «Летная погода!»

Час этот наконец пришел. Первым из Анадыря стартовал Водопьянов. «Хоть одного, да вывезу!» — сказал пилот. Сокращая путь вдвое, он полетел напрямик через Анадырский хребет. Его предупреждали: две попытки Каманина одолеть горы не удались. Водопьянов был непреклонен.

День выдался ясный. На высоте тысяча восемьсот метров «Р-5» прошел над хребтом. Ветер сносил машину, и Водопьянов очутился западнее цели — на мысе Северном. Переночевав здесь, 12 апреля он прилетел в Ванкарем.

Доронин задерживался в Анадыре. Он надеялся, что злосчастную помпу на самолете Талышева удастся быстро исправить. Но вылет откладывался самое малое на сутки.

— Буду ждать тебя, — сказал Доронин другу.

Галышев не согласился:

— Лети один, Иван Васильевич, ты нужен там.

Доронин повел свой серебристый моноплан через залив Креста, мимо острова Колючин, к Ванкарему. Встретили его радостно — пять экипажей в сборе!

Слепнев полетел с больным Шмидтом и Ушаковым на Аляску. Едва скрылся из виду его «Флейстер», как на старте в Ванкареме, вздымая снежные вихри, закрутились винты самолетов Каманина, Водопьянова и Доронина.

Они сделали в этот день шесть рейсов: Каманин три раза посетил лагерь и вывез тринадцать полярников, Водопьянов в два приема взял семерых, на долю Доронина пришлись двое.

На льду Чукотского моря остались последние шесть челюскинцев.

У меня сохранился листок блокнота: «Последние шесть — заместитель начальника экспедиции Конусов, боцман Загорский, механик Погосов, радисты Кренкель и Иванов, капитан Воронин. Люди встали на последнюю вахту, она продлится пятнадцать — восемнадцать часов. Три «Р-5» и моноплан Доронина — на старте в Ванкареме. Одна ночь, только одна ночь! Хочется верить, что она пройдет спокойно, что не повторится ни 13 февраля, ни 9 апреля…»

Солнце выкатилось из-за горизонта и осветило идущий на север «Сталинград». Не покидаю радиорубки. Василий Литвинов замер у приемника — слушает Уэлен, откуда радистка Людмила Шрадер повторяет последнюю радиограмму Кренкеля. Из точек и тире рождаются строки:

Три пилота вылетели одновременно, через пятьдесят минут они появились над лагерным аэродромом. Их ждали шестеро.

В кабине каманинского «Р-5» расположился боцман Загорский. Погрузили на самолет ездовых собак, доставленных в лагерь Слепневым.

Водопьянов усадил Копусова, Иванова и Кренкеля, захватил приборы и аппаратуру.

Молоков из пилотской кабины жестами торопил Воронина и Погосова. Капитан «Челюскина» еще раз глянул в сторону лагеря и забрался в заднюю кабину.

«Готово?» — глазами спросил пилот.

«Есть!» — взмахнул рукой Погосов и, ловко вскочив на плоскость, перевалился через борт к Воронину.

Молоков сделал над льдиной два виража и лег на курс.

Спустя час самолеты приземлились на материке. Кренкель выбрался из кабины и долго притаптывал ногою снег.

— Чего ты пляшешь? — засмеялся Водопьянов.

— Пробую — твердая здесь почва или лед, — ответил Кренкель. — Восемь месяцев на земле не стоял…

В кают-компании «Сталинграда», радуясь победе наших летчиков и полярников, мы вспоминали недавнее прошлое. Шесть лет назад в другом краю Ледовитого океана произошла трагическая катастрофа: за восемьдесят первой параллелью, севернее Шпицбергена, разбился дирижабль «Италия». Шестнадцать судов и более двадцати самолетов из разных стран двинулись на помощь итальянским воздухоплавателям. Советский Союз направил две спасательные экспедиции: на ледоколе «Красин» с самолетом Бориса Григорьевича Чухновского и на ледокольном пароходе «Малыгин» с самолетом Михаила Сергеевича Бабушкина. Им выпала главная роль в спасении людей «Италии». Однако катастрофа дирижабля не обошлась без тяжелых потерь: погибли восемь воздухоплавателей «Италии», шестеро членов экипажа гидроплана «Латам», вылетевшего на поиски дирижаблистов, и трое пилотов итальянского спасательного самолета. В числе жертв «Латама» был великий исследователь полярных стран Руаль Амундсен.

Экспедиция на «Челюскине» понесла единственную тяжкую утрату — погиб Борис Могилевич. Сто четыре челюскинца были спасены!

За многие тысячи километров радио приносило на борт «Сталинграда» отклики.

Слышался голос Максима Горького: «Только в СССР возможны такие блестящие победы революционно организованной энергии людей над стихиями природы».

Говорил английский романист Герберт Уэллс: «Спасение челюскинцев — триумф для Советского Союза, достигнутый во имя цивилизации. Этот героический подвиг является одним из начинаний, которые лежат перед человечеством в будущем, когда оно уничтожит навсегда войну и все люди станут союзниками в поддержании социальной справедливости и в завоевании природы. Человечество в будущем нельзя себе представить иначе, как единое общественное целое, охватывающее весь земной шар, и тогда оно будет очень похоже на Советский Союз».

Волнующие приветствия стекались в Ванкарем и Уэлен из советских городов и поселков, степных деревень и горных аулов. На Чукотке приняли правительственную радиограмму, адресованную Ляпидевскому, Леваневскому, Молокову, Каманину, Слепневу, Водопьянову и Доронину: «Восхищены вашей героической работой по спасению челюскинцев. Гордимся вашей победой над силами стихии. Рады, что вы оправдали лучшие надежды страны и оказались достойными сынами нашей великой Родины…»

Правительство установило высшую степень отличпя за проявление геройского подвига — звание Героя Советского Союза. Первыми этого звания удостоены семь полярных пилотов — спасители челюскинцев.

Радиограмму от руководителей партии и правительства получили и полярники: «Приветствуем и поздравляем доблестных челюскинцев, мужественно и организованно боровшихся с суровой полярной стихией и стойко перенесших двухмесячный ледяной плен…»

В коротких радиограммах со льдины, в лагерной стенгазете «Не сдадимся!» челюскинцы говорили: «Мы спокойны за свою судьбу». Они знали: родина, народ — с ними, о них помнят, заботятся, не оставят в беде. Им чуждо было горькое чувство одиночества, владевшее многими учеными и путешественниками, отважными и бескорыстными исследователями неведомого.

Напоминая о полярных трагедиях прошлого, некоторые зарубежные исследователи высказывали убеждение, что и челюскинцы обречены на смерть. В иностранных газетах появлялись мрачные предсказания: «Быстрое спасение с помощью авиации невозможно… В таких отдаленных местах никогда не бывает достаточного количества самолетов. Время года противодействует полетам: туманы, метели, сильные ветры. Самолеты отправляются на верную гибель, их ждет обледенение, а каждая посадка связана с риском и зависит от счастливой случайности». Некий зарубежный журналист даже лагерную радиостанцию счел излишней и вредной: «Она возбуждает в потерпевших катастрофу ложные надежды, которые не осуществятся…»

Пророчества эти не сбылись… Все, что последовало за гибелью «Челюскина», все, что было сделано для спасения наших полярников, предстало перед миром как замечательная эпопея героизма, самоотверженности и организованности.

В наши дни во льдах Центрального Полярного бассейна постоянно действуют дрейфующие научные станции, а советские пилоты летают над Северным полюсом и замерзшим миром Антарктиды. Этим мы в немалой степени обязаны опыту челюскинского коллектива и героев-летчиков, блестяще завершивших эвакуацию лагеря Шмидта на материк.

В ЛЕДОВОМ ПЛЕНУ У ОСТРОВА МАТВЕЯ

Куда же теперь пойдет «Сталинград»? Не изменится ли маршрут нашего судна? Быть может, мы вернемся во Владивосток?..

Сомнения развеяла радиограмма председателя правительственной комиссии: «Сталинграду» и «Смоленску» приказано продолжать рейс в бухту Провидения.

«Сталинград» пересек сто восьмидесятый меридиан и вошел в Западное полушарие. По прямой до Чукотского побережья оставалось не более двух суток нормального хода.

Под вечер вахтенный штурман принес в кают-компанию весть: «Слева по борту льды». Они шли разорванными мелкими цепочками. Это были первые посланцы Арктики, ее «сторожевое охранение». Дальше к северу можно было ожидать встречи с главными силами.

Меня разбудил непривычный скрежет: льды терлись о корпус судна. Выйдя на палубу, я увидел вокруг серовато-белые поля и бесформенные нагромождения. Препятствия встретились раньше, чем предполагал капитан. Он повел «Сталинград» к американскому острову Матвея, надеясь отыскать в этом районе лазейку и проскочить к Чукотке.

Миновала еще одна ночь. Мы торжествовали: льды исчезли так же внезапно, как появились, и «Сталинград» снова шел чистой водой. Впереди смутно различались берега необитаемого острова Матвея. Кто мог знать, что в непосредственной близости к этому унылому островку нам предстоят долгие недели дрейфа! Пока все чувствовали себя именинниками: до бухты Провидения лишь двести тридцать миль, при обычном ходе — двадцать часов, максимум сутки.

Прозвонили к обеду. В кают-компании не принято садиться за стол до прихода капитана. Он появился, по обыкновению, хмурый, молча кивнул седоватой головой и занял свое место. Подали дымящийся борщ. Обед проходил без веселых разговоров и шуток. Второй штурман, глянув в иллюминатор, подошел к капитану и что-то тихо ему сказал. Резким движением отставив тарелку, капитан вскочил и выбежал из кают-компании.

Кончилось наше безмятежное плавание! Вокруг до самого горизонта теснились льды. Мы застряли в самом центре Берингова моря, за шестидесятой параллелью. В полутора милях сквозь туман виднелся остров Матвея. «Сталинград» дрейфовал вдоль крутых обрывов слюдяного сланца. Едва в окружающих полях появлялась трещина, люди вступали в бой со льдами. Подрывники прыгали за борт, пробивали во льду цилиндрические лунки, закладывали туда пакеты с аммоналом, и глухие взрывы сотрясали воздух. Палубу осыпали ледяные осколки.

На мостике щелкала рукоятка машинного телеграфа: «Малый назад!», «Стоп!», «Полный вперед!» Пароход с разбегу взбирался на торосистое поле, подминал его край и снова застревал во льдах. Нет, не по силам транспортному судну такие преграды! Схватка со льдами завершилась нашим поражением: за четыре часа пароход продвинулся всего на сотню метров, а в носовой части лопнули два поперечных стальных ребра…

Севернее острова Матвея безуспешно боролся со льдами «Смоленск».

Тем временем от Ванкарема к Уэлену и дальше на юг пробирались пешие и санные партии челюскинцев. Большинство их надо было доставить в бухту Провидения воздушным путем, но не хватало многоместных самолетов.

Широкое ледяное поле, в которое уперся «Сталинград», привлекло внимание наших пилотов. «Отличная площадка», — решили Святогоров и Болотов. Ожидая разрешения лететь на Чукотку, Саша Святогоров уныло бродил по судну и не находил себе места. Наконец разрешение было получено. Со Святогоровым готовились к полету штурман Вадим Падалко и неутомимый Леонид Михайлович Старокадомский.

На льду выложили опознавательные знаки, суриком обвели контуры летной площадки. В открытом море, за двести пятьдесят миль от родных берегов, возник ледовый аэродром.

Пока летающую лодку готовили к старту, Святогоров еще раз обследовал взлетную дорожку: какие-нибудь неприметные заструги могли причинить беду. Отойдя в самый дальний конец поля, Саша замахал нам шапкой. Он стоял подле небольшой полыньи; на противоположном ее краю виднелись две странные фигуры. Жесты Святогорова становились все более выразительными: то он прикладывал палец ко рту, призывая к тишине, то грозил кулаком.

— Да это же нерпы! Молодые еще — бельки, — сказал камчатский охотник Парфенов, присоединившийся к экспедиции в Петропавловске.

— Сбегать за винчестером? — возбужденно спросил кто-то из москвичей.

— На этакого зверя простой палки достаточно…

Святогорову принесли суковатую дубинку. Нерпы и не пытались скрыться, их круглые черные глазки с любопытством уставились на невиданное существо. Летчиком овладел охотничий азарт, он осторожно обходил полынью. Между ним и нерпами осталось не бюлее полутора-двух метров. Еще шаг, взмах дубинкой, глухой удар, и ближняя нерпа, дернувшись в сторону, осталась недвижимой… За обедом кок удивил нас новым блюдом: зажаренная с луком нерпичья печенка по вкусу, пожалуй, превосходила телячью.

Святогоров улетел. Наступили томительные часы ожидания. Первая весть прибыла лишь на четвертые сутки — из Уэлена: «Полет проходил на высоте десяти — пятнадцати метров, местами пробивали снегопад, но вышли точно на бухту Провидения. В пути отказала радиостанция. Перелетели в Уэлен, где три дня выжидали погоду. Сегодня стартую в Провидение, на борту — семеро челюскинцев. Обнимаю товарищей по морскому путешествию. Надеюсь, увидимся в Провидении. Саша».

Действительно, вскоре мы встретились и вместе с нашими друзьями возвращались в Москву. Не думали мы тогда, что жизнь молодого морского пилота оборвется так рано: через полтора года газеты сообщили о трагической гибели Саши Святогорова. Он летел над глухой тайгой из Александровска-на-Сахалине в Хабаровск. Пилот радировал: «Лечу в тумане, потерял ориентировку». Это была последняя весточка. Десять самолетов и множество пеших партий несколько недель безуспешно разыскивали экипаж. Лишь спустя полгода таежные охотники случайно набрели на обломки самолета. Далеко за Амуром погибли наш общий любимец Саша Святогоров и его спутники…

Поднимались буйные весенние ветры. На ледяных полях появились озерки. Но холодные тиски не ослабевали, мы оставались в плену.

Однообразно и тоскливо текла жизнь на судне: утренний сигнал к подъему, завтрак, морские учения, обед, тягучие вечерние часы, а в промежутках — до одури надоевшее домино, все те же кинофильмы и патефонные пластинки. В моих корреспонденциях безнадежно повторялось: «Продолжаем стоять во льдах».

Чукотка оставалась недосягаемой, и все чаще наши мысли обращались к «Красину». Ледокол миновал Панамский канал, пересек параллель Сан-Франциско и приближался к Берингову морю.

«Смоленск» одержал победу: после трехнедельной борьбы со льдами он выбрался на чистую воду, вошел в бухту Провидения и принял группу челюскинцев. Это было первое судно, которому удалось весной пробиться к берегам Чукотки. Откровенно говоря, у нас на пароходе и радовались успеху моряков «Смоленска», и огорчались: почему не «Сталинград»?

Полетел на разведку Болотов.

— Чистая вода в тридцати милях к северу, — угрюмо сказал он, вернувшись. — Без помощи ледокола выберемся не скоро.

«Красин» был совсем близко. Он изменил курс и спешил к нам на выручку. Судовые радиостанции держали связь. Ледокол попал в густой туман и шел, ориентируясь по радиопеленгам.

Мне удалось переговорить с журналистом Борисом Изаковым, находившимся на «Красине».

— В тропиках нас извела адская жара, все просто истосковались по хорошему ледку, — рассказывал мой товарищ. — Вы там, пожалуйста, не всё взрывайте, оставьте что-нибудь и для «Красина»…

Ветер постепенно разрушал стену тумана. Вооружившись биноклями, все вглядывались в даль. Каждому хотелось первым крикнуть: «Вижу!» Зоркий охотник Парфенов забрался на марс.

С ледокола передали: «Пустите дым». Из трубы «Сталинграда» вырвались черные клубы.

— Вижу! Ясно вижу «Красина»! — загремел парфеновский бас.

В серых полотнищах тумана возник силуэт корабля. С поразительной легкостью гигантский стальной утюг крушил белые поля, оставляя позади двадцатиметровый канал. Под его напором с гулом рушились теснившие нас ледяные оковы. «Красин» обошел вокруг «Сталинграда», заплясали расколотые льдины. Мы были свободны.

Суда встали борт к борту. По трапам устремились две встречные группы. Я увидел своих товарищей: Бориса Изакова и Михаила Розенфельда — спецкора «Комсомольской правды», участника многих походов и экспедиций. Два часа показались мгновением. «Красин» продолжал поход на Чукотку. «Сталинград» следовал в кильватере. Разбитые мощным лидером, льды уступали нам дорогу. Туман сгущался. Перекликаясь с «Красиным» протяжными гудками, мы держали курс к бухте Провидения.

Опередив нас, ледокол исчез за горизонтом. Я пошел проститься с радистами. Мы говорили друг другу теплые слова, обменивались адресами. Это ночное прощание ожило в моей памяти три года спустя в Москве: в День печати я неожиданно получил поздравительные радиограммы: одну прислал Литвинов с борта гидрографического судна «Торос», из Арктики, другую — Попов, с плавучего дока, шедшего Индийским океаном во Владивосток.

Напоследок «Сталинграду» снова не повезло: навис непроницаемый туман, судно продвигалось малым ходом.

Над морем поминутно неслись отрывистые гудки, и вахтенные чутко прислушивались: не предупредит ли эхо об опасном соседстве скалистых берегов?

До рассвета бродили мы близ южного побережья Чукотки, Утро экспедиция встретила на пороге Берингова пролива, у цели плавания. Океан утих. И, словно набравшись новых сил, протяжно завыл гудок «Сталинграда». «Угу-у-у», — отзывались невидимые чукотские горы.

Ветер гнал серую мглу на юг, обнажая крутые берега и островерхие гряды скал, покрытые сверкающим снегом. Ничто не оживляло угрюмого пейзажа. Никаких признаков жилья, ни одного деревца…

«Сталинград» медленно входил в просторную бухту, скованную льдом; лишь у самого берега тянулся широкий канал, пробитый «Красиным».

Черные, с зеленовато-бурыми пятнами скалы и мох, подернутые снежной порошей; каменистые террасы, выщербленные ветрами, — такой запомнилась мне бухта Провидения.

Все столпились на палубе.

— Дым!.. Смотрите, «Красин»! «Красин»!

— А вот «Смоленск»!

— Какие-то домики…

— И вовсе не домики, а шалаши.

— Да это же чукотские яранги!

Оживление нарастало: сейчас мы встретимся с героями-летчиками, с челюскинцами…

На палубе «Смоленска» не было ни души, опустевшим казался и «Красин». Вдали на льду виднелись маленькие фигурки, двигавшиеся к поселку; впрочем, можно ли назвать поселком четыре-пять яранг, очертаниями напоминающих карусель? От яранг отделились два продолговатых пятна, они быстро приближались. Донесся лай, гортанные восклицания — к «Сталинграду» мчались упряжки, ими управляли чукчи в меховых кухлянках.

Они остановили разгоряченных псов в двух десятках шагов. Каюры приветливо улыбались. Видимо, никогда им не приходилось встречать такую флотилию: три больших судна сразу в глухом уголке Чукотки! Стоявший впереди коренастый чукча, покрутив головой, издал возглас непритворного удивления: «Ка-ку-мэ!» Другой прищелкнул языком, словно хотел сказать: «Бывает же такое диво!»

На мостике появился угрюмый капитан. Хриплым голосом приказал он спустить трап и завести ледовый якорь. Не спеша огляделся. Со всех сторон высились горы, и только опытный глаз мог отыскать «ворота», через которые мы вошли в эту бухту, спокойную, как замерзшее лесное озеро.

Чукчи вскочили на нарты и помчались к своим ярангам.

БУХТА ПРОВИДЕНИЯ

Спустившись на лед, я направился к «Смоленску». На палубу вели шаткие сходни. Из кубриков и кают доносились голоса, хохот, обрывки веселой мелодии. Откуда-то выскочил человек в морской тужурке, шустрый, с веселыми глазами.

Я остановил его:

— Где найти судовых радистов?

— Радиорубка за-кры-та на пе-ре-учет де-пеш, — пропел моряк. — Сомневаетесь? Серьезно, рация бездействует: непрохождение волн, какие-то помехи в эфире. Вы со «Сталинграда»?.. Пойдем к веселой компании, что ли?

Он повлек меня в кают-компанию, но вдруг передумал:

— Айда в кубрик! Всех медвежат еще не перетопили, слышите?

— Каких медвежат?

— Любых! Хотите — белых, хотите — бурых… Разве вы не знаете этой песенки? Ай-ай-ай!.. Ну, слушайте:

Знаменито, а? — засмеялся моряк. — Минут сорок уже поют на рекорд — со ста двадцати начали!..

В кубрике все сотрясалось, хор гремел:

За столом и на койках расположились человек пятнадцать. Мой быстроглазый спутник зашептал:

— Челюскинцы! Вот художник Решетников, физик Факидов, механик Колесниченко, гидролог Ширшов…

Корреспондент «Известий» Борис Громов неистово размахивал руками, а хористы, следя за движениями дирижера, с отчаянным выражением лица выпевали:

До гибели последнего медвежонка оставалось еще с полчаса… На мое приветствие знакомые полярники поспешно закивали головами, стыдливо отводя глаза.

Шумно было и в кают-компании. В дальнем углу двое матросов-челюскинцев ловко отбивали чечеточную дробь. За пианино, перебирая клавиши, сидел молодой полнолицый атлет в сером шерстяном свитере.

— «Ермака»! — кричали ему.

— «Дунюшку»! «Дунюшку»!..

— «Три эсминца»! Нашу, балтийскую!.. «Три эсминца»! — перекрывал все голоса густой бас.

— «Ер-ма-ка-а»!..

Возле пианино, прислонившись к стене и скрестив руки, с неизменной трубкой в зубах стоял Виктор Львович Галышев. Рослый, широкоплечий Доронин, загородив половину инструмента, требовал неведомую «Рыбачку».

— Спой, Толя, «Три эсминца», — обратился Галышев к пианисту.

— Ладно, Виктор Львович, — сказал тот и оглянулся.

Какое знакомое лицо! Где я видел этого привлекательного человека? Галышев назвал его Толей… Воспоминания перенесли меня далеко-далеко от Чукотки — в Москву, в редакцию. Поздняя ночь. Склонясь над ярко освещенным столом, ретушер иллюстрационного отдела наносит легкие штрихи на фотографию, только что доставленную самолетом из Ленинграда. На ней изображен молодой человек в форме морского летчика… Да это же Анатолий Ляпидевский! Первый из Героев Советского Союза, проложивший воздушный путь в челюскинский лагерь!

Его коренастая фигура, широкая грудь, могучие бицепсы говорили о недюжинной силе, а голос, жесты и юношеская улыбка обнаруживали неисчерпаемую жизнерадостность. Встряхнув русыми кудрями, Ляпидевский взял несколько аккордов, и звуки его низкого баритона раскатились по небольшому залу:

Кают-компания затихла. Полярников и моряков старшего поколения песня мысленно возвращала к героической эпохе гражданской войны… Контрреволюция угрожает рабочему Питеру. Стражу на морских подступах к великому городу несет Красный Балтийский флот. Ночью в Финский залив уходят три эсминца. Интервенты расставили кругом минные заграждения. Над морем сгустилась тьма…

Насупив мохнатые брови, слушает Владимир Иванович Воронин, капитан «Сибирякова» и «Челюскина». Опустив подбородок на сжатый кулак, замер у шахматного столика Михаил Васильевич Водопьянов. Чуть шевелит губами, будто повторяя слова, Иван Доронин…

Ляпидевский еще раз ударил по клавишам, и последний аккорд угас.

Я протиснулся к Святогорову:

— Здравствуй, Саша.

— Здорово!

Подняв руку, Святогоров громогласно объявил:

— Нашего полку прибыло — «Сталинград» здесь!

Подошел Галышев:

— Не одни вы, друзья, опоздали. Вам помешали льды, мне — помпа…

— Я же толковал тебе, голова, что на Чукотке встретимся, — тряс меня за плечи Доронин.

Пришли еще гости с «Красина» и «Сталинграда». Собрался в полном составе «корреспондентский корпус». Общим вниманием завладел находчивый и веселый Миша Розенфельд. Он располагал неистощимым запасом увлекательных и забавных рассказов, в которых подлинные эпизоды так причудливо переплетались с остроумной, занимательной выдумкой, что даже сами участники событий, о которых шла речь, не всегда могли уловить грань между действительностью и импровизацией.

Розенфельд побывал чуть ли не во всех краях нашей родины и далеко за ее пределами. На карте земного шара маршруты боевого корреспондента опоясывали оба полушария. Он путешествовал на верблюдах, оленях и собачьих упряжках, поднимался на самолетах, дирижаблях и воздушных шарах, плавал на парусниках, ледоколах, подводных лодках и торпедных катерах, ездил на аэросанях и гоночных мотоциклах. Молодежь с увлечением читала его яркие очерки и корреспонденции.

Бесстрашным советским патриотом был он всегда — до последнего вздоха. В 1942 году военный корреспондент «Комсомольской правды» Михаил Константинович Розенфельд погиб в танковой атаке под Харьковом.

А в тот вечер на борту «Смоленска» Миша читал нам сценарий задуманного им приключенческого кинофильма. Судьба комсомольцев, проникших в кратер действующего вулкана, захватила слушателей. Полярники, моряки, летчики обступили рассказчика. Против меня, щуря ласковые глаза, сидел Василий Сергеевич Молоков, позади него облокотился на спинку кресла молодой человек невысокого роста с военной выправкой — Николай Петрович Каманин.

Я наблюдал за летчиками, имена которых стали известны всему миру. Как несходны их жизненные пути! Каманину шел двадцать пятый год. Когда он родился, у тринадцатилетнего Васи Молокова был уже немалый трудовой стаж. Девяти лет пришел Молоков с матерью-крестьянкой в Москву на заработки. Деревенский паренек от зари до зари клеил коробки на табачной фабрике. Когда Каманин перешел в шестой класс, двадцатипятилетний Молоков только выучился грамоте. Встретились они в авиации, став летчиками. Миллионы людей следили за их полетами в лагерь Шмидта. Каманин и Молоков вывезли почти три четверти его населения.

О Молокове говорили, что он неразговорчив, склонен к одиночеству. Вероятно, трудная юность наложила отпечаток на его характер. Вот и сейчас он с интересом прислушивается к общей беседе, но в разговор не вступает. Впрочем, и другие больше молчат, в центре внимания — автор сценария…

— Профессор — в бессознательном состоянии, комсомольцы на руках выносят его из кратера, — выразительно читал Миша. — Рыбаки берутся перевезти всю группу на базу. Но где же материалы? Куда исчезли записи научных исследований? Этого никто не знает…

— А что же приключилось с Тоней? — перебил Водопьянов.

Слушая Розенфельда, летчик то и дело заглядывал в лежащий перед ним свиток плотной сероватой бумаги. Все на пароходе знали, что Водопьянов с утра до ночи сидит над рукописью. Закончив очередную страницу, он подклеивал ее к предыдущей и принимался за новую. Свиток, исписанный неровным, размашистым почерком, вытянулся на добрых десять метров. «Как растут твои обои?» — осведомлялись у него друзья.

О чем писал Водопьянов, толком не знал никто. Говорили, будто повесть из летной жизни, а место действия — Центральная Арктика.

— Так что же, тезка, ты порешил насчет студентки Тони? — допытывался пилот у Розенфельда. — Готов спорить, что ее спасет Костя или Гена.

— Шаблон! Я придумаю позанятнее…

Стрелки круглых стенных часов встали вертикально. Гостям пора расходиться, но где там! За круглым дубовым столиком, привинченным к палубе, возобновилось сражение в домино: команды «Красина» и «Смоленска» выделили своих чемпионов. Слышались глухие удары костяшек и нетерпеливые возгласы болельщиков, обрываемые грозным шиканьем.

Утром, собираясь на берег, мы с Розенфельдом заглянули в кают-компанию «Смоленска». Незнакомец в летном костюме под аккомпанемент Ляпидевского напевал старинный цыганский романс. Углубясь в ветхий томик и заткнув пальцами уши, гидрограф челюскинской экспедиции надрывно читал монолог Бориса Годунова. С отрешенным видом на своем обычном месте, в уголке, сидел Водопьянов, заполняя очередные страницы катастрофически удлиняющейся рукописи. В кубрике сводный оркестр трех кораблей репетировал марш «Тоска по родине».

Склонившись над столом, художник Решетников критически разглядывал затейливую афишу самодеятельного концерта.

— Как находите? — спросил художник, отойдя шага на два и скользя прищуренным взглядом по афише.

— Бесподобно! — воскликнул Розенфельд. — Но почему здесь такие простые, будничние слова? Надо острее, звонче, а восклицательные знаки должны сверкать, как штыки на параде.

В кают-компанию влетел, запыхавшись, фотограф челюскинской экспедиции Новицкий. Этого подвижного, пятидесятилетнего человека с седеющей шевелюрой полярники называли запросто Петей. Далеко не все знали, что Петр Карлович Новицкий был одним из зачинателей советского документального кино, что он снимал Владимира Ильича Ленина и сохранил для будущих поколений бесценные кадры.

— Эх, не так, не так взялись! — быстро заговорил Новицкий, разглядывая афишу и слегка посмеиваясь. — Вот тут, вверху, надо было написать этаким обводом — «Северно-экзотическое представление»…

— А затем подробно изложить цели художественной самодеятельности, — перебил Розенфельд и, сопровождаемый хохотом, выбежал на палубу.

Невдалеке от чукотского стойбища нам повстречался зоолог Владимир Сергеевич Стаханов, и мы втроем двинулись к ярангам. Зарычали собаки. Из ближайшего жилища выглянул старик в буро-желтой меховой одежде с капюшоном. Завидев нежданных гостей, он выбрался наружу. Приветливо кивая головой, старик пригласил нас войти.

Жилище освещалось своеобразно: в плошках со звериным жиром плавали фитили из мха. Девушка с блестящими, необыкновенно черными волосами неторопливо снимала нагар со светильников. Лампы-жирники служили и для приготовления пищи: в подвешенных над ними котелке и закопченном медном чайнике булькала какая-то жидкость. На полу были расстелены оленьи шкуры.

Хозяин перевел взгляд на пожилую чукчанку и произнес короткую фразу. Порывшись в углу, где была свалена всякая рухлядь, женщина извлекла овальное блюдо с потрескавшимися краями и отдала его скуластой девочке-подростку. Та выскочила из яранги и вскоре вернулась, неся на блюде здоровенный кусок моржового мяса. Хозяйка принялась ловко кромсать его острым кривым ножом.

Трое ребятишек прервали возню и с любопытством уставились на незнакомцев. В ярангу вошел высокий, жилистый, суровый на вид чукча лет тридцати — старший сын. Трое малышей и худенькая девочка-подросток обступили брата. Улыбаясь и сверкая жемчужными зубами, черноволосая девушка что-то рассказывала; жирники озаряли ее смугловатое лицо, вздернутый широкий нос, тонкие, словно наведенные тушью, полоски бровей, смышленые темные глаза.

Хозяйка принесла пшеничные лепешки.

— Кау-кау! Кау-кау! — как воронята, запищали маленькие, окружив мать.

— Требуют лепешек, — улыбнулся зоолог. — Кстати говоря, они очень недурны.

Женщина уложила лепешки на блюдо с моржатиной и поставила перед гостями.

О многом хотелось нам расспросить чукчей, но беседа не ладилась — они не понимали по-русски, а наш толмач Владимир Сергеевич знал с грехом пополам десятка три чукотских слов, из которых едва ли можно было склеить хотя бы одну толковую фразу.

Возвращаясь к стоянке трех судов, мы шли гуськом по узкой снежной тропинке вдоль берега. Вдруг послышался окрик, напоминающий возглас каюра. Торопя упряжку, нас догонял высокий чукча, старший сын хозяина. Он соскочил с нарт, сунул мне в руку какой-то небольшой предмет, молча кивнул головой и тут же погнал собак обратно.

На ладони у меня очутился маленький идол, вырезанный из желтоватого моржового клыка. Тончайшие черные полоски и точки намечают растянутый до висков рот, скошенные, почти вертикальные брови, ноздри приплюснутого носика. Уши, как лопухи, свисают до самых плеч. Опущенные ручки слились с бедрами. Божок важно восседает, выпятив животик и выдвинув крошечные ножки ступнями вперед… Так выглядит миниатюрное существо, которое более тридцати лет украшает мой письменный стол. Художественное произведение чукотского костореза.

— Вас можно поздравить, — сказал Стаханов, разглядывая костяного человечка. — Какая изящная и тонкая работа! Прекрасный образец чукотской резьбы. Истоки этого искусства восходят к глубокой древности, оно передается из поколения в поколение…

Ровное гудение авиационных моторов прервало нашу беседу.

— Кто бы это мог быть? Неужели Маврикий? — забеспокоился Миша, мечтавший попасть на «Красине» в аляскинский городок Ном, где его друг Маврикий Слепнев со своим самолетом ждал прибытия ледокола.

— Вряд ли Слепнев, — сказал Владимир Сергеевич. — Вероятно, это Леваневский летит из Уэлена.

Из-за хребта показался «АНТ-4». Пилот планировал к посадочной площадке…

Мы ускорили шаг. Навстречу во главе группы шел, немного сутулясь, худощавый человек. Это действительно был Леваневский.

— Кто ваша спутница, Сигизмунд Александрович? — здороваясь с летчиком, вполголоса спросил Миша, указывая взглядом на невысокую широкоскулую девушку с черными косами и лукавыми глазами.

— Чукчанка, окончила школу в Уэлене, — сказал пилот. — Едет учиться в Ленинградский институт народов Севера.

Молоденькая чукчанка неплохо изъяснялась по-русски.

— Мое чукотское имя трудное, вам не выговорить. Зовите меня Верой, — предложила девушка.

— Ну и отлично — Вера! — воскликнул Миша и объявил девушке, что намерен написать о ней в «самой большой молодежной газете». — Рассказывайте: откуда вы, где учились, о чем мечтаете, не боитесь ли городской жизни?

— Боюсь? — улыбнулась она. — А чего бояться. Мне семнадцатый год. Я буду учиться, а потом вернусь к своим… Ой, как много здесь работы! Надо учить людей грамоте. Строить новые яранги. Лечить больных… Конечно, не одна я буду, нас много…

Вера родилась в береговом стойбище близ Уэлена — «один перегон упряжки». В семье шестеро детей. Отец — охотник, старый уже, прихварывает. Главный кормилец — старший брат. Однако он собирается жениться. Женится — уйдет из яранги. Это беспокоило девушку…

Когда у Веры не хватало русских слов, на помощь приходил командир-пограничник Андрей Небольсин, тоже прилетевший на «АНТ-4». Он прожил в этом крае несколько лет и свободно владел местными языками.

В кают-компании «Смоленска» шумно приветствовали новых пассажиров. Женщины «Челюскина» повели Веру к себе.

— До концерта времени хватит, наговоритесь, — сказала метеоролог Ольга Николаевна Комова. — Девушке надо поесть и отдохнуть.

— Кон-церт? — переспросила Вера. — Это театр? К нам приезжал театр из Петропавловска, артисты…

— Встретимся через полчаса в кают-компании! — крикнул Миша вслед девушке и, взмахнув блокнотом, побежал в носовой твиндек, также отведенный под жилье.

Этот мрачный уголок судна получил неофициальные наименования: «люкс на носу» и «салон у бушприта». Впрочем, никто на комфорт не претендовал: население «Смоленска» быстро росло и приближалось уже к двумстам.

До самых сумерек, пока судовой колокол не начал созывать на концерт, мы просидели с Андреем Небольсиным. Мой собеседник оказался на редкость скромным.

— Чем интересным могу я поделиться? — говорил Небольсин. — Вы и без меня, наверно, всё знаете. Будь я, допустим, специалист — этнограф либо экономист, другое дело…

Постепенно он становился словоохотливее, а под конец так увлекся, что я едва успевал записывать.

На Чукотке он изъездил десятки тысяч километров, побывал во всех стойбищах и поселках, разбросанных вдоль побережья двух океанов, и не раз проникал в глубь полуострова к оленеводам-кочевникам. Известие о гибели «Челюскина» застало его в бухте Лаврентия. Спустя полчаса пограничник уже гнал упряжку в Уэлен.

— Уэленская тройка помощи челюскинцам подготовила свой план спасения, — рассказывал Небольсин. — Они намеревались мобилизовать шестьдесят упряжек и отправить их на запад, к мысу Онман, а оттуда по льду в лагерь челюскинцев; предполагалось, что самолет будет указывать каюрам путь, сбрасывать продовольствие людям и корм для собак. Затею эту я не поддержал. Посудите сами: собрать шестьдесят упряжек — значит, оставить все население района без транспорта, лишить чукчей возможности охотиться, обречь их на нужду, а сама экспедиция не сулила ничего доброго… Тут пришла радиограмма от товарища Куйбышева: ввести Небольсина, то есть меня, в состав тройки. Я поспешил в Ванкарем. У мыса Онман встретился мне полярник с Северного, человек весьма пылкий, ему тоже страсть как не терпелось: «Надо немедленно двинуться с собаками к лагерю!» Оказывается, он уже обращался к чукчам, но те разумно возразили: «Тебя мы не знаем, но знаем, что ты замерзнешь и пропадешь…»

— А ведь мне, товарищ Небольсин, одно время тоже думалось, что с помощью упряжек удастся спасти челюскинцев, — признался я.

— Что вы! Совершенно безнадежное дело. Подумайте, сколько было бы жертв!.. Впрочем, человеку, незнакомому с Севером, такое заблуждение простительно, — заметил Небольсин и продолжал: — Базой спасательных операций стал Ванкарем. Тамошняя фактория получила по радио распоряжение: приобрести сто голов оленей и перегнать их в Уэлен — для питания челюскинцев. А на Чукотке купить живых оленей немыслимое дело. Почему, спросите вы?.. Много лет назад американцы задумали разводить оленей на Аляске и решили приобрести у чукчей большое стадо. По местному обычаю, чукчи согласились продать оленей не живьем, а только на убой. Американские скупщики не возражали, но попросили забить оленей на берегу, неподалеку от их судна. Когда же стадо пригнали к побережью, чукчей-пастухов напоили спиртом, а оленей увезли живьем. Вскоре на Чукотке вспыхнула эпизоотия, погубившая огромные стада. Это бедствие шаманы истолковали по-своему: дескать, духи разгневались на то, что оленей продали живьем, да к тому же на чужую землю. С той поры на Чукотке можно приобрести только обезглавленные туши.

— Как же вы сделали?

— А вот послушайте… Заведующий ванкаремской факторией, получив радиограмму, написал знакомому учителю в стойбище — километров за двести пятьдесят от побережья — и просил его потолковать с кочевниками о продаже оленей. Неожиданно учитель самолично является в Ванкарем — мрачный, как туча: «В славную, говорит, историю вы меня втравили. Жил я с соседями-чукчами, что называется, душа в душу, слушали они меня, уважали. Но стоило заикнуться о продаже оленей — дружба врозь пошла, даже лучшие приятели отвернулись. Съездил я к соседям, возвращаюсь, а меня в нашем стойбище даже не угощают с дороги!..» Учитель рассказал, что шаманы ходят по ярангам и бубнят: какое, мол, нам дело до чужих, пусть спасаются сами или гибнут.

Словом, нескладно обернулось. Не мешкая, вшестером собрались мы в путь. Выехали со мной в тундру учитель, заведующий факторией и трое чукчей-комсомольцев. Забрались в самую, что называется, глубинку. Стойбища там маленькие, по пять — семь яранг, да и редки, а вокруг пасутся стада.

— Все же решили закупать живьем?

— Зачем! Ведь нам нужны были не олени, а мясо. Так мы и объясняли чукчам, собирая их сразу из двух-трех стойбищ. Приходило человек тридцать — сорок, одни мужчины: по стародавнему обычаю тундры такие дела не для женщин… Наши комсомольцы рассказывали кочевникам о гибели судна, о том, что самолеты идут на помощь людям, попавшим в беду. Смышленые парни толково разъясняли оленеводам значение работы полярников для всего чукотского народа. После первого же собрания нам продали двадцать девять голов. Кочевники забивали оленей, разделывали туши и везли в факторию, а там на вырученные за мясо деньги покупали товары.

Наше путешествие по стойбищам продолжалось пять суток. Оленины закупили вдосталь. Молодцами показали себя комсомольцы, особенно Рольтен с мыса Северного. Между прочим, еще перед выездом в тундру я заметил, что парень вроде чем-то озабочен. Спросил его: «Может быть, ты нездоров?» Он мнется, молчит. В пути узнаю, что некий Пинетейгин, сын бывшего ванкаремского богатея, отговаривал Рольтена от поездки и запугивал: «Зачем едешь? Я скажу: на тебе кухлянка чистая, белая, а завтра она будет вся в крови — тебя убьют!» Парень, надо сказать, не струсил, но угроза ему запомнилась. И вот на собрании в тундре Рольтен рассказал все это народу. Кочевники рассердились: «Да как он смеет, этот Пинетейгин, говорить, что мы хотим убивать!..»

Возвращаясь в Ванкарем, мы попали в свирепую пургу. Мороз отчаянный, температура упала ниже сорока градусов. Упряжки то и дело останавливались — идти против ветра было невозможно; обессиленные собаки лапами продирали глаза, залепленные снегом… А в Ванкареме нас ждали новые заботы: надо отправить нарты за бензином и плавником, перевезти мясо. Упряжки поработали на славу. Вы, может быть, не поверите, но это правда: собаки перетащили на нартах с мыса Северного в Ванкарем тридцатипудовый мотор! Такого тяжелого груза наши упряжки никогда раньше не возили.

Я расспрашивал Небольсина о быте и нравах коренного населения, о том, как на Чукотке встретили летчиков и челюскинцев.

— О, это памятное событие! Когда в прибрежных стойбищах ждали людей со льдины, каждая хозяйка старалась, чтобы у нее в яранге было чище и опрятнее, чем у других… Чукчи просто в восторге от наших летчиков, всем им дали прозвища: Молоков у них Ымпенахен — «старик», а Каманин — Аачек, то есть «молодой человек». Немало юношей говорили мне о своем желании стать мотористами. Чукчи вообщэ очень увлекаются всякими механизмами. Помню, как-то во время промысла морского зверя на одном из вельботов сломался винт. Чукчи выточили из моржовой кости новый, поставили его взамен поврежденного и продолжали охоту… Теперь у ребятишек любимыэ игрушки — самолеты с пропеллером, вырезанные из кости…

Видели вы комсомольца Тынаэргина, прилетевшего со мной из Уэлена? В Ванкареме он ведал водомаслогрейкой для самолетов, она постоянно топилась. В прошлом кочевник-батрак, он года два назад пришел из тундры. Заведующий факторией отправил способного, расторопного юношу в Анадырь. Там Тынаэргин учился в школе и вступил в комсомол. Он влюблен в авиацию, его мечта — научиться летать. Я не собираюсь прослыть пророком, но увидите: этот парень будет пилотом! Каманин берет его в свою авиачасть…

На палубе «Смоленска» призывно зазвонил колокол. Не хотелось мне прерывать беседу с Небольсиным, но совестно было лишить его удовольствия послушать самодеятельный концерт. Собираясь в кают-компанию, пограничник вспомнил:

— Вот еще что: если решите писать о чукотских делах, не забудьте наш транспорт. Перевозками были заняты около тысячи собак. Лучшие упряжки пробежали больше десяти тысяч километров. Разумеется, такая работа отразилась на собаках, нам пришлось даже отменить традиционные первомайские соревнования упряжек…

Концерт уже начался. Не только кают-компания, но и все проходы были заполнены зрителями. «Прощальный, но не навсегда» — так туманно возвещали афиши — вечер самодеятельности собрал моряков, летчиков, челюскинцев, участников спасательных экспедиций. Сводный струнный оркестр, хор, «сибирский квартет», жонглеры, певцы, танцоры, фокусники показывали свое искусство; состязаясь в остроумных шутках, трое конферансье вели программу.

Торжественный вечер на пороге Берингова пролива затянулся за полночь.

КУРС — НА БОЛЬШУЮ ЗЕМЛЮ

Двадцать первого мая в бухте Провидения начался «разъезд». С первыми утренними лучами солнца ушел «Красин». Могучий ледокол двинулся к мысу Дежнева; оттуда его путь лежал в Ном. Следом за «Красиным» отправился к Уэлену «Сталинград».

Готовились к отплытию и моряки «Смоленска». Корабельные стрелы подхватывали со льда самолеты и переносили их на палубу. Вот капитан вызвал на мостик боцмана, отдал короткое приказание. Матросы спустились по трапу и стали выбирать ледовый якорь. Весело звякнул машинный телеграф. «Смоленск» развернулся и пошел к «воротам» бухты. Прощай, Берингов пролив! Наш курс — на юг, к Большой земле.

На палубе послышалось знакомое стрекотание — начала работать судовая радиостанция. Но, увы, журналистов еще накануне предупредили: телеграмм слишком много, для прессы установлен строгий «паёк» — каждому не более полутораста слов в сутки. На половине странички много не расскажешь! Полярники острили: «Заготовляйте корреспонденции в засол».

«Правда» была представлена на «Смоленске» двумя спецкорами; старательно работал для газеты заместитель начальника челюскинской экспедиции Иван Александрович Конусов. Прибыв со льдины в Ванкарем, он сразу же стал писать о событиях. Ивана Александровича в челюскинском коллективе очень любили, относились к нему с трогательной заботливостью. «У Вани больные легкие, его нельзя перегружать», — деликатно предупредил меня Бабушкин.

Когда я впервые заглянул в маленькую каюту Копусова, он сидел, закутавшись в пушистый плед, и просматривал мартовские номера «Правды», доставленные «Сталинградом» из Петропавловска.

— Вам не трудно воздержаться от курения? Врачи, видите ли, протестуют, — извиняющимся тоном сказал он и мучительно закашлялся; на бледно-желтом лице выступили алые пятна.

Из соседней каюты прибежал врач «Челюскина». Потянув носом воздух и с суровой подозрительностью взглянув на меня, он обратился к Копусову:

— Тебе ничего не требуется, Ванечка? Микстуру-то пьешь?

— Да, спасибо, все у меня есть… Вот уж не вовремя болезнь обострилась!

— Болезнь никогда не бывает ко времени, — внушительно произнес врач, подняв указательный палец.

Я спросил доктора о заболеваниях в лагере.

— Серьезных случаев у нас было немного, — сказал он. — У Шмидта грипп вскоре принял тяжелую форму и вызвал осложнения. Потом гриппом захворал метеоролог Николай Николаевич Комов: он часто навещал больного Отто Юльевича. А один из наших гурманов стал жертвой своего легкомыслия: объелся медвежатиной — польстился, понимаете, на сырую почку, — ну и проболел чудак больше двух месяцев.

— В лагере организм у каждого лучше сопротивлялся, — заметил Копусов. — А вот на берегу многие расклеились…

— Если потребуюсь, без стеснения стучи в стену, — сказал доктор, уходя.

— На льдине мы меньше всего занимались собой, да там как-то не ощущалась серьезность положения, — продолжал Копусов. — Только теперь сказывается пережитое.

Иван Александрович отдернул занавеску иллюминатора, и солнечные зайчики заплясали по стенам каюты.

— Вот и кончились льды. Скоро ли придется снова их увидеть? — проговорил Копусов. — Эх, иметь бы талант, чтобы по-настоящему написать о товарищах. Простые, смелые, преданные сердца!.. Такому коллективу никакой враг не страшен. Ведь у нас действительно не было паники. И страха, этакого противного, мелкого, животного страха за собственную шкуру не было. А тяжкие часы выпадали не раз.

Восхищение и гордость звучали в голосе Копусова, когда он говорил о мужестве своих товарищей. А о себе, об испытаниях, которые достались на его долю, и не упоминал…

Боясь утомить Ивана Александровича, я коротко изложил ему план: надо заполучить у челюскинцев возможно больше статей, рассказов, воспоминаний, чтобы из Петропавловска передать все это по радио в редакцию.

— Отлично! Наметим сейчас же темы и авторов, — сказал Копусов.

Спустя полчаса у нас был готов длинный список будущих очерков: «В ледовом плену» — автор капитан Воронин; «В ожидании катастрофы» — физик Факидов; «Агония корабля» — Копусов; «Последняя вахта», «Нити связи протянуты», «С киноаппаратом в Арктике»…

— Сколько набралось? — спросил Иван Александрович.

— Двадцать восемь. А напишут?

— Не сомневайтесь! Какой у нас срок?

— Дней пять-шесть. До Петропавловска придется еще переписать эти статьи телеграфным языком — со всеми «тчк», «зпт», «квч», убрать предлоги…

Иван Александрович не подвел редакцию: вскоре у него набралось больше тридцати статей, очерков и заметок челюскинцев, множество фотографий, оригинальные зарисовки Решетникова. Одни только выдержки из дневника штурмана Михаила Гавриловича Маркова составили около девяти тысяч слов. Никто из намеченных авторов не отказался написать для газеты.

Готовя очередной «литературный заказ», Копусов приглашал автора к себе в каюту:

— Вот что, дружище, карандаш и бумага у тебя найдутся?.. Хорошо. Садись в уголке и пиши для «Правды». Тема твоя…

— Да не умею я, Иван Александрович, сроду не приходилось, — клялся машинист, кочегар или матрос. — Увольте от этого дела.

— И я, представь себе, тоже боялся, что ничего у меня не получится, а попробовал — и вышло… Да, кстати, помнишь ты, как четырнадцатого февраля вытаскивали всякое добро из полыньи?

— А как же! С вельботом еще намаялись…

— Вот-вот, оно самое! Так ты все это, дружище, и опиши. Попросту, будто семье своей рассказываешь. А насчет стиля этого самого, насчет слога не опасайся — в редакции исправят. Ясно?

— Неловко как-то…

— Честное слово, осилишь! Чего доброго, еще иного журналиста за пояс заткнешь… Но только не тяни: даю тебе ровно три дня…

Это Иван Александрович был повинен в том, что обыкновенный карандаш стал на «Смоленске» дефицитным предметом; в дело шел любой огрызок. Конусов и сам пристрастился к корреспондентской работе; каждый вечер мы совместно писали очередную радиограмму в редакцию, предельно используя свой скудный радиопаек.

Когда Иван Александрович чувствовал себя лучше, он с увлечением говорил о будущих полярных экспедициях, завидовал товарищам, которые в эти дни готовились к походу на ледорезе «Литке» из Владивостока в Архангельск — по пути «Таймыра» и «Вайгача»…

За четыре дня «Смоленск» прошел больше тысячи миль на юг. Солнце грело по-летнему щедро, и полярники, отдыхающие на палубе, искали укрытия в тени. Давно ли они мечтали о теплых солнечных лучах!..

С восхода до заката слышался треск киносъемочных аппаратов. Четыре человека без устали вертели ручки и запускали «кинамки», торопясь запечатлеть на пленке все, что казалось им достойным внимания. Операторы бахвалились:

— Схватил Молокова! «Русскую» танцует. Сильно?

— А у меня Ляпидевский с Кариной на руках!

— Сентиментальности! Вот капитан Воронин со штурманом Марковым у карты Северного морского пути — это кадр!..

Главной темой разговоров стал Петропавловск. Если команда «Смоленска», сравнительно недавно оставившая Камчатку, радовалась предстоящему заходу в порт, что же говорить о полярниках, которые почти десять месяцев назад простились с Мурманском — последним городом на их ледовом пути! Одни предвкушали удовольствие прогулки по улицам Петропавловска, другие грезили настоящей парикмахерской. Иные втихомолку, чтобы не обидеть судовых коков, уговаривались сходить в ресторан и заказать какие-то невероятные блюда, Многих ждали встречи с друзьями по прежним походам. Готовилось массовое нашествие на книжные магазины.

Радиостанция «Смоленска» захлебывалась в потоке поздравительных телеграмм. Москвичи, киевляне, ленинградцы, иркутяне, харьковчане, алмаатинцы, севастопольцы, жители безвестных поселков и деревень приветствовали победителей Арктики.

Как-то вечером я разговорился с Молоковым. В среде полярников он прослыл молчаливым, замкнутым, но сам Василий Сергеевич возражал:

— Молва эта пошла обо мне с той поры, как мы целыми днями летали между Ванкаремом и лагерем. До разговоров ли в горячее время! Не я один, а все летчики в те дни были молчаливыми…

Неожиданно он заговорил о своем детстве:

— Для миллионов таких, как я, крестьянских и рабочих ребят жизнь была злою мачехой. Родная мать моя с темна дотемна работала, чтобы детей прокормить и самой не помереть с голоду. И я вот мальчонкой девяти лет уже зарабатывал на хлеб. До самой революции оставался неграмотным…

Молоков говорил быстро, возбужденно и взмахивал рукой, словно подрубая ствол дерева. Не думал я, что Василию Сергеевичу свойственна такая страстность, и с тех пор не называл его молчаливым. Этот эпитет больше подходил Сигизмунду Леваневскому.

На «Смоленске» он держался особняком, в кают-компании появлялся лишь за обедом, как правило — в последней смене. В часы заката его можно было видеть на корме. Скрестив руки, он долго смотрел, как темнеют краски океана и пенятся белые гребни. О чем размышлял этот сдержанный и малообщительный человек? Я не решался нарушить его одиночество, но однажды, когда Леваневский, поеживаясь от холода, возвращался с кормы, подошел к нему:

— Сигизмунд Александрович, необходимо побеседовать с вами. Назначьте, пожалуйста, время…

— О чем беседовать? — хмуро прервал он.

— О ваших полетах на Севере.

— По-моему, это излишне, — сказал летчик. — Если же вас интересует полет с Аляски…

— Конечно!

— …то я предпочитаю написать сам… Завтра в это время можете получить мою статью… А интервью я не люблю.

Леваневский был точен. Его аккуратные строки с тонко начертанными буквами заполнили две страницы. Статья была написана в стиле строгого отчета, но под конец летчик, видимо, отдался настроению и живо передал свои ощущения во время аварии в Колючинской губе: «Чувствую — машина проваливается. Успеваю накрутить до отказа стабилизатор. Выключаю контакт. И сразу слышу хрипящий звук: фюзеляж коснулся льда. Самолет бежит… В глазах потемнело… Очнулся, смотрю — Ушаков тормошит меня за плечо: «Ты жив, жив?» Вытащил меня из кабины. Вижу: по тужурке стекает кровь. Коснулся лица — руки в крови. Ушаков достал бутылочку с йодом, вылил на рассеченное место, разорвал белье и забинтовал мне голову…»

Около полуночи, сидя на койке в сумрачном носовом отсеке судна, я услышал шаги и разглядел Леваневского.

— Вы ко мне, Сигизмунд Александрович?

— Не спите? — спросил он дружелюбным тоном, в котором проскальзывало легкое смущение. — Еще не отправили в редакцию мою статью?

— Нет, передам из Петропавловска.

— Мне надо добавить несколько слов. Есть у вас карандаш?

Он встал под фонарем и, приложив листок к влажной переборке, стал писать.

— Разберете?

Поднеся листок к свету, я прочел:

«Тяжкое было падение, но еще тяжелее пробуждение. Побежденным себя не считаю».

Леваневский критически оглядел наше пристанище:

— Твиндек этот производит довольно отвратное впечатление, какая-то сырая яма. А впрочем, сюда приходят только ночевать…

— Что же вы там стоите, проходите в наш салон, — пригласил из полумрака мой сосед, Саша Святогоров.

— У вас, видимо, веселое общество, — заметил Леваневский, присаживаясь на край койки.

— Да вы заглядывайте почаще, Сигизмунд Александрович, — сказал Святогоров. — Днем у нас светло и почти уютно.

На лицо Леваневского легла тень, он внезапно поднялся:

— Когда будете посылать статью, предупредите, пожалуйста, редакцию, что я прошу не сокращать последнюю часть, для меня это важно.

Мы вышли на палубу. Из кают-компании доносился обычный гомон.

— Зайдем, Сигизмунд Александрович?

— Нет, не охотник я до галдежа.

В кают-компании Анатолий Ляпидевский и его штурман Лев Петров сражались в «козла», бросая победоносные взоры на Доронина и Талышева. В углу за столиком сидел нахохлившийся Водопьянов, а над ним с лукавой усмешкой склонился Кренкель:

— У тебя, Мишенька, видать, самый сенокос. Каковы нынче травы?

— Ладно, будет тебе острить! — буркнул Водопьянов, продолжая писать. — Всё смешки да хаханьки…

— Какой смех! Дело нешуточное: из Москвы отправился летчик Водопьянов, а возвращается новое светило художественной литературы. Когда же ты одаришь человечество своим гениальным творением?

— Отвяжись, говорю!..

Большое общество собрал вокруг себя Михаил Сергеевна Бабушкин. Всюду, где появлялся этот обаятельный, задушевный человек, становилось весело. Редко приходилось видеть его хмурым.

До того как стать знаменитым полярным пилотом, Михаил Сергеевич прошел большую жизненную школу: работал мальчиком на посылках, учеником жестянщика, киномехаником, электромонтером. Он был в числе первых четырех русских солдат, обученных летному искусству в 1915 году, когда авиационным частям на германском фронте срочно потребовалось пополнение.

Бабушкин и пилот Томашевский первые применили самолет для разведки морского зверя. Каждую весну Михаил Сергеевич прилетал в горло Белого моря, на остров Моржовец. Поднимаясь в воздух на маленькой амфибии, он отыскивал лежбища гренландского тюленя и наводил на них суда.

В 1928 году Михаил Сергеевич прославился своими полетами при поисках экипажа дирижабля «Италия». Он доказал возможность посадки на дрейфующие льды.

Полярники говорили: «Бабушкину сорок лет, но его энергии и сердца достало бы на двух двадцатилетних». На «Смоленске» Михаила Сергеевича постоянно окружала молодежь. Кипели споры, рождались дерзкие замыслы покорения Центральной Арктики.

Я вернулся на палубу и между громоздкими ящиками стал пробираться к люку твиндека. Теплый южный ветер развел крутую зыбь, нос «Смоленска» захлестывали волны. В бархатнотемной чаше неба полыхали и падали звезды, чертя сверкающий след до горизонта. Еще одна ночь — и мы на Камчатке! Кажется, самый долгий путь — до Петропавловска, а там уже недалеко и Москва…

Заглянув в радиорубку, я отправил две телеграммы. Сообщил командованию камчатских пограничников, что везу более тридцати статей челюскинцев для газеты и прошу, если позволит погода, выслать навстречу легкий самолет-амфибию либо моторный катер. Другая телеграмма была адресована камчатским связистам; меня беспокоило, справится ли петропавловская радиостанция с таким обилием корреспонденции. Начальник рации ответил немедленно: связь с Хабаровском поддерживается несколькими аппаратами, гарантирована быстрая передача пятидесяти тысяч слов.

Погода разрушила мои надежды — океан не утихал, и на самолет нечего было рассчитывать. «Смоленск» приближался к Петропавловску. Там пачками взлетали зеленые, красные, белые ракеты. Мы замедлили ход и невдалеке от обрывистого берега стали на якорь в бухте.

До города, скрытого за скалой, полторы-две мили. В порт мы войдем лишь утром. Неужели и катер не пришлют?.. Одиннадцатый час, палуба опустела. Утесы принимают причудливые формы, всплески моря напоминают шум мотора… Еще четверть часа… Ждать больше нечего. С досадливым чувством поплелся я в твиндек…

— Эй, на «Смоленске»! — слышится глухой голос за бортом.

Не веря своим ушам, подбегаю:

— Катер? Пограничники?

— А вы кто? — спрашивает тот же голос.

— Корреспондент газеты…

— За вами и прибыли.

Стучусь в каюту Копусова. Он выходит вместе с механиком Колесниченко. За борт перекинут легкий веревочный трап, пограничники на катере придерживают его нижний конец. Сунув глубже под бушлат пакет с материалами, лезу через борт, нащупываю ногой скользкую перекладину трапа. Он раскачивается, деревяшки так и норовят выскочить из-под сапог — неприятный спуск! Сильные руки подхватывают меня:

— Здравствуйте, товарищ!

Укутав шею теплым шарфом, спускается Копусов.

— Ну и трусил же я, что доктор зачалит! — улыбается Иван Александрович.

Через полминуты к нам присоединяется Колесниченко.

Аппаратная петропавловской радиостанции ярко освещена. «У вас только двенадцать тысяч слов? — разочарованы связисты. — Да это нам на один зубок! Утром добавите? Добро!»

Первой уходит наша с Копусовым радиограмма о прибытии «Смоленска» в Петропавловск. За ней — выдержки из дневника Маркова. До рассвета надо продиктовать машинисткам еще пять-шесть статей… В Москве сейчас три часа дня, значит, в завтрашней газете читатели увидят начало марковского дневника…

Теплое, солнечное утро. Из-за сопок появилась эскадрилья самолетов. Навстречу «Смоленску» вышла флотилия кораблей, пестро расцвеченных флагами. Население Петропавловска высыпало на берег.

Мне вручают радиограмму из редакции: корреспонденции получены, дневник Маркова начали печатать, Копусову — благодарность за активную работу для «Правды». Спустя два часа — новая «молния»: по заданию редакции завтра из Хабаровска в Петропавловск стартует летающая лодка «С-55»; надо подготовить все материалы и вручить их командиру машины.

Днем, когда в городском театре шло торжественное заседание, в порту ошвартовался «Красин». Вскоре в фойе появился средних лет человек в надетой набекрень фуражке морского летчика и в светло-коричневой кожанке. Поравнявшись со мной, он вежливо козырнул и, поглаживая коротко подстриженные усики, спросил баском:

— Вы москвич?.. Не знаете ли, Виктор Львович Галышев здесь?

— Он в президиуме, на сцене.

Не трудно было догадаться, что это Маврикий Слепнев.

— Выступления не окончились? Отлично. Успею. Впечатлений масса! Вы фотограф, кинооператор, журналист? Простите, ваша фамилия? Значит, плывем вместе! Ну, я пошел… Как это в «Онегине»? «Он возвратился и попал, как Чацкий, с корабля на бал…»

Словоохотливый и общительный летчик направился в зал. Оттуда послышались аплодисменты.

В фойе стремглав влетел Розенфельд:

— Опять встретились! Третий раз в этом месяце.

— Как сходили на Аляску?

— Погоди, все расскажу. Сейчас был на радиостанции. Сюда идет «Сучан», везет почту из Владивостока, московские газеты…

Миша сыпал новостями, перескакивая с темы на тему. Красноречиво описал поход на Аляску. Несколькими штрихами метко охарактеризовал Слепнева. Мимоходом вспомнил об индейце Эли, с которым познакомился в Номе, и о старике греке, по фамилии Грамматика, просившем, чтобы его «за любую плату» доставили в Европу.

— Интересно на Аляске? — спросил я.

Мой приятель скорчил гримасу:

— Я-то воображал: Ном, Ном!.. Маленький провинциальный городок. Зеленая скука. Рай для сплетников: в Номе каждая собака знает, что получила на обед соседская кошка…

Появился Борис Изаков.

— Завтра лечу в Москву, — сказал он.

— Как? С кем?

— Очень просто — самолетами. Переходя с одной машины на другую, я рассчитываю попасть из Хабаровска в Москву за пять суток.

— А как же до Хабаровска? — ревниво допрашивал Розенфельд.

— На летающей лодке «С-55».

— Вот удача! Совершить перелет Камчатка — Москва! Будет о чем написать…

От окраины Петропавловска по склону сопки черной змейкой вилась тропа, теряясь на вершине среди пятен побуревшего снега. В долине по-весеннему журчал ручей. У подножия сопки он вливался в бурный поток, с гулом стремившийся к бухте. Ветер гнал густые клубы тумана… Каково сейчас над холодным Охотским морем? Где хабаровская летающая лодка? Прибудет ли она сегодня?..

Поднялись на вершину. Михаил Сергеевич Бабушкин, запрятав ладони в широкие рукава кожанки, уселся на почерневшем пне. Сощурив глаза, он подставил обнаженную голову солнечным лучам.

Бабушкин восхищался открывающимися видами и искал в них сходство с живописными уголками родного Подмосковья, вспоминал о своих странствиях, с нежностью говорил о семье. По стоило мне заикнуться о полетах в Арктике, как летчик погрустнел:

— Не надо, право, такая благодать вокруг!

Близился полдень, когда мы двинулись в обратный путь. Тропинка вывела нас на узкую улочку окраины. Повстречав группу полярников, мы вместе направились к «Смоленску». Чукчанка Вера с любопытством осматривалась, все казалось ей удивительным: двухэтажные и даже трехэтажные здания, магазины, океанские суда, шумная толпа. Михаил Сергеевич рисовал девушке жизнь большого мира, с которым ей предстояло познакомиться.

— Послушайте, — сказала Вера, — где-то работает большой мотор.

— Вероятно, на лесопилке, — заметил Конусов.

— Погодите, погодите, — прислушался Бабушкин. — Летит хабаровская «гидра»!

Из-за сопки вынырнула двухмоторная летающая лодка. Ее голубая окраска сливалась с цветом неба. Машина коснулась воды в центре бухты и понеслась по ее глади. От берега, пыхтя и чихая, к самолету двинулся катер.

Я заторопился на пароход. В кают-компании накрывали стол для хабаровских гостей.

— Штурман летающей лодки «С-55», — представился прибывший на катере светловолосый молодой человек с колючими серыми глазами. — Где журналист Изаков?

— Сейчас явится. Когда летите обратно? — спросил я.

— Через час двадцать. В Хабаровск сегодня не успеем, придется заночевать на западном побережье Камчатки… А вот и командир самолета.

В кают-компанию вошел мужчина лет сорока пяти; Водопьянов, Ляпидевский, Доронин, Святогоров обступили его, посыпались вопросы:

— Где летает «черный» Иванов? Что делает старик Мауно? А как Илья Мазурук?..

Передав Изакову пакет для редакции, я помчался отыскивать фотографа Новицкого и челюскинского кинооператора Аркадия Шафрана. Найти их можно было в лаборатории «Камчатской правды» либо в местной артельной фотографии с вывеской «Ателья».

Лаборатория занимала получердачное помещение, куда вела расшатанная винтовая лестница. Поднимаясь, я услышал журчание Новицкого:

— Я ему, значит, говорю — нет аппетита, и точка! А доктор…

— Петр Карлович, снимки готовы? — крикнул я. — Самолет уходит!

— Всякому овощу — свое время, — наставительно вымолвил Новицкий и снова обратился к Шафрану: — А доктор, стало быть, свое. «Медвежатина, говорит, штука отменная, но в неумеренных дозах…»

— Самолет уйдет без ваших снимков, — простонал я. — Петр Карлович, где негативы?

— Мокнут, — с убийственным хладнокровием ответил фотограф, погружая толстый палец в ванночку с мутной жидкостью. Затем, указав на деревяшку, с которой свисали змеившиеся ленты, так же невозмутимо добавил: — А эти сохнут.

— Предупреждаю, что самолет уйдет, и снимки останутся при вас. Читатели увидят их в лучшем случае через месяц!

Новицкого проняло:

— Аркадий, где спирт? И чего ты канителишься, не понимаю!

Шафран протянул ему пузырек:

— Мои снимки высохли, сейчас буду упаковывать.

— А я? А мои? Это, голуба, не по-товарищески!

Я всячески тороплю фотографа и наконец, вырвав из его рук пакет, скатываюсь по закруглениям лестницы… До берега близко, но летающая лодка стоит на той стороне «ковша». Найду ли я катер, чтобы переправиться?

Во весь дух бегу по изогнутой улице. Неужели самолет уйдет минута в минуту? Нельзя же оставить читателей без этих злободневных снимков!

…Портовые строения скрывают уголок бухты, где стоит летающая лодка. Улица поднимается в гору, бежать трудно. До вылета минут пять-шесть… Огибаю длинное здание портового склада… Слышу гул моторов, работающих на малых оборотах. Кончено, опоздал! Летающая лодка выруливает к центру бухты — на старт…

В сотне метров вижу катерок, подле него — трое людей. Прижав локтем заветный пакет, мчусь по отлогому каменистому берегу, хватаю за рукав бородача в клеенчатом плаще:

— Выручайте! Важные материалы… В Москву… Для газеты… Надо передать на самолет…

Люди переглядываются, будто не понимая моей взволнованной речи.

— Однако, айдате! — неожиданно откликается бородач.

Паренек лет четырнадцати с кошачьей ловкостью прыгает на катер. Другой, постарше, упираясь ногами в податливую прибрежную гальку, сталкивает его с мели.

— Не мешкай, однако, — зовет меня суровый дядя в плаще и кивает подростку: — Запускай, Елеся!

Летающая лодка отошла уже за полмили и разворачивается. Еще бы пять минуток!..

Чернобородый оттолкнулся багром, катер описал полукруг и побежал, набирая скорость. Но тут я с ужасом увидел и еще явственнее услышал, как бешено закрутились винты гидроплана: «С-55» пошел на взлет. С отчаянием наблюдал я за летающей лодкой. Сейчас она оторвется! Испорчена корреспондентская работа двух месяцев!..

Но что за чудо — моторы заглохли! Из люка летающей лодки высунулась чья-то фигура; вероятно, это механик. Он пробирается к мотору, хлопочет возле него и внезапно, как театральный Мефистофель, проваливается в люк. Самолет снова разворачивает на старт.

Нет, теперь не упустим! Бородач ведет катер наперерез гидроплану. Правильный маневр! Летчик, понятно, не будет стартовать, когда на его пути маячит неожиданное препятствие. Елеся вскочил и усердно машет кепкой. Остается с четверть километра… Нас заметили! Винты замедлили бег. Летающая лодка мерно покачивается на волнах. Не убавляя скорости, человек в плаще направляет к ней катер.

— Куда, че-е-рти-и-и! Сво-ра-чи-вай! — орет в рупор механик.

Сменив курс, идем малым ходом параллельно стартовой линии.

— Стой!.. Гондолу разобьете! Стой! — слышен голос остроглазого штурмана. — Что у вас там?

— Материалы для Москвы.

Катер медленно приближается к летающей лодке, оттуда несется рев:

— Тише, отсек продырявите! Руками упирайтесь…

Четыре пары рук предотвращают столкновение.

Из люка появляется голова Изакова. Передаю пакет:

— Здесь снимки… Привет Москве!

Гора с плеч…

Голубой «С-55» стартует, унося на борту моего товарища. В Хабаровске он пересядет на «Р-5». Специальные самолеты, заказанные редакцией, ожидают его на всей трассе. Через несколько суток Борис Изаков войдет в кабинет редактора и положит на стол челюскинские пакеты. Минует еще одна ночь, и миллионы людей будут читать рассказы полярников о челюскинской эпопее, рассматривать рисунки Решетникова и редкие фотографии, заснятые в ледовом лагере Чукотского моря…

Более тридцати лет прошло с тех пор. Тогда перелет Изакова представлялся нам настоящей воздушной экспедицией. А сегодня любой советский гражданин, купив билет в кассе Аэрофлота, может попасть из Петропавловска в Москву часов за четырнадцать-пятнадцать.

— Доставили пакет, однако, — улыбнулся бородач, когда нос катера заскрипел на прибрежной гальке.

— Как только отблагодарить вас?

— Ничего не требуется, а на добром слове — спасибо.

Я не решался предложить этим людям деньги, но хотелось чем-то выразить признательность. Достал из кармана деревянный портсигар работы вятских кустарей:

— Кто курящий?

— Я, однако, не занимаюсь, а Елеське рано, — сказал человек в плаще. — Вон Фрол дым пущает.

Я протянул Фролу портсигар:

— Будете вспоминать, как за самолетом гонялись…

Снова мы в Тихом океане — последний переход.

В кают-компании неумолчно стучали костяшки домино; Ляпидевский под собственный аккомпанемент баском напевал «В гавани, в далекой гавани»; внезапно появлялся и, скептически пожав плечами, тотчас же исчезал Сигизмунд Леваневский; изредка заглядывал Каманин, холодным взором окидывал сборище, словно укоряя: «Не делом, товарищи, занимаетесь!»; перед сном, на руках у матери, кают-компанию навещала самая юная пассажирка — Карина Васильева; заходил Бабушкин, чукчанка Вера; ероша волосы, страдал над рукописью Михаил Водопьянов, а друзья, имея в виду ее необыкновенные размеры, участливо расспрашивали: «На каком километре держишь?..»

Обычно после ужина собирал общество «аляскинский гость» Маврикий Слепнев; он рассказывал забавные и трагические эпизоды своей богатой приключениями летной жизни. Случайно открылись его незаурядные литературные способности. Было это так. Пришла радиограмма из редакции: собрать рассказы о полетах всех семи Героев Советского Союза — тысячу строк — и передать телеграфом из Владивостока. Темы рассказов — по выбору летчиков. Я попросил Слепнева уделить время для беседы. «Не надо, — ответил летчик, — сам напишу». Оказывается, с такой просьбой к нему уже обращались корреспондент «Известий» Борис Громов и, конечно, вездесущий Миша Розенфельд.

— Вы, друзья, представляете три газеты, — сказал Маврикий Трофимович, — значит, за мной три оригинальные статьи. Заготовки уже сделаны.

Он уселся за портативную машинку и писал, почти не отрываясь. Из-под валика машинки одна за другой вылетали страницы. Временами он задумывался, решительно рвал лист или перечеркивал карандашом напечатанное и принимался за новый вариант. Слепнев работал шесть часов подряд.

— Готово. Три очерка, строк по двести. «Траурный флаг на борту», о поисках американских пилотов, — для «Известий». «Прыжок над Беринг-стримом» — моему другу Мише, в «Комсомолку». «К людям на льдине», тема, надеюсь, понятна без комментариев, — для «Правды».

Слепнева попросили прочитать вслух, и он, выбрав очерк «К людям на льдине», выразительно начал:

— Браво, Маврикий! — не удержался Бабушкин, вспомнив, вероятно, свою молодость, Гатчину и Петроградский аэродром, где он почти одновременно со Слепневым начал авиационную жизнь.

Маврикий Трофимович кивнул старому приятелю и продолжал:

Слепнев умолк, закуривая, а затем продолжал:

Собирая листы и не глядя на слушателей, Слепнев с неожиданным смущением сказал:

— Вот и все. Приемлемо или… в корзину?

— Отлично!.. Да ты, оказывается, очеркист… Читай еще!

«Смоленск» резал крутые волны, и брызги рассыпались по палубе. Позади, словно хмурые тучи, темнели горы Курильских островов. Мы держали курс к Лаперузову проливу.

— Хорошо в такую погоду в теплой комнате, за чашкой крепкого чая, — мечтательно вздохнул кто-то из обитателей кают-компании.

— Третий час, пора по койкам, — заметил Саша Святогоров.

Он с усилием приоткрыл дверь, но тут же подался назад, не устояв перед напором упругого ветра.

Поочередно мы протиснулись на скользкую палубу.

Все вокруг издавало тревожные звуки: гремела якорная цепь, завывало в антенне, хлопала оторвавшаяся доска самолетного ящика, беспокойно гудели тугие снасти. На трапе, ведущем в твиндек, хлюпала вода, лампочка погасла.

Нащупывая нетвердыми ногами ступени, мы спустились в свои апартаменты. Возле деревянной урны в тусклом световом кругу резвились крысы. Услышав шаги, они шмыгнули в темный угол.

— Где идем? — спросил хриплый голос.

— В Охотском.

— А вы чего ночами бродите, беспокоите людей? — проворчал невидимый твиндечный житель и с кряхтением заворочался.

Не раздеваясь, мы с Сашей повалились на койки.

Разбудили нас знакомые голоса:

— Лаперузов прошли?

— Ишь какой прыткий! Только к вечеру, может, выйдем в Японское море.

— А крепко подкидывает…

В круглые глазницы иллюминаторов вливался желтый свет. Утренние лучи проникли в мрачный треугольник твиндека. Пароход раскачивался, как люлька. По стеклам иллюминаторов ползли крупные капли. Палубу словно окатили из шлангов. Завывала сирена; густые, протяжные сигналы сменялись частыми, отрывистыми, напоминающими урчание потревоженного зверя. В порозовевшем тумане промелькнула рыбацкая шхуна. Осунувшиеся и пожелтевшие путешественники выбирались на палубу.

И еще одна ночь миновала — последняя. «Смоленск» приближался к Владивостоку. Показался остров Русский. Сновали кунгасы, моторные лодки, буксиры. Метрах в десяти пронесся парусник; моряк в дождевике крикнул в рупор: «Привет героям!» Над бухтой Золотой Рог взлетел военный гидроплан. Пилот снизился чуть ли не до верхушек мачт и с крутого виража, изловчившись, кинул охапку цветов. Ландыши и сирень мягко шлепнулись на палубу.

Навстречу шел военный корабль: флот Тихого океана приветствовал победителей Арктики. Казалось, что вдоль палубы протянуты белоснежные полосы — то были шеренги матросов в летних форменках. На горизонте возникли три облачка: вздымая водяные завесы, мчались торпедные катера. С нарастающим гулом приближалась воздушная эскадрилья. Из бухты двигалось несчетное число судов, их вел старый ледокол «Добрыня Никитич». Встреченный стоголосым хором гудков, «Смоленск» вошел в порт.

Вот он — красавец Владивосток, столица Советского Приморья! Чудится, будто зеленый амфитеатр окрестных сопок устлан гигантским пестрым ковром, — там десятки тысяч горожан ожидают полярников.

Сжимая ладонями поручни, Бабушкин всматривается в толпу на берегу. Побледневший Каманин, стараясь скрыть волнение, нагнул голову. Задумчиво глядит Владимир Иванович Воронин…

— Папа, ты не видишь меня? — прозвенел в толпе обиженный детский голосок. — Это ж я, папа! Да гляди же сюда!..

Размахивая ручонками, Аркаша Каманин бежит по трапу и попадает в объятия отца…

Ровно через десять лет я снова стал свидетелем встречи отца и сына Каманиных. Было это весною 1944 года на военном аэродроме близ провинциального польского городка. Войска Первого Украинского фронта вышибли гитлеровцев с советской земли и гнали дальше на запад. Истерзанная Польша освобождалась от фашистских оккупантов. Будучи военным корреспондентом, я приехал с советским генералом, командующим соединением штурмовой авиации, на полевой аэродром.

Только что к зеленым липам, под прикрытие их крои, подрулил связной самолет.

Юноша-летчик с погонами сержанта выскочил из кабины и быстрым шагом пошел к землянке, но остановился, завидев командующего.

— Летал? — спросил генерал, едва заметно улыбаясь.

— Так точно! Доставил пакет в дивизию.

— Отметишься у дежурного, возвращайся — отвезу тебя, — сказал командующий и обратился ко мне: — Не узнали? Конечно, десять лет прошло… А ведь с этим пареньком вы ехали от Владивостока до Москвы. Надеюсь, помните челюскинский поезд?.. Этот летчик — мой сын Аркадий…

В 1934 году Николай Каманин писал: «Я буду учиться, воспитывая в себе смелость, совершенствуя свое летное искусство. И если кто-либо посмеет занести руку над нашей родиной, я поднимусь со своим соединением в воздух, полечу, куда прикажут, в любую точку земного шара, буду стрелять и бомбить так, чтобы отбить охоту к нападению на СССР».

Все эти десять лет летчик упорно учился, накапливал воинский опыт. Из лейтенанта он стал генерал-лейтенантом, командиром корпуса. И он сдержал слово, данное народу, партии, родине: в дни Отечественной войны Николай Каманин водил соединение штурмовиков, прозванных фашистами «черная смерть».

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ПОЕЗД

У перрона Владивостокского вокзала стоял специальный поезд. Почти десять тысяч километров до Москвы он должен был пройти за семь с половиной суток. До отхода оставалось минут двадцать, когда на перроне появились двое молодых людей. Первый, с блуждающим взглядом и взъерошенной шевелюрой, торопливо бежал вдоль состава, размахивая металлическим штативом и ежесекундно спрашивая: «Где комендант экспресса?.. Скажите, где комендант?» Другой, в кепке, сдвинутой на вытянутый нос, и в ватной куртке, обливаясь потом, со скорбным выражением плелся позади, таща на спине чудовищно раздувшийся запыленный рюкзак.

— Тот, со штативом, несомненно фотограф, — критически разглядывая незнакомцев, заметил Слепнев. — А этот, в кепи, должно быть, его помощник.

Человек со штативом подскочил к нашему вагону и схватил летчика за пуговицу кителя.

— Вы комендант? — вскричал он, угрожающе размахивая металлической треногой.

— По каким признакам вы судите? — уклончиво и с иронической любезностью спросил Слепнев, отступая на шаг.

— Дайте мне коменданта поезда! Почему возле состава нет коменданта? Беспорядок!

— Кому я понадобился? — спросил немолодой железнодорожник, выходя из тамбура. — Я начальник поезда…

— Стойте на месте! Нет, спуститесь на одну ступеньку. Экий вы, право! Вот так, так…

— Но-но… Кто вы такой? Куда вы меня тащите? — робко сопротивлялся железнодорожник.

Отпрянув назад и кинув штатив «второму номеру», курчавый незнакомец выхватил из футляра фотоаппарат.

— Стойте же! — вскричал он, приседая. Щелк…— Мерси! Как ваша фамилия, товарищ начальник?

— Послушайте, кто вы такой?

— Как, разве вам не вручили мою «молнию»? Я телеграфировал. Наш самолет присел из-за тумана километрах в шестидесяти отсюда. Я просил немножко задержать отправку экспресса — до нашего прибытия, на полчасика…

— Какая мелочь — полчасика, — язвительно перебил начальник поезда.

— Правда? Я сразу, как увидел вас, подумал: с этим человеком работать можно, — снисходительно сказал фотограф, впадая в фамильярный тон.

— Но откуда вы все-таки? Кто вы?

— Из Свердловска, фотокорреспондент газеты «Уральский рабочий» Виктор Темин, вот документ… А это — репортер Тюпик, москвич, очень приличный человек, между прочим. Сейчас мы озабочены вопросом о месте, о своей, так сказать, жилплощади. Мне, как фотографу, конечно, было бы недурно получить отдельное купе — знаете, проявление, закрепление и тому подобное, но если у вас перегруз, готов ехать даже в тамбуре. Мы люди не гордые. Верно, Тюник?

— Пройдите пока в этот вагон — к журналистам, а в пути посмотрим, — сдерживая смех, сказал начальник поезда. — Но предупреждаю — будет тесновато.

— В тесноте, да не в обиде, — шаркнул ногой фотограф и, повернувшись к своему спутнику, который стоял недвижимо и безмолвно, скомандовал: — Тюпик, за мной!

— Ну и подвижной этот уралец — ртуть! — проговорил Слепнев.

С тех пор за Теминым закрепилось прозвище «Ртуть».

Специальный поезд тронулся в путь, сопровождаемый горячими приветствиями жителей Владивостока, заполнивших перрон, вокзальную площадь и прилегающие к ней улицы.

Полярники стояли у окон, прижимая к груди огромные букеты и раскланиваясь во все стороны. За последние сутки оранжереи и цветники города опустели. Корзинки и букеты лежали на диванах, столиках, полках, заполняли проходы и багажные отделения, а кто-то ухитрился подвесить веточку махровой сирени к вентилятору на потолке. Боясь повредить цветы, пассажиры передвигались на цыпочках, как балерины.

Вынырнув из дымного жерла тоннеля, экспресс понесся вдоль пригорода. По обе стороны — на склонах выемок, на мостиках, виадуках, на крышах домов и сараев — стояли провожающие. Поезд мчался по живому коридору. Люди размахивали платками, подкидывали вверх шляпы, что-то кричали. Мелькали тысячи лиц — восторженных, доброжелательных, любопытствующих. И всю ночь, как только поезд замедлял ход у очередной станции, в окна вагонов врывался гром оркестров, раскаты «ура» и дружные вызовы: «Ка-пи-та-на Во-ро-ни-на! Мо-ло-ко-ва! Ба-буш-ки-на-а!» Не зная, что Шмидт, доставленный Слепневым на Аляску, после лечения вернулся через Соединенные Штаты в Москву, встречающие настойчиво требовали: «Отто Юльевича! Шмидта просим!..»

Полярникам вручали на остановках пачки телеграмм. Жители городов, лежащих на магистрали Владивосток — Москва, приглашали задержаться у них хотя бы на несколько часов: об этом же просили и города, расположенные далеко в стороне: Горький, Саратов, Алма-Ата…

Телеграф небольшой таежной станции принял депешу от В. В. Куйбышева, назвавшего Воронина доблестным капитаном.

Владимиру Ивановичу показали телеграмму. Он вспыхнул, вышел в коридор и долго стоял у окна, переживая свою радость; кто-то видел, как сдержанный, волевой моряк утирал платком глаза.

Пятьдесят тысяч горожан и колхозников из окрестных селений ждали поезд на привокзальной площади Хабаровска. Не успел экспресс остановиться, как в тамбуры и окна полетели букеты.

К поезду направилась оригинальная процессия: шесть человек торжественно несли деревянный щит, на котором возвышался невероятных размеров торт. Хабаровские кондитеры соорудили «Челюскина», зажатого во льдах: сливочные льдины надвигались на шоколадный корабль; из трещины, выложенной марципаном, высунулся сахарный медведь; с палубы глядели кремовые люди; не забыли кондитеры и бабушкинскую «шаврушку»…

— Весит тридцать килограммов, — с важностью сказал один из авторов внушительного произведения.

ТАСС упомянуло о двухпудовом торте в очередном «Вестнике» для областных газет.

В городах на нашем пути, узнав о хабаровском торте, рассудили, по-видимому, так: «А у нас разве нет кондитеров? Да наши хабаровских обставят!..» И началось! Чита поднесла полярникам скульптуру из шоколада, крема, теста и халвы на тему «В ледовом лагере» шириною в полтора метра, причем сахарные радиомачты возвышались на шестьдесят сантиметров над уровнем океана. Иркутский торт весил около сорока килограммов и изображал «Аэродром в Ванкареме». А красноярские кондитеры вылепили рельефную карту Северного Ледовитого океана; чтобы протащить карту-торт в вагон, пришлось с болью в сердце разрезать ее надвое по меридиану мыса Челюскин.

День ото дня и час от часа увеличивался «корреспондентский корпус» необыкновенного поезда. В Хабаровске к нам присоединились трое, на станции Бочкарево еще двое, в Чите подсели четверо, а дальше мы перестали считать. Каждое утро обнаруживались новые журналисты. В четырехместном корреспондентском купе обитало более двадцати человек; отдыхали посменно. У журналистов, которые ехали с Чукотки, напряженная работа была уже позади, но нашим товарищам, встретившим поезд в Приморье или в Сибири, приходилось нелегко: им надо было завязать знакомства с полярниками, расспросить их и тут же, в пути, писать корреспонденции. Отдыхали не более трех-четырех часов в сутки, где придется, и все время передвигались по составу, используя любую возможность побеседовать с летчиками и челюскинцами, узнать что-то новое об арктической эпопее.

Далеко за полночь. В коридоре на откидном стуле сидит, ссутулясь, молодой корреспондент ростовской газеты Юрий Таранов. Папка на коленях заменяет ему письменный стол. В левой руке у него блокнот, в правой — авторучка. Скоро рассвет, надо торопиться, пока не началась утренняя суета. Его клонит ко сну, тело обмякло, и, когда вагон на повороте дергается, Юрию приходится делать усилие, чтобы не свалиться со своего неудобного стула. Он пишет сразу телеграфным языком:

«Ростов-Дон редакция Молот — Передаю рассказ пекаря Челюскина Агапитова квч Булочная ледового лагеря квч абзац Шестого марта барак разорвало зпт вместе ним погибло мое хлебопекарное заведение зпт запасы сухарей кончаются тчк Конусов приказал изготовить оставшейся муки лапшу тчк Устроили стол зпт фанерные противни тире макаронная фабрика заработала тчк Вчетвером за десять дней превратили в лапшу пять кулей белой муки…»

Завтра представления ростовчан о быте лагеря пополнятся новыми подробностями. Но никто из читателей «Молота» не узнает, как далась автору эта заметка, а быть может, и само его имя останется неизвестным…

Беспощадно щелкая «ФЭДом», Ртуть за первые два дня извел добрый десяток катушек пленки. Он снимал как одержимый из всех мыслимых и немыслимых положений: стоя, лежа, на корточках, сидя, коленопреклоненно; снимал из тамбура, из окон вагона, с крыши вокзала, а один перегон проехал на передней площадке паровоза, неведомо для чего созерцая набегающие рельсы, которые под конец тоже заснял. Популярную Карину он перетаскивал с рук на руки — от капитана Воронина и Ляпидевского до уборщика Лепихина, пока девочка не раскапризничалась.

К исходу вторых суток Темин заметно присмирел. Вечером видели, как он шушукался с начальником поезда, глядя на него умильными глазами и влюбленно прикладывая ладони к груди. На рассвете фотограф тигровой походкой прохаживался у порога комендантского купе. Перехватив рослого железнодорожника, он приподнялся на носках и зашептал ему на ухо с такой пылкостью, что слышно было в противоположном конце вагона:

— Что вам стоит! Я поговорю с машинистом, он нагонит эти десять минут… Согласны?.. Вижу, что согласны. Ура! Век не забуду!..

Подпрыгивая, он понесся по вагонам оповещать о предстоящем событии. Фотограф отчаянно торопился и выпаливал свою весть не переводя дыхания, и чем больше он распространялся, тем туманнее становилась суть дела. Все разъяснилось, когда диктор поездного радиоузла спокойно и внятно сказал:

— Товарищи, послушайте извещение. Ровно в одиннадцать часов дня наш поезд будет остановлен в пути, на перегоне, для фотосъемок. Просьба ко всем полярникам и героям-летчикам заблаговременно собраться в ресторане и соседних с ним вагонах.

— Явка обязательна! — вырвалось из репродукторов грозное теминское предупреждение.

Экспресс мчался в глубокой выемке, прорезавшей забайкальские сопки. Пассажиры потянулись к середине состава. В десять часов пятьдесят восемь минут машинист умерил ход, поезд остановился. Фотограф первый соскочил на землю и голосом боцмана, объявляющего аврал, завопил:

— Сюда! Скорее ко мне! Дорога каждая секунда!..

Он метался во все стороны, но и в самой его суетливости была какая-то система. По-видимому, это и помогло ему за две минуты выстроить всех челюскинцев вдоль вагона. И пошло: раз — щёлк, два — щёлк…

— Товарищи летчики, прошу ко мне!

Расставив семерых Героев Советского Союза на подножках вагона, он трижды щелкнул; перестроил их в одну шеренгу и снова защелкал; потом — полукольцом, тесной группой, парами…

— Заканчивайте, отправляемся, — предупредил начальник поезда.

— Вот и готово, вот и все, — приговаривал взъерошенный, восхищенный удачей фотограф. — Спасибо вам, товарищи, спасибо!..

Спустя несколько часов он вылетел из Читы на Урал. Когда экспресс прибыл в Свердловск, Виктор Темин встретил нас на вокзале с пачкой газет «Уральский рабочий». Его уникальные снимки были уже напечатаны. Он оказался единственным фотокорреспондентом, которому удалось в пути заснять группы летчиков и челюскинцев; на станциях, в сутолоке встреч, это не представлялось возможным, а из Москвы участники эпопеи разъехались во все концы страны.

Поезд приближался к столице. Полярников встречали авиационные эскадрильи. Московский диктор торжественно читал:

И вот — Москва, мыслями о которой жили полярники и в тяжкие часы невзгод, и в дни радости. Отсюда протянулась к ним надежная рука помощи.

Как волнует моих спутников приветственный гул людских волн, заливающих площадь Белорусского вокзала, нарядную улицу Горького!

Увитые гирляндами цветов, открытые автомобили медленно движутся по главной столичной магистрали к Красной площади. Белый вихрь листовок… Цветами покрылся асфальт: их кидают из окон, с балконов, крыш. Москва встречает победителей — арктических летчиков, ученых, моряков.

На Красной площади автомобили останавливаются. Полярники проходят вдоль трибун, москвичи бросают им букеты, обнимают, как самых близких и родных…

Рядом с руководителями Коммунистической партии и Советского государства на левом крыле Мавзолея Ленина стоят Алексей Максимович Горький, семеро Героев Советского Союза, Шмидт, капитан Воронин, Бабушкин. Тысячи москвичей приветствуют их, шествуя через Красную площадь, как в дни больших всенародных праздников.

19 ИЮНЯ В ПЯТЬ ЧАСОВ

Внизу на чистом мраморе льдов извивались черные, едва различимые прожилки. Кое-где вился туман. Однообразие белой пустыни путало представление о высоте. Стрелка альтиметра вздрагивала у деления 4000 метров.

Самолет шел точно на север.

За штурвалом — Валерий Чкалов, командир воздушного корабля. Он в теплой кожанке, меховых унтах. Обыкновенная кепка, надетая козырьком назад, придавала летчику озорной вид.

Позади командира прикорнул на масляном баке Георгий Байдуков, второй пилот. Сунув под голову спальный мешок, изогнулся на полу штурман Александр Беляков.

Чкалов бережно дотронулся до плеча Байдукова. Тот приподнялся, протер глаза и вздохнул.

— Подходим к полюсу! — крикнул Чкалов.

Байдуков порылся в дорожном мешке, вытащил апельсин — он превратился в ледяной шарик. Летчик попытался отогреть его в ладонях, потом положил на трубу отопления. Достал румяное крымское яблоко, оно тоже промерзло; надкусил — поморщился: заломило зубы.

Перебросив ноги через бак, Байдуков уселся подле Чкалова, подмигнул командиру: «Давай сменяться». Не выпуская из рук штурвала, Чкалов привстал, и Байдуков протиснулся на его место. Валерий Павлович уступил одну педаль, потом другую, отдал штурвал и полез на бак. Апельсин успел оттаять, кожица снималась легко. Чкалов отделил несколько сочных долек и нехотя, с усилием проглотил.

Прошло более суток со времени старта. У Чкалова припухли и покраснели веки, под глазами залегли глубокие тени. Устроившись на баке, он сразу погрузился в тяжелый сон.

Беляков, поднявшийся со своего жесткого ложа, сел за откидной столик и углубился в навигационные вычисления. Еще и еще раз он проверил правильность расчетов. Сомнений не было: самолет — над самым центром Полярного бассейна.

— Полюс под нами! — во весь голос крикнул штурман.

Чкалов мигом вскочил, поднял вверх большой палец, заулыбался.

Штурман старательно отстукивал ключом передатчика: «Перевалили полюс — попутный ветер — белые ледяные поля с трещинами и разводьями».

Это было 19 июня 1937 года, в пять часов по Гринвичу.

Летчики напряженно рассматривали поверхность океана: все та же необозримая белая равнина… Но они знали, что в эту величавую ледяную пустыню вторглась жизнь: где-то там, на скрытой туманом льдине, обитают и трудятся четверо советских полярников. Летчики помнили о них и надеялись разглядеть в сизой мгле крошечный лагерь дрейфующей научной станции «Северный полюс».

В те же минуты невысокий, коренастый, широколицый человек в меховой куртке стоял на льду возле радиомачты и, задрав голову, чутко прислушивался к затихающему гудению мотора. Он не двигался и ждал, словно надеясь, что самолет еще вернется. Это был Иван Дмитриевич Папанин, начальник первой дрейфующей станции «Северный полюс». Уже почти месяц он и три его товарища — Петр Ширшов, Евгений Федоров и Эрнст Кренкель, высаженные воздушной экспедицией на плавучую льдипу Северного полюса, — вели научные наблюдения, исследовали «вершину мира».

Папанин забрался в палатку, где у радиоприемника сидели его друзья, раскрыл коленкоровую тетрадь, непослушными, окоченевшими пальцами взял карандаш и стал писать: «19 июня. Необычайное напряжение! Всю ночь напролет Эрнст дежурил на рации, следя за полетом Чкалова. С самолета передали: «Идем по пятьдесят восьмому меридиану к полюсу». Через некоторое время мы услышали какой-то гул. Самолет! Выскочили из палатки. Послали тысячи проклятий облакам. Мы так надеялись, что Чкалов сбросит нам посылочку — газеты, быть может, и письма из дома!.. Шум мотора становился все тише и тише. Эрнст принял чкаловскую радиограмму: «Перевалили полюс». Завтра они будут над Америкой».

В эти же минуты экспресс «Митропа», как сокращенно называли среднеевропейский поезд «Миттель Эуропа», подходил к пограничной станции на рубеже Польши и гитлеровской Германии. Тяжелые шаги разбудили меня. Из коридора властный голос требовал:

— Ире паспортен! Дейтшер пасс-контроль…

Соседи проснулись, кряхтя полезли за документами. У порога стоял жандармский офицер, освещая ручным фонарем лица пассажиров, подавших ему паспорта — шведские, австрийские, датские, польские…

Дошла очередь до меня.

— Паспорт! — сказал жандарм, протягивая руку, и воззрился на мою «краснокожую паспортину». Во всем составе «Митропы» я был единственный советский пассажир, единственный, кто мог сказать: «Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!»

Жандарм засопел, выбрался в коридор и застрочил карандашом, старательно выписывая сведения из паспорта.

Среднеевропейский экспресс шел в Париж, откуда мой путь лежал на север Нормандии, во французский порт Гавр. Дальше предстояло пятидневное плавание через Атлантический океан до Нью-Йорка. Воздушное сообщение между Европой и США только проектировалось. Используя быстрейшие средства передвижения, я рассчитывал попасть из Москвы в Соединенные Штаты на восьмые сутки.

Редакция направила меня специальным корреспондентом в США, чтобы подробно информировать читателей о трансполярных рейсах советских летчиков. Впервые в жизни я покинул пределы родины. Этому предшествовало много событий.

«АНТ-25» НАД АРКТИКОЙ

Майским вечером 1936 года в Москве, на Белорусском вокзале, друзья провожали штурмана морской авиации Виктора Левченко. Он ехал в Калифорнию, где находился Сигизмунд Леваневский. Вернуться на родину они должны были воздушным путем, пролетев над побережьем двух океанов — Тихого и Северного Ледовитого. Жизнерадостный, красивый Левченко беспокойно поглядывал на часы. Завидев приближающуюся небольшую группу, он просиял. Люди несли длинные трубчатые свертки.

— А я уж думал, что не придете, — радостно сказал Левченко, обнимая друзей.

— Плохие были бы мы товарищи, Витя! — характерным волжским говором, нажимая на «о», ответил широкогрудый и плотный, среднего роста человек, с запоминающимся орлиным профилем, высоким чистым лбом и волнистыми каштановыми волосами.

Его складная фигура, источавшая здоровье и силу, привлекала обаятельной выразительностью. Глубокая морщинка между густыми бровями придавала лицу суровое выражение, смягчавшееся светлой улыбкой серых лучистых глаз.

Это был Валерий Павлович Чкалов, непревзойденный летчик-испытатель. Семнадцати лет в Нижнем Новгороде с борта волжского буксира, на котором он служил кочегаром, Чкалов увидел впервые самолет. Прошло лишь пять лет, и о нем заговорили как о выдающемся летчике-новаторе. Бывалые авиаторы говорили: «Когда летает Чкалов, кажется, будто пилот и его машина — одно неразрывное целое». «Чкаловский взлет», «чкаловская посадка», «чкаловская стрельба» — эти выражения бытовали среди советских пилотов. Валерия Павловича не привлекали обыденные полеты в спокойной обстановке, в «домашних условиях» — он жаждал упорной борьбы и трудных побед. О его искусстве и безудержной храбрости сложились легенды.

Легендами казались и подлинные эпизоды летной жизни Чкалова, в которых отчаянная смелость сочеталась с мастерством и точнейшим расчетом. Тренируясь на боевом самолете под Ленинградом, он как-то в течение сорока пяти минут совершил одну за другой двести пятьдесят петель Нестерова, называемых в те времена «мертвой петлей». Однажды Чкалов на глазах сотен ошеломленных ленинградцев провел самолет под аркой Троицкого моста через Неву. На маневрах Балтийского флота, поддерживая связь с флагманским кораблем, он в тумане, под проливным дождем ходил над морем бреющим полетом, едва не задевая колесами гребни волн. Не раз, поставив машину под углом к земле, Чкалов пролетал между рядами деревьев, разделенными меньшим расстоянием, нежели размах крыльев его самолета.

Дерзаниями и подвигами была наполнена жизнь летчика-испытателя. Страстно, до самозабвения любил он свой труд, напряженный, сложный и опасный. Став испытателем, Чкалов изучил и освоил самолеты более пятидесяти систем. Не было машины отечественной конструкции, на которой он не летал. При его участии творцы советской авиационной техники — конструкторы, рабочие, инженеры — создавали новые, совершенные машины. Ему шел тридцать третий год, и уже лет пятнадцать миновало с того дня, как юноша волжанин, выросший в семье рабочего Василевского судоремонтного завода, посвятил свою жизнь авиации.

Чкалов был прекрасным товарищем, надежным другом. Его любили за прямодушие, честность, доброжелательность, уважали за несгибаемое упорство, с которым он отстаивал свои взгляды. Он был волевым и талантливым самородком, настоящим сыном народа.

Провожать Виктора Левченко в дальние края вместе с Чкаловым пришли летчик-испытатель Георгий Байдуков и штурман Александр Беляков. У вагона завязалась дружеская перепалка, а когда прозвучал последний звонок, Чкалов привлек к себе Левченко, шепнул ему что-то, отстранился и с таинственным видом приложил палец к губам.

— Ну, друзья, от души желаю вам! — воскликнул Левченко. — Вот та-а-кой букет закажу, — широко раскинул он руки.

Наблюдая эту сцену, я подумал, что между неясным намеком штурмана и свертками, похожими на географические карты, есть какая-то связь. Не готовится ли эта тройка лететь? Но куда? На какой машине? Когда?.. Сочетание представлялось на редкость удачным: аккуратный, вдумчивый, подтянутый Беляков — профессор воздушной навигации; умный, всесторонне развитый, находчивый Байдуков, которого сам Валерий Павлович назвал «богом слепого полета», и во главе экипажа — Чкалов.

Курьерский поезд ушел. Провожающие направились к выходу. Я терзался догадками: что это Чкалов шепнул Виктору Левченко?

— Не готовитесь ли вы к какому-то особенному полету, Валерий Павлович? — спросил я напрямик. — Или это тайна, секрет?

— «А если тайны нет и это всё один лишь бред моей больной души…» — тихонько пропел Чкалов, как Герман в «Пиковой даме», и расхохотался. — Придумал тоже — тайна! Просто не хотим лишних разговоров. Быть может, ничего не состоится… Вот что: даешь слово молчать? Понимаешь, ни-ко-му!

— Ни-ко-му! — торжественно подтвердил я.

— Ладно, идем ко мне.

Всю дорогу Чкалов рисовал планы беспосадочного перелета через Полярный бассейн. У меня дух захватывало: Москва — американский Запад, шестьдесят часов в воздухе, тысячи километров над Ледовитым океаном! Такого воздушного рейса еще не знала история…

— Самолет есть — туполевский «АНТ-25». С такой машиной — хоть на край света!.. Помнишь, Михаил Михайлович Громов на этой летающей цистерне прошел без малого двенадцать с половиной тысяч километров по замкнутой кривой. Семьдесят пять часов пробыл в воздухе.

— Читал я на днях о полете французского авиатора Сантос-Дюмона, — заметил Беляков. — Было это лет тридцать назад. Самолет Дюмона продержался в воздухе ровно двадцать одну секунду, а какой шум поднялся!..

— А максимальная дальность полета в наше время? — спросил я.

— Девять тысяч сто четыре километра. Этот мировой рекорд установили французы Кодос и Росси еще три года назад.

Было около полуночи, когда мы подошли к высокому новому дому возле Центрального аэродрома и взобрались на четвертый этаж. Чкалов коротко позвонил.

— Это мы, Лелик, — отозвался он на тихий голос из-за двери и, повернувшись к нам, сделал свирепое лицо: — Не топайте, детишки спят!

Дверь отворила миловидная молодая женщина.

— Проходите, полуночники, — покачала она головой, приглашая в уютную столовую. — Сейчас чай согрею. Наверно, проголодались?

— Не беспокойтесь, Ольга Эразмовна, ничего нам не надо, — сказал Беляков.

— А ты не слушай его, Лелик, — вмешался Чкалов. — Ведь мы с аэродрома поехали на завод, оттуда — в наркомат, потом на вокзал. Словом, есть хотим, как волки весной… Похлопочи, пожалуйста. А вы погодите минутку, я сейчас…

Осторожно ступая, он прокрался на порог комнатки, где спали восьмилетний Игорь и крошка Лерочка.

Постояв подле ребятишек, он вернулся в столовую и развязал длинные свертки. Это были навигационные карты Полярного бассейна. От Москвы, обозначенной силуэтом Спасской башни, уходила вверх, к Северному полюсу и дальше, к Американскому континенту, тонкая черная линия.

— Вот и вся тайна, — сказал Чкалов. — А выйдет ли, не знаю, хотя надеемся крепко. Написали мы Серго Орджоникидзе: просим разрешить нам полет через Центральную Арктику в Северную Америку. Ждем решения.

Летчиков вызвали в Кремль, их приняли руководители партии и Советского государства. Правительство поддержало идею дальнего воздушного рейса, но перелет в Америку рекомендовало временно отложить. Чтобы уверенно пройти через Северный полюс, надо было изучить неизведанные области Центральной Арктики. В это время под начальством Отто Юльевича Шмидта готовилась специальная воздушная экспедиция; она должна была высадить на лед четырех исследователей первой дрейфующей станции «Северный полюс». Чкаловскому экипажу предложили другой беспосадочный маршрут: Москва — Петропавловск-на-Камчатке.

— Ладно, полюс от нас не уйдет, — сказал Чкалов, выходя из Кремля. — Полетим, друзья, на Камчатку, но маршрут у нас будет не восточный, а северный — поближе к полюсу. Есть у меня план…

До рассвета просидели летчики в скромной комнате Байдукова. И еще много ночей провели они над картами Севера, над книгами о ледовых морях, безлюдной тундре, горных хребтах.

— Любой из нас порознь, конечно, чего-нибудь да стоит, но все вместе мы можем сделать не втрое, а вдесятеро больше, чем один, — сказал как-то Чкалов.

Он был душой этого содружества, отдавая ему весь огонь своей души, порывистость характера, отвагу, виртуозное искусство.

Летчики переселились на Щелковский аэродром. Тренировались каждый день. Испытывали «летающую цистерну» с повышенной нагрузкой, в тяжелых атмосферных условиях, проверяли оборудование.

— Верю в нашу машину! Такая красавица…— горячо говорил Валерий Павлович. — Самое главное — благополучно взлететь: ведь с полной нагрузкой самолет будет весить больше одиннадцати тонн. А за мотор я спокоен — не сдаст!

Жили отшельниками, никого не принимали, от корреспондентов прятались: «Вот закончим тренировку — тогда пожалуйте». Приглашали полярных путешественников, расспрашивали об острове Виктории, архипелаге Франца-Иосифа, Северной Земле. Утром и вечером упражнялись в радиосвязи. Звездными ночами бегали с секстантом на улицу, вычисляли по небесным светилам координаты.

Маршрут чкаловского экипажа представлял на карте ломаную линию; она поднималась из Москвы на север — к восьмидесятой параллели, у архипелага Франца-Иосифа поворачивала на восток — к Северной Земле, тянулась дальше — к бухте Тикси, пересекала Якутию, северную часть Охотского моря, Камчатку и обрывалась у Тихого океана. Тысячи километров предстояло пройти над пространствами, где не бывал еще ни один самолет.

— В Петропавловске я садиться не намерен, мы продолжим полет от Камчатки к Хабаровску и дальше на запад. Горючего хватит до самого Иркутска, — утверждал Валерий Павлович.

Чтобы встретить экипаж у финиша, я выехал экспрессом на восток. Нелегко было определить конечный пункт поездки: пилоты в один голос уверяли, что минуют Петропавловск, пересекут Охотское море и полетят дальше, пока хватит горючего. Я обратился поочередно ко всем троим.

— Куда мне ехать?

— В Иркутск! — отрубил Чкалов. — Дуй смело в Иркутск!

— Ждите нас в Хабаровске, — предложил осмотрительный Беляков. — Достигнув Амура, мы уже побьем мировой рекорд дальности полета по ломаной линии.

Байдуков, не зная об этих советах, избрал золотую середину:

— Предугадать место посадки не берусь, но, по-моему, ехать следует в Читу или несколько восточнее.

Совет Георгия Филипповича показался мне наиболее убедительным.

В третий раз ехал я на Дальний Восток. Пробегали станции, где позапрошлым летом народ встречал арктических летчиков — первых Героев Советского Союза — и спасенных ими челюскинцев.

Прибыв в центр Забайкалья, я позаботился, чтобы своевременно иметь в своем распоряжении легкий самолет на случай, если «АНТ-25» опустится восточнее или западнее Читы, и получил обнадеживающую телеграмму из Хабаровска: «Самолет для корреспондента будет в Чите утром двадцать второго».

20 июля мне вручили редакционную «молнию»: «Стартовали пять сорок пять московского». Трансарктический перелет 1936 года начался. Я перебрался на радиостанцию и с волнением ожидал вестей…

Старт был исключительно сложным. Набирая скорость, самолет несся по бетонированной дорожке. Вдоль нее стояли провожающие. Никто не мог уверенно сказать, в каком именно месте предельно нагруженная машина отделится от взлетной дорожки. Чкалов, сидевший у штурвала, напряженно следил за землей. Серая полоса стлалась под колесами. Позади уже полтора километра! Люди на старте замерли… Но вот самолет повис в воздухе!.. Чкалов краешком глаза увидел Туполева. Конструктор высчитал, что машина пробежит около тысячи шестисот метров, и ждал ее у места отрыва…

О старте и подробностях перелета я узнал от экипажа лишь спустя три дня, на месте посадки «АНТ-25», а пока, в Забайкалье, довольствовался короткими радиограммами, которые перехватывал читинский радист.

Вокруг шла повседневная жизнь с ее радостями и невзгодами, люди занимались своими будничными делами, но мысль их, вероятно, не раз возвращалась к трем пилотам… Они летят! Летят над непроходимой тайгой, над холодной, безлюдной тундрой, над ледовыми морями и мертвыми островками, над горными хребтами и ущельями, где никогда не разносилось эхо человеческого голоса… Летят в узкой кабине длиннокрылого самолета, словно порожденного фантазией Жюля Верна, такого внушительного на земле, но кажущегося игрушкой в необозримых воздушных просторах Крайнего Севера… Проходят часы, сутки, а они летят все дальше и дальше.

Десятки радиостанций настроились на волну «АНТ-25». Всевозможные технические средства были подготовлены на случай, если экипажу потребуется помощь. На маршруте перелета стояли ледоколы. Рыбные промыслы Севера и Дальнего Востока выслали в море траулеры. Самолеты полярной авиации подтянулись к районам, которые пересекал чкаловский экипаж. За воздухом наблюдали пограничники.

Байдуков и Беляков, сменяя друг друга на радиовахте, ежечасно передавали короткие весточки. «АНТ-25» шел по тридцать восьмому меридиану на север. Облачность постепенно поднималась, самолет набирал высоту. Скорость достигла ста шестидесяти пяти километров. Побережье Кольского полуострова осталось позади. Путь лежал над Баренцевым морем. Близилась полночь, но солнце стояло высоко над горизонтом.

«АНТ-25» шел к острову Виктории. В этом районе, восточнее Шпицбергена, арктическая стихия жестоко пресекла первую попытку людей достигнуть Северного полюса по воздуху. Летом 1897 года шведский инженер Саломон Андрэ с двумя спутниками поднялся со Шпицбергена на воздушном шаре «Орел». Через двое суток один из пятидесяти голубей, взятых воздухоплавателями, вернулся на землю с короткой запиской: «Широта 82°02' сев., 15°05' вост. долг. Благополучно следуем на восток, уклоняясь от прямого пути». Эта первая голубеграмма оказалась и последней. Лишь спустя тридцать три года случайно выяснилась драматическая судьба экспедиции: на необитаемом острове Белом, вблизи острова Виктории, команда норвежского научно-промыслового судна, отброшенного дрейфующими льдами на север, обнаружила останки Андрэ и его спутников. Более трех десятилетий пролежали подле них записные книжки и фотопластинки; некоторые удалось проявить и отпечатать. Документы эти рассказали об участии бесстрашных аэронавтов: вскоре после подъема «Орел» потерял управляемость, а затем очутился в полосе сильного снегопада; воздушный шар отяжелел и у восемьдесят третьей параллели опустился на ледяное поле. Люди двинулись пешком на юг, с трудом добрели до острова Белого и там через несколько недель погибли от холодов.

Близ острова Виктории Чкалов сменил курс, самолет пошел на восток. Георгий Байдуков записывал в дневнике: «Сказочная панорама! Разбросанные ледниковые острова архипелага… Хаотические нагромождения льдов, будто размолотых могучим титаном… Прислушиваюсь к работе мотора. Если сердце нашей машины перестанет биться, значит — посадка на лед… Но мы верим в мотор. Они, конечно, переживают сейчас больше всех. Пусть не беспокоятся: всё до единого винтика работает четко».

Короткие радиограммы экипажа неизменно заканчивались словами: «Все в порядке». Но вот читинский радист услышал тревожную весть: «Слепой полет. Обледенение. Снижаемся, не пробив облачности».

Пять часов прорывались они через циклон. Сказывалось длительное кислородное голодание на пятикилометровой высоте: дышать стало трудно, ныли ноги и спина, томила жажда, о еде не хотелось и думать. Но экипаж не надевал масок, сберегая запас кислорода для самого сложного участка пути — через Охотское море.

Байдуков неторопливо отстукивал ключом передатчика:

«Пересекли Лену. Нынешний день отнял у экипажа немало энергии в борьбе с Арктикой. Все устали, поочередно отдыхаем. Трудности нас не пугают».

«АНТ-25» шел над горами Якутии. Солнце озаряло уходящие в бесконечность горные цепи. Скалистые пики и белые шапки вершин поднимались над безжизненным миром. В глубине каньонов лежал снег. В этот час московская радиостанция передала экипажу правительственную радиограмму:

«Вся страна следит за вашим полетом. Ваша победа будет победой Советской страны».

Истекали вторые сутки полета. «АНТ-25» пересекал Камчатку, держа курс к Петропавловску. Цель была близка. Но в баках «летающей цистерны» оставалось горючего еще часов на двадцать. Над Ключевской сопкой струился дым. Впереди засверкали воды необъятного Тихого океана. Авачинская губа, Петропавловск!.. С четырехкилометровой высоты вниз устремился алый вымпел. Через несколько дней местный рыбак нашел в окрестностях Петропавловска воздушное послание экипажа: «Привет жителям Камчатки! Наши окраины будут такими же цветущими, как советская столица. Чкалов, Байдуков, Беляков».

Полет продолжался. «АНТ-25» шел по самому опасному участку перелета — над Охотским морем.

С нетерпением ожидали мы в Чите новых вестей. Дальневосточные метеорологи передавали неутешительные сводки: в Охотском море — штормовой ветер, туман, дождь, в устье Амура — туман, дождь, видимость нулевая…

Прижатый плотной облачностью, самолет несся низко над бурлящим морем. Шторм разыгрался не на шутку. Шквальный ветер рвал густые завесы тумана. По расчетам Белякова, скоро должен был показаться материк, устье Амура. В разрыве облаков штурман разглядел темно-серое пятно. Берег! Самолету грозит опасность врезаться в сопки… Скорее вверх, пробить облака! Стрелка высотомера резко двинулась вправо: 500 метров… 800… 1200… 1700… 2300… 2500!.. Туман, туман, нет конца молочно-серой гуще… Температура падала. Белесая корочка на крыльях нарастала катастрофически. Обледенел винт. Мотор затрясло, почувствовались сильные удары, словно кто-то ожесточенно дубасил по фюзеляжу. Покорная машина стала выходить из повиновения. Беляков взялся за ключ передатчика…

Под пальцами читинского радиста побежали слова: «Обледеневаем, в тумане. По маяку идем в направлении на Хабаровск»…

Четверка полярников встречает моряков ледокольных пароходов «Таймыр» и «Мурман», прибывших для снятия персонала первой дрейфующей станции «Северный полюс».

Кто-то взволнованно зашептал:

— Земля-то совсем рядом…

— Земля сейчас — самая большая опасность. На сопку могут налететь!..

— Тише! — оборвал радист, хватая карандаш. — Москва зовет чкаловский экипаж…

Точка, тире, тире… Точка, тире, тире… Две буквы «в». Что это?..

Чкалов развернул «АНТ-25» на обратный курс. Машина круто снижалась. Но где же нижняя кромка облаков? Быть может, они простираются до самого моря?.. Осталось меньше ста метров. Пятьдесят!.. Наконец-то летчики увидели вспененные гребни и едва различимый в сумерках удлиненный островок.

— Залив Счастья! — крикнул Беляков, сверившись по карте.

Счастья? А сесть вроде негде, разве только на узкой галечной полосе, у самого берега… Чкалов выпустил шасси.

Самолет кружил над островом. Мелькали домики, лодки на берегу. Рыбацкий поселок?.. Мотор работал на малых оборотах. Под машиной проносился низкорослый кустарник. Склонившись над плечом Чкалова, Байдуков впился глазами в набегающую землю.

— Овраг, овраг! — неистово вскричал он.

Но Чкалов и сам заметил препятствие, рванул на себя штурвал, и машина, перескочив через опасный овраг, коснулась колесами земли. Стелется сухая трава, отскакивают камешки… Стоп!

Летчики выбрались из кабины.

— Все в порядке, — поднял руку Беляков. — Пробыли в полете пятьдесят шесть часов двадцать минут.

— Вот мы и дома, — обнял друзей Валерий Павлович.

Но почему сбежавшиеся к самолету люди ведут себя так странно? С ружьями в руках они плотным кольцом окружают летчиков, враждебно разглядывают невесть откуда появившихся незнакомцев. «Где же мы приземлились? Чей это остров? Уж не ошибся ли Саша?» — забеспокоился Чкалов. Из толпы выступает моложавая женщина. Вскинув винчестер, она окликает:

— Стойте! Откуда вы? Кто такие?

Говорит сурово, с дрожью в голосе, но — на русском языке!..

Все эти подробности стали мне известны позднее. А в тот вечер напрасно ждал я на читинской радиостанции сообщения о посадке. Шли часы, пробило полночь, но экипаж молчал. Где летчики, как им удалось приземлиться, никто не знал. Встревоженный и огорченный, побрел я в гостиницу. Город спал. Где-то заливались собаки.

Дверь отворил заспанный швейцар, инвалид русско-японской войны. Старик был не в духе.

— Ходють и ходють по ночам, — кряхтел он у непокорного засова. — Время, однако, много. Уснуть-то не придется. Чаю согреть, однако?

Я отказался и стал подниматься по лестнице.

— Погоди, погоди, поспешный ты, однако, — заковылял вслед за мной ворчун. — Давеча хотел сказать, однако запамятовал. Спрашивали тебя с почты, наказывали: как придешь, чтобы звонил к ним.

— Давно ли?

— Не очень. Минут десять, однако, будет.

Я схватил телефонную трубку:

— Аппаратная телеграфа? Старшего по смене!

— Вам «молния» из Москвы, редакционная, читаю: «Немедленно вылетайте Хабаровск далее месту посадки».

Эх, не послушался я Белякова — был бы на две тысячи километров ближе к экипажу!.. Но главное ясно: посадка удалась. Скорее лететь на Дальний Восток!

Дежурный по аэродрому огорошил неприятной вестью: самолет, посланный мне из Хабаровска, в пути получил повреждение.

— Резервные машины есть? — спросил я.

— Как видите — чистое поле…

— А на подходе?

— Почтовый с востока. Он сразу же полетит обратно, но на него не рассчитывайте — заберет груз, — предупредил дежурный, указав на гору мешков под навесом.

Оставалось поглядывать на небосвод и ждать.

Часа через полтора вновь появился вестник неприятностей:

— Подходит почтовый, там инспектор нашего управления, из Хабаровска. Потолкуйте с ним, быть может, и удастся вам упорхнуть. По секрету скажу: груз у нас не больно-то срочный.

К окраине поля подрулил одномоторный «Р-5». На таких самолетах Каманин, Молоков и Водопьянов вывозили челюскинцев из ледового лагеря; хорошо послужила эта машина нашей авиации.

Дежурный заговорил с инспектором, указывая то на мешки, то на меня. Хабаровский товарищ отрицательно затряс головой и направился к выходу. Я догнал его и коротко объяснил Дель своего полета. Инспектор слушал с меланхолическим выражением лица.

— Все изложенное заслуживает внимания, но, увы, — кольнул он меня взглядом из-под сдвинутых на лоб очков, — груз!

— Чтобы взять меня, придется оставить лишь часть мешков.

— Лишен возможности. Притом — пилот четвертого класса, ему не дозволено возить пассажиров, — выдвинул инспектор новый аргумент.

Он снял шлем, обнажив белокурую голову с правильной линией пробора. Где же я видел такую франтоватую прическу, колючие глаза? Это он летел с Камчатки два года назад…

— Не вы были штурманом летающей лодки, которая доставила из Петропавловска в Хабаровск корреспондента «Правды» Изакова? — спросил я.

— В тридцать четвертом году? Точно!

— Быть может, вспомните, как на старте я передал пакет?

— Да-да, припоминаю, — потеплевшим голосом сказал инспектор. — Оказывается, мы старые знакомые…

Подумав, он крикнул грузчикам:

— Сбросьте три мешка, полетит корреспондент.

Летчик четвертого класса оказался старательным и покладистым.

— К вечеру будем в Хабаровске, — пообещал он.

«Р-5» летел над Забайкальем. Между сопками поблескивали рельсы сибирской магистрали. Сокращая путь, пилот часто расставался с «железкой» и летел напрямик над бесконечной темно-зеленой тайгой.

Приземлились возле города Свободного.

— Не слышно, где сел Чкалов? — спросил я механиков, заправлявших нашу машину горючим.

— Говорят, на острове Удд.

— Где?

— Какой-то остров Удд, в Охотском море…

Невероятно! «АНТ-25» опустился на маленьком острове севернее Татарского пролива, между Сахалином и материком, в ста с лишним километрах от Николаевска-на-Амуре, — на островке, который я однажды посетил…

Летом 1932 года мне довелось впервые путешествовать по Дальнему Востоку. Из Хабаровска мы спустились вниз по Амуру, побывали в лесной гавани близ Николаевска, на рыбных промыслах и новом консервном заводе в устье великой реки. Инженер Охинских нефтяных промыслов соблазнил меня предложением: сходить на зверобойном боте из Николаевска к северу Сахалина — в Москальво. Мы вышли в Татарский пролив. Нередко бурный и хмурый, в тот день он был удивительно спокоен. Миновав островок Кевос, бот подошел к острову Лангр и ошвартовался у зверобойного комбината. Переночевав в уютном домике для приезжих, мы простились с гостеприимным Лангром и двинулись к Сахалину. Не прошло и часа, как капитана вызвали на мостик: путь преградила цепь льдов. Москвичи недоумевали: откуда в этих широтах летом появился лед?

— Ветры пригнали его от Шантарских островов, из западной части Охотского моря, — объяснили зверобои.

Проскользнуть между льдинами нам не удалось.

— Укроемся за тем вот островком, — указал капитан на продолговатый кусочек суши. — Переждем, пока унесет льды.

— Какой это остров? Он обитаем? — спросил я, радуясь приключению.

— Остров Удд. Есть тут поселок, человек сто жителей; почти одни гиляки, русских и десятка, однако, не наберется.

— Чем же они занимаются?

— Известно чем — морским зверем, рыбой. Промысел хороший, живут с достатком.

Бот обогнул остров и вошел в защищенную от волн бухту. Капитан порылся в свертке ветхих карт, вытащил лист с оборванными уголками и показал наше местонахождение.

— Залив Счастья, — усмехнулся он. — Любят моряки романтические названия! Провидение, Желание, Ожидание, Сердце, Камень, Уединение… А вот, извольте, Счастье…

— Почему же этот залив счастливый? Ведь не случайно его так назвали.

— Наименование это он получил во время экспедиции Геннадия Ивановича Невельского, знаменитого ученого-моряка. В середине прошлого века Невельской открыл самый короткий путь из Японского моря в Охотское и выяснил, что Сахалин — остров, а не полуостров, как думали раньше.

— А счастье-то в чем?

— Невельской шел на транспорте «Байкал», судно немилосердно трепал частый в наших местах шторм, — сказал капитан. — Думается, что здесь экспедиция укрывалась от бури, а потому и обозначила на картах: залив Счастья.

С палубы нашего бота открывался берег, поросший кое-где кустарником. Тихо покачивалась изъеденная морем и временем лодка. На корме сидел, перебирая снасти, босоногий старый гиляк с черными косицами, в широкополой соломенной шляпе, с трубкой во рту.

— Здорово, дядя! — окликнул капитан. — Подай, однако, лодку.

— Здьясь, здьясь! — засуетился старик, приветливо снимая шляпу. — Сициас, однако… Мошно, мошно, — дымя трубкой и коверкая слова, приговаривал он.

Легко и ловко старый гиляк приподнял громоздкие длинные весла, несколькими бесшумными взмахами достиг бота и ухватился за борт.

— Табак в артель, однако, привез? Сахар, соль, мыло привез? — расспрашивал он, протягивая капитану коричневую жилистую руку.

— Это, дядя, другой бот развозит, он на Лангре стоит, завтра здесь будет. А мы из Москальво идем.

— Та-та-та… Садись, однако…

Мой слух уже свыкся со словом «однако», которым сибирские и дальневосточные старожилы обычно некстати злоупотребляли в своей речи.

На берегу остро пахло рыбой. Сушились сети на длинной деревянной изгороди. С веревок, протянутых между кольями, свисали гроздья вяленой горбуши. Дым струился над почернелыми шалашами — там коптили рыбу. Визгливые мохнатые собаки носились вокруг костра, подле которого немолодые гилячки ловкими движениями распластывали горбушу; внутренности кидали псам, и те яростно дрались за лакомые куски. С пригорка виднелись крыши поселка, а за ним — свинцово-серое море.

Расставаясь с островом Удд, я мысленно говорил: «Прощай», хотя следовало сказать: «До свидания». Но мог ли я предвидеть, что спустя четыре года снова побываю в заливе Счастья и едва ли не та же лодка доставит меня на знакомый берег острова Удд!

Темнело, когда «Р-5» подрулил к зданию Хабаровского аэропорта. Воздушный путь из Читы занял около десяти часов.

Теперь раздобыть другой самолет — и скорее на остров, где уже сутки обитает чкаловский экипаж.

— Наши машины на Удд не летают: там нет пригодной площадки, посадка запрещена, сообщение поддерживается исключительно гидросамолетами, — сказал дежурный аэропорта.

— Почему же «Р-5», а тем более «У-2» не может приземлиться там, где Чкалов посадил огромный «АНТ-25»?

— Так то Чкалов! — резонно ответил дежурный. — Советую позвонить в гидропорт.

Оттуда ответили: ни одной машины нет, все резервные гидропланы ушли в Николаевск или прямо на Удд. Собкор «Правды» В. Я. Ходаков успел улететь с последней «гидрой».

Часом позже я сидел в знакомом операционном зале хабаровского телеграфа, ожидая, когда в Москве у прямого провода появится вызванный мною товарищ из редакции; телефонная связь между столицей и Дальним Востоком тогда только налаживалась. Внезапно аппарат ожил, и по ленте побежали буквы: «У провода Тихон Холодный». Я передал о своих затруднениях: чтобы получить гидроплан пограничной охраны, необходима помощь редакции. «Сейчас позвоню редактору, жди», — ответил Тихон Михайлович. Лента снова задвигалась: «Все в порядке… Хабаровской погранохране отправлена телеграмма. Редакция просит предоставить гидроплан».

В полуосвещенном вестибюле телеграфа нервно расхаживал невысокого роста человек с дорожным чемоданчиком и болтавшимся на груди фотоаппаратом. Фигура показалась мне знакомой. Дверь приоткрылась, свет упал на взъерошенную курчавую шевелюру… Это был фоторепортер Темин.

— Откуда и куда, Виктор Антонович?

— Ка-ка-я встреча! Вы тоже туда? — вскричал он, многозначительно подчеркивая последнее слово.

В день чкаловского старта Темин вылетел из Свердловска на восток: редакция поручила ему фотосъемки на финише «АНТ-25». Виктор опустился в Хабаровске за несколько часов до меня.

— Вот неудача — последняя гидра улетела чуть ли не на глазах, — горевал фотограф. — Боюсь, застрянем здесь. А нам хотя бы какую ни на есть «шаврушку»…

— Послушайте, что вы дали бы за летающую лодку?

— Всё! — трагически затряс он руками, выронив при этом чемоданчик.

— Даже вашу высокочувствительную пленку?

— Три катушки, пять… Десять!.. Весь запас!

— Отлично, завтра вас доставят на остров Удд. Но любопытно, как вы будете снимать без пленки?

— Вы шутите, шутите?! — схватил он меня за плечи.

— Без шуток, Виктор: завтра вы увидите чкаловский экипаж и, конечно, заснимете превосходные кадры: «От первого фотокорреспондента, посетившего остров Удд»…

ОСТРОВ ЧКАЛОВ

Морской бомбардировщик, похожий на огромную чайку, взлетел с амурской протоки. Ярко-голубую летающую лодку вел командир отряда пограничной авиации, седой человек с обветренным, румяным лицом. Я сидел рядом, на месте второго пилота. В носовом отсеке расположился Темин. Круглый люк перед нами частенько приподнимался, и оттуда, как из суфлерской будки, появлялась голова моего неожиданного спутника. Морщась от ветра, он нацеливался аппаратом, крутил и щелкал, щелкал и крутил…

Внизу сверкала, искрилась, переливалась блестками широкая лента Амура. Дымили пароходы и буксиры, казавшиеся игрушечными, виднелись рыбацкие лодки-скорлупки и вереницы плотов, напоминавшие школьные пеналы. Параллельно руслу через тайгу и просеки тянулась серая полоска автомобильной дороги. Выскочив из лесной чащи, она устремилась вперед и затерялась в голубоватой дымке.

— Ком-со-мольск! — прокричал пилот, выкинув руку влево.

Возвращаясь из прошлого путешествия в низовья Амура и на Сахалин, я видел, как на левом берегу реки, близ небольшой деревушки, высаживались с пароходов и барж отряды жизнерадостной, задорной молодежи. Там были москвичи и ленинградцы, смелые, боевые, жадные до всего нового; волевые, коренастые и немногословные сибиряки и уральцы; мечтательные, с певучим говором девчата и парни из украинских степей; скромные и застенчивые голубоглазые белорусы; подвижная и шумная молодежь Закавказья; юноши и девушки из среднеазиатских республик, черноволосые, опаленные жгучим солнцем; рассудительные и смекалистые псковитяне, ярославцы, туляки, рязанцы… В глухой уголок Приамурья съезжались смелые и сильные молодые патриоты, представители народов великой страны, посланцы партии и ленинского комсомола. С вещевым мешком за плечами сходили они на берег. Ставили палатки и разжигали костры. Пытливо разглядывали пустынную местность, которую предстояло освоить и обжить. Они шли покорять дремучую тайгу, корчевать вековые деревья, прокладывать дороги через леса и сопки, строить новый дальневосточный город. Имя ему — Комсомольск!

Прошло четыре года, и мы летим над этим городом. Ровные, прямые улицы, квадраты площадей, сады и цветники. Темными жучками пробегают автомашины. Сверкают окна домов. Прямоугольные, строгие, стального оттенка заводские корпуса соединены с городом полосками шоссейных дорог. Растет и ширится, отвоевывая таежные пространства, юный Комсомольск…

И снова глушь, тайга. Изредка промелькнет песчаный либо лесистый островок, прибрежное селение с деревянной пристанью на плаву, и опять тайга. Левый берег поднимается все выше, по крутизне зеленых склонов сбегают пенистые ручьи. На запад, сколько видит глаз, — никаких признаков человеческого жилья; можно идти неделями, не встречая живой души, разве что набредешь на одинокого охотника-зверолова.

Пестро разукрасила природа долину Амура. Леса, сопки, луга и воды соперничают в расцветках — нежно-голубой, сиреневой, бледно-розовой, изумрудной; как-то не верится, что месяца через три все это сменится однообразным белым ковром.

Амур круто поворачивает влево и быстро уходит от нас. Летчик бросает взгляд на часы, дважды сжимает и разжимает кулак: до Николаевска десять минут полета. Справа показался небольшой мыс, на другом берегу — строения. Аккуратные домики спускаются к реке. Порт окутан дымками пароходов. Мы — в Николаевске.

Спешим в город. На скамье перед цветником, разбитым под окнами почты, сидит человек в кожаной тужурке, перелистывая какие-то бумаги. Он поднимает голову, и я узнаю штурмана «АНТ-25».

— Александр Васильевич! Вы здесь?!

— Как видите.

— А где Валерий Павлович и Байдуков?

— Остались на острове. Я приехал для переговоров с Москвой, сейчас отправляюсь восвояси… Вот не послушали моего совета ехать прямо в Хабаровск, зря время потеряли. Из Читы как добирались?

— До Хабаровска на «Р-5», а сюда — гидрой, она ждет у берега. Полетим вместе на Удд?

— Охотно! Торпедным катером непривычному человеку довольно утомительно.

Между Николаевском и маленьким островом в эти дни стали ходить торпедные катера, летали гидропланы; делегации из города везли летчикам подарки: корзины с копченой амурской кетой, овощи, сласти… Николаевский телеграф принимал сотни приветствий.

— Вот везу, еще не разобрался, — показал штурман толстый пакет. — Что ж, летим?

Пронеслись над рыбными промыслами низовьев Амура и вышли к северной части Татарского пролива. Впереди темнело Охотское море, иссеченное белыми гребнями. Справа неясно вырисовывались контуры Сахалинского побережья. А вот и острова: маленький Кевос, кажущийся безлюдным, за ним — знакомый Лангр с его зверобойным комбинатом и, наконец, узкий, продолговатый Удд. Названия «Удд», «Лангр» и «Кевос» доживали последние дни; вскоре на картах этого района появились новые наименования трех островов: Чкалов, Байдуков, Беляков.

Гидроплан снижался спиралью. На том берегу, где однажды я уже высаживался, стоял, раскинув алые крылья, чкаловский самолет. Казалось, вот-вот он оторвется от земли и устремится в небесную голубизну… Вздымая фонтаны, летающая лодка пронеслась по заливу Счастья. Бросили якорь, к нам двинулась плоскодонка.

Вышли на берег.

Командир летающей лодки пробует каблуком грунт, и в гальке сразу образуется ямка. Летчик пожимает плечами:

— Только Чкалов и мог приземлиться на этих россыпях!

Навстречу по тропинке поднимается Валерий Павлович. На нем коричневая кожанка с орденом Ленина, белая косоворотка, брюки в темных масляных пятнах. Он весело кричит:

— Здорово! Наконец-то прибыли! Газеты догадались привезти?

Он сердечно обнял гостей, для каждого нашел доброе слово.

— Ну, выкладывайте честно: что говорит народ о перелете? Обидно, погода нам под конец подпортила, а машина — золото, и горючего осталось вдоволь, могли бы далеко за Хабаровск пройти.

На взгорье стоит особняком бревенчатый домик; запахло чем-то свежеиспеченным.

— Наша хата, — показывает Чкалов. — А вот и сама хозяйка — Фетинья Андреевна Смирнова. Впрочем, зовут ее здесь попросту тетя Фотя. Это она нас винчестером едва не попотчевала — за диверсантов приняла…

Краснощекая женщина смущенно качает головой.

Из-за пригорка появился Байдуков, опоясанный патронташем, в резиновых сапогах до бедер. Перекинув через плечо двустволку, он возвращается с охоты, важно неся связку худосочных птичек.

— Ба-а-тюшки, да мы теперь провизией до самой Москвы обеспечены! — хохочет Чкалов, разглядывая трофеи через согнутую трубкой ладонь. — Готовьте, Фотя, противни: Егор куликов добыл, насилу волочит…

Спешить некуда, и обед длится часа два. Фетинья Андреевна расстаралась на славу. Кланяясь и ласково приговаривая нараспев: «Откушайте, гости дорогие, наших шанежек», — хлебосольная хозяйка ставит на стол здоровенные пирожища с рыбой, с капустой и яйцами, с кашей и мясом; угощает дарами Охотского моря и амурского лимана — кетой во всех видах: жареной, маринованной, копченой и какого-то хитрого засола; удался и заливной поросенок под хреном со сметаной, аппетитны сласти — подарок из Николаевска. Из бочонка разливают брагу, густую и пенистую, от которой быстро слабеют ноги. Чай Фетинья Андреевна подала «по-московски» — крутой, крепко заваренный.

— Задали вы, хозяюшка, пир на весь мир, — пробасил Валерий Павлович.

Лицо хозяйки вспыхнуло:

— Мы-то вам как рады!

— Не верится мне, Валерий Павлович, будто экипаж здесь плохо встретили, — сказал я.

— Что же, врать мы будем? — сердито откликнулся Чкалов и незаметно подмигнул. — А спроси у тети Фоти: кто винчестер на Александра Васильевича навел? С виду-то она вроде добродушная, уважительная, а вот гостей с оружием встречает. Что, разве не правда?

— И не совестно век целый поминать! — упрекнула Фетинья Андреевна. — Да кому было ведомо, что это вы? Живем на острову, радио у нас нет… Гостям мы всегда радехоньки, а правду сказать, ведь и гости-то разные бывают.

Тут я узнал подробности посадки «АНТ-25».

Смеркалось. Стоял густой туман. Фетинья Андреевна Смирнова, жена корейца Чен Мен Бона, главы рыболовецкой артели, занималась домашними делами. Вдруг послышался нарастающий гул — похоже было, что над островом кружит самолет. Женщина выскочила на улицу. Мимо проходил гиляк Пхейн.

— Что за машина летает? Пойдем, может, разглядим, — сказала Смирнова и вместе с Пхейном поднялась на холм.

Из тумана вынырнул самолет с большущими крыльями — такого здесь никогда не видывали. Он пронесся над самыми крышами.

Женщина встревожилась: самолеты редко появлялись над островом, обычно они проходили стороной, по воздушной трассе между Хабаровском и сахалинскими нефтепромыслами. «Откуда взялась чудная эта машина?» — подумала Смирнова. Самолет продолжал кружить. Сбежались соседи.

— Глядите! — вскрикнула женщина, заметив на плоскостях опознавательные знаки «NО-25», в которых она не разбиралась, и смущенная нерусским N. — Беги, Пхейн, оповести народ!

Машина приземлилась километра за полтора от поселка. Двое рыбаков сейчас же двинулись на баркасе к соседнему острову Лангр, чтобы известить пограничников о появлении неизвестного самолета.

Островитяне направились к месту посадки. Загадочный самолет стоял на галечной отмели, подле него расхаживали трое, в сумерках их лица были неразличимы. Зверобои и рыбаки стали осторожно окружать подозрительных гостей.

Фетинье Андреевне показалось, что летчики о чем-то шушукаются, у нее учащенно забилось сердце. Наведя винчестер на самого рослого, она окликнула:

— Кто такие? Откуда вы?

— Здорово, товарищи! — задушевным баском ответил широкоплечий летчик в кожанке. — Да подойдите ближе. Мы из Москвы, товарищи…

«Товарищи»… «из Москвы» — многое объяснили эти слова.

— Фотя, это свои, машина советская, — сказал Чен Мен Бон.

— Разумеется, свои, и машина советская, — весело поддержал тот же летчик. — Давайте знакомиться: вот этот высокий дядя — наш штурман Александр Васильевич Беляков, этот — летчик Байдуков Егор Филиппыч, ну а я — Чкалов…

Смущенно пряча за спину оружие, жители острова приблизились. Они расспрашивали о полете, смеялись над своими подозрениями. Машину прочно закрепили, выставили около нее охрану.

Чен Мен Бон пригласил экипаж к себе. Летчики медленно побрели к поселку. Только теперь, после трех бессонных суток и сверхчеловеческого напряжения последних часов, они почувствовали невыносимую усталость.

— Лодка на Лангр ушла, скоро в городе узнают, что вы у нас, — сказал Чен Мен Бон.

Фетинья Андреевна напоила летчиков чаем, от еды они отказались.

— Вот поспать бы часиков пятнадцать, — потянулся Чкалов.

Тем временем радиостанции настойчиво вызывали «АНТ-25», в эфире неслись его позывные: «РТ-РТ-РТ»… Но самолет не откликался.

Первую весть о нем принесли николаевские пограничники: воздушный рейс через Арктику на Дальний Восток успешно завершен — «АНТ-25» прошел без посадки по ломаной линии 9374 километра.

Поздняя ночь. В домике Чен Мен Бона я дописываю первую корреспонденцию с острова. Чкалову не спится, его томит жажда. Он поднимается с меховых шкур, разостланных на полу, черпает ковшом воду и жадно пьет. Возвращаясь, он тихо подходит к широкой постели, где рядышком спят Байдуков и Беляков, поправляет сбившееся одеяло, бережно укутывает их, и лицо его светится улыбкой, напоминающей ту, что я видел в Москве, когда Валерий Павлович вернулся из детской.

— Егорушка… Саша… Драгоценные ребята!.. — шепчет он с нежностью в голосе.

— Любишь их, Валерий Павлович.

— Да как не любить таких!

А ведь им Чкалов никогда не высказывал этого: глубокое чувство братской привязанности таил за шутливо-грубоватой манерой обращения.

Подразделение инженерных войск, прибывшее из Николаевска, круглые сутки строило деревянную площадку. Чкалову удалось превосходно посадить «АНТ-25», но рисковать на взлете не следовало. Привезли бревна, доски, инструмент. Ожил пустынный берег. Бывалые капитаны, не раз посещавшие этот уголок Охотского моря, проходя теперь мимо острова в ночную пору, могли вообразить, что сбились с курса: на кусочке суши, длиною в двенадцать километров и около тысячи метров в поперечнике, сияли гирлянды электрических огней. У берега стояли баржи. Бойцы и местные рыбаки переносили по мосткам длинные доски и укладывали их рядами на прибрежной гальке.

Сновали грузовики, тарахтели тракторы, дымились походные кухни. Вырос белый городок — десятки палаток. Открылся пункт медицинской помощи. На тонких шестах повисли провода полевого телефона. Поднялись мачты походных радиостанций.

Три-четыре раза в день я отправлял в редакцию записи рассказов летчиков и свои короткие радиограммы.

Чкалов знал, что я во сне и наяву вижу возвращение в Москву на борту «АНТ-25». Его не смущало, что самолет рассчитан только на трех человек. «Понадобится, так усажу за милую душу и шестерых», — говорил Валерий Павлович. Но взять пассажира с острова он не мог: чтобы взлететь с ограниченного по размерам настила, надо было предельно облегчить машину.

— Вот что: дуй, не откладывая, в Хабаровск и жди нас, оттуда полетим вместе, — сказал Чкалов.

Полтора часа тряски на торпедном катере по Охотскому морю и амурскому лиману, четыре часа в кабине рейсовой летающей лодки, и я снова оказался в Хабаровске.

На другой день сюда прилетел краснокрылый «АНТ-25».

С ГЕРОЯМИ — В СТОЛИЦУ

На аэродроме, окраинах и центральных улицах толпы хабаровцев приветствовали экипаж. Дети осыпали летчиков цветами. Из репродукторов слышался голос Чкалова, задушевный и мужественный:

«Нам троим выпала честь совершить дальний перелет. Но таких, как мы, — многие тысячи! Когда понадобится, мы сумеем пролететь куда угодно. Мы не собираемся никого трогать, мы создаем счастливую жизнь на советской земле, но, если нам попытаются помешать, ответим на удар десятью ударами!..»

Делегации заводов, учебных заведений, учреждений приглашали экипаж к себе. Группа загорелых мальчиков и девочек с красными галстуками атаковала Чкалова:

— Поедем в пионерский лагерь, дядя Валерий, у нас хорошо!

— Обязательно навестим вас, ребятки, дайте только сперва на завод съездить. А завтра — к вам, ладно?

— Нет, сегодня, сегодня!

— Ну хорошо, пусть будет, как вы хотите, — блестя глазами, сказал Чкалов и, будто извиняясь, тихо заметил Байдукову: — Не могу я, Егор, детишкам отказать…

Он ощущал в те дни радостный подъем, свойственный человеку, завершившему серьезную и сложную работу; чувство это знакомо ученому, который после многочисленных опасных опытов сделал наконец важное открытие; архитектору, увидевшему воплощение своего долголетнего творческого замысла; геологу, обнаружившему ценные залежи; токарю, положившему начало новому, передовому методу труда…

Взволнованно звучала на машиностроительном заводе его речь, обращенная к людям, чей труд Чкалов ценил больше всего на свете:

— Не для личной славы пошли мы в дальний перелет, а для того, чтобы родину нашу прославить… В такое время живем мы, друзья, когда каждый обязан все свои усилия, всю природную смекалку свою отдавать общему делу, чтобы ярче расцвела жизнь советского народа, наша с вами жизнь!.. Вот какие мысли согревали наши сердца, когда самолету грозило обледенение…

К Чкалову, спрыгнувшему с ящика, подошел немолодой рабочий, взял за руки, привлек к себе.

— Сыпок, да ты же… что надо!.. Великого геройства души человек! — прерывающимся голосом сказал он.

Сегодня «АНТ-25» стартует на запад. Беспокойство овладело мною: что, если Валерий Павлович раздумает и я в последнюю минуту получу отказ? Но нет: на аэродроме, окруженный провожающими, Чкалов заметил меня и шутливо погрозил:

— Почему не на месте? Скорее в кабину! Пойдешь за… второго пилота.

Не ожидая нового приглашения, «четвертый член экипажа», как назвал корреспондента Байдуков, быстро взобрался по стремянке.

— Чем я могу быть полезен в полете, Валерий Павлович?

— Не было печали — занятие ему придумывай! Примечай все, записывай…

Чкалов вскочил на складной стул, высунулся из люка кабины:

— Экипаж благодарит за помощь, дружбу, любовь!

Сверкнули трубы оркестров, накренились аэродромные здания, синеватая извилина Амура устремилась вниз.

Раскрыв свой «Дневник перелета», я сделал первую запись: «Хабаровск — Чита. Занял место второго пилота. Набираем третью тысячу метров. Путь до Москвы Чкалов поделил на четыре беспосадочных этапа. Нынче мы должны быть в Чите, завтра — в Красноярске, послезавтра — в Омске; оттуда — последний, самый длинный этап, больше четырнадцати летных часов. Погода резко изменилась: солнце исчезло, все вокруг помрачнело, машину поглотил густейший туман. Но не будет же он вечно, вот из Читы передают, что у них ясно, полная видимость».

Перед стартом Беляков заметил:

— В случае облачности нам придется пробивать ее только вверх. На пути к Чите — высокие сопки, отроги Хинганского хребта, слепой полет на малой высоте опасен.

— А почему не пойти над железной дорогой? — спросил я.

— Вы же ездили через сибирские тоннели, проложенные в горах, летали над ними. Представьте, идем мы в тумане над «железкой», и вдруг — гора! Мы же не успеем набрать высоту, чтобы перескочить через нее.

А туман ожидал нас сразу же за Хабаровском.

Я продолжал записывать: «В трех километрах от земли холодно не на шутку. На Хабаровском аэродроме мы обливались потом, но прошло полчаса, и меня бросает в дрожь. Мой летний костюм, прорезиненный плащ и легкие полуботинки больше подходят для утренней прогулки по южному городу. Поневоле завидуешь летчикам — у них свитеры, теплые комбинезоны, сапоги. Но делать нечего: назвался груздем — полезай в кузов… Изо рта вылетают струйки пара. Термометр показывает минус двенадцать. Печально гляжу на альтиметр: когда же кончится подъем, сколько еще продлится погоня за солнцем? Руки закоченели, писать не в состоянии…»

Беляков указал на рюкзак, висевший подле меня, и передал записку: «Выньте теплые носки». Я хотел подняться, но не хватило сил — тело словно удесятерилось в весе; поднял руку до уровня плеча и не смог удержать ее… Что со мной? Глянул на высотомер: пять тысяч метров! Дышать все труднее и труднее. «Кислородное голодание!» — мелькнула мысль. Я слышал о нем от летчиков, авиационных врачей, но не думал, что пребывание на большой высоте связано с такими мучительными ощущениями… Надо держаться, не киснуть, не слабеть! Попробовал дышать реже — худо, ох как худо!.. Пять тысяч пятьсот…

Покосился на Белякова и не узнал: штурман надел кислородную маску. Со сжавшимся сердцем вспоминаю: у экипажа три кислородных прибора, а я на борту — четвертый, случайный, лишний… Нет, только не это! «Лишнего» летчики оставят на первом же аэродроме, и тогда из специального корреспондента на борту «АНТ-25» я превращусь в пассажира медлительного экспресса… Держаться до конца, не выдавать своих ощущений!.. Кажется, будто меня сдавило со всех сторон. В ушах заунывный гул, тонкий, пронзительный звон. Противно дрожат ноги…

Байдуков наклонился к Чкалову, что-то кричит ему, беспокойно посматривая на меня. Летчики еще не пользуются кислородом — видимо, им помогает длительная тренировка… Быть может, Байдуков хочет отдать мне свой кислородный прибор?.. Апатия овладевает мною. Забыть обо всем, уснуть… Чкалов оборачивается, насупившись глядит на меня, складка между бровями обозначилась резче. Пытаюсь улыбнуться и вижу на лице Байдукова испуг. Он тормошит Чкалова и опять кивает в мою сторону. Впрочем, теперь мне все безразлично. Гляжу исподлобья в окошечко. Самолет на мгновение выскочил из облаков и вновь погрузился в серую муть. Шесть тысяч метров! Байдуков медленно и осторожно поднимается с масляного бака…

Позднее я узнал, с какой тревогой он наблюдал за моим поведением. В «Записках пилота» Байдукова я прочел короткий рассказ «Спецкор без кислорода», там были такие строки:

«Дыхание становилось все более глубоким и трудным. Я вспомнил, что кто-то из нас четверых не имеет права на кислород…

— Валерий, — сказал я Чкалову, — не набирай больше высоты… Боюсь, как бы товарищ, притихший на заднем сиденье, не остался при пиковом интересе…»

Очевидно, после этих слов, которых я, разумеется, не мог услышать, гул мотора затих. Стрелка альтиметра пришла в движение — самолет со свистом устремился вниз. Я ничего не понимал и не старался понять — дыхания, свободного дыхания!..

В разрывах облаков показались зеленые склоны сопок. Заметно потеплело. Беляков снял кислородную маску. Георгий Филиппович хитро подмигивал мне, но Чкалов был серьезен. На горизонте появилась змейка Амура — «АНТ-25» снова оказался в Хабаровске.

— Почему вернулись? — спросил я, когда мы под проливным дождем выбрались из кабины.

— «Почему, почему»! — передразнил Чкалов. — Из-за тебя, милый, ну тебя к черту! Ведь ты без кислорода мог скапутиться там наверху…

Он говорил грубовато, с досадой, но в голосе его не было и нотки раздражения, желания обидеть. А через несколько секунд этот человек, вмещавший в своем большом сердце и мужество и доброту, шутил:

— И как это мы позабыли, что на высоте корреспондентам кислород тоже нужен!

Я сбивчиво утверждал, что возвращаться из-за меня не следовало; конечно, было трудно, но терпеть можно…

Рассказ «Спецкор без кислорода» Байдуков закончил так: «Мы догадывались: он боится, что мы его «отставим», боится возвращаться в Москву поездом и потерять удобный случай поработать как следует для своей газеты. По мы были слишком хорошо знакомы с журналистом и не хотели его обижать. Решили выждать еще день и идти на такой высоте, когда четвертому члену нашего экипажа хватало бы вдоволь свежего воздуха в тесной кабине самолета».

Действительно, наутро коварные облака развеяло, горы открылись. Через одиннадцать часов мы опустились на Читинском аэродроме. Следующий вечер застал нас на берегу Енисея, в Красноярске. Дальше путь пролегал над равнинами Западной Сибири.

— Ну, Егорушка, нынче твой день, — сказал Чкалов.

В полуденной дымке проплыл Новосибирск; новые индустриальные гиганты раскинулись по берегам Оби. Потянулась Барабинская степь — без конца и края, с синеватыми кружками и овалами озер. Из камышей пугливо взлетали стаи гусей и уток.

Снизившись до двухсот метров, Валерий Павлович передал штурвал Байдукову, а тот убавил высоту еще наполовину. «АНТ-25» шел над степной равниной. Байдуков внимательно разглядывал местность, лицо его приняло мечтательное выражение. Он подозвал Чкалова, отметил ногтем на карте точку, возле которой пролегла красная линия маршрута, и показал в окошко:

— Здесь!

«Тарышта, разъезд Омской ж. д.», — прочитал я на карте карандашную надпись Байдукова. Под крылом промелькнули три-четыре домика, маленькое станционное здание, пристройки.

На этом глухом сибирском разъезде, в семье железнодорожника Филиппа Байдукова, родился и рос шустрый парнишка. Звали его Егоркой. Детство маленького Байдукова проходило в степи, на озерах; тут и развилась в нем страсть к охоте, путешествиям и приключениям, о которых подчас занятно рассказывали странники, забредавшие на одинокий разъезд. Свесившись с полатей, Егорка слушал рассказы удивительных бородачей о зверином царстве — дремучей тайге, о многоводных реках, текущих на север, в ледовые моря, о горах, где находят золотые самородки с детскую голову… «Эх, повидать бы!» — мечтательно шептал мальчик.

А мимо Тарышты, сверкая толстыми стеклами и оставляя пыльный хвост, с грохотом мчались дальние пассажирские поезда: на восток — к Тихому океану, на запад — к Москве. Однажды любопытный Егорушка не задумываясь вскочил на подножку платформы и уехал в ближайший город. Два года прожил он в детском интернате, потом стал подручным кровельщика в паровозном депо. Жизнь привела его в будничный мир, окружающее ничем не напоминало детских мечтаний.

Восемнадцати лет Байдуков изведал радость первых самостоятельных полетов. Способному молодому летчику доверили ответственную и опасную испытательскую работу. Он безукоризненно пилотировал в тумане, ночью, в сложнейших условиях.

Какой кудесник взялся бы предсказать ему славное будущее — испытателя тяжелых самолетов, участника дальних воздушных рейсов, гвардии генерал-лейтенанта, командующего авиационным соединением в Великой Отечественной войне; потом — генерал-полковника…

Вот и Тарышта осталась позади. Скоро Омск, и снова тысячные толпы встретят летчиков. Байдукова ожидает свидание с близкими.

Чкалов дремлет в глубине кабины. Усевшись позади Байдукова на масляном баке, вижу, как со степного озерка взлетают стайки уток. Самолет настигает их, мелькают серые комочки… Удар! Машина вздрогнула, Чкалов очнулся:

— Что это?

— Пустяки. Вероятно, крылом задели птицу.

— Выше, выше!

Впереди показалась ленточка Иртыша. Омск! Машину снаряжают к последнему этапу перелета.

Большой день! Экипаж возвращается в столицу. В кабине нас уже пятеро. Чкалов захватил из Омска авиационного инженера Евгения Карловича Стомана, который готовил «АНТ-25» к беспосадочному рейсу. Самолет идет в сотне метров от земли. Где-то горят леса, в кабину пробивается едкий запах. Сквозь мглу в зените сизо-пепельного неба проглядывает оранжевый шар. Стенки кабины накалились. Чкалов скинул кожанку, за ней и свитер. Выпитая залпом бутылка нарзана и роскошные вишни омских мичуринцев не утоляют его жажды.

Степи сменились лесистыми предгорьями Уральского хребта. В долинах и на склонах лепятся поселки, пасутся стада, дымят заводские трубы. Какие богатства извлекают советские люди из этих гор! Не зря говорят, что в недрах Урала упрятана вся таблица Менделеева.

Поднялись на полторы тысячи метров. Ветер изменился, скорость возросла.

— Волга! — замахал рукой Чкалов. — Волга!..

Как дорога широкая и привольная река, воспетая русским народом, сердцу Чкалова! У берегов Волги он рос, на Волге рождались его крылатые мечты.

Москва близко. Валерий Павлович снова берется за штурвал. Он взлетел со Щелковского аэродрома, он и посадит там «АНТ-25». Беляков принял московскую радиограмму: «В 17.00 быть в Щелкове». Набегают подмосковные города, поселки. Вот и Ногинск — родина Белякова. Второй пилот и штурман переоделись в белые русские рубашки, только Чкалов не сменяет обмундирования, в котором проделал весь путь.

«АНТ-25» над Москвой. Провожаемый с земли тысячами взоров, самолет идет вдоль Ленинградского шоссе и улицы Горького к Кремлю, разворачивается, и вот уже показалось Щелковское шоссе. Длинная цепочка автомобилей движется к аэродрому. На краю летного поля — трибуны, густые толпы, знамена, оркестры.

Крутой вираж. Момент приземления почти неуловим. Самолет останавливается в центре поля, далеко от трибун.

— Вылезайте все, буду подруливать, — торопит Чкалов.

Не дожидаясь, пока принесут стремянку, прыгаем с плоскости.

— Сколько летели, Саша? — спрашивает Байдуков.

— Четырнадцать часов двадцать минут… Гляди, гляди!

По полю мчатся к самолету несколько автомобилей. Завидев их, Чкалов глушит мотор и тоже соскальзывает с крыла.

Из автомобилей выходят руководители партии и правительства, обнимают летчиков, поздравляют с победой.

Орджоникидзе вопросительно смотрит на пассажиров «АНТ-25».

— Откуда еще двое?

— Ведущий инженер самолета и корреспондент «Правды», — представляет Беляков.

— Наша промышленность строит самолеты с запасом: кабина рассчитана на троих, а летели пятеро, — шутливо говорит Байдуков.

Орджоникидзе погладил усы, рассмеялся.

Овацией встречают москвичи героев беспосадочного перелета. Звучат приветственные речи. Привычно раскрываю блокнот, но спохватываюсь: подробное описание встречи дадут редакционные товарищи; моя спецкоровская работа на этом перелете закончена, остается только дописать очерк «С героями — в Москву».

ИЗ МОСКВЫ В США БЕЗ ПОСАДКИ

И на острове Чкалов и по пути в столицу три друга не забывали о заветном плане беспосадочного рейса Москва — Соединенные Штаты Америки. Идея перелета дальностью около десяти тысяч километров безраздельно завладела Чкаловым. Стены его домашнего кабинета были увешаны картами Северного полушария, на столе водружен глобус; вершину его пересекла узенькая красная линия.

— Вот он — самый короткий путь из Москвы на американский Запад, в Калифорнию, — пояснял Валерий Павлович. — Славное дело — проложить трассу через полюс!

Миновала осень, шла к концу зима, и тут произошло событие, подкрепившее расчеты чкаловского экипажа.

Пасмурным мартовским утром 1937 года из Москвы на Крайний Север вылетела воздушная экспедиция академика Отто Юльевича Шмидта. Флагманскую машину «СССР Н-170» вели известные всей стране полярные пилоты Михаил Васильевич Водопьянов и Михаил Сергеевич Бабушкин.

Экспедиция прибыла на остров Рудольфа — самый северный в архипелаге Франца-Иосифа. Здесь, за восемьдесят второй параллелью, в девятистах пятнадцати километрах от Северного полюса, заранее были оборудованы база и посадочная площадка.

21 мая «Н-170» достиг Северного полюса и опустился на дрейфующее ледяное поле. Между Землей Франца-Иосифа и северным побережьем Америки появился важный метеорологический пункт, откуда четыре раза в сутки сообщали о состоянии погоды в центре Полярного бассейна.

В эти весенние месяцы я часто встречал Чкалова, Байдукова и Белякова; довелось даже полетать с каждым из них в отдельности. Георгий Филиппович Байдуков, занятый в то время испытаниями скоростных бомбардировщиков, предложил мне совершить с ним полет. Мы поднялись с заводского аэродрома. В задней кабине сидел военный инженер, в носовой — штурманский — отсек поместили меня. В широком меховом комбинезоне, с двумя парашютами, я насилу протиснулся через нижний люк кабины. Байдуков включил внутренний телефон.

— Гляди, как быстро набираем высоту, — прозвучал его голос в наушниках.

Поднялись до четырех тысяч метров. На горизонтали Байдуков дал полный газ и, весело крикнув: «Держись!» — перевел самолет в пике. Машина молниеносно потеряла тысячу метров, выровнялась, вошла в правый боевой разворот, опять спикировала, развернулась влево, и снова началось: рывок вперед, прыжок вправо, влево, носом вниз… Мне казалось, что летчик-испытатель со своего места не так отчетливо видит землю, как я сквозь стекла штурманской кабины, — земля неслась на нас с безумной скоростью. На выходах из пикирования я чувствовал, как могучая сила инерции прижимает меня к спинке кресла. Не успев в полной мере вкусить все эти прелести, я услышал насмешливый голос Байдукова:

— Жив? Идем на посадку.

Полет занял пятьдесят минут и с избытком насытил меня впечатлениями для корреспонденции «Испытание бомбардировщика». Летчикам и авиастроителям я откровенно признался, что мою заметку можно было бы назвать: «Пятьдесят тягостных Минут».

Неделей позже мне удалось полетать с Валерием Павловичем. Народный комиссариат тяжелой промышленности подарил ему комфортабельный двухместный «У-2». Чкалов повел легкую, окрашенную в нежный кремовый цвет машину над каналом, который лишь за несколько дней до того связал Москву с Волгой и сделал нашу столицу портом пяти морей.

Кое-где еще работали строители. Чкалов резко снижался, на крутом вираже дружески махал рукой; строители в ответ подкидывали шапки. Горизонт потемнел. «Московское море»! Внизу сновали лодки и моторные катера. «Пойдем вверх по Волге», — написал Чкалов на планшете. Но не так-то легко было отыскать волжское русло в разлившемся до горизонта водоеме. Повернули к Москве…

С Александром Васильевичем Беляковым я летал на репетицию первомайского авиационного парада. Он был главным штурманом. В этом ответственном полете счет шел на секунды. Не спуская глаз с хронометра, непрерывно поддерживая радиосвязь с командирами колонн, штурман стягивал к себе воздушные корабли, взлетевшие с разных подмосковных аэродромов. А 1 Мая одновременно с боем часов на кремлевской башне над Красной площадью появился головной самолет: Беляков вел авиационную колонну.

Вскоре мне довелось участвовать в полете на побитие международного рекорда скорости. Летчик Николай Кастанаев только что закончил испытания мощного четырехмоторного самолета. Для своего времени машина обладала выдающейся скоростью, большим радиусом действия и могла принять многотонный груз. На борту находилось семь человек, в кабине уложили мешки с пятью тоннами песка. Байдуков и Кастанаев условились вести самолет посменно; Георгий Филиппович взял на себя и воздушную навигацию. Стартовав с подмосковного аэродрома, Кастанаев прошел над столичной астрономической обсерваторией, где спортивные комиссары засекли время, и взял курс на юг, к Мелитополю, близ которого, ровно в тысяче километров от Москвы, находился второй пункт спортивных комиссаров. Полет проходил на высоте четыре тысячи метров. Достигнув южного наблюдательного пункта, Кастанаев развернулся и пошел обратно. Дистанцию в две тысячи километров, при пятитонной нагрузке, самолет прошел со скоростью более двухсот восьмидесяти километров в час.

Поздравляя Байдукова с новым международным рекордом, Чкалов многозначительно заметил:

— Наше дело, Егор, в порядке!

Понятно, речь шла о трансполярном перелете.

Вечером 25 мая я позвонил Чкалову.

— Валерия вызвали в Кремль, Георгий Филиппович ушел с ним, — ответила Ольга Эразмовна.

Часа полтора меня мучили сомнения: «Неужели им не разрешат? Ведь все подготовлено… Нет, не откажут!..» Звонок прервал размышления. Я услышал торжествующий голос Чкалова:

— Полет разрешен! Мы с Егором прямо из Кремля. Саша тоже здесь… Скорее ко мне!

На письменном столе были раскинуты географические атласы. Клубы дыма окутали летчиков. Они намечали неотложные дела, Беляков записывал: «Машину перегнать в Щелково… На аэродроме подготовить комнату… Вызвать инженеров и метеорологов… Связаться со станцией «Северный полюс»… Договориться с астрономами… Врачам подобрать продовольствие… Раздобыть новую литературу об Аляске и Северной Канаде…»

— Как будто все? — спросил Александр Васильевич.

— А кто поможет организовать связь со стороны Америки? — сказал Чкалов. — Хорошо бы специально послать людей.

— Михаил Беляков, брат Александра Васильевича, сейчас в Париже, на конференции метеорологов, пусть он едет в Вашингтон, — предложил Байдуков.

— Правильно! Ну, а еще кто? — сказал Валерий Павлович и неожиданно обратился ко мне: — Поедешь в Америку? Сможешь хорошо поработать для газеты, а заодно Михаилу Васильевичу пособишь в организации связи. Думаю, редакция возражать не станет?..

Чкаловский самолет стоял на стартовой горке аэродрома. Вблизи алели крылья его «родного брата» — второго «АНТ-25», на котором к рекордному перелету на дальность тренировался экипаж Михаила Михайловича Громова.

— Больше задерживаться нельзя, — сказал мне Валерий Павлович. — До встречи в Америке!

На рассвете 18 июня Чкалов стартовал со Щелковского аэродрома. Мне удалось выехать лишь накануне.

Впервые оказался я за рубежом. Пройдет несколько дней, и я увижу Америку. Какой предстанет она моим глазам? Что чувствует в этой заокеанской стране человек, не помнящий капитализма в России, воспитанный советским строем? Представления о Соединенных Штатах сложились у меня по американской литературе. Но книги, разумеется, не могут дать всего того, что приносит личное знакомство со страной, ее порядками и нравами, встречи с людьми.

Экспресс «Митропа» пересекал Германию. Грохоча на стрелках, поезд подкатил к главному вокзалу Берлина. На перроне Маячили гестаповцы, слонялись хмурые носильщики.

Купив в газетном киоске «Берлинер Цейтунг ам Миттаг», я принялся отыскивать сообщения о чкаловском перелете. Над ухом заскрипел голос вокзального охранника:

— Вернитесь в вагон!

В купе я снова перелистал газету: портреты фюреров, реклама искусственного меда, статья по расовому вопросу… Неужели ничего нет о перелете?.. Где-то на задворках оказалась четырехстрочная заметка: «Русские пилоты, вылетевшие в Америку, вчера около полуночи находились в двухстах километрах от Северного полюса». И всё!..

Поезд прибыл на парижский вокзал Сен-Лазар. На улицах французской столицы голосистые газетчики выкрикивали: «Русские летчики над Америкой! Северный полюс побежден!..» Корреспонденты телеграфировали из США: «Советский самолет прошел без посадки по маршруту Москва — Баренцево море — Северный полюс — Полюс недоступности — северное побережье Канады и идет к Тихому океану». Я безнадежно опаздывал к финишу.

Специальный экспресс доставил пассажиров парохода «Нормандия» в Гавр. Состав вкатился под навес огромного зала. Со стороны моря его ограждала металлическая стена с большими круглыми окнами — точь-в-точь как пароходные иллюминаторы.

— А где «Нормандия»? — спросил я попутчика-француза.

— Вот же она, мосье!

«Металлическая стена» оказалась… бортом судна-гиганта. У трапа младший офицер делил пассажирский поток на три неравномерных ручья: мелкая рыбешка косяками шла на корму, в третий класс; самодовольные, важные киты и их спутницы, разодетые в пух и прах, сверкающие брильянтами, источающие парфюмерные ароматы, медленно проплывали в апартаменты первого класса, сопровождаемые поклонами пароходной челяди.

— Турист-клясс, — процедил молодой офицерик, бегло взглянув на мой билет, и отработанным театральным жестом передал меня моряку, занимавшему пост у верхнего конца трапа.

Мальчики в коротких красных курточках и в круглых шапочках набекрень провожали «второклассников» в каюты. Не успел я осмотреться, как прибежал клерк из бюро обслуживания.

— Рад поздравить вас с прекрасной победой советских летчиков! — бойко заговорил он по-русски. — Очень приятно, мосье, что они натянули нос всем скептикам…

— Есть радиограмма?

— Известие о посадке было еще в полдень. Я пришлю вам сейчас гаврские газеты.

Под портретами, в которых Чкалова, Байдукова и Белякова вряд ли распознали бы даже их родные, была напечатана «радиомолния»:

«Находясь над Британской Колумбией (Канада), экипаж принял решение пересечь Скалистые горы и вышел на побережье Тихого океана. Пролетев на юг над территорией США, пилоты совершили посадку близ Портланда, на военном аэродроме Ванкувер, в штате Вашингтон. Советский самолет находился в воздухе шестьдесят три с половиной часа и прошел только над льдами и океанами около шести тысяч километров. Воздушный путь между Европой и США через Северный полюс открыт!»

В тот вечер единственный советский пассажир «Нормандии» с чувством гордости за свою родину и соотечественников слушал радиопередачу: «Трепет радости и облегчения испытала вся Америка, когда трое русских, пролетев из Москвы над «вершиной мира» — Северным полюсом, благополучно сели в США. Хладнокровие, с каким они выполнили свою опасную миссию, точность, с какой они следовали по намеченному ими пути, вызывают удивление перед мужеством и смелостью, которые не знают никаких преград».

ПО ТУ СТОРОНУ АТЛАНТИКИ

Мутной свинцовой зыбью колыхалась Атлантика. Гигант-пароход мчался наперерез волне. Далеко позади, на английском берегу, замигал последний маяк. Прощай, Европа!

Скорость возросла до тридцати миль, и корпус «Нормандии» вздрагивал, как живое существо в лихорадке. Это были «остаточные явления вибрации», не предусмотренной конструкторами судна; проявилась она в первом же рейсе. Французские газеты упоминали о вибрации в мягких тонах; английские, напротив, не щадили красок, описывая «лихорадочные» ощущения путешественников. Конкурируя с французской пароходной компанией, англичане тоже построили океанский гигант — «Куин Мери». Началось острое соперничество, рекламный шум, сманивание пассажиров. Французская «Компани женераль трансатлантик» встревожилась, что вибрация отпугнет публику, и «Нормандию» срочно вернули в док для переустройства; однако полностью избавиться от дефектов не удалось.

Пассажиры разбрелись по каютам, барам, кино. В просторном читальном холле было безлюдно. Одинокий старик, позевывая со странным скрипом, перелистывал иллюстрированный журнал. Я подсел к столику джентльмена и заговорил с ним.

Отставной семидесятилетний чиновник из Вашингтона возвращался домой после путешествия по Европе.

— Захотелось перед смертью поглядеть на землю наших предков, — с мрачной улыбкой произнес он.

— Довольны поездкой?

— Скука, сэр, невероятная скука! Музеи, картины, руины, старые вещи — большая антикварная лавка… Нищая Европа!

Из увиденного в двухмесячном путешествии ему пришлись по душе только пароходы. В Европу он прибыл на «Куин Мери», а возвращается «Нормандией», где, несомненно, лучше кормят.

— Английские повара двух центов не стоят, а вот французская кухня, скажу вам, действительно высший класс. Какие у них кулинары!

Говоря о «французской кухне», старый джентльмен плотоядно чмокал губами, и его вставные челюсти издавали при этом беспокойный скрип.

На стене висела карта Атлантики, пересеченная голубой полоской маршрута Гавр — Нью-Йорк. Миниатюрная модель «Нормандии» автоматически передвигалась по путевой черте, показывая местоположение парохода. Повсюду лежали отлично иллюстрированные проспекты, воспевающие достоинства парохода. Пассажиров приглашали в бассейны для плавания, на теннисные корты и площадки для игр. Были открыты три кинотеатра, концертный зал, боксерский ринг; в гимнастических залах тучным путешественникам предоставлялась отрадная возможность сбавить жир, «разъезжая» на неподвижных велосипедах, шлюпках и деревянных лошадках. К услугам религиозных путешественников были штатные англиканский священник, католический ксендз, еврейский раввин и мусульманский мулла, добросовестно отправлявшие богослужение. Пассажирам первого класса рекомендовали насладиться благоухающей растительностью в застекленном тропическом саду. Роскошные киоски в холлах и коридорах торговали парижской парфюмерией, галстуками, дорогими безделушками. На пароходе действовали платный госпиталь и амбулатория. Радиотелефонная станция связывала со всеми пунктами земного шара.

Путешествуя на «Нормандии», пассажир мог развлекаться, объедаться, худеть, жиреть, молиться, лечиться и даже, пользуясь услугами радио, заказать с доставкой корзину цветов к именинам бабушки, жительствующей где-нибудь в Марокко, Патагонии или в штате Оклахома. Проспекты благоразумно обходили молчанием стоимость разных видов сервиса; видимо, не к чему было упоминать, например, что трехминутный разговор по радиотелефону с Европой или США обходится немногим меньше месячного заработка квалифицированного парижского рабочего…

Но и превосходный сервис не привлекал пассажиров на «Нормандию» и «Куин Мери»; люди предпочитали находиться в дороге лишние три-четыре дня и выбирали пароход подешевле. В «нищей Европе», как выразился старый вашингтонский джентльмен, не нашлось достаточно путешественников, чтобы раскупить хотя бы половину из трех тысяч пятисот мест «Нормандии». Во всех ее классах не набралось и тысячи пассажиров, три четверти кают пустовали. А рейсы «Нормандии» обходились не дешево. На пароходе работало около тысячи трехсот человек команды и обслуживающего персонала. Сто шестьдесят тысяч лошадиных сил, заключенных в четырех двигателях плавучего города, поглощали ежечасно сорок тонн нефти…

Если бы люди могли проникать взором в будущее, мы увидели бы «Нормандию», застрявшую в дни второй мировой войны в нью-йоркском порту. Гитлеровские диверсанты подожгли океанский гигант. С него сняли ценную обстановку, уничтожили отделку и превратили судно в военный транспорт. А после второго пожара «Нормандию» превратили в металлический лом.

Истекали пятые сутки трансатлантического рейса. Ранним утром пассажиры выбрались на верхнюю палубу — «крышу» девятого этажа. Она была влажной, как после обильного дождя. Ветер перегонял клубы тумана невероятной густоты; временами справа проглядывал американский берег. «Нормандия» замедлила ход. В плотной белесой пелене мелькнула женская фигура с зеленовато-бурыми пятнами и подтеками — статуя Свободы.

Невидимые пароходы, буксиры, катера перекликались сиренами. Вдруг сизая завеса вверху будто заколыхалась, сдвинулась, начала таять, и на большой высоте, как фантастическое видение, всплыла гряда горных вершин. Сказочные башни, купола, шпили и кубы холодного серого оттенка повисли в воздухе.

— Манхэттен! Манхэттен! — послышался рядом старческий голос.

Вашингтонский турист глядел не отрываясь, скептическое выражение его лица сменилось радостным, пожалуй, даже взволнованным.

Панорама центральной части Нью-Йорка развертывалась сверху вниз. Железобетонные нагромождения небоскребов были погружены в облачное месиво, вершины их постепенно обнажались. Туман словно давил на город-колосс. Казалось, все там недвижимо и мертво.

«Нормандия» прибыла в Соединенные Штаты Америки.

По каменным ущельям таксомотор пробирался от берега Гудзона на Шестьдесят первую улицу, к особняку генерального консульства СССР.

Проливной дождь загнал пешеходов под навесы витрин, в ворота и подъезды. Полисмены в черных резиновых плащах, властно взмахивая рукой, дирижировали потоками автомобилей. Лязг и грохот надземной железной дороги, резкие тревожные сирены полицейских машин, панические выкрики газетчиков, рев автомобильного стада, короткие свистки на перекрестках, голоса репродукторов — все это сливалось в неистовый вопль.

Приближался час второго завтрака — ленча. У людей, пережидавших дождь под прикрытием, и у тех, кто бежал по улице, подняв воротник, были нетерпеливые, озабоченные лица. С высоченных рекламных щитов и плакатов в суетливую толпу стреляли большущими голубыми глазами расписные блондинки, прославлявшие ароматную жевательную резину, непревзойденные шнурки для обуви, какой-то «вечный пятновыводчик» и томатную пасту — залог долголетия… Над серой бензиновой колонкой склонился пятиметровый румяный джентльмен и торопливо выплевывал светящиеся буквы. Перекувырнувшись несколько раз в воздухе, они выстраивались в ряд, образуя любезную фразу: «Здесь обслуживают с улыбкой».

Шофер включил приемник, и низкий, гортанный голос затянул надрывную песенку:

«Как хорошо, что день долог».

Похоронный напев сменился лихой чечеточной дробью.

— Сиксти фёрст-стрит, консулат дженерал ю-эс-эс-ар, — объявил шофер, останавливаясь у пятиэтажного особняка.

Над дверью сверкали серп и молот.

Мне не пришлось пробыть в Нью-Йорке и часа.

— Наши летчики гостят в Вашингтоне, можете попасть туда рейсовым самолетом, — сказал консул.

Длинный многоместный автобус повез пассажиров к аэропорту Нью-Арк, расположенному в соседнем штате Нью-Джерси. Пробежав минут двадцать по чадным улицам, автобус нырнул в широкий тоннель. Рядом, на параллельных дорожках, разделенных белыми полосками, мчались легковые и грузовые автомобили. Пологий спуск скоро прекратился, машина неслась по ровной магистрали, проложенной под рекой Гудзон. Дорога пошла на подъем, показалось окошечко дневного света, и автобус выскочил на другой берег. Это был штат Нью-Джерси, со своими законами и порядками. Штат Нью-Йорк остался позади, за Гудзоном.

Трое пассажиров забрались внутрь «Дугласа». Одиннадцать мест на самолете пустовали: как и океанские пароходы, воздушные линии переживали плохие времена.

Подросток, обслуживающий пассажиров, притащил газеты и журналы. Я взял увесистую пачку в тридцать с лишним страниц. На первой полосе бросился в глаза портрет мрачного субъекта средних лет, снятого крупным планом; вокруг — более мелкие его фотографии в разных позах. Вероятно, газета рекламирует модного киноактера?.. На следующей странице он был показан в обществе болезненной особы с испуганными глазами; незнакомец тянулся к ней, но женщина отстранилась, загораживаясь рукой. Далее я увидел этого джентльмена в стальных наручниках; его обступили дюжие полисмены. Четвертая страница: мрачный дядя распростерся на полу, запрокинув голову… Кадры из новейшего «кинобоевика», что ли?.. На все семь столбцов протянулся заголовок: «Калифорния мэрдер» — калифорнийский убийца. Ну, ясно — в Голливуде состряпали очередной «стреляющий фильм», с неизменными бандитами, погонями и смертоубийствами… Но я, оказывается, не разобрался. Болтливый попутчик, захлебываясь от непонятного восторга, долго бормотал об арестованном накануне калифорнийском изверге. Описаниям его преступлений были отведены четыре газетные страницы.

Мы миновали Филадельфию, Балтимору и летели над местностью, густо пересеченной серыми полосками. Автомобильные магистрали пролегли вдоль побережья Атлантики и, разветвляясь, уходили на запад. Из зелени, как багровые пальцы, торчали фабричные трубы. К заводским корпусам тянулись стандартные домики. Показался большой город. Блеснула лента реки Потомак. Среди прекрасных садов и зданий, украшающих центральные районы американской столицы, бросился в глаза Белый дом — резиденция президента.

В кабине вспыхнула предупредительная надпись: «Привяжитесь!» Самолет клюнул носом и круто пошел на снижение, пассажиры ахнули… Позднее я узнал, чем была вызвана эта фигурная посадка. На воздушных линиях, связывающих Вашингтон со всей страной, лишь накануне окончилась уже вторая забастовка пилотов; они требовали улучшить условия столичного аэродрома или перенести его в другое место. Господствующие здесь ветры вынуждали пилотов заходить на посадку с той стороны, где их путь преграждали… трубы кирпичного завода. Под давлением летчиков и пассажиров авиационная компания начала переговоры с заводчиком, побуждая его перенести производство в другое место. Делец заломил непомерную сумму; клочок земли, где расположен заводик, — его личная собственность, и компания отступила. Все осталось по-прежнему: подлетая к столичному аэродрому, пилоты проносились над ненавистными трубами, резко пикировали и только у самой земли, к невыразимому облегчению пассажиров, выравнивали машину…

…В столицу США я прибыл из Москвы на восьмой день. У наших отцов и дедов такое путешествие занимало недели. Чкаловский экипаж долетел в Соединенные Штаты за двое с половиной суток. Пройдет еще десяток лет, и воздушная дорога между двумя материками — над Атлантикой — будет измеряться часами. Какие скорости узнает новое поколение?!

«Слава мировым героям!», «Победителям магнитных джунглей Арктики привет!», «Да здравствуют советские летчики — победители Северного полюса!» — с такими плакатами американский народ встречал чкаловский экипаж на пути от Тихого океана к Вашингтону.

Нетерпеливо ждал я в советском посольстве возвращения летчиков — они были на приеме у президента Франклина Рузвельта. Казалось, месяцы миновали с тех пор, как я простился с ними на Щелковском аэродроме… Вдруг послышались мягкие шаги, донесся знакомый голос:

— Где же наш москвич?

Я бросился навстречу Валерию Павловичу.

— Прямо скажу, не рано прикатил, не рано!.. Ну, только без обиды, я же шутя, — сказал он, улыбаясь лучистыми глазами. — А мы только что из Белого дома…

Чкалов находился под впечатлением встречи с Рузвельтом. Президент принял летчиков у себя в кабинете, расспрашивал о трудностях воздушного пути, самочувствии, планах пребывания в США.

— Большой деятель, большой человек, — сказал Валерий Павлович.

Пять лет прошло, как Рузвельта избрали президентом Соединенных Штатов Америки. По его инициативе между Советским Союзом и США были установлены дипломатические отношения. Когда истек четырехлетний срок президентских полномочий, американский народ снова доверил ему высший государственный пост. Никто в то время, разумеется, не думал, что, вопреки историческим традициям США, Франклин Делано Рузвельт еще дважды будет избран президентом…

— А вот и наш писатель! — воскликнул Валерий Павлович, увидев входящего в комнату Байдукова. — Мы и не догадывались, что Егор такой мастак…

Георгий Филиппович успел уже написать небольшую книгу о полете через полюс, начав ее в купе поезда Сан-Франциско — Вашингтон. Американские книжные издательства предложили пилоту срочно выпустить его рукопись. Байдуков согласился, но предупредил, что советские читатели первыми узнают подробности перелета. На другой день я отправил рукопись в редакцию «Правды».

В посольстве собрались советские дипломаты с семьями, приехали товарищи из Нью-Йорка: всем хотелось обнять воздушных посланцев родины, услышать от них, как далась победа.

— Нечего скрывать, друзья, тяжелый был перелет, досталось нам по самую макушку, — рассказывал Чкалов. — И циклонов хватили, и обледенения, и часами на кислороде сидели… Трудно было над Баренцевым морем, а особенно на подступах к Американскому материку… Летим в облачном киселе, вслепую, машину ведет Егор Филиппович, высота пять тысяч семьсот, лезем вверх, а мути все нет конца! Самолет бросает. Гляжу, машина обрастает льдом. Лед белый-белый, как фарфор. А фарфоровое обледенение — его так и называют — самое опасное: лед держится долго, не оттаивает часов десять, а то и больше… Пошли мы вниз… Три часа потеряли в этом циклоне. Но то были только цветики, а ягодки достались нам над Северной Канадой…

Просто и как бы подшучивая над собой, говорил Валерий Павлович о напряженных и тяжких часах… Циклон надвинулся откуда-то слева. Летчикам пришлось обходить его, расходуя горючее, которым они так дорожили. Но иного выхода не было; полет к Тихому океану напрямик грозил гибелью: вести машину ниже четырех тысяч метров, вне зоны обледенения, невозможно — путь преграждали хребты Кордильер…

— Сорок пять часов высотного полета, конечно, дали себя знать: мы то и дело прикладывались к кислороду, аккуратно прикладывались, потому что осталось его у нас не богато,--продолжал Чкалов. — У штурвала больше часа не просидишь!.. Да, спасительная это штука кислород, когда идешь на шести тысячах метров! А мы его бережем, дышать все труднее. Вдруг чувствую — что-то теплое на губе. Тронул рукой — кровь. А через несколько секунд как хлынет носом!.. Дышать уже вовсе нечем, сердце частит, и будто тонкие-тонкие иголочки в него втыкают. Остановил я кровь, надел кислородную маску — сразу полегчало… Несравнимо сложнее прошлогоднего был этот перелет, но зато и куда интереснее!.. Вот приедем в Москву, возьмемся втроем — глядишь, и новое надумаем. Есть у нас подходящий маршрут на примете, да рано еще о нем толковать…

Утром принесли почту, Беляков принялся ее разбирать.

— Ну, скажите: от кого эта телеграмма? — интригующе произнес штурман, помахав бланком. — Нипочем не догадаетесь. От самой Фетиньи Андреевны!

— От Фоти? С острова? — изумился Чкалов.

— Подана в Николаевске. Вот что она пишет: «С большой радостью узнала о выполнении вашей заветной мечты. С далекого острова Чкалов мы следили за вашим полетом. Сообщаю, что слово свое я сдержала — учусь. Эту телеграмму писала сама. Фетинья Смирнова».

Двумя часами позже вашингтонская радиостанция передала ответ летчиков на остров Чкалов.

Валерий Павлович настроился на веселый лад, рассказывал занятные и трогательные эпизоды первых дней пребывания в Америке, вспомнил о торжественном шествии по улицам Портланда, близ которого опустился самолет. Увенчанные гирляндами цветов, летчики проходили через городской центр. Им подносили венки почета, дружно кричали «хуррэй». Среди шума и приветствий на английском языке Чкалов услышал русскую речь: «Пустите меня к ним! Я же своя, я вятская!» Валерий Павлович взглядом отыскал немолодую женщину. Простирая руки к летчикам, она порывалась пробиться сквозь цепь полисменов. Чкалов сделал выразительный жест, и ее тотчас пропустили.

— Родимые мои! Да ведь я ваша, русская! Двадцать шестой год живу здесь, а родную речь не позабыла, не позабыла… Дайте поглядеть на вас, милые мои! — твердила она, бросаясь то к Чкалову, то к Байдукову и Белякову…

Накануне отъезда в Вашингтон к летчикам обратились солдаты ванкуверского гарнизона: нельзя ли из имеющегося в кабине самолета получить что-нибудь на память? Летчики роздали весь запас советских консервов. Проведав об этом, некий делец сокрушался: «Какой бизнес упустили эти русские! Следовало разложить все, что им не требуется, в баночки и коробочки с автографами и пустить в продажу. На таких сувенирах можно было бы сделать хорошие деньги».

АМЕРИКАНСКИЕ ВСТРЕЧИ

Летчиков ждали в Нью-Йорке. Экипаж принял последнее приглашение и отправился на завтрак, устроенный в его честь Вашингтонским национальным клубом прессы. Оттуда Чкалов вернулся расстроенный — конечно, не без причины. Началось с того, что за завтраком корреспондент одной из нью-йоркских газет громко высказал свое недовольство: почему на прием пригласили женщин-журналисток? Чкалову «объяснили», что женщин, как и негров, не принимают в члены клуба.

— Но ведь в Вашингтоне есть журналисты-негры, — сказал летчик.

— К сожалению, есть, но в клуб им допуска нет.

Возвращаясь пешком в посольство, наши пилоты увидели как бы иллюстрацию к клубному диалогу. У входа в парикмахерскую, где работали мастера-негры, висела табличка: «Только для белых». Чкалов вышел из себя.

— Не знал ты об этом раньше, что ли, — успокаивал друга Байдуков.

— Знать-то знал, а теперь своими глазами увидел. Это же дико, Егор, унижать людей за цвет их кожи или национальность!..

Байдуков только головой покрутил. В его записной книжке, с которой пилот не расставался, как и каждый настоящий путешественник, содержались многочисленные факты: кроме парикмахерских, «только для белых» существовали гостиницы, автобусы, кинотеатры, парки, трамвайные вагоны; и это в столице, где почти треть населения — негры! «Только для белых» — красивые и благоустроенные дома Вашингтона, а неграм — столичное гетто, особый район, — там они населяют трущобы.

Экипаж распростился с Вашингтоном. Через пять часов поезд подошел к Пенсильванскому вокзалу Нью-Йорка. Двойная цепь полисменов едва сдерживала натиск встречающих. В воздухе стоял пронзительный свист.

— Почему свистят? — обиженно спросил Байдуков.

— Это хорошо, о’кэй, вас приветствуют, — растолковали американцы.

Публика в европейских странах свистом проявляет недовольство, а в США, наоборот, это общепринятый способ поощрения.

Летчики в открытом автомобиле поехали к ратуше. Впереди торжественной процессии мчались, заливаясь сиренами, мотоциклы почетного эскорта. Утренние газеты сообщили маршрут проезда летчиков по центральным улицам. И вдруг, буквально в последний час, полиция изменила этот путь: вероятно, власти хотели избежать массовых демонстраций в честь советских пилотов. Но весть о новом маршруте распространилась молниеносно, и на всех улицах, по которым ехал чкаловский экипаж, собрались людские толпы. Движение остановилось. Герои стояли в автомобиле, их забрасывали цветами. Услышав нарастающий вой сирен, из домов и подворотен выбегали люди в комбинезонах. Советских гостей приветствовали на многих языках — английском, итальянском, польском, испанском, русском, французском, еврейском, норвежском…

Разноязычная речь нас не удивляла: мы знали, что в городе-колоссе живут более полумиллиона славян, по миллиону итальянцев и евреев, по семьсот тысяч ирландцев и немцев, двести тысяч выходцев из Скандинавии; знали мы о существовании сирийских, польских, шведских, китайских, еврейских, японских кварталов, улиц, целых районов; слышали, конечно, и о негритянском гетто — Гарлеме.

Процессия остановилась у «Сити-холл». Летчиков встретил мэр Нью-Йорка. И снова приветственные возгласы, а вместо аплодисментов — неизбежный свист.

Свое недовольство американцы обычно выражают шипением и шиканьем. Такую симфонию мы тоже услышали. Было это в кинотеатре. На экране фашистские войска двигались мимо разрушенных жилищ и взорванных мостов по залитым кровью улицам испанского города Бильбао. Как только на экране появились интервенты, в зале поднялся невообразимый шум: шикали и шипели не переставая, а когда показалась надменная фигура фашистского диктатора Муссолини, прогремел голос:

— Кровавый шут!

Летчиков ожидала серия встреч и приемов. В банкетном зале нью-йоркского отеля «Уолдорф Астория» Клуб исследователей и Русско-американский институт культурной связи устроили большой прием в честь советского экипажа. Ученые и пилоты, путешественники и хозяева индустрии, литераторы и банкиры, генералы и артисты разместились за пятьюдесятью столами огромного зала. Здесь можно было встретить директоров всевозможных концернов, компаний, трестов, собственников телеграфных агентств, газет, журналов и радиостанций; помимо желания увидеть советский экипаж, дельцов привлекали коммерческие интересы, стремление расширить круг знакомств и связей в мире «большого бизнеса». Пришли сюда талантливые конструкторы, инженеры, изобретатели. Мы видели в этом зале и передовых общественных деятелей, писателей, режиссеров, рассказывающих американскому народу правду о Советской стране. Взорами искренней дружбы, уважения и симпатии встречали наших летчиков прогрессивные американцы.

Мой сосед-журналист заметил, что мы находимся на «собрании знаменитостей»; о каждом из присутствующих можно написать книгу.

Летчиков проводили к большущему глобусу Клуба исследователей. Прямые и извилистые линии исчертили земной шар. То были маршруты выдающихся путешествий и перелетов — Фритьофа Нансена, Руаля Амундсена, Вильямура Стефанссона, Уайли Поста, Ричарда Бёрда, Отто Юльевича Шмидта, Амелии Эрхарт… Славные исследователи и летчики оставили на глобусе свои автографы.

От Москвы к Северному полюсу и дальше, к Ванкуверу, протянулась свежая черта.

— Наш маршрут, — улыбнулся Чкалов.

— Он войдет в анналы авиации, — сказал исследователь американской Арктики Вильямур Стефанссон, президент клуба.

Валерий Павлович расписался на глобусе.

Вернулся в зал. Слово предоставили Чкалову, Все встали.

Подняв голову, летчик ждал, пока утихнут овации. Что скажет он этому собранию?..

Лицо Чкалова просветлело. Он заговорил о том, что великой любовью наполняло его сердце:

— На крыльях своего самолета мы несли привет от ста семидесяти миллионов нашего народа великому американскому народу!.. В моей стране поют хорошую песню. Есть в этой песне слова:

Вот мысли и чувства моего народа! Мы, три человека, несли в своих сердцах сто семьдесят миллионов сердец. И никакие циклоны, никакие полярные штормы не могли остановить нас, выполнявших волю своего народа… Примите привет и дружбу, которую мы вам принесли!

Советский экипаж узнавали на улицах, в кино, ресторанах. Стоило им присесть в кафе, войти в магазин, остановиться у газетного киоска, как вокруг возникал радостный гул и экипаж подвергался неотразимой атаке любителей автографов. Сперва это забавляло Чкалова, но вскоре оказалось утомительным. «Не сидеть же нам взаперти, а выйдешь на улицу — нет спасения!» — сетовал он. Любители заполучили у экипажа тысячи автографов — на фотопортретах, визитных карточках, листках из блокнотов, а нашествие не прекращалось: студенты, лифтеры, газетчики, ученые, официанты, продавщицы, музыканты, полисмены, актеры, торговцы, шоферы продолжали азартную охоту… В письме из Чикаго некто с музыкальной фамилией Штраусс настоятельно просил обогатить его коллекцию: «Я уже владею автографами мистера Шестакова и мистера Болотова — первых русских пилотов, прибывших восемь лет назад на самолете «Страна Советов» в США».

Из Техаса, Висконсина, Монтаны и иных дальних штатов приходили письма совершенно неожиданного содержания.

— Вот так дела, друзья, — родственнички в Америке объявились! — сказал однажды Чкалов, разбиравший почту на русском языке. — Послушайте, что пишет миссис Олга Григорьефф из Пенсильвании: «Имею честь сообщить, что я являюсь родственницей Валеруса Чкалова по материнской линии…»

— С чем и поздравляем, сэр Валерус, — церемонно поклонился Беляков.

— Погоди, погоди, Саша, есть кое-что и на твою долю… Вот: «Навигейтор Белиакоу приходится мне сродни… С искренним приветом и совершенным почтением — Флегонт Щупак, Бигсвилл, Аризона». Та-ак, а мы-то и не знали, что у Саши в роду водятся щупаки… Выходит, у нас один Байдук без американской родни? Но ты, Егор, не отчаивайся — может, еще объявятся…

Такие письма, порожденные пылкой фантазией их авторов либо основанные на явном недоразумении, служили поводом для веселой перепалки друзей. Немало получили они и «деловых предложений». Желая выразить внимание советским пилотам или использовать в рекламных целях их популярность, торговые фирмы предлагали экипажу товары «по своей цене» или с большой скидкой. «Мы будем весьма польщены, увидев полярных героев в качестве наших покупателей», — любезно писал директор магазина домашних холодильников. Шеф фирмы, занятой производством авторучек, прислал Белякову запрос: «Уважаемый сэр! На снимке, сделанном в Портленде, где вы шествуете в торжественной процессии, из кармана вашего пиджака показывается «вечное перо». Не откажите в любезности, сэр, известить нас: пролетел ли указанный предмет над Северным полюсом и не выпущен ли он нашей фирмой?» Чкалов диву давался: «Крепко задумано, нечего сказать!»

В свободные от приемов часы летчики знакомились с городом и как-то заглянули в Центральный парк. Под деревьями на чахлой траве лежали безработные, бездомные люди. Спали они тревожно, хотя каждую группу из пяти-шести человек оберегал дозорный; он высматривал, не появится ли невзначай строгий дядя в рубашке небесного оттенка, с траурным галстуком и сверкающей бляхой на синем мундире. Знакомство с полисменом сулило любому «курортнику» Сеитрал-парка принудительный выбор: штраф на такую сумму, какой бедняга, быть может, отроду не держал в руках, либо прогулка месяца на два в городскую тюрьму, образно названную ньюйоркцами «Гробница».

Вдруг дозорный издал звук, которым понукают лошадей. Будто ужаленные, люди вскочили и наддали ходу. Полисмен, свернувший с соседней аллеи, опоздал.

Настежь открыты все входы в огромное здание на Тридцать четвертой улице. Людские потоки вливаются внутрь. В течение трех часов разошлись десять тысяч билетов на массовый митинг, организованный редакцией прогрессивного нью-йоркского журнала «Советская Россия сегодня».

Нетерпеливо гудит зал в ожидании летчиков. «Америка приветствует советских первооткрывателей трансполярного воздушного пути!» — кричит стометровый плакат. Реют алые флаги с серпом и молотом.

Жарко, душно. Мужчины, сняв пиджаки и куртки, остались в американской деловой «форме» — верхних рубашках с подтяжками. Здесь особенная аудитория — трудовой, рабочий Нью-Йорк.

— Идут! — волной прокатилось по бесчисленным рядам, и десять тысяч человек поднялись с мест.

Гул рукоплесканий. Разноязычные восторженные возгласы. Величественная мелодия «Интернационала». И снова непрекра-щающиеся овации.

Летчики стояли, обнявшись, на площадке, убранной зеленью и кумачом.

С горячими словами уважения и дружбы к ним обратился председательствующий — почтенный профессор:

— Мы как товарищей приветствуем Чкалова, Байдукова и Белякова. Мы любим их за то, что они помогли нам лучше узнать Советский Союз. Они не только победители арктических просторов, но и носители человеческой правды…

Ждали выступления Чкалова. К нему устремились все взоры — он воплощал в себе лучшие черты русского характера, олицетворял людей нового мира, их благородные идеи и цели.

— Хур-рэй! Вива! Ура-а-а! — бушевал зал.

Напрасно пробовал Чкалов умерить выражения восторга. Возбужденные люди вскакивали на кресла, размахивали шляпами, кидали на трибуну букеты. Подняв руки, летчик просил тишины. И вот, перекрывая гул, прокатился по залу усиленный репродукторами его густой голос:

— Друзья! Товарищи наши! Мы, три летчика, вышедшие из рабочего класса, можем работать и творить только для блага трудящихся. Мы преодолели все преграды в арктическом перелете, и наш успех является достоянием рабочего класса всего мира!

Словно вихрь пронесся…

Чкалов говорил страстно, захватывающе, проникновенным голосом, и, хотя вряд ли больше сотни слушателей знали родной язык летчика, так пламенна была его речь, что зажигала сердца раньше, чем вступал переводчик.

Не стремление к наживе, не честолюбие и тщеславие побуждают советских людей к героическим подвигам. Народ, уничтоживший эксплуатацию и построивший социализм, движим чувствами, выше и благороднее которых нет у человека. Любовь к советской родине-матери, преданность идеям коммунизма, стремление к общечеловеческому счастью — вот что делает наш народ непобедимым!

Летчиков подхватили на руки, понесли. Невысокий, худощавый человек протолкался к Валерию Павловичу.

— Благодарим тебя, товарищ Чкалов, за то, что ты сделал для родины, — со слезами проговорил он, путая русские и английские слова.

У Чкалова дрогнули губы.

— Дай руку, родной, — сказал летчик, привлекая к себе незнакомого друга.

Мы возвращались с митинга по Бродвею. На зданиях двадцати пяти кварталов главной магистрали Нью-Йорка, неистово вспыхивая, вертелись в бешеном хороводе, взлетали и падали разноцветные огни реклам. Город не знал покоя, в небе трепетало багровое зарево. Не прерывалось движение поездов метрополитена. Проносились стадами автомашины, жались к тротуарам ночные такси.

Утром на одной из центральных улиц нам повстречался пикет забастовщиков. Бедно одетые люди несли плакаты, призывающие бойкотировать владельца крупного ателье готового платья, понизившего заработную плату своим работникам. В июльские дни 1937 года в США бастовали шестьсот тысяч человек. В Нью-Йорке прекратили работу мужские портные, официанты многих ресторанов, рассыльные, художники и служащие фабрики мультипликационных фильмов.

Пытаясь подорвать забастовку и сломить волю бастующих, хозяева вербовали на их место штрейкбрехеров из среды опустившихся, слабохарактерных, отчаявшихся безработных.

Вот из студии мультипликационных фильмов выбралась кучка штрейкбрехеров. У одних вид смущенный и пришибленный, у других — вызывающий; по-видимому, за напускной наглостью они пытаются скрыть внутренний страх. Что побудило их пойти на предательство товарищей, таких же тружеников, борющихся за свои жизненные интересы? Быть может, длительная безработица, острая нужда, желание облегчить участь семьи толкнули этих отщепенцев на путь штрейкбрехерства? Или полное пренебрежение ко всему на свете, кроме требований своего желудка?.. Ища взором поддержки у карикатурно толстого полисмена, приставленного для охраны порядка, штрейкбрехеры шмыгали мимо пикетчиков. Выпятив живот, полисмен привычно жевал резинку, не сводил глаз с бастующих и помахивал увесистой дубинкой.

Бастовали и под землей: бросили работу продавцы газетных киосков метрополитена. На истертых каменных плитах подземной станции валялись окурки и обгорелые спички, смятые картонные стаканчики, обрывки газет, ореховая скорлупа. Возле киоска человек сорок обступили юношу-пикетчика. Он расхаживал внутри круга, красноречиво убеждая ничего не покупать у владельца газетных киосков: «Босс выбросил на улицу сотни людей, их семьи в тяжелой нужде…» Некоторые слушали равнодушно, видимо, потому, что забастовка не затрагивала их личных интересов, иные выражали сочувствие бастующим, и мало кто решался купить в киоске газету, журнал, брошюрку.

Все это поражало нас, советских людей, из которых даже самый старший смутно помнил жизнь дореволюционной России.

День за днем знакомились мы с американской действительностью. Мой блокнот пополнялся новыми фактами и наблюдениями быта и нравов заокеанской страны.

ИЗ НЬЮ-ЙОРКСКОГО БЛОКНОТА

Седеющий стройный человек с энергичными жестами вел в консульской гостиной оживленный разговор.

Еще на приеме в «Уолдорф Астории» президент Клуба исследователей Вильямур Стефанссон выразил желание обстоятельно побеседовать с пилотами, пролетевшими над островами и побережьем американского Севера, где он в свое время зимовал.

— Ни одна страна не сделала столько для освоения Полярного бассейна, как Советский Союз, — сказал Стефанссон. — Русские за короткое время создали науку об Арктике.

Он развернул карту Канады и Аляски, показал места, посещенные его экспедициями. Увлекаясь воспоминаниями, Стефанссон говорил об островах Патрика и Бэнкса, над которыми пронесся «АНТ-25», о своих голодных зимовках в этих пустынных местах.

— Северный полюс, я полагаю, в будущем станет только этапом на воздушном пути, соединяющем наши континенты, — заметил исследователь, вопросительно взглянув на летчиков.

Валерий Павлович подошел к глобусу.

— Через полюс ведут самые ближние дороги между важнейшими центрами и областями земного шара, — сказал он. — Кратчайшие авиалинии будущего: Москва — Сан-Франциско, Пекин — Нью-Йорк и многие другие, пересекут центральную часть Полярного бассейна. Авиация, мистер Стефанссон, сближает даже наиболее отдаленные районы. Вот между нашим сибирским побережьем и северными островами Канады через Арктику не более трех тысяч километров, а с Кольского полуострова, к примеру, до Исландии — совсем, как говорится, рукой подать. Самолет изменил былые представления о расстоянии.

— Говорят, будто авиаторам грозит кризис: скоро некуда будет летать на дальность, — улыбнулся гость.

— Мало ли можно придумать интересных маршрутов! — откликнулся Чкалов. — Недурно было бы слетать через оба полюса — Северный и Южный, а еще лучше — без посадки вокруг этого шарика, — постучал он пальцем по глобусу.

— Разве это возможно? — пристально посмотрел на него Стефанссон.

— Почему же нет! Ведь наша машина — старушка, выпуска тридцать третьего года. А советские конструкторы не сидят без дела.

Беляков заговорил о книге Стефанссона «Гостеприимная Арктика».

— Признаться, к нам Арктика не проявила гостеприимства, особенно в районах, посещенных вами, мистер Стефанссон…

Президент Клуба исследователей преподнес летчикам плотный том в старинном переплете: «Путешествие Александра Макензи к Тихому океану». Титульный лист книги, как и знаменитый глобус клуба, был заполнен автографами виднейших путешественников и летчиков: Амундсена, Поста, Амелии Эрхарт…

А на другой день пресса и радио известили о драматическом событии: над Тихим океаном, на предпоследнем этапе кругосветного перелета по экватору, известная американская летчица Амелия Эрхарт бесследно исчезла. Со времени гибели популярного Уайли Поста газеты не знали подобных «сенсаций». В окна консульства врывались вопли: «Экстренный выпуск! Местонахождение Амелии установлено!.. Экстренный выпуск! Амелия радирует — самолет медленно погружается в воду…» Все это было вымыслом. Правда же заключалась в том, что Эрхарт со своим механиком стартовала в очередной этап — над Тихим океаном — и пропала; никаких радиограмм от нее не поступило, район предполагаемой аварии можно было определить только приблизительно. Ни сбитые с толку читатели, ни те, кто в угоду издателям наспех придумывали фантастические подробности катастрофы, — никто ничего не знал о подлинной судьбе летчицы, которую газеты называли национальной героиней США.

Положение Амелии Эрхарт волновало наших пилотов. Им хорошо помнилась дружеская радиограмма, полученная Чкаловым после посадки: «От всего сердца поздравляю с великолепным достижением. Надеюсь скоро увидеть знаменитых русских героев и лично пожать вашу мужественную руку. Амелия Эрхарт». В то время она находилась на одном из первых этапов своего перелета, так внезапно прерванного спустя полторы недели на подходах к финишу.

— Всего вероятнее, Эрхарт совершила вынужденную посадку в океане, но это вовсе не значит, что она и механик погибли; по словам конструкторов, самолет способен держаться на плаву не меньше двух суток, — сказал Беляков.

— В том-то и дело, — отозвался сумрачный Чкалов. — Надо было сразу же направить десятка два-три гидропланов и обследовать предполагаемый район аварии. Да и теперь не поздно, есть еще шансы! Почему медлят? Вот где проявить бы американские темпы, о которых столько писалось и говорилось.

В нашей памяти были свежи дни спасения челюскинцев. Никаких усилий и средств не пожалело государство, чтобы вырвать их из власти льдов. А самоотверженность советских людей, стремившихся в далекое Чукотское море на выручку соотечественникам!..

Время шло, но участь Эрхарт оставалась загадкой. Тянулся удивительный торг: кто должен заняться спасением, кому нести связанные с этим расходы? Одни доказывали, что это обязанность фирмы, которая из рекламных соображений послала Эрхарт в переплет. Им возражали эгоистичные, бездушные стяжатели: «Но ведь затраты на розыски не принесут фирме никаких выгод, напротив, это чистый убыток!» Иные утверждали, что организацию поисков должны взять на себя государственные учреждения США, по тут вступали новые голоса: «Правительственные оффисы — это не общество спасания и не благотворительная ассоциация, им нет дела до летчика фирмы…»

Интерес газет к судьбе национальной героини заметно угасал, корреспонденции о ней перекочевали с первых полос подальше.

Наконец на поиски вышел авианосец с шестьюдесятью четырьмя гидропланами на борту. Морские пилоты тщательно осмотрели обширное пространство; в одном месте обнаружили масляные пятна, но происхождение их выяснить не удалось. Розыски прекратились. Газеты оповестили, что готовятся специальные издания, посвященные памяти Амелии, с приложением ее портрета, но это уже относилось к области чистого бизнеса. А через несколько дней талантливая летчица была забыта, как позабыт Уайли Пост, разбившийся возле мыса Барроу на Аляске. Пост имел всемирную известность, американцы гордились замечательным пилотом, но он потерпел неудачу и был предан забвению.

Стояла тропическая жара. Из сельскохозяйственных штатов шли тревожные вести о засухе. Радиодикторы возвещали: «Вчера жертвами солнечных ударов стало девяносто три человека, в том числе девять в Нью-Йорке. Сегодня в Нью-Йорке зарегистрировано одиннадцать случаев со смертельным исходом». Накаленные камни источали жар, смрадный дымок курился над асфальтом. Ребятишки и подростки на окраинах окатывались водой из уличных колонок, барахтались в лужицах. Изможденные, апатичные, разморенные горожане жались к теневой стороне улиц, заполняли кинотеатры и кафе, оборудованные установками для подачи прохладного воздуха, толпились перед будочками, торгующими кока-кола.

Этот прохладительный напиток появился в продаже сравнительно недавно. Чтобы надежно запечатлеть в сознании обывателей превосходство кока-колы над всеми подобными изделиями, фабриканты затратили на рекламирование громадные средства. Его прославляли в газетах, листовках, журналах, на огромных щитах, в патефонных пластинках, кинофильмах и в злободневных песенках, исполняемых кинозвездами по радио, с эстрады, цирковой арены. «Пейте кока-кола!» — читали американцы на тротуарах, в метро, парках, на стенах и оградах. Ночами над Нью-Йорком урчал дирижабль, волочивший светящиеся буквы: «Пейте кока-кола!» Запоминающееся название лезло в глаза на автострадах и морских пляжах. Скрыться было некуда. Если американец бежал на вершину самого высоченного небоскреба, то крыши менее рослых зданий тотчас напоминали ему: «Пейте кока-кола!» И обыватели… запили. Фабриканты окупили непомерные расходы на рекламу и начали загребать прибыль. А владельцы других заводов фруктовых вод, не выдержав конкуренции, разорились.

Спасаясь от жары, мы отправились на Кони-Айленд. Каждый приезжающий впервые в Нью-Йорк считает своим долгом побывать здесь. В увеселительном городке, расположенном на острове у берега Атлантики, рядом с превосходными техническими аттракционами, которые украсили бы любой парк культуры и отдыха, расположены десятки фанерных балаганов. Не щадя глоток, ловкачи-зазывалы сулят посетителям за один только дайм — гривенник — продемонстрировать коллекцию уродов, «четырехглазое чудище океанских пучин, бывшего мирового чемпиона по боксу Джонсона и даже «кровавые ужасы Востока». Выкрашенный сепией, потный, кривляющийся субъект в грязной чалме, он же «великий оракул Вест-Индии», нагородит публике разные небылицы, а еще за одну монетку раскроет любому сокровенные тайны его судьбы: «Сэр, вас ожидает восхитительное будущее — вы неожиданно получите миллионное наследство… Вы, леди, станете миллионершей!..» На большее у оракула не хватает воображения.

Посетители верят, что в павильоне «ужасов Востока», о котором с упоением разливается зазывала, все будет очень увлекательно, а покажут и одноминутную пантомиму: загримированные под японцев «актеры» усадят поблекшую томную особу на громоздкий сундук, именуемый для устрашения слабонервных электрическим стулом, в полумраке с треском рассыплются искры, и хозяин балагана задернет пятнистую занавеску: «Сеанс окончен, благодарим!» За очередной дайм перед зрителями пройдут моральные и физические уроды, неведомыми, но, вероятно, весьма извилистыми путями попавшие к кони-айлендским предпринимателям: «человек-скелет» — продолговатый остов, обтянутый желтой кожей; неправдоподобный великан с умственным развитием трехлетнего ребенка; девочка-обжора лет десяти, весом в сто два килограмма, жадно поедающая всякую снедь; двое идиотов за деревянной загородкой, гримасничающих, визжащих и прыгающих, как обезьяны… В смежном балаганчике публику встречает седой негр Джонсон — в прошлом действительно чемпион мира по боксу; безжизненным и скрипучим голосом рассказывает он о былых победах на ринге. Того, что старик поденно получает от хозяина за десятка два подобных «интервью с эстрады», как раз хватает, чтобы не умереть от истощения.

Для актера подмостки «острова развлечений» — последняя ступень перед падением в бездну бродяжничества и уголовщины; с такой эстрады один путь: в ночлежку, притон, тюрьму. «Кто сюда попадает, обратно не возвращается», — говорят о кони-айлендских балаганах.

— Великолепны у них «русские горы»! — сказал Байдуков на пути в Нью-Йорк. — Занятно, что такой же аттракцион в Ленинграде называют «американскими горами». А вот балаганные зрелища, за редким исключением, вызывают тяжелое чувство.

— Удивительно, что публика искренне развлекалась, лишь немногие проявляли недовольство, — заметил Беляков.

В консульстве летчиков ожидала телеграмма из Москвы.

— Нам разрешено остаться в Америке еще на месяц, — сказал Чкалов, пристально глядя на друзей.

— Что ж, съездим на заводы, осмотрим аэродромы…

— А по-моему, чем скорее мы вернемся домой, тем лучше, — холодно возразил Валерий Павлович, но тут же смягчился и продолжал обычным задушевным голосом: — Согласен, нам полезно ознакомиться с заводами, с аэродромами. Но ведь как туристы мы в любое время сможем приехать сюда, а сейчас… Затосковал я, домой тянет… Вот вернемся, расскажем, как летели, выложим свои планы, посоветуемся, а там — в Василево, охотиться, рыбачить… Когда уходит «Нормандия»? Четырнадцатого? Стало быть, четырнадцатого и поплывем, ладно?..

Оставалось четыре дня. В полночь мы поднялись на вершину Эмпайр стэйт билдинг; три скоростных «пушечных» лифта последовательно возносили нас на шестьдесят первый, девяносто второй и, наконец, на сто первый этаж, откуда два лестничных марша вели на площадку сто второго. Верхние двадцать — тридцать этажей добрую треть года утопают в тумане, но эта ночь была безоблачна. Гигантский город, сверкая огнями, лежал внизу. Плясали, беснуясь, цветистые рекламы Бродвея и Пятой авеню. Черными пятнами распластались вдали приземистые окраины.

Рядом с нами стояла группа скандинавских туристов. Разбитной экскурсовод тараторил на трех языках:

— С этой площадки, леди и джентльмены, немало людей бросилось вниз. Конечно, до тротуара или мостовой отсюда не долететь: здание построено уступами, террасами, человек пролетит несколько десятков метров, но и этого достаточно…

Он так щеголял именами самоубийц, будто речь шла о людях, совершивших подвиг. Мистер Хенсон, разорившийся фабрикант… Мистер Берндт, тридцатилетний архитектор, — длительная болезнь, нужда… Мисс Филдс, кассирша, — несчастная любовь… Учитель музыки — большая семья, нужда…

Облокотившись на бетонный барьер, Чкалов тоскливо глядел в черную даль, поперек лба пролегли глубокие морщинки.

— О чем задумался, Валерий Павлович? — спросил я.

— Все о том же: в Москву, домой хочу!

НАВСТРЕЧУ ГРОМОВУ

Летит Громов! Летит по пути, проложенному Чкаловым, пересекая Северный полюс.

Накануне чкаловского старта Громов говорил:

— В успехе Валерия Павловича я не сомневаюсь. А мы полетим тоже втроем, на таком же, как у него, самолете, и тем самым докажем, что победы советской авиации не случайны. Кроме того, очень соблазнительно побить мировой рекорд дальности по прямой и ломаной линиям. Вот уже четыре года его удерживают французы…

О вылете Громова мы узнали, вернувшись из загородной поездки. Валерий Павлович мало интересовался развлекательными экскурсиями и все реже покидал консульство, а тот вечер провел у радиолы, слушая музыку Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова.

— Наконец-то приехали, — сказал Чкалов, многозначительно взмахнув телеграфным бланком.

— Новости из Москвы? — бросился к нему Байдуков.

— Еще какие! — воскликнул Валерий Павлович и вдруг обратился ко мне: — Ну, брат, дуй в Калифорнию!

— В Калифорнию?

— Прямо в Сап-Франциско. Михал Михалыч уже четвертый час в полете… Теперь рекорд дальности будет у нас!

Первым утренним «Дугласом» я вылетел на запад. Путь лежал через весь Североамериканский континент — от Атлантического океана к Тихому. Мне предстояло трижды сменить самолет; расписание было составлено очень предусмотрительно: ни на одном из пересадочных аэродромов не приходилось ждать больше пятнадцати минут.

Минувшей ночью так и не удалось уснуть. Пилоты ожидали вестей о громовском перелете. На этот раз три друга были лишь наблюдателями дальнего рейса, но, как никто иной, они знали необычайные трудности воздушного пути через Полярный бассейн.

В консульстве не прекращались звонки: из телеграфных агентств и редакций газет любезно передавали новости, полученные из Москвы от своих постоянных корреспондентов. О многом напоминали чкаловскому экипажу короткие донесения Громова: «Нахожусь Колгуев, все в порядке…», «Новая Земля, высота шестьсот, все в порядке…»

В ночной нью-йоркской радиопередаче мы услышали, что «самолетом командует один из советских сверхлетчиков, прекраснейший тип авиатора, высокий, спокойный, красивый, отличный спортсмен». Авиационный обозреватель нью-йоркского радио называл «суперпайлотами» и соратников Михаила Михайловича — Андрея Борисовича Юмашева и Сергея Алексеевича Данилина.

Имя Громова давно связывалось с важнейшими этапами развития советского воздушного флота. Лекции профессора Жуковского, «отца русской авиации», создателя аэродинамической школы, выдающиеся работы его молодых учеников, поразительный рост техники, первые самостоятельные полеты над Москвой в 1917 году — все это захватило юного Громова. Свое жизненное призвание он нашел в авиации. «Я никогда не сложу крыльев», — сказал однажды Михаил Михайлович, и это стало его девизом. Он открыл серию больших советских перелетов: 1925 год — Москва — Пекин; 1926 год — блистательный трехдневный рейс на отечественном «АНТ-3» — «Пролетарий» Москва — Берлин — Париж — Рим — Вена — Прага — Варшава — Москва; 1929 год — новый перелет над Европой на «Крыльях Советов». Восхищенные искусством Громова, французские авиаторы избрали его членом клуба «Старых стволов», назвали «летчиком № 1». Он стоял у колыбели многих опытных машин, первый поднимал их в воздух для испытаний, создал особый «громовский стиль» пилотирования. Превосходный знаток психологии и выдающийся летчик-инструктор, Михаил Михайлович безошибочно угадывал молодые таланты. Наблюдая за виртуозными полетами юного Валерия Чкалова, он предсказал ему славную будущность.

С Михаилом Михайловичем я познакомился вскоре после возвращения челюскинцев в Москву, летом 1934 года. Как-то вечером меня срочно вызвали в редакцию.

— Громов закончил трехсуточный беспосадочный полет на экспериментальной машине и опустился в Харькове, надо немедленно лететь туда, — сказал дежурный редактор.

— Рейсовый самолет в Харьков уходит утром, — напомнил я.

— Заказан специальный ночной рейс, летчик ожидает на Центральном аэродроме.

Было далеко за полночь, когда я вошел в вестибюль харьковской гостиницы.

— Летчики отдыхают, велели не беспокоить, — пробормотал заспанный администратор. — Заперлись в номере с трех часов дня, телефон выключили…

Однако ждать пришлось недолго. В коридоре появилась стройная фигура Громова. Он рассказал мне об испытательном полете на одномоторном моноплане «АНТ-25» конструкции А. Н. Туполева. Маршрут проходил по замкнутой кривой линии. Экипаж пробыл в воздухе семьдесят пять часов, не пополняясь горючим, и покрыл без посадки двенадцать тысяч четыреста одиннадцать километров. Прежний мировой рекорд дальности полета по замкнутой кривой был намного превзойден, и «АНТ-25» получил еще одно наименование: «РД» — «Рекорд дальности».

В тот день я впервые увидел чудесную машину. Одномоторная, с гигантскими крыльями — размахом в тридцать четыре метра — «летающая цистерна» в полном снаряжении весила около одиннадцати с половиной тонн. Больше половины общего веса приходилось на долю горючего.

— Машина эта не имеет себе равных, и мы еще не взяли от нее всего: в баках осталось горючего минимум на тысячу километров, — сказал Михаил Михайлович.

Творцы самолета и испытатель упорно искали путей усовершенствования машины, стремились к максимальной дальности.

И вот вслед за Чкаловым через Северный полюс в США летит Громов!

Я развернул карту своего воздушного путешествия. Двенадцать штатов лежали на маршруте в Сан-Франциско: Нью-Йорк, Пенсильвания, Огайо, Индиана, Иллинойс, Айова, Небраска, Айоминг, Колорадо, Юта, Невада, Калифорния. Радостно было думать о скорой встрече с громовским экипажем на побережье Тихого океана. Помнилась уверенность Чкалова: «Долетит Михал Михалыч, как по расписанию!»

Миловидная стюардесса в голубовато-сером форменном костюме и кокетливой шапочке-пилотке прохаживалась вдоль кресел. Большинство моих спутников дремало под монотонное гудение моторов; те, кто бодрствовали, рассматривали в окошечки местность, над которой шел «Дуглас», либо читали.

Самолет опустился в Кливленде, крупном городе штата Огайо. Пассажиры побежали к буфету.

— Остановка десять минут, — прощебетала вдогонку заботливая стюардесса.

Она-то и поспешила распространить своего рода сенсацию: на борту самолета находится «джорналист фром Москоу». Попутчики представлялись и вручали мне визитные карточки, после чего начались расспросы, обнаружившие удивительную неосведомленность о советской действительности и своеобразные интересы: «Сколько денег получит Чкалов за перелет?», «Можно ли без специальной тренировки выдержать сибирские морозы?», «Есть ли у русских личные автомобили?», «А разрешается в России молиться богу?», «Может ли советский гражданин иметь собственный дом?», «Правда, что московские улицы шесть месяцев в году покрыты снегом и там разъезжают на тройках длиннобородые «амшики»?»…

В Кливленде к нам подсел приятный молодой человек. Он расспрашивал о Шолохове, об Ильфе и Петрове, интересовался новинками советской литературы, влюбленно говорил о чеховской драматургии. Это был преподаватель денверского колледжа.

С трехкилометровой высоты городки и фермы, полоски дорог и пятнышки озер производили впечатление макета, сделанного неумелой детской рукой. На горизонте ширилось озеро Мичиган, размерами немного уступающее нашему Аральскому морю. Самолет проходил над длинными и прямыми улицами города, растянувшегося на десятки километров вдоль берега озера. Мы прибыли в Чикаго, второй по численности населения город Соединенных Штатов.

Чикаго называли «мясной лавкой Америки». Этот центр мясной и консервной промышленности; вагоны-холодильники увозили продукцию чикагских боен во все штаты и в морские порты — для отправкк за океан.

В Чикаго мы пересели на другой самолет. Он ничем не отличался от прежнего, и даже новая стюардесса, одетая в небесно-голубую форму, поразительно напоминала ту, что осталась в Чикаго.

В городе Омаха, в штате Небраска, принесли пачку местных газет. Послышались возгласы: «О, русские скоро будут над Северным полюсом! Смелые люди!..»

На земле стемнело, а из кабины «Дугласа» все еще виднелось дневное светило, нависшее над горизонтом. Внизу тянулась холмистая местность штата Юта. Мы приближались к Солт-Лейк-Сити — Городу Соленого озера, былой «столице» мормонов. Вращающиеся маяки чертили световые круги, указывая путь пилотам. В холодном зеркале озер отражалась луна.

Эта солончаковая пустыня послужила некогда ареной кровопролитной драмы, режиссерами ее были главари мормонов. Кто они и откуда взялись?

На востоке США в тридцатых годах прошлого столетия объявился «вдохновенный пророк» Джозеф Смит. Он основал секту мормонов-многоженцев и провозгласил себя ее верховным вождем. Секта привлекала фанатичных, доверчивых, отчаявшихся людей, и они становились послушными рабами «пророка». К нему охотно шли бандиты, конокрады, фальшивомонетчики; преступный сброд составил ближайшее окружение мормонского владыки. Его мрачные прорицания приводили сектантов в исступление, изуверы юродствовали, дико завывая и гримасничая. Смит требовал беспрекословного подчинения, лично назначал непомерные оброки, а ослепленные, запуганные люди послушно несли ему дань. Влияние его было настолько обширно, что невежественный и наглый мошенник даже выставил свою кандидатуру на пост президента Соединенных Штатов.

Группа мормонов, предводительствуемая новым пророком — Брайамом Юнгом, в 1847 году отправилась на запад. Истребляя по пути коренное население, сектанты достигли индейской территории Юта, над которой мы теперь летим… Для постоянного жительства Юнг облюбовал долину Соленого озера. Введя свирепые телесные наказания и тайные убийства, он далеко превзошел своего предшественника. «Совет двенадцати апостолов» под председательством «патриарха» Юнга выносил смертные приговоры, а отряд «ангелов-мстителей» приводил их в исполнение. Десятки миссионеров распространяли «учение» кровавого деспота.

Он и организовал жестокое побоище в долине Соленого озера. Было это в 1857 году. Несколько сот переселенцев из штата Арканзас пробирались со своими семьями, скотом и домашним скарбом через мормонскую область в Калифорнию. Юнг потребовал, чтобы они присоединились к секте, но арканзасцы отказались. Тогда отряд вооруженных до зубов мормонов во главе с майором Ли окружил караван и отрезал его от источников питьевой воды. Четверо суток осажденные пытались прорвать кольцо. В лагере начались заболевания, измученные жаждой кони обрывали привязи и уносились в пустыню… Наконец майор Ли смягчился, снял осаду и разрешил переселенцам продолжать путь. Но когда те двинулись, вероломные сектанты и подстрекаемые ими индейцы открыли огонь. На земле осталось сто двадцать трупов.

Массовое злодейство восстановило всю страну против мормонов, но справедливый гнев американского народа не помешал Юнгу еще более двадцати лет беспощадно эксплуатировать сектантов. Деспот награбил пятнадцать миллионов долларов и умер, оставив девятнадцать жен.

К началу нашего столетия в мормонском Солт-Лейк-Сити было сто тысяч жителей, а всех мормонов в Америке почти полмиллиона. Хотя от былых «порядков» сохранились лишь воспоминания, приверженцы этой религиозной секты поныне вносят десятую часть своих доходов в фонд мормонской церкви, владеющей огромными капиталами.

Это не единственная секта в Соединенных Штатах, существуют всевозможные братства, легионы, ордены, фаланги…

Город Соленого озера порадовал новостями: Громов прошел над Северным полюсом, американские радиостанции слышат передачи с борта самолета. В Сиэтле перехватили радиограмму: «Привет завоевателям Арктики Папанину, Ширшову, Кренкелю, Федорову! Экипаж «АНТ-25» — Громов, Юмашев, Данилин». Миновав полюс, «РД» изменил курс; он шел на юг.

Пассажиры «Дугласа» спали, кое-кто разглядывал иллюстрированные журналы. Стюардесса — уже четвертая за этот день — подошла ко мне, присела на откидную скамеечку и непринужденно заговорила. Девушка рассказала о себе, о своей работе. Чтобы получить должность в авиакомпании, она, окончив среднюю школу, четыре года обучалась на курсах при госпитале, приобрела специальные знания и опыт ухода за больными. Стюардесса обслуживает здоровых людей, но она подготовлена к оказанию первой медицинской помощи, в ее распоряжении аптечка. Стюардесса обязана владеть хотя бы одним иностранным языком. А главное — умелое «обхождение» с пассажирами; они должны видеть стюардессу неизменно довольной и счастливой. Девушке с недостаточно привлекательной внешностью нечего рассчитывать на эту работу. Наконец, стюардесса обязана развлекать пассажиров, поддерживать любезный разговор. Вероятно, последнее и способствовало пашей беседе.

Открылся Сан-Франциско. Зарево огней полыхало над побережьем Калифорнии. Далеко в океане мерцали светлячки неведомых кораблей. «Дуглас» приземлился на Оклендском аэродроме. Шестнадцатичасовой полет через континент закончился.

МИРОВОЙ РЕКОРД ДАЛЬНОСТИ

День прошел в суматохе телефонных звонков и встреч с корреспондентами. Представители прессы осаждали советского консула в Сан-Франциско, расспрашивая о громовском экипаже.

«РД» летел над Канадой, Арктика осталась далеко позади. Громов радировал: «Прошу направить спортивных комиссаров на Оклендский аэродром для регистрации посадки». Метеорологи передали неприятную весть: все аэродромы у побережья океана вплоть до мексиканской границы в течение ночи будут закрыты туманом.

— Русские победили полярный шторм! Отважный прыжок через арктические льды! Калифорния ожидает второй советский экипаж! — голосили газетчики. Все другие события отошли на задний план.

В Сан-Франциско был поздний вечер, а в Москве — уже десять часов утра следующего дня. Мы ехали в Окленд. Ослепительно сияли гирлянды фонарей величайшего в мире семимильного моста, соединяющего два соседних города через залив. Консул включил радиоприемник.

«Громов летит над Калифорнией! — торжественно объявил диктор. — Начинаем музыкальную передачу в честь русских пилотов. Слушайте арию царя Бориса из оперы «Борис Годунов» в исполнении Федора Шаляпина…»

На Оклендский аэродром стекался народ. Предвидя наплыв корреспондентов, телеграфные компании установили батареи добавочных аппаратов и пишущих машинок.

Неожиданно Громов запросил: когда утром рассеется туман в Сан-Диего, у мексиканской границы? Корреспонденты ринулись к телефонам и на телеграф: «Русские намерены лететь дальше к югу?!» Возбуждение нарастало, в толпе упоминались имена французских авиаторов Кодоса и Росси, мировых рекордсменов.

Международные состязания на дальность официально начались в 1925 году, когда был зарегистрирован рекордный перелет французов Леметра и Аррашара: за двадцать пять часов они прошли без посадки по прямой линии 3166 километров. Через три года итальянцы установили новый рекорд, но вскоре первенство вернулось к французским пилотам, затем перешло к американцам, а от них — к англичанам: Гейфорд и Николетс на специально построенной машине перелетели из Англии в Южную Африку — 8544 километра. Произошло это в начале 1933 года, а пять месяцев спустя рекордом дальности вновь овладели французские летчики: Кодос и Росси на маршруте Нью-Йорк — Дамаск за семьдесят часов покрыли без посадки 9104 километра.

Необычайный прогресс авиации позволил за восемь лет почти утроить дальность полета. Но тут словно застопорилось: уже четыре года летчики Франции, Италии, Англии, Соединенных Штатов, Германии безуспешно пытались побить рекорд Кодоса и Росси. Маршруты беспосадочных рейсов пересекли в разных направлениях земной шар. Немало аварий и тяжелых катастроф повлекла борьба за мировой рекорд дальности, но Кодос и Росси оставались непобедимыми.

Теперь в международное состязание впервые официально вступили русские пилоты. Они летят на отечественной машине, созданной трудом советских конструкторов, рабочих, инженеров. На таком же самолете чкаловская тройка пересекла Полярный бассейн; если бы не циклоны, которые пришлось обходить, рекордом безусловно завладел бы Чкалов. Ясно, что шансы на победу у громовского экипажа очень велики, он почти у цели, но мало ли что бывает!..

Шли третьи сутки полета. То была первая ночь экипажа после старта; весь путь до Американского материка летчики одолели в условиях полярного дня. На Оклендском аэродроме определили: самолет — в ста километрах.

— Радиограмма от русских пилотов! Радиограмма от Громова! — кричал начальник аэродрома, протискиваясь через шумную толпу к спортивным комиссарам.

Все умолкли.

— Леди и джентльмены! Я сожалею, что должен разочаровать вас, — интригующим тоном произнес главный спортивный комиссар. — Мистер Громоу просит зарегистрировать п р о л е т над Сан-Франциско…

— Пролет?! Значит, они здесь не сядут?..

Мировой рекорд был уже побит, но в баках, очевидно, осталось много горючего, и Громов уверенно продолжал лететь на юг, увеличивая дальность.

Над аэрсдромом сгустились облака, и не было надежды разглядеть в ночном небе пролетающий «РД».

На взлетной дорожке стоял двухмоторный «Боинг», заказанный советским консулом. Мы полетели вдогонку Громову.

Всю ночь «Боинг» несся к югу над тихоокеанским побережьем. Радист самолета, непоседливый веселый мексиканец, каждые четверть часа выстукивал своим коллегам в Сан-Франциско: «Новости есть?» Получив отрицательный ответ, он просовывал голову в кабину и извиняющимся тоном докладывал: «Ваши летчики не дают о себе знать». Но вот радист вскочил и выпалил подслушанную им сенсацию: в Сан-Франциско только что вернулся самолет метеорологической службы, поднимавшийся на четыре тысячи метров; пилот заявил корреспондентам, будто разглядел в воздухе моноплан «невиданных очертаний, с чудовищным размахом крыльев».

— Будь оно неладно — это паблисити, рекламная шумиха! — рассмеялся летевший с нами советский инженер. — Ведь этакий пилот трижды поклянется, что видел за облаками самого черта в ступе, лишь бы разрекламировать себя в газетах…

Тревога наша росла: где же самолет? Аэродромы на побережье всё еще закрыты туманом. Справа — Тихий океан, слева — горный хребет Сьерра-Невада. Быть может, летчики ушли на восток, за горы, рассчитывая опуститься в пустыне? Или «РД» кружит где-то над побережьем, ожидая, когда утреннее солнце разгонит туман?

«Боинг» летел к мексиканской границе. Внизу лежал Сан-Диего, город с двухсоттысячным населением, одна из тихоокеанских баз военно-морского флота и авиации США. Светало, туман рассеивался. В подковообразной бухте плоскими серыми утюгами застыли авианосцы, взлетали гидропланы. Далеко в океане расплывались дымки пароходов. Зеленые кварталы Сан-Диего казались нарисованными. Мы пересекли город и продолжали лететь к южному рубежу Соединенных Штатов.

— Граница с Мексикой, — объявил консул, указывая на высохшее русло реки.

За пограничным мексиканским городком Аква Кальенте, что значит «горячая вода», самолет развернулся и над желтыми песками лег на обратный курс. Опустились в Сан-Диего. Заработал междугородный телефон.

— Сведений об «РД» до сих пор нет, в Москве беспокоятся, — сказал метеоролог Михаил Васильевич Беляков, поддерживавший из Сиэтла радиосвязь с Громовым.

Уже более шестидесяти часов «РД» в полете. Где экипаж? Сделана ли посадка? Как разыскать самолет, если он приземлился в горах или в мертвой, выжженной солнцем пустыне? Что предпринять?.. Но тут в кабинет начальника аэродрома Сан-Диего стремглав вбежал телеграфист с обрывком ленты в руке. Радостно приплясывая, он скороговоркой произносил невнятные фразы. Можно было уловить лишь хорошо известные слова «рашен флайерс» и многократно повторявшееся, совершенно непонятное «джасинто».

— «Русские летчики опустились на поле в трех милях от селения Сан-Джасинто, за пятнадцать миль от военного аэродрома Марчфилд», — прочел консул по ленте.

Я потащил телеграфиста в аппаратную. Короткая «молния» понеслась по проводам и подводному кабелю через Атлантику в Европу, в Москву, и спустя несколько минут в редакции узнали: «РД» пролетел около десяти тысяч трехсот километров — мировой рекорд дальности завоеван советской авиацией!

Нас не нужно было торопить: через полчаса «Боинг» описывал круги над краснокрылой машиной; она стояла в центре четырехугольника, образованного подоспевшими автомобилями.

Мы приземлились на Марчфилдском военном аэродроме.

— Советские пилоты прибыли в гарнизонный клуб, у самолета поставлена охрана, — доложил дежурный офицер консулу Советского Союза.

Над аэродромом прогремел салют в честь страны, приславшей своих летчиков в Соединенные Штаты Америки.

Спустя несколько минут мы обнимали и поздравляли героев. Обычно сдержанный и невозмутимый, Громов был возбужден, глаза его покраснели и припухли.

— После Чкалова, повторяя его маршрут, нам только одно и оставалось: прибыть в Америку с мировым рекордом, — сказал Михаил Михайлович.

Рекорд Кодоса и Росси был побит еще в трехстах километрах севернее Сан-Франциско, но экипаж до рассвета продолжал лететь на юг. Туман закрыл все побережье, а за хребтом Сьерра-Невада сияло голубое небо. «РД» кружил в зоне Сан-Диего, утопавшего в облаках. Громов ушел от тумана, отыскал подходящую площадку и, как всегда, мастерски посадил машину.

Можно бы лететь еще несколько часов — над Мексикой, но посадка была назначена в США.

Больше двух с половиной суток длился рекордный рейс, но для отдыха физически сильным, тренированным пилотам оказалось достаточно четырех часов. Громову подали правительственную телеграмму:

Михаил Михайлович еще раз перечитал телеграмму.

— У меня просто слов не хватает, чтобы выразить благодарность партии и правительству, — сказал он. — Ответим, что будем счастливы выполнять и в дальнейшем любые задания родины.

Пока Сергей Алексеевич Данилин под диктовку товарищей писал ответ в Кремль, марчфилдский телеграф, работая с небывалой нагрузкой, принимал бесчисленные приветствия…

К концу завтрака Андрей Борисович Юмашев извлек из кармана изрядно помятый конверт и вручил мне:

— Получайте письмо из редакции.

Лазарь Константинович Бронтман, мой друг-журналист, участник знаменитой воздушной экспедиции в центр Арктики снабдил конверт шутливой надписью: «Москва — Северный полюс (моя льдина) — Соединенные Штаты Америки. Воздушной трансполярной почтой. Рейсом № 2». Журналисты с увлечением разглядывали редкостное послание. Наутро в газетах появился снимок конверта с пояснительным текстом: «Первое письмо, прибывшее в США через Северный полюс».

Окруженный десятками корреспондентов, Громов рассказывал:

— Задолго до перелета начали мы внимательно изучать особенности своей машины. Нам нужно было точно знать, какую высоту и скорость надо выдерживать с изменением полетного веса по мере расхода горючего; требовалось определить, как следует лететь, чтобы увеличить дальность. Исследования эти экипаж проводил в содружестве с коллективом ученых, творцов нашей машины. Так появились графики — они показывали, на какой высоте и с какой скоростью надо лететь в различных условиях. Другой серьезной проблемой была, как вы, вероятно, догадываетесь, погода. Не приходилось, конечно, рассчитывать, что на протяжении десяти тысяч километров она неизменно будет благоприятной, беспокоила возможность обледенения. Вот почему мы в течение двух лет детально исследовали это опасное явление.

Журналисты старательно записывали. Неумолчно жужжали киносъемочные камеры, пощелкивали фотоаппараты.

— Чтобы побить мировой рекорд дальности, — продолжал Михаил Михайлович, — надо было строго придерживаться графика и ни в коем случае не отклоняться от курса. Экипаж не мог терять время на обход циклонов — это сократило бы дальность полета. У нас было непреклонное решение: только вперед и только по прямой. Мы стартовали, говоря себе: «Что бы ни случилось, спокойно: победа обеспечена!»

Громов немного подумал и откровенно сказал:

— Признаюсь, за всю жизнь у меня не было такого тяжелого старта, как в этот раз: имей мы на борту еще сотню килограммов, взлетной дорожки не хватило бы. Не напрасно экипаж, готовясь к полету, удалил из машины все лишнее и предельно сократил запас продовольствия.

Первый циклон поджидал «РД» у Земли Франца-Иосифа. Летчики вели машину вслепую, ориентируясь по сигналам радиомаяка острова Рудольфа. Стекла кабины покрылись ледяной корочкой. Внезапно в кабине посветлело — самолет выскочил из облачного месива. Над беспредельными льдами сияло полярное солнце.

«РД» пересек остров Рудольфа. Отсюда до американского острова Патрика, на протяжении почти двух с половиной тысяч километров, воздушный путь лежал над Ледовитым океаном.

На курсе снова появилась мощная облачность. «Только вперед и только по прямой!» Пробив второй циклон, самолет подошел к Северному полюсу. Данилин сверился с графиком.

— Идем с опережением на четырнадцать минут, — порадовал штурман.

Экипаж изменил курс и пошел по сто двадцатому меридиану — на Калифорнию…

Впереди показались какие-то тени. Скалы! Земля!.. Это был остров Патрика. За Землей Бэнкса вскоре показался материк. Тянулась канадская тундра — бесчисленные озера, болота, реки, кустарники. «РД» вышел к Скалистым горам, пересек хребты и оказался у Тихого океана. До Сан-Франциско оставалось немного…

— Экипаж был сильно утомлен, — рассказывал Михаил Михайлович, — но нас очень ободряли показатели бензинового счетчика: можно лететь дальше на юг! Юмашев и Данилин спрашивали: не следует ли передать радиограмму правительству, что мировой рекорд дальности уже побит? Но я решил выждать, пока дело не будет доведено до конца, пока мы не совершим посадку. Теперь все это в прошлом, но такое не забывается!.. Вы спрашиваете о нашем настроении? Разумеется, мы счастливы!

Как только летчики встали из-за стола, началась передача, организованная радиовещательной компанией. У микрофона с самодовольным видом расхаживал низкорослый щуплый человек в клетчатом малиновом пиджаке и мягкой черной шляпе — Уолтер Харвей, скромный фермер из Сан-Джасинто. Волею обстоятельств он стал популярной личностью, на его долю выпало в тот день первосортное паблисити.

Когда «РД» опустился на поле и Сергей Алексеевич Данилин выскочил из машины, невдалеке показался ветхий форд. За рулем сидел Уолтер Харвей. Данилин вручил фермеру заранее подготовленную записку на английском языке: «Мы, летчики Советского Союза, совершающие перелет из Москвы в Америку через Северный полюс, просим срочно сообщить советскому посольству в Вашингтон, местным властям и на ближайшие аэродромы, что мы благополучно опустились». Харвей заторопился на телефонную станцию, и через несколько минут мы в Сан-Диего узнали, что «РД» сделал посадку в ста пятнадцати километрах к северу от мексиканской границы.

Неведомый фермер приобрел известность, имя его обошло все газеты, появились портреты «удачливого Уолтера». Он быстро вошел во вкус и давал интервью. Сейчас Харвей выступал перед миллионами радиослушателей.

Паблисити Уолтера Харвея было недолговечно: на другой день о нем уже не упоминали ни газеты, ни радио. Но маленький фермер не упустил случая нажить толику денег. «РД» опустился на его земельном участке, и ловкий Харвей установил таксу за… осмотр советского самолета: квартер — четверть доллара с владельца каждого подъезжавшего сюда автомобиля. Он оборудовал палатку и стал продавать экскурсантам кока-кола. На дорогах к Сан-Джасинто появились указатели со стрелкой: «Путь к советскому самолету». Серебряные струйки потекли в карманы новоиспеченного бизнесмена. Лихорадочную деятельность оборотистый фермер проявил перед разборкой машины; он разослал в газеты соседних городов анонсы: «Еще только три дня вы можете видеть рекордный русский самолет!» Туда устремились сотни автомобилей…

В тот самый час, когда «РД» кружил над полем Уолтера Харвея, чкаловский экипаж покидал США. Настроение летчиков омрачалось отсутствием вестей о Громове. Но двумя часами позже, когда «Нормандия» вышла в океан, радиостанция парохода приняла короткую телеграмму из Марчфилда на имя первооткрывателей воздушного пути через полюс: «Мировой рекорд дальности побит. Приземлились в Южной Калифорнии». Чкалов, Байдуков и Беляков откликнулись: «Восхищены мастерством Громова, Юмашева и Данилина, которые подтвердили реальность воздушного сообщения из СССР в США через Арктику и завоевали во славу родины мировой рекорд на дальность. Советские самолеты должны летать дальше всех, выше всех, быстрее всех!»

У знаменитого советского пилота, сопровождаемого почтительными взорами пассажиров «Нормандии», завязался как-то вечером разговор с попутчиком — американским миллионером.

— Вы богаты, мистер Чкалов? — спросил капиталист.

— Очень! — сказал Валерий Павлович.

— А какой, позвольте спросить, у вас капитал? Во что оценивается ваше состояние, сэр?

— У меня сто семьдесят миллионов.

— О, сто семьдесят! — воскликнул собеседник Чкалова. — Чего же — рублей или долларов?

— Нет, сто семьдесят миллионов человек, которые работают на меня так же, как я работаю на них.

ПОЧЕТНЫЕ ГОСТИ КАЛИФОРНИИ

Из военного городка Марчфилд началось путешествие мировых рекордсменов по Калифорнии. Поздним вечером мы приехали в Сан-Диего. У подъезда отеля на пилотов ринулись корреспонденты, фотографы, кинооператоры. Громов погрустнел: «Вот тебе и отдых!» Снова приходилось давать интервью, отвечать на расспросы: «Что именно и в каком количестве съели вы, мистер Громоу, за последние сутки полета?», «А сильно вы мерзли над полюсом?», «Правда ли, сэр, что среди ваших продовольственных запасов было десять фунтов черной икры?»

— Кажется, оторвались, — со вздохом облегчения сказал Юмашев, войдя в вагон поезда, уходившего в Лос-Анжелес.

— Неужели удастся часок-другой вздремнуть? — проговорил Данилин.

Не прошло и минуты, как в вагон с шумом ввалилась веселая репортерская компания. Соседи-пассажиры отводили фотографов в сторону и перешептывались; бакалейщик Смит, судья Паркинс, дантист Ункельс и его самодовольная супруга заказывали фотоснимки, изображающие их в обществе пилотов, — паблисити!..

Рабочие делегации полуторамиллионного Лос-Анджелеса ждали советских гостей. Люди заполнили перрон, запасные пути, взобрались на площадки, крыши и буфера вагонов. Полетели букеты. Пилотам насилу удалось выбраться на вокзальную площадь, запруженную народом. Из группы русских, эмигрировавших в Калифорнию еще в царское время, вышел рослый человек с бородой по пояс, склонил седую голову: «Слава вам, русские люди!» Кто-то запел «Интернационал», его подхватили сотни голосов…

Солнце еще не поднималось над Сьерра-Невадой, малолюдны были живописные, радующие обильной тропической растительностью улицы красавца города, а у особняка советского консульства гудела толпа. В дверь стучались школьники, целыми классами приходившие за автографами. Фоторепортеры ждали выхода громовского экипажа. Посыльные несли пачки поздравительных телеграмм, записки от модных портных и парикмахеров, от владельцев магазинов и ресторанов, предлагавших пилотам свои услуги, нередко безвозмездно, — словом, все, как неделей раньше, было на другом конце США.

Летчиков пригласили на просмотр нового фильма с участием знаменитой Ширли Тэмпл, самой юной артистки Соединенных Штатов. Кудрявая, большеглазая, миловидная девочка встретила гостей с напускной важностью; ей, видимо, нравилось изображать надменную и капризную леди. Но стоило Ширли оставить эту роль, и она превратилась в обаятельного ребенка. С Громовым у маленькой артистки быстро завязалась дружба, а Юмашев — не только выдающийся пилот, но и художник — завоевал ее сердце, подарив Ширли рисунок, где она была изображена у штурвала «РД».

Держась за руку Михаила Михайловича, девочка вошла в зал. Поднялась овация, со всех сторон протягивали блокноты, листочки…

— Вы, оказывается, такой же несчастный, как я: вам тоже надо подписываться, раздавать автографы, — сочувственно сказала Ширли своему рослому приятелю и, поднявшись на цыпочки, зашептала: — Вы, мистер Громов, сделайте, как я: закажите в типографии много-много своих подписей и, уходя из дома, берите их с собой.

Чуть ли не с трех лет Ширли привлекла внимание голливудских деятелей. С одобрения родителей одаренного ребенка превратили в кинозвезду первой величины. Девочка стала неиссякаемым источником долларов для мистера Тэмпл, скромного калифорнийского клерка, и его чопорной супруги. Где бы ни появлялась Ширли, два мрачных вооруженных сыщика-детектива с оттопыренными карманами неотступно следовали за юной артисткой, оберегая ее от киднаперов — профессиональных похитителей детей.

Киднаперы орудовали во всех краях Соединенных Штатов. Неоднократно видели мы в общественных местах плакаты: «Сильвия Дресслер, четырех лет, голубые глаза, вьющиеся светло-каштановые волосы, похищена неизвестным. Всякий, кто нападет на след и поможет найти ребенка, получит 5000 долларов. Бенджамен Дресслер, обувная фирма, Чикаго». Далее указаны приметы похитителя и помещен портрет ребенка. На другом плакате финансист из Сан-Франциско, суля пятнадцать тысяч, взывал непосредственно к преступникам, увезшим его «обожаемого мальчика»…

Обычно через несколько дней после «киднапа» родители получают извещение: ребенок жив и здоров, но для нормального питания его требуется внушительная сумма, иначе кормление придется прекратить… Затем начинаются переговоры, причем посредничество в них нередко берут на себя… полицейские чины.

Мы выехали из Лос-Анджелеса на север — в Сан-Франциско. Калифорнийская автострада протянулась на пятьсот миль вдоль побережья Тихого океана, ровная, широкая, накатанная до блеска. Шофер, уступивший свое место Громову, беспокойно ерзал. Стрелка указателя скорости, вздрагивая, передвигалась все дальше вправо. Шестьдесят миль, семьдесят, восемьдесят… Ветер свистел в раскрытых окнах. На востоке в голубизне неба искрилась и сверкала зубчатая снежная гряда. У подножия хребта в пышной субтропической растительности, среди пальм и апельсиновых рощ, красовались дворцы и замки, белоснежные, розовые, лиловые виллы миллионеров. Роскошные яхты покачивались на легкой волне.

Мотоциклисты дорожной полиции, дюжие дяди в дымчатых очках, со здоровенным кольтом на бедре, рыскали по дорогам. Появляясь как из-под земли, они норовили незаметно пристроиться к чересчур резвому автомобилю.

Зарегистрировав автоматом недозволенную скорость, полисмен обгонял нарушителя правил, преграждал путь и, козырнув, вручал квитанцию на штраф. Никакие клятвы и мольбы не могли растрогать дорожного полисмена, памятующего, что неосторожность ежегодно губит десятки тысяч жизней.

Мимо пробегали схожие, как стандартные изделия, провинциальные городки с испанскими приставками к названиям — «сайта» и «сан», каждый со своим Бродвеем, центром торговли, увеселений и обилием реклам.

Рассвет застал нас в Сан-Франциско. Медленно таяла ажурная дымка тумана. Ветерок доносил запахи океана.

Пройдя в конец тихой улочки и поднявшись на гребень крутого холма, мы увидели небольшой островок Алькатраз с мрачным, средневекового типа зданием. Это была федеральная тюрьма Сан-Квентин, где в то время содержался главарь чикагских гангстеров Аль-Капонэ. Его безмятежное существование в алькатразском узилище служило американцам постоянным источником острот по адресу судей: профессиональный бандит, содержатель тайных притонов, терроризировавший Чикаго, был посажен в тюрьму по приговору суда за… сокрытие своих доходов от обложения налогом.

«Сан-Квентин — превосходная тюрьма, даже сам Капонэ не улизнет», — говорили американцы. Но он, похоже было, и не торопился покидать обитель, где устроился со всевозможными удобствами и чувствовал себя вполне вольготно. Сохранив награбленные миллионы и размышляя на лоне калифорнийской природы о дальнейших способах их приумножения, Капонэ недурно проводил время. Редакции присылали бойких репортеров, бандит давал интервью, газеты печатали его рассуждения на злободневные темы. В журналах появлялись лирические снимки: немолодой мужчина, плешивый и грузный, сидит на берегу пруда, закинув удочку; подпись — «Его невинные досуги»…

В Сан-Франциско наши летчики пробыли недолго. Газеты известили, что экипаж «РД» покидает Калифорнию.

ОТ МЕКСИКАНСКОЙ ГРАНИЦЫ — К АЛЯСКЕ

Ночной рейсовый самолет южной авиалинии Сан-Франциско — Вашингтон шел вдоль мексиканской границы. Экипаж «РД» собирался в ближайшие дни отплыть в Европу, на родину, и сейчас в качестве пассажиров летел к берегам Атлантики. Последний раз блеснул позади озаренный луной Тихий океан. «Дуглас» переваливал через хребты и долины, казавшиеся загадочными, призрачными. Проплывали скалистые вершины, острые пики, глубокие, извилистые каньоны, искрящиеся снегом высокогорные плато. От подножия Сьерры на сотни километров тянулась к востоку песчаная пустыня — Долина смерти, лежащая ниже уровня океана: соленые озера, высохшие русла рек, пески и пески… За рекой Колорадо начались обширные аризонские прерии.

— Город Феникс, — объявила стюардесса, когда «Дуглас» стал заходить на посадку.

Рассчитывая хорошо отдохнуть за время ночного рейса, Громов просил не оповещать о пролете экипажа «РД», но авиационная компания распорядилась по-своему. В небольшом Фениксе самолет ожидала пестрая толпа смуглолицых, будто выскочивших из кинофильма ковбоев. Мировых рекордсменов обступили батраки-скотоводы в широкополых черных шляпах, коротких рубашках, обшитых по краям полосками кожи, в коричневых брюках с широченными лампасами и бахромой. У некоторых были в руках гитары с яркими лентами на грифе. Широко расставив ноги, лихо подбоченясь и вращая черными глазами, ковбои трижды прокричали «хуррэй». Полусонный Юмашев оживился:

— Обидно, не удастся их зарисовать! Какие славные, непосредственные парни — не то что в больших городах, где у тебя первым делом требуют автограф…

Не успел Андрей Борисович договорить, как послышался знакомый шелест листочков… Летчики покорно извлекли авторучки и, стараясь не глядеть друг на друга, начали расписываться… Выручил пилот «Дугласа»:

— Летим, джентльмены?

Ночь не обещала покоя: на пути к Атлантике предстояли посадки в штатах Нью-Мексико, Тексас, который у нас называют «Техас», в Арканзасе, Теннесси…

«Дуглас» в полдень подошел к Вашингтону и, как я ожидал, спикировал над злосчастными трубами у аэродрома.

Экипаж «РД» пригласили на летнюю дачу посольства, в густую сосновую рощу на берегу Атлантического океана.

У пристани гостей ожидала быстроходная яхта. Мы стали крейсировать вдоль побережья.

— По-видимому, это к нам спешат, — сказал Громов, заметив катер с флажком пограничной службы США.

На носу катера стоял морской офицер, отыскивая взглядом Константина Александровича Уманского, поверенного в делах СССР.

— Вас вызывает к телефону Москва, — доложил моряк.

Мы отправились на берег.

— Новость! — сказал наш дипломат, закончив разговор с Москвой. — На Аляску в ближайшие дни вылетает четырехмоторный «Н-209» под командованием Леваневского. Посадка намечена в Фэрбенксе. Оттуда самолет, вероятно, пойдет через Канаду в Нью-Йорк… Михаил Васильевич Беляков выезжает из Сиэтла на Аляску.

Константин Александрович рассказал, что экипаж состоит из шести человек: пилоты Леваневский и Кастанаев, штурман Левченко, инженер Побежимов, механик Годовиков, радист Галковский, Всех их я знал, а с Виктором Левченко был связан дружбой.

Леваневского давно уже увлекала идея трансарктических рейсов. Воздушное сообщение между Европой и США существовало лишь в смелых проектах. Бывалый полярный пилот считал возможным организовать авиалинию Советский Союз — Северная Америка и доставлять грузы кратчайшим путем — через Центральную Арктику. «Старые мерки расстояний пора забыть, — говорил он. — Помните, какой далекой казалась нам в детстве Камчатка? А сегодня мы можем слетать без посадки из Москвы на Аляску часов за тридцать».

Наиболее подходящим самолетом Леваневский считал четырехмоторный «Н-209». На этой машине весной 1937 года мне довелось участвовать в полете на побитие международного рекорда; с пятитонным грузом самолет показал скорость более двухсот восьмидесяти километров в час.

В наше время, во второй половине двадцатого века, такой рекорд, конечно, вызывает улыбку, но тридцать лет назад у авиации были более скромные масштабы. О реактивных самолетах тогда могли лишь мечтать. Необузданным фантазером назвали бы человека, решившегося утверждать, что в 60-е годы появятся самолеты, для которых скорость три тысячи километров в час не предел, и пассажирские экспрессы, летающие из Москвы в Хабаровск за восемь часов… Прежде мы были тихоходами, — в те времена «Н-209» представлял собой выдающуюся конструкцию.

— Значит, через несколько дней к вам пожалуют новые гости, — сказал Громов.

— Милости просим! — откликнулся Уманский.

Мне подали телеграмму. «Из редакции! Аляска?!» — мелькнула мысль. Я вскрыл бланк: «Немедленно выезжайте в Фербенкс».

Грустно было расставаться с родными людьми; лишь накануне я рисовал себе планы совместного возвращения в Москву, и вдруг — неожиданный маршрут на Аляску, к Берингову проливу, куда я впервые попал три года назад, но с другой стороны…

Заглянув в справочник воздушных линий, Уманский сказал:

— Мы закажем для вас место на ночном самолете, завтра утром будете в Сиэтле.

— А дальше?

— Там сложнее. Авиалинии между Штатами и Аляской нет, разве что попадете на случайный самолет. Видимо, придется вам ехать из Сиэтла пароходом до Джуно, главного города Аляски. Оттуда два раза в неделю ходят рейсовые самолеты в Фэрбенкс… Да, вот что: в сиэтлской гостинице «Атлетик-клуб» вы, вероятно, застанете Михаила Васильевича Белякова, вдвоем вам будет веселее.

— Сколько же времени займет поездка?

— При удаче дней пять-шесть.

Константин Александрович принес карту и показал путь с юго-востока США, из Вашингтона, на крайний северо-запад. Путь этот пересекал по диагонали страну, вел вдоль тихоокеанского побережья Канады и далее в центральную часть Аляски. Меня ожидали неведомые этапы дальней дороги на американский Север, к Юкону, незнакомые места, новые встречи, быть может, приключения.

Воздушный путь между двумя океанами длился на этот раз больше восемнадцати часов. Третий раз за полмесяца я пересекал Американский континент. От мормонского Города Соленого озера «Дуглас» повернул к северу и пошел над незнакомой мне местностью к Сиэтлу. Промелькнула река Колумбия, разделяющая города Портленд и Ванкувер, откуда понеслась во все концы света весть о благополучной посадке Чкалова.

Сиэтл с его полумиллионным населением, крупными заводами авиационной и строительной индустрии — самый северный город на тихоокеанском побережье США. Дальше лежит Канада, провинция Британская Колумбия, а еще севернее — Аляска. Из Сиэтла отправлялись пароходы в аляскинский порт Сьюард; на пути они останавливались в Кетчикене и Джуно.

Выскочив из такси, я вбежал в вестибюль гостиницы «Атлетик-клуб», надеясь встретить здесь соотечественника и попутчика. Увы, гостиничный клерк сообщил, что «рашен метео-ролоджист Майкл Белиакоу» отбыл накануне пароходом «Юкон» на Аляску. Мне оставалось последовать примеру нашего метеоролога — случайных самолетов не было и в помине.

В номер гостиницы явился немолодой, облысевший джентльмен, маленький и тощий, необычайно подвижной, с печально повисшими желтыми усиками. Прижимая к бокам лоснящиеся локти и церемонно изогнувшись, он отрекомендовался: коммерческий представитель компании «Постэл телеграф». Посетитель шаркал ножками и нес неслыханную тарабарщину на чудовищной смеси польского, английского, итальянского и еще какого-то диалекта собственного изобретения. Он гордо вскидывал остренький подбородок, от чего хвостики усов беспокойно вздрагивали. В конце концов цель визита разъяснилась: узнав о прибытии московского журналиста, пользующегося услугами «Постэл телеграф», сиэтлская администрация компании прикомандировала к гостю-клиенту мистера Уильяма Джонсона, своего «коммерческого представителя», в качестве гида-проводника и отменного знатока русского языка.

Уильям Джонсон, в отдаленном прошлом — Владислав Коханецкий, в 1906 году юношей покинул Петроковскую губернию и направился в Америку, как он признался мне, за счастьем.

По словам мистера Джонсона, лишь сегодня на него нежданно свалилось счастье в образе «дорогого земляка», о чем он напоминал поминутно. Шевеля усиками, коммерческий представитель выкладывал факты из своей биографии и почему-то каялся в поздней женитьбе. Потом он заговорил о необыкновенных талантах юных Джонсонов, и подбородок его взлетел еще выше: «Чтеры хлопец, сэр! Фор бойс, проше пана…» Хлопцев звали: Джемс, Джон, Джозеф и Джек.

Вспомнив вдруг о своей роли, Джонсон засуетился. Он предлагал ознакомиться с лучшими фильмами, посетить лучший ресторан, побывать на лучшем матче бейсбола… Стоит мне мигнуть, и он, Уильям Джонсон, урожденный Владислав Коханецкий, представит дорогому земляку все наилучшее, что имеется в Сиэтле, в Америке, на земном шаре!..

Но я сказал, что тороплюсь на Аляску и заинтересован лишь в приобретении билета на завтрашний пароход.

В один миг забыв свою печаль, Джонсон повис на телефоне. Минут через двадцать подросток из пароходной компании принес билет. Мне удалось вежливо спровадить коммерческого представителя. Уходя, он все грозился, что не позволит земляку скучать.

На сиэтлский рейд вернулись в тот день с маневров корабли тихоокеанской эскадры. Стайки моряков носились по городу. У входа в кино подгулявший рыжий верзила в матросской тельняшке затеял драку с уличным разносчиком фруктов. «Боксеров» обступили зеваки, радуясь даровому зрелищу. Рыжеволосый коротким ударом свалил противника и, нагнувшись над его бесчувственным телом, деловито отсчитывал: «Уан. Ту. Фри. Фор. Файф… Эйт… Тен!» Полисмен поощрительно кивал головой.

Не без тревоги я возвращался в гостиницу: вероятно, в коридоре дежурит урожденный Коханецкий и мне придется снова выслушивать его восторженные излияния о четырех хлопцах и надеждах на пятого. Как ни странно, его не было. Впрочем, Джонсон еще раза три звонил, чтобы узнать, не нужен ли он, и предупредил, что ровно в восемь утра заедет и проводит меня на пароход.

Первый, кого я увидел наутро, открыв глаза, был, понятно, мистер Джонсон. С часами в руках он склонился над моей кроватью в позе врача, отсчитывающего пульс.

— Проше, сэр… Осемь годин… Плииз, пане…— замурлыкал коммерческий представитель.

У причала аляскинской линии стоял пассажирский пароход с неожиданным названием «Баранов». Пароход носил имя первого главного правителя Русской Америки, строителя поселков и кораблей.

РУССКАЯ АМЕРИКА

Не одно только имя Александра Андреевича Баранова напоминает о былых аляскинских владениях России и о деятельности людей, открывших и заселивших северо-запад Америки. Главная честь в этом открытии принадлежит Великой Северной экспедиции. Но после Беринга и Чирикова Аляску исследовали многие русские мореплаватели и промышленники, имена их увековечены на картах.

24 августа 1784 года в гавани на острове Кадьяк, открытом близ южного побережья Аляски за сорок лет до того, появилось судно «Три святителя». Шел на нем со своими промысловыми людьми русский купец Григорий Иванович Шелехов, прозванный впоследствии «Колумбом Российским». Промышленники выстроили жилища, начали добывать пушнину. С Алеутских островов прибыли на трех кораблях еще триста русских и алеутов. Люди разведывали побережье, где обитало воинственное индейское племя чугачей, искали ценные руды, слюду, горный хрусталь. На самом Кадьяке нашли строевой лес, стали мастерить шлюпки.

Через четыре года Шелехов вернулся в Россию. С собой он взял группу молодых алеутов и индейцев, чтобы в сибирских школах обучить их «мореплаванию, арифметике и морской науке».

В разных местах Аляски зарыли пятнадцать металлических досок с государственным гербом и надписью: «Земля российского владения». Русские гербы появились и в жилищах тойонов — индейских старшин.

Шелехов повстречал в Охотске каргопольского купца Александра Андреевича Баранова, и вскоре этого недюжинного человека увидели на Аляске.

Еще тридцать столбов и досок с российским гербом установили на американском Севере. Строились новые поселки, открывались школы. Новоселы обучали местное население ремеслам, знакомили с земледелием. Возникли небольшие верфи, и в аляскинских водах появились корабли, выстроенные из местного леса. Все интересовало Баранова: он изучал обычаи населения, собирал образцы местных руд, завел производство скипидара, изготовил противоцинготную настойку и даже сложил полюбившуюся всем песню: «Ум российский промыслы затеял»…

Из Петербурга на рубеже девятнадцатого столетия пришла весть: образована «Российско-американская компания», в числе ее пайщиков — Александр I.

«Бесчиновный и простой гражданин отечества», как называл себя Баранов, стал главным правителем Русской Америки. Он послал на разведку аляскинских берегов «Северного орла». У пятьдесят седьмой параллели моряки подошли к земле, населенной племенем ситха. Позднее этот остров получил имя Баранова. Тридцать новоселов, в числе их шесть женщин, начали строить здесь будущую столицу края — Новоархангельск. Прибывали новые группы промышленников. Баранов запретил обижать индейцев и заключил с тойонами договор, по которому они уступили этот район русским.

Почти тридцать лет пробыл Баранов главным правителем. Умер он на семьдесят четвертом году жизни, по пути в Россию, в Индийском океане.

Новоархангельск рос. На острове Баранова пилили лес и продавали его в Мексику, Чили, Калифорнию, на Гаваи; вырабатывали свечи; отливали колокола из аляскинской меди. Больше десятка кораблей, построенных в Русской Америке, собиралось, бывало, в бухте Новоархангельска; они ходили в Китай и на Гавайские острова, к Филиппинам, в Южную Америку и к калифорнийскому поселку Росс, увозя лесные материалы, пушнину, рыбу, местные изделия, а иногда и ценный для жарких стран лед…

Население края достигало примерно шестидесяти тысяч человек. Русские женились на алеутках и индианках, подрастало поколение креолов.

Отважные следопыты проникали в глубь Аляски, исследовали ее недра, добывали у Кенайского залива каменный уголь. Горный инженер Петр Дорошин сделал важное открытие: в Русской Америке есть золото. Позднее, в шестидесятых годах, главный правитель края князь Максутов доносил своему начальству: около горы Св. Ильи «найдено золото в столь огромном количестве, что даже находятся самородки ценностью в четыре-пять тысяч долларов». Но и этому известию в Петербурге не придали значения.

Тем временем Соединенные Штаты вступили в переговоры с правительством Александра II о приобретении Русской Америки. Возможность такой сделки вызвала недоуменные толки в русском обществе. «Кто же поручится, что завтра не начнут… продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками до покупки дело не станет!» — возмущалась одна из петербургских газет.

Семь миллионов двести тысяч долларов получила Россия в 1867 году от Соединенных Штатов Америки за Аляску, равную по территории Франции, Германии и Испании, вместе взятым, за Алеутские и другие острова на севере Тихого океана.

Американцы сохранили за островом, где русские построили Новоархангельск, имя Баранова, но городу дали другое наименование — Ситка.

Ко времени моего путешествия в Ситке было больше тысячи жителей. «Справочник аляскинского туриста», который мне вручили одновременно с пароходным билетом, рекомендовал посетить былую резиденцию главного правителя края, она хорошо сохранилась.

Конечно, я сожалел, что не увижу хотя бы мимолетно места, где жили и трудились поколения русских людей. Курс парохода лежал довольно далеко от побережья — в лучшем случае мы могли разглядеть очертания горных хребтов. Но получилось не так — нас ждали приключения.

Моим соседом по каюте на «Баранове» оказался метеоролог Эдвард Вернон, человек лет тридцати пяти, медлительный, робкий и не очень разговорчивый. Он носил старомодное пенсне на черном шнурке, темное пальто с бархатным воротником, потертую фетровую шляпу и удивительно походил на памятного мне гимназического учителя чистописания со странной фамилией Ась. Американская метеослужба направила Вернона на Аляску, чтобы помочь Белякову при составлении прогнозов погоды для экипажа Леваневского.

— Ви мог сказайт рюсски… Мой понимайт…— с невыразимой печалью в голосе проговорил Вернон и попытался улыбнуться.

Я поспешил выразить свою радость и мимоходом заметил, что изъясняюсь по-английски. Впрочем, прозвучало это неуверенно: моему произношению вряд ли позавидовал бы даже житель Соломоновых островов. Для большей ясности мы решили пользоваться обоими языками.

Ежеминутно в дверь просовывалась лысая голова Уильяма-Владислава: осведомившись, все ли в порядке, он исчезал бесшумно, как мышь. Неоднократно коммерческий представитель появлялся в обществе пассажиров и, вздергивая подбородок, знакомил их с советским журналистом. Из «дорогого земляка» он успел уже возвести меня в ранг своего «старого друга». Лишь после третьего гудка Джонсон стал прощаться: энергично потряс мою руку, в который раз сунул визитную карточку с затейливым вензелем и, крича: «Я естем готовий помогайт», — полез через борт. Его тощая фигурка долго еще маячила на пристани.

Спустя трое суток «Баранов» должен был подойти к главному городу Аляски — Джуно, откуда в тот же день отправлялся рейсовый самолет в Фэрбенкс. Тоскливо было на пароходе. Третий класс населяли безработные, гонимые на Север надеждой подыскать там какое-нибудь занятие. В первом и втором расположились бизнесмены и туристы. Лучшие апартаменты занимал мукомольный «король» из Портленда, путешествовавший с двумя сыновьями. Старший, симпатичный и скромный юноша, ни на минуту не расставался с фотоаппаратом. Другой «королевский» отпрыск, веснушчатый, толстогубый увалень лет четырнадцати, хвастал папашиными виллами, яхтой, автомобилями, лошадьми и развлекался тем, что плевал через люк на спящих пассажиров третьего класса. На корме устроились студенты-мексиканцы; из этого оазиса в царстве скуки доносились мелодичные звуки гавайской гитары, обрывки песен.

Лавируя между темно-зелеными островами, «Баранов» приближался к канадской границе. Я ехал в край, который представлял себе по северным романам и рассказам Джека Лондона. Однако со времен, описанных знаменитым американским беллетристом, прошло лет сорок, и многое, конечно, изменилось в «стране золота и белого безмолвия»… Вороятно, там, где Мелмут Кпд, Элам Харниш и другие пионеры начальной поры старательства прокладывали первые тропы, теперь мчатся автомобили? Самолет за четыре-пять часов доставляет почту, которую в былые времена, борясь со стихией, рискуя жизнью, неделями и месяцами везли на собаках. Форт Юкон на Полярном круге, Сёркл, легендарный Доусон и даже отдаленный поселок на мысе Барроу связаны со всем миром радиотелеграфом… Да, перемен много, но природа Крайнего Севера все так же сурова и не прощает легкомыслия… А что осталось от романтической и жестокой эпохи золотоискательства?

Наступил вечер, тихий и теплый. «Баранов» шел вдоль Канадского побережья. В иллюминаторе мелькали редкие огоньки Британской Колумбии. Я достал свою «дорожную тетрадь» и записал: «Судя по американским справочникам, Аляска оказалась «жирным куском»: только золота и серебра отсюда каждый год вывозят на пятнадцать — двадцать миллионов долларов, а в течение последних пятидесяти лет здесь добыли драгоценных металлов на сумму в сто раз большую, чем получило за Русскую Америку правительство Александра II. Потоки аляскинского золота плывут в железобетонные бастионы форта Нокс — подземного хранилища ценностей США… В недрах Аляски нашли уголь, нефть, платину, молибден, железо, свинец, цинк, олово, вольфрам… Есть там гранит, мрамор, строевой лес, пригодные для посевов земли, обширные пастбища. Но людей мало — меньше шестидесяти тысяч. Половина населения — индейцы. Огромны рыбные богатства края: в разгар сезона на промыслах и консервных заводах работают до тридцати тысяч человек, приезжают на заработки китайцы, негры, филиппинцы, японцы…»

Спозаранку мой сосед выскользнул из каюты и пошел нагуливать аппетит. Глянув в иллюминатор, я увидел необъятный, залитый солнцем, искрящийся океан. Почему мы так отдалились от берега? Появился Вернон.

— Доброе утро! Сегодня небольшая облачность, ветер западный, слабый, после полудня, быть может, усилится, — промолвил он скучным голосом и, истощив запас новостей, умолк.

— Где мы идем, мистер Вернон? Куда исчез канадский берег?

— Он у нас по левому борту.

— Вы шутите! Ведь «Баранов» идет на север!..

— Нет, на юг… О, вы еще не знаете? У нас авария — сломалась лопасть винта. Пароход возвращается в Сиэтл.

— Когда это приключилось?

— Поздно ночью. Меня разбудил топот ног, люди бежали на корму. Я пошел узнать, в чем дело. Спустили водолаза… Капитан приказал повернуть.

— И вы не подняли меня!

— А зачем? Ведь вы не возите с собой запасные пароходные винты, — сострил Вернон.

Среди пассажиров нашлось несколько человек, заказавших, как и мы с Верноном, билеты на самолет Джуно — Фэрбенкс. В Сиэтл ушла коллективная радиограмма мистеру Уилсону, президенту пароходной компании: можно ли организовать специальный рейс гидроплана из Сиэтла в Джуно? Вернону и мне был дорог каждый день: в Фэрбенксе ожидался самолет Леваневского.

Капитан «Баранова», бледный и расстроенный, обходил пассажиров, уговаривая «не поднимать шума». Вслед за капитаном в нашу каюту приплелся некий мистер Халлер, престарелый ванкуверский делец. Не тратя времени на предисловие, старик предложил нам присоединиться к судебному иску, который он предъявит пароходной компании.

— По какому поводу иск? — спросил я.

— Возвращение парохода наносит мне личный ущерб, — зашамкал Халлер, барабаня волосатыми пальцами по столу. — Может быть, я из-за этого терплю убыток в… пятнадцать тысяч? Это деловой ущерб. А моральный?! Я думаю, он обойдется компании еще в пять тысяч…

С полной серьезностью старик перечислял случаи, когда при таких же обстоятельствах суд обязывал транспортную компанию платить пассажирам денежное возмещение.

— Наше дело может протянуться несколько лет… Компания выпустит своих болтунов-адвокатов, а мы — своих. Но, будьте уверены, сэр: денежки мы вытянем, вытянем!

Мы с Верноном уклонились от заманчивой перспективы, и разочарованный сутяга ушел искать более покладистых компаньонов.

Радист принес ответ из Сиэтла. Мистер Уилсон обнадеживал: «Пилот первоклассного гидросамолета готов стартовать утром».

К рассвету «Баранов» вернулся в Сиэтлский порт. На берегу суетился неподражаемый Уильям-Владислав. Он усердно салютовал шляпой, а лицо его попеременно выражало то бурную радость, вызванную нашей встречей, то трогательное сочувствие по случаю неудачного плавания. Джонсон взмахивал руками, подпрыгивал и тыкал пальцем в стоящего подле него длиннолицего дядю, ростом никак не меньше двух метров, в морской фуражке с позументами. Эта пантомима, как я не без труда догадался, изображала полет на Аляску.

— Стимшип зламал пропеллер, ай-ай-ай!.. Бери сори… Бардзо жалуе! — метался мой «старый друг».

— Пайлот! Знаменитый сиэтлский пайлот Кюртцер! — внушительным тоном сказал нам первый штурман, раскланиваясь с дядей, который несомненно явился бы украшением любой баскетбольной команды.

Перед нами был владелец и пилот пятиместного гидроплана «Кертис-Райт».

Проведав, что машине Кюртцера на днях пойдет второй десяток лет, пассажиры утратили интерес к воздушному путешествию и решили ждать следующего парохода. Но у нас с Верноном выхода не было: до вылета рейсового «Локхид-Электра» из Джуно остались лишь одни сутки, а очередной самолет отправлялся через пять дней.

ВОЗДУШНЫЙ БИЗНЕС МИСТЕРА КЮРТЦЕРА

Слабая волна покачивала обшарпанный, канареечного цвета самолет на поплавках. Вид машины не внушал доверия — давно уже отслужила она все сроки. Вернон окончательно скис. Он хотел что-то сказать, но, видимо, передумал и потупился.

Пилот пошептался с механиком и, изобразив на длинном лице любезную улыбку, отколупнул от фюзеляжа кусочек ссохшейся краски.

— Будем готовиться к старту, джентльмены?

Мне вспомнился «фарман», на котором я в 1924 году впервые испытал блаженное ощущение полета. Эта комбинация из фанеры, деревянных реек, проволоки и специальной ткани — перкаля казалась превеликим чудом техники. Пропеллер клокочущего, кашляющего, тарахтящего мотора, установленного в средней части «фармана», позади пилотской кабины, «толкал» его вперед, заставляя двигаться с неимоверной скоростью — девяносто километров в час!.. Конечно, по сравнению с «фарманом» пятиместный «кертис» — совершенство, но к середине тридцатых годов кюртцерский гидроплан бесспорно заслужил уже место в музее авиационной техники.

— Вы обязуетесь, мистер Кюртцер, прилететь в Джуно раньше завтрашнего полудня — до старта рейсового «локхида» на Фэрбенкс? — спросил я.

— Доставлю вас в Джуно сегодня к вечеру, — заверил хозяин «кертиса».

— Гарантия?

— Если опоздаем к вылету «локхида», вы не платите мне денег. О’кэй?

— Смотрите, мистер Кюртцер, не промахнитесь!

— Это мой бизнес, — тоном уоллстритского банкира произнес он и распахнул дверцу кабины.

Кюртцер не скрывал своей радости. Давно уже старый «кертис» стоял на приколе, а его владелец бедствовал. «Воздушный бизнес», по-видимому, открывал возможность как-то заштопать прорехи в его дырявом хозяйственном бюджете. Позднее Кюртцер признался, что для нашего полета ему пришлось обегать знакомых, занимая деньги на бензин.

«Кертис» мучительно долго выруливал на старт. Пилот дал полный газ. Пошатываясь, как переложивший ночной гуляка, гидроплан бежал по заливу и упрямо не желал отрываться от воды. Тревожно косясь на механика, Кюртцер раскачивал штурвал, но самолет только клевал носом. Он несся прямо на голландский торговый пароход. У Вернона вытянулось лицо, глаза замигали, будто в них внезапно ударил прожекторный луч. Гидроплан еще раз клюнул, кланяясь голландцу, и вдруг подскочил. Мы были в воздухе.

Интересуясь компасным курсом, я глянул через плечо пилота. На приборной доске зияли отверстия — приборов было куда меньше, нежели гнезд, в которых им положено находиться. «В минуту жизни трудную» Кюртцер по возможности облегчал свою машину, даже компас не уцелел.

— Как мы полетим без компаса? — закричал я во весь голос.

Пилот только повел плечами.

— Вот карта, у нас есть хорошая карта, — указал механик на потрепанный свиток, лежавший у ног Кюртцера. — Можно обойтись без компаса. Чтобы не потерять ориентировку, если на курсе появится облачность, мы полетим низко.

А президент Уилсон рекомендовал «первоклассный самолет»!.. Единственным достоинством канареечного гидроплана было то, что он не падал и как-никак передвигался в желаемом направлении со скоростью полтораста километров. Но едва на горизонте намечались облака, Кюртцер резво снижался, боясь заблудиться в тумане.

Бесчисленные островки, поросшие хвойным лесом, пробегали внизу, метрах в ста. Пароходы, катера, рыбачьи шхуны, оставляя пенистые следы, проносились под нами. Справа из-за холмов вынырнуло селение. Дома на сваях разбросаны вдоль залива, с берега протянулся деревянный причал. Кюртцер бережно посадил машину и подрулил к берегу. Гидроплан прибыл на канадский остров Ванкувер, в поселок Аллерт-бей.

Как из-под земли выскочил старенький форд.

— Прошу, джентльмены!

Автомобиль выпустил струю дыма, затрясся, как в малярийном приступе, и, припадая на бок, заковылял по ухабам. В тучах пыли понеслись вслед красноглазые псы с оскаленными клыками.

В таможне, похожей на лавку древностей, сложив ладони на животе, дремал за столом краснощекий толстяк. Услышав шаги, он приоткрыл глазки, коротко промычал и сунул Кюртцеру разлинованную ведомость. Пилот написал, что трое граждан США и один гражданин СССР летят транзитом через Канаду на Аляску и никаких предметов торговли не везут. Не взглянув на запись, толстяк лениво махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. Мы были уже за порогом, когда таможенник снова ожил:

— А сувениров вы не везете?

— Нет, сэр, нет!

Изогнутая вдоль залива улица была пустынна. Лишь у высоких, пестро раскрашенных деревянных столбов возились полуголые индейские ребятишки. Столбы эти с резными изображениями чудовищных птичьих голов — тотемы — служат гербом рода; по древним верованиям индейцев, они охраняют от злых духов и иных напастей.

«Кертис» полетел дальше на север. Раскрывались изумительной красоты пейзажи, напоминавшие берега Амура, Волги, Камы. Морские суда и челноки сновали в проливах. Слева пенными горбами вздымался Великий океан, справа белели горные цепи, леса тянулись к сверкающим вершинам. В тихом заливе торчали мачты потонувшего судна, и так прозрачны были воды, что в глубине различался полуразвалившийся остов…

Живописный пейзаж сменили мрачные и необжитые, сплошь лесистые пространства. Гидроплан шел над верхушками вековых сосен. Вдруг открылись просторная бухта, похожая на горное озеро, и прибрежный поселок совершенно сказочного вида. Механик ткнул пальцем в карту: «Бьютедал!» У обрывистого берега лепились «избушки на курьих ножках», окруженные зеленым амфитеатром. Меж великанских деревьев, пенясь и шумя, стремительно низвергались водопады.

Возле сарая с вывеской «Канадская рыболовная компания» на длинной деревянной изгороди сушились сети. У берега толпились рослые светловолосые парни с дымящимися трубочками во рту.

— Как вы очутились в наших краях? Далеко ли летите?

То были норвежцы-рыбаки, переселившиеся на сезон лова из канадского Ванкувера.

— Переночуйте у нас, погостите, — приглашали они. — Ведь Россия — соседка нашей маленькой Норвегии…

На катерах, пробирающихся в лабиринте островков, три раза в месяц сюда доставляли почту. Из газет рыбаки знали о советских трансполярных перелетах.

Я опустил в почтовый ящик открытку с видом Бьютедала; она путешествовала до Москвы тридцать два дня.

Полет продолжался. Солнце скрывалось за лесными чащами. Пилот все мрачнее поглядывал на часы.

— Что слышно насчет Джуно, мистер Кюртцер?

— Я гарантировал, что вы попадете на рейсовый самолет. Так и будет, хотя… ночевать нам придется в Кетчикене.

Сгущались сумерки, когда «кертис» опустился в этом аляскинском городке. Мы пролетели девятьсот километров — почти три четверти пути между Сиэтлом и Джуно. Гидроплан прибыл из-за границы, с канадской территории, и таможенный чиновник, на этот раз американский, также не глядя подписал кюртцерскую ведомость.

На палубе парохода, стоявшего у причала, распевали туристы, возвращавшиеся в Штаты. Другие пассажиры рыскали по местному Бродвею, где зажглись цветистые огни реклам, — Кетчикен подражал «большим».

Второй по численности населения город Аляски, насчитывающий до четырех тысяч жителей, Кетчикен производил впечатление ярмарки. Торговали на тротуарах, из окон домов, в воротах; для приманки туристов лавочники выставили все наличные соблазны. Перед магазинами торчали долговязые тотемы; казалось, эти нагромождения орлиных и вороновых голов сейчас сорвутся с места и закаркают: «Покупайте товары в Кетчикене — городе волшебных сувениров! Покупайте только у нас!»

Вот провинциальный клерк из Алабамы, впервые узревший «страну чудес», в упоении закупает сувениры для дядей и теток, братцев и сестриц. Уж он-то их удивит, он-то им порасскажет!..

— Я вижу в вас знатока, сэр, — змеем-искусителем извивается перед ним торговец. — У меня, сэр, случайно сохранился редчайший уникум, шедевр древнейшего индейского искусства — миниатюрный тотем из бивня мамонта!

С видом заговорщика он сует наивному клерку костяную безделушку, на тыльной стороне которой старательно соскоблен штамп — «Сделано в Японии»…

— Платите четыре девяносто пять. Кому еще, джентльмены?..

Ближе к берегу воздух был насыщен запахом рыбы. На деревянных причалах поблескивали серебристые чешуйки. Кетчи-кенский район ежегодно производил до миллиона ящиков консервов из лососевых пород.

Кюртцер повстречал приятеля, обосновался с ним в баре и не спешил возвращаться в гостиницу. Утром мне с Верноном и механиком пришлось долго его поднимать. Он сердито отмахивался, лягался, жалобно мычал и чертыхался. Преодолев робость, Вернон склонился над головой пилота и паточным голосом затянул:

— Дорогой мистер Кюртцер, мы рискуем опоздать в Джуно… Вы рискуете, дорогой мистер Кюртцер, потерять деньги…

Сладкопевцу продолжать не пришлось. Мопеу! Деньги!.. Кажется, если бы Кюртцер лежал бездыханным, одно это магическое слово оживило бы его… Летчик вскочил, будто пронзенный током, и в ужасе глянул на часы. Было семь утра, а рейсовый самолет на Фэрбенкс уходил в полдень. Кюртцер и механик в спринтерском темпе понеслись к причалу.

Опять затарахтел «кертис», спугивая лесных птиц. Я взглянул на маршрутную карту: гидроплан приближался к пятьдесят шестой параллели, на которой в Восточном полушарии расположена Москва.

Далеко на север, до самого Берингова пролива и Ледовитого океана, простирались былые владения России. Надписи на карте напоминали о деятелях Русской Америки.

Едва мы миновали остров, носящий имя капитана Этолина, одного из главных правителей края, как справа показался город Врангель, а впереди обрисовались контуры острова Зарембо. В этих местах, близ устья реки Стикин, морской офицер Дионисий Зарембо основал в 1832 году укрепленный поселок, а спустя тридцать лет тут нашли золото.

Мы летели над местами, вдоль и поперек исхоженными русскими следопытами. По курсу лежал остров, названный именем Митькова, капитана шлюпа «Ситха», потом остров Ивана Купреянова. Я успел заснять расположенный в северной части острова Митькова город Петербург с полуторатысячным населением. На западе скрывались за горизонтом знаменитый остров Баранов и город Ситка. Дальше к северу русские наименования встречаются еще чаще: остров Крузова, Павловская гавань, залив Шелехова, остров Чичагова…

В этом пустынном уголке погибли в 1741 году пятнадцать русских моряков. Было так. С борта «Св. Павла», экспедиционного корабля Алексея Чирикова, спустили шлюпку под начальством боцмана Абрама Дементьева; моряки углубились в залив и исчезли. Искать их отправилась вторая группа, во главе с Сидором Савельевым, но и она не вернулась. Позднее из залива вынырнули индейские челноки; издав воинственный клич, туземцы скрылись… В течение двух столетий судьба моряков остается загадкой; впрочем, недавно стало известно предание, будто индеец Аннахуц, вождь племени ситха, напялил на себя медвежью шкуру, пробрался к берегу и, ловко подражая движениям зверя, заманил моряков в лес, где их убили индейские воины…

— Скоро будем в Джуно! — раздельно прокричал Кюртцер.

За пятьдесят восьмой параллелью леса заметно поредели, в проливах появились льдины, резко похолодало. Гидроплан шел над ледниковой областью. Время превратило слежавшийся и уплотненный снет в лед. Они кажутся неподвижными, эти ледники, но очень медленно, незримо для глаз, белые громадины сползают по горным склонам и ущельям в океан.

Ледниковый остров Адмиралтейства, узенький пролив, какой-то зеленый островок пробегают под поплавками гидроплана, и совсем неожиданно выскакивает из-за хребта городок-столица. В глубоком фьорде Чилкет подковой взбираются по склонам кварталы деревянных домиков. Заметно выделяются резиденция губернатора, банковское здание, православный храм.

Гидроплан опустился в Джуно. Тогда это был главный город Аляски.

Еще не заглушив мотора, пилот обернулся ко мне и, постучав по стеклышку наручных часов, выразительно щелкнул пальцами:

— Мопеу!

Я отсчитал доллары. Воздушный бизнес Кюртцера удался.

«ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ»

В полдень рейсовый «локхид» вылетел из Джуно в Фэрбенкс. Со всех сторон надвинулись горы. Гигантские глетчеры необычайной голубизны сверкали в ущельях. Суровые оголенные скалы не оживали под лучами скуповатого солнца. В глубине каньонов лежал снег. Далеко на западе маячила белая шапка шестикилометровой вершины Св. Ильи.

Маленькая, будто погрузившаяся в землю хижина прилепилась у подножия крутого склона, увенчанного седловиной.

— Чилкут! — сказал пилот. — Тропа на Дайе, к Соленой Воде…

Вот он какой, Trail, знаменитый чилкутский перевал, волок конца прошлого века!.. По тропе, проложенной через седловину неведомыми пионерами, в занесенных снегом ущельях и долинах, через озеро и протоки влачились одержимые «желтым дьяволом» безжалостные ко всем окружающим и к самим себе охотники за самородками, искатели счастья, неудачники, авантюристы. Клондайк и Бонанза, Доусон и Эльдорадо манили их неисчислимыми сокровищами. Околдованные мечтой о легком обогащении обыватели, конторщики, разорившиеся фермеры, лавочники, безработные матросы, студенты за бесценок сбывали свой скарб, нажитое годами добро, бросали на произвол судьбы жен, детей, родителей и заполняли пароходы, отправлявшиеся к берегам Аляски. Они не задумывались о жестоких испытаниях, которые готовил пришельцам Север. Trail был только первым этапом далекого и страшного пути в глубь страны. Стужа, голод и цинга грозили новичкам уже от самого чилкутского перевала, смертельная опасность таилась в порогах и стремнинах Белой Лошади, где шквальный ветер шутя опрокидывал тяжело нагруженные лодки.

Людские потоки делились на ручейки, продолжавшие лихорадочно стремиться к «золотой земле». А там, в среднем течении Юкона, каждого претендента на богатство ожидала беспощадная борьба с подобными ему золотоискателями. Неутолимая алчность превращала людей в хищников.

Чилкут! Белая Лошадь! Этапы рабов золота… В холодной, мертвой пустыне падали от изнеможения и голода слабые и неопытные, рыдали в предсмертной тоске, подстерегаемые волчьими стаями. Выносливые и предприимчивые, с окаменевшим сердцем брели милю за милей, не оглядываясь на обреченных. А по сторонам тропы, как трагические памятники человеческой жадности, поднимались новые и новые могильные холмики жертв «желтого дьявола».

Еще в 1897 году только в Сиэтле и Сан-Франциско осело на три миллиона долларов аляскинского золота, а годом позже все расходы Соединенных Штатов на приобретение Русской Америки с лихвой окупил один лишь Клондайк — он дал на десять миллионов песка и самородков.

«Локхид» приземлился у небольшого канадского городка. Это и был Уайт-Хорс — Белая Лошадь, возникший в годы клондайкского безумия.

Захватив двух пассажиров, пилот продолжал рейс.

На пятом часу полета впереди змейкой блеснула Танана, приток Юкона.

По берегам протянулись узкие и прямые улицы скудного зеленью Фэрбенкса.

Михаил Васильевич Беляков встретил коллегу-метеоролога и меня.

На Аляске я провел семь недель.

Было время, когда в Фэрбенкс приезжали удачливые золотоискатели. Отсюда они пробирались на юг, в шумный Сиэтл, и там в бесшабашном разгуле быстро спускали все добытое потом и кровью. Как прожорливый удав, Сиэтл поглощал мешочки с песком и самородками. Для американских старателей он был тем же, чем некогда Енисейск для сибиряков. Обратно возвращались с пустым кошельком и неугасимой мечтой напасть на богатую жилу. То были любопытные времена, с удивительной яркостью описанные Джеком Лондоном, — времена безудержно азартной игры, когда в одну ночь возникали и мыльным пузырем лопались солидные состояния.

О юных годах золотой Аляски с печальными вздохами, но весьма охотно рассказывали нам старожилы Фэрбенкса, юконские пионеры, почтенные, седовласые джентльмены. Стоило заговорить с кем-либо из них, и собеседник, путая легенды с былью, выкладывал занятные истории о внезапных обогащениях и разорениях, об отчаянно ловких аферах, о циничных и безжалостных королях Оленьего ручья, Бонанзы, Лосиного выгона, о фантастических событиях давно минувших дней, когда Сэмми-ирландец, Ральф-койот и Стив-грубиян небрежным жестом швыряли увесистые мешочки и пузатые кошельки на стойки таверн… «Дюжина яиц — пятнадцать долларов! Тарелка бобов — три с половиной!.. Да, сэр, удивительное было время… Да и людей таких теперь нет!» — шепелявил сгорбленный свидетель далекого прошлого, и в его тусклых глазах вспыхивали и гасли искорки, рожденные воспоминаниями.

Недолговечно было старательское счастье. Учуяв поживу, на Аляску проникли банковские дельцы из Штатов. Никаких моральных и этических норм не существовало для них. Подкуп, вымогательство, обман, вероломство, хитроумные комбинации, убийство — все использовалось, чтобы завладеть природными богатствами Севера.

Все эти Сэмми-ирландец, Малышка Билл, Фил из Техаса и прочая мелкая сошка опомниться не успели, как очутились в лапах тигров из банковских джунглей.

Но и те продержались лишь короткое время. Из далекого Нью-Йорка за огромными прибылями, которые давал американский Север, пристально следил Джон Пирпонт Морган… В чьих руках сосредоточена аляскинская торговля? У Морганов! Кто владеет всеми видами транспорта? Морганы! Кому принадлежат рыбные промыслы, консервные заводы, лесные угодья, прииски? Семейству Морганов!..

От приключенческой романтики прошлого остались лишь воспоминания старожилов да блистающий на груди фэрбенкс-ских обывателей миниатюрный бронзовый медальон с чеканкой: «Фэрбенкс — золотое сердце Аляски». Клерки, потеющие в деловых конторах, и средней руки торговцы, не довольствуясь этим талисманом, носили еще в кармане пяти- и десятидолларовые самородки — «на счастье». Медальоны «Золотое сердце» продавались в магазинах по сходной цене — квартер за пару.

В Фэрбенксе я встречал немало людей, похоронивших здесь мечту о независимой, обеспеченной жизни. Старатели-одиночки с горькой усмешкой говорили: «Самый верный способ обнищать — искать золото».

Ежедневно в три часа пополудни два мальчугана, вихрастые, озорные и голосистые, выбегали на местный Бродвей, размахивая пачкой газет: «Фэрбенкс пейпер! Фэрбенкс пейпер!» В дословном переводе это означает: фэрбенксская бумага. «Бумага» носила многообещающее название: «Ежедневные новости фэрбенксского горняка». Но напрасно было искать в этой типично провинциальной газете, принадлежащей, как и тысячи других, крупнейшему объединению капиталистов, хотя бы строчку о труде и жизни горняков. В редакции «пейпера» никому и в голову не приходило заняться такой темой.

Двое быстроногих репортеров-соперников, названных кем-то Монтекки и Капулетти, носились по городу в поисках сенсаций и выуживали обывательскую хронику у болтливых швейцаров, горничных, полисменов. Редактор Чарльз Сеттльмайер, известный под прозвищем Старый Чарли, выслушивал обстоятельные доклады:

— У преподобного Генри Мортимера сука доберман-пинчер принесла четырех прелестных щенят… Возле кладбища задержан пьяный оборванец с дамскими золотыми часиками… Служанка аптекаря Гибсона своими глазами видела доктора философии Ирвинга Дерби, выходившего в пятом часу утра из заведения «Косая Принцесса»… Хирург Робинсон неудачно оперировал вдову виноторговца Иеремии Хустона, больная при смерти…

Не вся репортерская добыча попадала на первую полосу под рубрику «Городские новости», но редактору полезно было знать о разных сторонах жизни обывателей.

Попутно репортеры-скороходы собирали рекламные объявления. Старый Чарли обложил фэрбенксских коммерсантов и ремесленников данью. Хозяину единственной в городе табачной или винной лавочки, парикмахеру либо владельцу велосипедной мастерской не для чего было рекламировать свое заведение, намозолившее всем глаза. Но чтобы не портить отношений с редактором и застраховаться от чувствительных газетных уколов, они раза два в месяц скрепя сердце платили за очередное объявление в «пейпере». Без этих доходов газета, печатавшаяся тиражом в тысячу сто экземпляров, давно уже прекратила бы существование.

Телеграфное агентство снабжало Сеттльмайера американской и международной информацией. Получая предельно лаконичные нью-йоркские радиограммы, редактор усаживался за пишущую машинку и усердно «разгонял» информацию, используя для этого справочники, ранее опубликованные факты и свою неограниченную фантазию. Он щедро заполнял газетные столбцы статьями на всевозможные темы, полицейскими романами и описаниями жизни миллиардеров, регулярно получаемыми от агентства почтой.

Редактор нанес нам визит. Сухощавый, благообразный, добродушный, не по годам стройный и румяный, он заговорил, как давнишний знакомый. Мистера Сеттльмайера сопровождал жизнерадостный толстячок с глянцевитым смуглым лицом. Редактор представил его:

— Рекомендую — президент нашей торговой палаты, бизнесмен и вообще прекрасный парень: мистер Бабби Шелл. Можете называть его, как все в городе, просто Бабби.

«Парень» лет пятидесяти пяти поднял черные глаза, заулыбался и грациозно помахал рукой:

— Можете не сомневаться, что Фэрбенкс окажет вам самое искреннее гостеприимство.

— Мы с вами соседи, — поддержал беседу Старый Чарли. — Пятьдесят миль Берингова пролива — не расстояние в эпоху авиации!.. Итак, приступим к делу, джентльмены…

Вытащив из кармана длинные полоски бумаги, он уселся в кресле и обвел всех решительным взглядом:

— Несомненно, что Фэрбенкс становится главной базой авиационных линий через Северный полюс. Что же следует предпринять нашим деловым кругам, торговой палате? Ваше мнение, мистер Белиакоу, мистер Кватт?..

Не дожидаясь ответа, редактор что-то торопливо записал и вскочил:

— Джентльмены, мы — свидетели исторических событий! Открыт воздушный путь через полюс. Года через два-три Фэрбенкс превратится в самый важный узел арктических авиалиний. Отсюда пойдут самолеты в крупнейшие центры Европы и Азии… Сейчас невозможно даже представить себе всю грандиозность этого бизнеса!.. Я счастлив, что вы разделяете мое мнение, — неожиданно закончил Старый Чарли.

— Мне кажется, мистер Сеттльмайер, что вы слишком торопитесь, — возразил Беляков. — Потребуются годы, чтобы установить регулярное сообщение через Арктику. Кроме того, не следует, сэр, приписывать другим собственные предположения…

Редактор подскочил к Белякову и ухватился за пуговицу его пиджака:

— Абсолютно реальный бизнес! В такое солидное предприятие деловые люди Фэрбенкса охотно вложат капитал.

— Старый Чарли больше половины жизни провел на Аляске, он патриот нашего города, — заметил президент.

— Часто вы бываете в Штатах? — обратился к редактору Михаил Васильевич.

Сеттльмайер поднял вверх указательный палец.

— Один раз ездил в Сан-Франциско, давно это было — лет тридцать назад. Прожил полмесяца, потянуло обратно на Север — видимо, отвык от больших городов. Впрочем, побеседуйте с нашими пионерами, они тоже скажут, что нет ничего лучшего, чем долина Юкона или Тананы…

Визитеры снова заговорили о прогрессе авиации, вспомнили советских исследователей и летчиков. Фэрбенкс встречал Шмидта и Ушакова, побывали здесь Леваневский и Левченко, дважды посетил этот город Маврикий Слепнев.

— А что делает сейчас Морис Слепнев? — спросил редактор. — Не собирается ли опять навестить нас? Всем он пришелся по душе — такой приятный, общительный, веселый…

Наутро в «пейпере» появилась редакционная статья, предвещающая, что не позже 1940 года Фэрбенкс станет авиационным центром международного значения. На американском Севере, по утверждению редактора, близилась эпоха, перед которой должны были померкнуть времена «золотой горячки».

Рисуя соблазнительные перспективы, Старый Чарли не только преподносил горожанам сенсацию, но и прямо вел их к решению: надо приобретать свободные земельные участки. Если бы обыватели клюнули на эту приманку, у Сеттльмайера и Бабби, владевших изрядными участками, значительно возросли бы личные банковские счета.

Старый Чарли позаботился также о паблисити в отношении московских гостей. Злоупотребляя восклицательными знаками, он писал: «Золотое сердце Аляски привлекает деловых людей и путешественников из всех частей земного шара! Вслед за выдающимся московским метеорологом в Фэрбенкс прилетел специальный корреспондент самой распространенной и влиятельной советской газеты!..» Под рубрикой «Городские новости» редактор извещал: известный кулинар ресторана «Мадл» мосье Пипу в честь русских гостей готовит в субботу «спешиэл рашен диннер».

Сеттльмайер лично явился, чтобы напомнить о предстоящем событии, и всячески расхваливал достоинства «Мадл»: «Вкусно, недорого, первоклассный сервис!»

После знакомства с кюртцерским гидропланом слово «первоклассный» не только утратило для меня обычный смысл, но и настораживало. Все же мы с Михаилом Васильевичем решили отведать «специальный русский обед».

У входа в «Мадл» висел плакатик: «Если вы не будете здесь есть, то мы будем голодать». Растроганные воззванием ресторатора, мы вошли в зал. Подали «спешиэл рашен диннер» — смесь из борща, картофеля и перловки, сдобренную чудовищными дозами томата и перца. Мы заверили мосье Пипу, что такого блюда никогда еще не ели, и это была святая правда. Кулинар расплылся… Между прочим, над столиками свисают печатные напоминания: «Если вам здесь нравится, скажите об этом всем. Если вам не нравится, скажите только нам!»

Беляков спал. Я продолжал писать:

ГЕРОЙ РОМАНА

Нас навестил высокий, широкоплечий, атлетического сложения человек. На нем была шерстяная вылинявшая фуфайка, дешевые черные брюки, штиблеты с толстенными подошвами. Он снял кепку, открыв копну темно-русых, изрядно тронутых сединой волос. Гость немного прихрамывал.

— Здравствуйте, многоуважаемые земляки! — заговорил он на превосходном, с едва заметным акцентом русском языке. — Иван Вилькович я, по-здешнему Джон Беннет.

Трудную и пеструю жизнь прожил этот одинокий пятидесятитрехлетний человек. В юности Вилькович эмигрировал из Гродненской губернии в Америку; подобно тысячам соотечественников, он поддался уговорам вербовщика, сулившего райскую жизнь обездоленным украинским, польским, белорусским крестьянам и батракам. Неугомонный, преследуемый неудачами, Беннет сменил множество профессий. Асфальтировал улицы в Лос-Анджелесе. Служил конюхом на ипподроме. Расклеивал афиши. Нанялся матросом на китобойное судно. Строил железную дорогу из Скагуэя в Белую Лошадь. На полтора года продался в рабство южноамериканскому плантатору. Пикетировал доки Вальпараисо во время забастовки грузчиков. Занялся старательством у Полярного круга и, конечно, прогорел. Чтобы выплатить долги, заготовлял дрова в Канаде. Помогал бармену в Номе. Подметал улицы, был каюром, проводником туристов…

— Нужда заставляла браться за такое, что и вспоминать совестно, — сказал наш гость. — Но всегда оставался честным человеком и милостыни не просил…

— Удивительно, что вы так хорошо владеете родной речью, — заметил Беляков.

— Язык матери негоже забывать, — с достоинством ответил Беннет. — Много русских людей в разных странах рассеяно — где только не встречал я земляков! Даже на кофейной плантации в Бразилии. И разговор у нас всегда был родной, русский… Еще, скажу вам, большой я охотник до романов, книжки российские старался где придется добывать — в той же Канаде, в Чили, Перу… У наших русских матросов выпрашивал в портах. А когда в Джуно попал, наведывался к православному священнику Кашеварову — большущая у него библиотека! Может, слышали о нем? Образованный человек, из старейшей российской фамилии… В Ситке, Сьюарде, Анкоредже, Номе тоже есть с кем на родном языке потолковать. Разговор у здешних россиян особый, старинный какой-то, да и песни со времен Адама. Газеты русские я и сейчас читаю, беру у Элии Абрамовича с «Голденстрима» — получает он «Правду», «Большевик» и «Крокодил». Больше трех недель из Москвы идут, а зимой, бывает, около месяца.

Судьба основательно потрепала, но не сломила Беннета. Настойчивый и упрямый, он не терял надежды, что рано или поздно поймает увертливую и капризную птицу счастья, но она витала где-то далеко.

— Один раз только рядом показалась, да вскорости и упорхнула, — усмехнулся Беннет.

Тысячи километров исколесил и исходил он от Аргентины до Берингова пролива. Кочевая жизнь осточертела. Ему было уже под пятьдесят, хотелось зажить оседло. Как раз подвернулась работа на прииске «Голденстрим» — «Золотой поток», близ Фэрбенкса. Кончилась нужда! Он даже откладывал понемногу на «черный день».

— Когда у меня набралось полтысячи долларов, я чувствовал себя миллионером — маленьким, разумеется, — рассказывал Беннет. — Снял недурную комнату, хорошо питался, посещал кино. Присаживался у стойки бара, не боясь, что хозяин зарычит на меня тигром и турнет в три шеи. Но все же было тоскливо, одиноко. Думалось: почему у меня нет семьи, почему я остался бобылем?..

А несчастье подстерегало новоявленного богача. На неисправном участке узкоколейки опрокинулась груженая вагонетка и размозжила Беннету ступню. Его отвезли в лечебницу доктора Робинсона, на место Джона встал новый рабочий, а конторщик выписал пострадавшему расчетный чек. На этом отношения между Беннетом и приисковой компанией были закончены.

Операция обошлась ему в полтораста долларов — «ровно пятьдесят за каждый ампутированный палец, еще по-божески взяли, Робинсон мог содрать целиком всю шкуру — ведь податься-то больше некуда!» Двенадцать долларов ежесуточно обходилось пребывание в госпитале.

— Когда я выписался из робинсонской лавочки, от капиталов моих осталось меньше сотни долларов. Потом месяца два ходил в амбулаторию, каждый раз оставлял пятерку… Что?.. Нет, компания не уплатила ни цента. Судиться было бесполезно: адвокаты компании убедили бы суд, что в увечье виноват я сам, — за это они жалованье получают…

И вот полтора года он без работы. Кормится случайными заработками: натирает полы, помогает собирать передвижные домики, малярничает, моет автомобили, колет дрова для кухни «Мадл».

— Доллара два, иногда и три перепадает, ну, а обедом Пипу меня всегда угостит, добряк он. Девицы Фреда и Джейн тоже, бывало, выручали… Теперь я уже не горюю о своем одиночестве: будь у меня семья, пропали бы мы!..

Весной «Фэрбенкс эксплорейшен компани» набирала рабочих. Беннету отказали: нужны молодые и здоровые.

— Вот что у меня осталось за тридцать шесть лет работы, — сказал Джон, вывернув пустые карманы.

О своем будущем он не хотел задумываться.

Мы попросили его рассказать о достопримечательностях Фэрбенкса, об интересных людях. Беннет улыбнулся:

— Я ведь тоже из пионеров. Правда, не из самых ранних, однако по давности Старому Чарли мало уступаю. Он небось наговорил вам с три короба: какой, дескать, замечательный город Фэрбенкс! «Золотое сердце», «Звезда Севера», «Жемчужина Аляски»! Кто этому поверит? Разве только туристы. Бывают такие, что для них самое большое лакомство — это стори, рассказы почуднее. Тут самая пожива ловкачам. Есть у нас Джерри Хигер — бездельник и пустозвон, каких мало. На Аляске он года три, а послушали бы, как перед желторотыми и лопоухими распинается! «Я, говорит, пионер, и вся семья наша такая. На этом вот месте двух полярных волков застрелил мой папаша — знаменитый был траппер! А на том берегу индейские воины в полном вооружении справляли свои праздники…» Умора! Туристы развесят уши, а Хигер видит, что клюнуло, и заливает: о самородке величиной с телячью голову, об индейских колдунах-предсказателях, о премудрой росомахе, понимающей человеческую речь. И туристы — на крючке. Краснобай плотно приклеился, кормится заодно с ними, водит их и врет, а напоследок кладет в карман несколько бумажек… Признаюсь, я тоже не без греха, и на это судьба толкала… По правде же ничего примечательного в нашем городе нет.

— А мы представляли себе Аляску по романам и рассказам Джека Лондона и ехали сюда, как в страну чудес, хотя и не забывали, что с тех пор прошло без малого полвека, — сказал я.

— То-то и есть! Прежних порядков и я уже не застал, а ведь на Юкон впервые попал лет тридцать тому… Кроме Элама Харниша, живых свидетелей в городе, пожалуй, не осталось.

— Кого вы упомянули?

— Элама Харниша. Он дружил с Лондоном, вместе они путешествовали. Потом Лондон описал его в романе…

— «День пламенеет»! «Красное солнышко»![1] — почти одновременно воскликнули мы с Михаилом Васильевичем. — Где же теперь Харниш? Сколько ему лет?

— За семьдесят! Живет в Фэрбенксе, такой же одинокий, как я…

Элам Харниш здесь, в Фэрбенксе! Харниш — герой Юкона, отважный золотоискатель, победитель тропы! Великодушный, отзывчивый, щедрый, с открытым сердцем, верный товарищ. Слава о его подвигах гремела от мыса Барроу до Чилкутского перевала — в индейских хижинах, эскимосских ярангах, в поселках пионеров. Жизнь представлялась Харнишу увлекательнейшей игрой, и он азартно вступал в борьбу — сильный, молодой, красивый, никогда не унывающий, общий любимец. Слово его было крепко, как сталь. Новички с благоговением глядели на него.

Это он за шестьдесят суток промчался с почтой на собаках по торосистым льдам и вязкому снегу из юконского городка Сёркл в Дайе, к Соленой Воде, и обратно. Это Элам Харниш в голодную зиму спас от смерти индейское племя танана; пересек пустынную тундру, чтобы доставить весть о китобойной флотилии, затертой в Ледовитом океане; вступил в единоборство с медведем и победил. Это он, воплощение концентрированной энергии и силы, кидал в снег одного за другим своих друзей-золотоискателей, рискнувших схватиться с ним, и, заключив пари, поднял груду мешков с мукой — на полтораста фунтов больше, чем удалось великанам Олафу и Луи… А лютая голодовка, пережитая им и Элией Дейвисом на берегу реки Стюарт! Все живое ушло из этого края, лишь изредка слышалось верещание белки. Обессиленные, с помраченным сознанием рылись они в снегу, отыскивая прошлогодние сморщенные ягоды, питались отваром из почек ивы, корой молодых деревцев. Когда голод свалил спутника, Харниш с ружьем в леденеющих руках часами подстерегал пушистого зверька. Лучшие куски добычи он отдал товарищу… Весна взломала ледяной панцирь реки… Харниш сам не понимал, откуда взялись у него силы, чтобы втащить полумертвого Дейвиса в лодку; их понесло по течению к спасительной Шестидесятой миле…

Что и говорить, любого из подвигов, которыми наделил его Джек Лондон, было достаточно, чтобы видеть в Харнише незаурядную личность и пожелать встретиться с ним. А главное, человек этот был спутником романиста. Не Харниш ли дал ему сюжеты увлекательных северных новелл?

— Хорошо, я сведу вас к Харнишу, — сказал Беннет и вдруг понурился, лицо его вспыхнуло. — Бога ради, не подумайте, что это вроде хигерской приманки… Харниша все знают, он уважаемый человек.

Так Джек Лондон описывал Элама Харниша.

Безвестному студенту Калифорнийского университета шел двадцать второй год, аляскинский герой был на одиннадцать лет старше. Они быстро сошлись, подружились и вместе ушли через Чилкут на Север, в Доусон. Было это в 1897 году. За несколько месяцев до того прибывший с Аляски пароход «Эксцельсиор» доставил в Сан-Франциско весть о сказочных богатствах долины реки Клондайк, а телеграф разнес эту сенсацию во все концы. Обезумевшие люди взахлеб пересказывали газетные небылицы: «Золото — на самой поверхности! Вытащишь куст, и с корней сыплются самородки!..» Не сотни, не тысячи, а десятки тысяч алчущих обогащения повалили на Север. Кипели страсти, сталкивались человеческие интересы, характеры, нравы, и на острую, обнаженную борьбу взирал наблюдательный молодой американец, будущий знаменитый романист, которому сопутствовал юконский старатель…

Сделав необходимую возрастную поправку и пытаясь представить себе облик Пламенного сорок лет спустя, я не без волнения шел с Беляковым и Беннетом на окраину Фэрбенкса.

— Вы говорили, что Харниш одинок, — сказал Михаил Васильевич нашему спутнику. — Он никогда не был женат?

Беннет отрицательно покачал головой.

— Полное совпадение с романом! — засмеялся Беляков. — Пламенный, помнится, избегал женщин, опасаясь, что любовь лишит его драгоценной свободы. Однако перед чарами Диди Мэзон, стенографистки, он не устоял. Произошло это в Калифорнии, когда Харниш стал миллионером…

— Вроде меня, — прервал Беннет. — Чистая выдумка! Кстати, дальше Сиэтла Харниш никуда не ездил. А будто он от женщин бегал, так это, скажу вам, вовсе на него не похоже…

Узкая улочка казалась вымершей. Мы остановились у низкорослой бревенчатой хижины с покатой крышей. Под окном стояла скамеечка. Позади хижины между грядками нежился пушистый рыжий кот.

— Возможно, хозяин отдыхает, — сказал Беннет и негромко постучал в окно.

Послышались шаркающие шаги, дверь скрипнула, и на пороге появился Элам Харниш — сутуловатый, сухонький, морщинистый, со светлым, как у младенцев, пушком на оголенной голове. На нем была «американская форма»: темные брюки с подтяжками и белая рубашка с аккуратно повязанным полосатым галстуком. От чисто выбритого лица пахло одеколоном. Умные черные глаза пытливо разглядывали гостей. Беннет представил нас.

— О, вы из самой Москвы! Очень интересно! — воскликнул Харниш. — Читал в газете и в баре слышал. Я рад. Входите.

Единственная комната хижины, тесноватая, но хорошо прибранная, была обставлена простой старой мебелью. Подле плиты на полках покоилась хозяйственная утварь — кастрюли, сковородки, миски. У изголовья дивана стоял маленький пузатый шкаф. В углу, возле двери, висел медный рукомойник, обои под ним отстали и покоробились. Все свободное пространство на стенах занимали изображения красоток, вырезанные из журналов, газет, пестрых рекламных плакатов, прославляющих зубную пасту и сигареты «Воздушный шар», фотографии танцовщиц, укротительниц хищников и кинозвезд… По прихоти Харниша, в центре этого цветника оказался адмирал Нельсон в полной парадной форме; адмирал хмурился, и его единственный глаз глядел вопрошающе: «Как я попал в это общество?!»

Хозяин придвинул табуретки к столу.

— Меня мало кто навещает, забыли Харниша, — проговорил он и засуетился. — Вы не откажетесь от чашки кофе? Или желаете вина? Я пошлю соседского мальчишку, а?..

— Элам, я говорил своим землякам о твоем путешествии с Джеком Лондоном, они очень заинтересовались, — сказал Беннет.

Харниш задумался.

— Давно это было, целая жизнь прошла!.. Почти год были мы вместе. Странствовали, ну и золото искали, конечно, только пользы от этого не имели… Джек был настоящий парень. Не из той породы, что дрожат за собственную шкуру. Надо ли дрова поколоть, разжечь костер, похлебку сварить или там собакам дать корму — никакой работой он не гнушался. Лодкой здорово управлял. И лодка была у нас первый сорт…

— Называли ее «Юконская красавица»?

— А? «Юконская красавица»?.. Может быть, и так, позабыл я… Да, лодкой Джек управлял мастерски. А на переходах брал себе груз побольше, чтобы товарища облегчить… Помните вы историю Смока Беллью? Газетчик из Фриско, неженка, новичок, который бывалых северян обскакал?.. Держу пари — это Джек самого себя описал! Сильный, ловкий, упрямый — как есть Смок!.. Но была у него слабинка: виски, по-вашему — водка… А ведь знал, какой от этого вред.

Он открыл шкаф, перебрал стопку книг, приглядываясь к корешкам, и вытащил одну.

— Вот, видите, Джек написал: «Джон — Ячменное зерно». Вы, вероятно, читали, если интересуетесь приятелем моей молодости… Да, людям-то он рассказал, как алкоголь губит жизнь, а вот себя не уберег. Подумать только: ведь он умер совсем молодым, сорока лет!.. Нет, для меня алкоголь не существует, и в прежние времена к нему не тянуло… Смолоду я был бравый парень, любой мороз мне нипочем: спал под открытым небом, прямо на снегу, укрывшись меховым одеялом. Неудивительно: когда отмахаешь за день миль сорок, а то и полсотни, голый камень кажется мягче перины. Правда, меня силачом считали… Вы говорите, что я и сейчас герой? Смеетесь, конечно: хорош герой!

Харниш напряг вялые бицепсы и с легким покряхтыванием опустил руку.

— Что вы сказали, мистер Кватт? Я, видите ли, временами плохо слышу… Нет, на Аляске Джек книг не писал, но частенько доставал тетрадь и делал какие-то заметки. Большой был любитель слушать всякие истории, приключения: встретится интересный человек — Джека от него не оторвешь… А потом сидит с тетрадкой у фонаря и записывает. Не соображал я: к чему это? Ну, а когда прочитал его стори, понял, с каким человеком свела меня судьба.

— Где же вы с ним впервые увиделись?

— У Соленой Воды, в Дайе. Славные лошадки достались нам… Я, разумеется, говорю об упряжных собаках. Бывают, знаете, очень крупные, как бы пони. Держу пари, вы не поверите: в Канаде фермер-француз, мой знакомый, приспособил пару собак вместо лошадей для распашки поля. Это истина!.. Добрая упряжка была у нас с Джеком, зимой крепко поработала… Помню, купили мы теплые одеяла, свечи, керосин, продовольствие — муку, бекон, сахар, кофе… Насчет еды у нас не так уж плохо было, а все же Джек весной поддался: цинга одолела. Несколько недель крепился — уж очень не хотелось ему на юг ехать… Это теперь цинга не страшна — витамины разные изобрели и концентраты, а ведь мы их не знали… Скажу вам еще: деньги у Джека не водились, человек он был широкий, без мелочности. Вообще — такой молодой, юнец, можно сказать, а жизнь понимал. Нравилось мне, как он в людях разбирается, умеет с ними ладить и за себя, когда надо, постоять… Долго спать не любил, в этом мы тоже сошлись. А когда в Доусон приехали, там было не до сна и скучать некогда. Шесть тысяч старателей и еще в десять раз больше — за перевалами… В барах — игры, танцы, ну, и без драк, понятно, не обходилось!.. Потеха!.. Эх, мне бы сейчас частицу прежней силы!..

— А как вы узнали о романе, где герой носит ваше имя?

— Здесь, в Фэрбенксе. Больше десяти лет прошло, как мы с Джеком распрощались. Многое я о нем знал — в газетах часто писали. Но вот является ко мне молодой человек, верткий, расторопный, с черными усиками — мода такая была… «Вы, говорит, Элам Харниш? Очень приятно! А мистера Лондона, писателя из Калифорнии, вы раньше знали?» Я, правду сказать, даже встревожился. А молодой человек сыплет и сыплет вопросы… «Кто вы такой и чего ради меня допрашиваете?» — говорю ему сердито. Оказывается, это корреспондент из газетного треста. Часа два он меня выспрашивал. Затем вынул из портфеля книжку: «Вот вам новый роман Джека Лондона — об Эламе Харнише»… А еще лет через пять приехал другой газетчик, тоже расспрашивал. Это было после смерти Джека… Потом уже меня редко навещали… Извините, джентльмены: почему это вы так заинтересовались? Разве в России знают Джека Лондона?

— Он один из самых популярных американских романистов, наша молодежь с увлечением читает Лондона, — сказал я. — И Элама Харниша у нас знают.

Он недоверчиво отвел глаза.

— Это точно, Элам, — заметил Беннет.

— А правильно Лондон рассказал о Харнише? — спросил Беляков. — Разве все это было в действительности?

— О, далеко не все! Какой писатель не дает воли фантазии! Джек тоже присочинил достаточно, зато никто лучше его юконскую жизнь не показал. А почему? Своими мускулами, костями, нервами жизнь эту изведал… А?.. Обо мне в романе вначале написано вроде похоже. Что продулся я в пух и прах — правда, что на пари в срок довез почту к Соленой Воде и назад — верно, медведей стрелять тоже приходилось, но было это как-то проще… А вот дальше, где он пишет, будто Харниш отхватил на Аляске одиннадцать миллионов и уехал на юг, начисто выдумано! Хотя до того оно складно у Джека получилось, что я, знаете, даже сомневаться стал: может, у меня вправду было одиннадцать миллионов, а я пустил их по ветру, чтобы угодить Диди, на которой он меня женил… Что вы на это скажете? — рассмеялся хозяин.

Заметив, что Беляков внимательно разглядывает пестрое окружение адмирала Нельсона, Харниш продолжал:

— Зря он меня изобразил ненавистником женщин. Неправда, будто одна даже покончила с собою из-за несчастной любви к Харнишу. Никакой женщине я не причинил горя. Чего ради понадобилось Джеку такое, не могу понять!.. — Харниш вски-пул острые плечи и по-детски обиженно надул губы. — Да, молодые друзья мои, много было всякого в моей жизни, и многое я успел позабыть…

Старик взволновался и расчувствовался. Тоскливо доживал он свой век: только и было радости, что возиться на крошечном огородике, где он выращивал какую-то диковинную капусту, да покалякать с приятелем, перебирая дорогие сердцу воспоминания. В летние дни хорошо погреть старые кости на солнышке, встречаются на улице туристы, есть с кем перекинуться словом, но вот нагрянет семимесячная зима, ударят сорокаградусные морозы, домик занесет снегом по самую крышу, и будет Пламенный коротать время в одиночестве, никому не нужный, всеми забытый.

— Простите за нескромный вопрос, мистер Харниш: на какие средства вы живете? — спросил я.

Он лукаво улыбнулся:

— Джек женил меня на Диди и лишил миллионов, но я… втайне сохранил часть денег. Только никому не говорите об этом, мой мальчик!

Мы вместе сфотографировались. Харниш показал нам свои грядки.

— Вот чем теперь занимается старейший из юконских пионеров, — с жестом старческой беспомощности промолвил он, пожевал губами и, будто отвечая на самую сокровенную мысль свою, неожиданно сказал: — Как бы ни стар человек, ему постоянно думается: прожить бы еще годик!..

Пройдя метров десять, мы оглянулись. Харниш стоял у порога хижины и махал рукой.

— До свиданья, друзья! — воскликнул он растроганным голосом. — Не забывайте меня.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ САМОЛЕТА ЛЕВАНЕВСКОГО

Город ожидал прибытия советского воздушного корабля. На американском Севере готовились к наблюдению за РЕЛЕЛ — позывными сигналами четырехмоторного «Н-209». Фэрбенксская радиостанция, единственная на весь район, принадлежала корпусу связи американской армии. В шесть часов вечера сержант Глазкоу, начальник рации, вешал на дверь замок, и до восьми часов утра город оставался отрезанным от внешнего мира. На время перелета Глазгоу предоставил в наше распоряжение свой служебный кабинет.

Не довольствуясь подробностями предстоящего перелета, которые Сеттльмайер щедро преподносил в «пейпере», любопытствующие обыватели с утра до ночи не оставляли нас в одиночестве. Однажды швейцар доложил, что с нами желает встретиться местный житель, побывавший в Советском Союзе, — некто Армистед, вице-президент. Фамилия показалась знакомой. Однако — вице-президент?.. Мысленно представился кругленький Бабби, глава торговой палаты; возможно, Армистед его заместитель?

Вошел приятный на вид молодой человек в простеньком костюме. Смущенно озираясь, он сказал, что лично знает Леваневского, летал с ним из Фэрбенкса на Чукотку в 1934 году.

— Клайд Армистед, механик! Вы награждены орденом Ленина за участие в спасении челюскинцев?

— Да, это я, — застенчиво улыбнулся гость.

— А нам сказали — вице-президент.

Армистед окончательно сконфузился:

— Только название! Старый Чарли придумал.

Долгое время авиационный механик Армистед был не у дел. Постоянной работы по специальности не предвиделось, а взяться, как иные, за мытье магазинных витрин или за торговлю шарлатанскими снадобьями «от всех болезней» у него не было желания. Подобрались еще безработные приятели. Вчетвером они образовали артель по ремонту моторов, велосипедов, бытовых приборов. Фэрбенкс обогатился «Аляскинской мотороремонтной компанией» — пышное название в американском духе. Сеттльмайер обеспечил паблисити: «Во главе нового предприятия, знаменующего прогресс механизации на Аляске, стоит его президент — уважаемый Пит Гаррис; вице-президент компании — мистер Клайд Армистед, авиационный специалист, имя которого широко известно и за пределами США…» С этого дня четыре товарища стали постоянными данниками Старого Чарли, за что два раза в месяц он напоминал о деятельности компании пространными объявлениями.

— Большой шум из-за маленького дела… Есть, кажется, пьеса с таким названием, — засмеялся Армистед. — У нас принято поднимать шум вокруг любого начинания.

— А Левари, механик Слепнева, тоже в Фэрбенксе?

— О, Уилл состоятельный человек, вернее, его мать. Она дала доллары, и Левари завел собственное дело.

Матери слепневского механика принадлежал гастрономический магазин в центре Фэрбенкса. На ее средства сын приобрел трехместный самолет. В городе появились рекламы: «Воздушное сообщение Левари. Полеты с пассажирами над Фэрбенксом и в окрестности. Обучение пилотированию…»

— Когда мы будем встречать Леваневского? — спросил бывший авиамеханик «Флейстера». — Если я смогу быть чем-либо полезен, прошу располагать мною.

Истекала вторая неделя августа. Погода в Центральной Арктике капризничала по-осеннему. Над дрейфующей станцией «Северный полюс» бушевал ураган. «За сутки льдину отнесло на шестнадцать миль к югу — небывалая скорость», — передавали полярники. От восемьдесят восьмой параллели, где они дрейфовали, до самой северной метеостанции Американского материка простирается на три тысячи километров полярная пустыня. Какая там погода, что ожидается в ближайшие дни? Точного ответа не мог дать ни один синоптик. Если в предсказаниях погоды для областей, где действуют сотни наблюдательных пунктов, сплошь и рядом бывают просчеты, можно ли гарантировать благоприятные условия на огромном маршруте через весь Полярный бассейн…

В седьмом часу утра энергичный стук поднял нас на ноги. Вошел Глазгоу:

— Леваневский стартовал!

— Когда?

— Восемнадцать пятнадцать московского.

Мы с Беляковым обосновались на радиостанции. Я сделал очередную запись в своей дорожной тетради: «Завтра около полудня, через тридцать часов после старта, «Н-209» ожидается в Фэрбенксе. Глазгоу не отходит от приемника, настраивается на волну РЕЛЕЛ. Но самолет далеко, его передачи еще не слышны. До полюса он должен пройти за пятнадцать-шестнадцать часов. Московский штаб перелета коротко извещает нас о продвижении воздушного корабля. Беляков связался с Чукоткой, послав через Ном пробную радиограмму в Анадырь. Быстро пришел ответ, в нем чувствуется радость советских радистов, неожиданно получивших с Аляски весточку на родном языке (хотя и латинскими буквами). Анадырские товарищи заверяют, что через Чукотку наши телеграммы пройдут в Москву быстрее, чем по линии Сиэтл — Нью-Йорк — Лондон».

Позднее я дважды возвращался к своей тетради: «Наконец-то Глазгоу удалось перехватить сообщение с борта «Н-209»: «Идем по маяку. Все в порядке. Самочувствие экипажа хорошее»… Близится полночь. А в Центральной Арктике, над которой летят наши товарищи, — полярный день… Глазгоу принял уже четыре радиограммы Леваневского. Материальная часть самолета работает отлично. Они более полусуток в полете. Серьезные трудности ожидаются в ближайшие часы: синоптики предсказали, что в центре Арктики придется одолевать мощные циклоны с высокой сплошной облачностью, лететь при ураганном ветре».

После этой записи я долго не открывал тетрадь.

Аппаратный зал заполнили шумливые обыватели. Разноязычный говор напоминал, что в районе Фэрбенкса живут люди почти тридцати национальностей, среди них черногорцы, шведы, испанцы, малайцы и даже северокавказские осетины, представители которых, парадно одетые, в кудрявых папахах, в черкесках с газырями и прадедовскими кинжалами устрашающих размеров, также явились на радиостанцию.

По рукам ходил подписной лист. Горожане поочередно вносили свою фамилию и с глубокомысленным видом отмечали подле нее время: «10.57 после полуночи»… «00.14 после полудня»… «11.49 после полуночи»… В толпе протискивался Старый Чарли и, позвякивая серебряными монетами, собирал ставки — полдоллара с человека. Денежные пари аляскинцы готовы были заключать по любому поводу: на сколько опоздает поезд из Сьюарда; когда выпадет первый снег; сколько котят принесет ангорская кошка миссис Робинсон?.. Каждую весну группа предпринимателей устраивала «ледовое пари»; деньги доставались тому, кто наиболее точно угадывал, в какой день, час и минуту двинется лед Тананы. В лед заколачивали металлическую палку, соединенную проволокой с электрическими часами на берегу, — они останавливались при малейшей подвижке… Сеттльмайер явился инициатором пари: в какое время «Н-209» приземлится на Фэрбенксском аэродроме?

Наступил очередной срок передачи РЕЛЕЛ. Глазгоу выводил букву за буквой: «13 часов 40 минут (московского). Пролетаем полюс. Достался он нам трудно. Начиная от середины Баренцева моря все время мощная облачность. Высота шесть тысяч метров, температура минус тридцать пять градусов. Стекла кабины покрыты изморозью. Сильный встречный ветер до ста километров в час. Сообщите погоду по ту сторону полюса. Все в порядке». Радиограмма заканчивалась шестью двузначными цифрами; каждая соответствовала по кодовой таблице определенному слову. Я заглянул в код — цифры эти обозначали фамилии экипажа: Леваневский, Кастанаев, Левченко, Галковский, Годовиков, Побежимов.

Радиограмма не встревожила нас. Выяснилось только, что из-за сильного встречного ветра полет затягивается; путь до полюса занял около двадцати часов. Низкая температура тоже не беспокоила: изморозь — не обледенение, да и летят они на шестикилометровой высоте, над облаками.

Глазгоу не снимал наушники, вслушивался.

— Зовет! — сказал он и записал время: 14.32. РЕЛЕЛ вызывала Москву раньше обычного срока.

Все вокруг стихло. Чуть слышно попискивание в наушниках радиста и шуршание карандаша на розовом бланке.

«34… 34… ргаvуi kгаini…»

Тридцать четыре? Что значит 34? Хватаю код: 19… 22… 26… Не то, не то!.. Вот — 34: «отказал». Отказал?!

Снова и снова, склонившись над плечом радиста, перечитываю текст радиограммы: «Отказал правый крайний. Идем на трех, идем тяжело. Высота полета 4600. Сплошная облачность…» Телеграмма была подписана Леваневским.

Мы переглянулись. Михаил Васильевич изменился в лице.

— Положение очень серьезное, — глухо проговорил он.

— Можно лететь и на трех моторах. Горючего израсходовано много, самолет облегчен, — сказал я.

— Пойми: когда вышел из строя мотор, самолет не мог уже держаться на прежней высоте, пришлось снизиться до четырех тысяч шестисот, а там сплошная облачность. Они летят в тумане, возможно обледенение… Если не выключен левый крайний мотор, то очень трудно сохранять правильный курс; если же работают только два средних, снижение продолжается…

Тревога овладела мной часом позже: в очередной срок связи с землей радиостанция самолета не подала ни одного сигнала. Не заговорила она и в следующий срок.

Из Москвы, из советского посольства в Вашингтоне, из нью-йоркского консульства сыпались радиограммы: «Принимаете ли вы РЕЛЕЛ? Внимательно следите за сигналами. Обеспечьте самое тщательное наблюдение за передачами самолета». Мы поняли, что никто не слышит РЕЛЕЛ. Сотни радистов и любителей рыскали в эфире. Но РЕЛЕЛ хранила молчание. Что случилось? Какая участь постигла самолет? Где экипаж? Последнюю радиограмму — об аварии мотора — Леваневский передал через 52 минуты после пересечения полюса. А в следующий срок связи РЕЛЕЛ не откликнулась. Значит, что-то произошло за полюсом, примерно за 200 километров от него в сторону Американского материка. Более тысячи километров отделяли в то время самолет от ближайшей полярной станции на острове Рудольфа и вдвое большее расстояние — от Аляски.

Давно миновал полдень, когда воздушный корабль должен был приземлиться в Фэрбенксе, но мы все еще не имели никакого представления о судьбе экипажа, ни одного намека!.. Запас горючего, если экипаж продолжал полет, теперь уже иссяк, и «Н-209» поневоле должен был где-то опуститься.

— Непонятно, почему вдруг замолчала радиостанция, — говорил Беляков. — Самолет находился на высоте четыре с половиной километра. Допустим, им пришлось идти на посадку. Ведь даже при самом крутом планировании прошло несколько минут, пока машина коснулась льда или открытой воды, а за эти минуты можно было передать не один десяток слов.

— Быть может, отказал передатчик?

— Есть запасной, аварийный… Я так думаю: либо экипаж продолжает полет, полностью лишившись связи по неведомой нам причине, либо «Н-209» постигла беда.

…В Москве немедленно создали правительственную комиссию для поисков «Н-209». В Фэрбенкс прибыло распоряжение: срочно обследовать северное побережье Аляски.

Два самолета стартовали на северо-запад и северо-восток; на одном из них — Клайд Армистед, стремившийся помочь своему бывшему пилоту Леваневскому и его пяти товарищам. Заказанный Беляковым «локхид» вылетел прямо на север, придерживаясь курса, по которому должен был пройти «Н-209»; за штурвалом сидел Джоэ Кроссон, лучший пилот Аляски.

Перед стартом он рассказал нам о своем пребывании на Чукотке в 1930 году, во время поисков Эйелсона и Борланда. На советской земле пилот провел десять недель, познакомился со Слепневым и Талышевым. Из путешествия в «Сиберию» он вывез небогатый словесный багаж: «да-да», «так-так», «бензин», «масло» и совсем трудно произносимое — «нелетная погода», Кроссон заговорил о суровой природе американского Севера. Не один авиатор сложил здесь свою голову. Два года назад близ мыса Барроу разбился всемирно известный Уайли Пост. Он вылетел из Фэрбенкса на побережье Ледовитого океана. Гидроплан попал в сплошную облачность. На берегу слышали гул самолета, долго кружившего в тумане. Вынырнув из облаков, гидроплан опустился в лагуне у небольшого стойбища. «Далеко ли до Барроу? — спросил летчик. Эскимосы объяснили: пятнадцать миль. Пост снова взлетел. Машина поднялась метров на тридцать. Внезапно мотор заглох, и гидроплан рухнул, похоронив под своими обломками Поста и его спутника — журналиста Роджерса.

Мне вспомнилось, как в Москве я читал по телефону Громову телеграмму о гибели Поста и Роджерса. «Превосходный пилот стал, вероятно, жертвой нелепой ошибки, — сказал Михаил Михайлович. — Надо полагать, что на взлете у него кончилось горючее и положение было безвыходным». Громов не ошибся: Кроссон, первым прилетевший на место катастрофы, убедился, что бензиновые баки гидроплана были пусты…

«Локхид» шел зигзагами на высоте шестьсот метров. Все пристально глядели в бинокли: теплилась надежда, что где-нибудь в долине Юкона или у отрогов Эндикотских гор мы увидим «Н-209». Спустя час показался величавый Юкон, третья по протяженности река Северной Америки; вытекая из кратера потухшего вулкана, Юкон широкой, извилистой лентой тянется на три тысячи семьсот километров — от Канады до залива Нортон в Беринговом море.

Самолет пронесся над крышами маленького поселка и опустился на песчаной отмели в середине русла. С берега подоспел катер, мы переправились в селение Бивер, где жило около ста индейцев, запятых рыболовством и охотой, и десяток белых.

О самолете Леваневского в Бивере ничего не слышали. Мы полетели дальше.

Внизу проплывали мрачные хребты Эндикотских гор, высохшие русла горных рек, холмистые плато. Ни деревца, ни кустика — одни зеленовато-серые мхи. Хаотические нагромождения оголенных пиков изрезаны трещинами. Как будто природа гигантским резцом прошлась по грядам скал и создала эти фантастические морщины. В долинах бродили стада карибу — канадского оленя; заслышав гул моторов, животные в ужасе мчались тесной кучей. Дикие козы, как скульптурные изваяния, замерли на горных террасах. Дальше к северу, казалось, исчезло все живое.

Мы пересекли Эндикотские горы, трехсоткилометровым поясом тянущиеся вдоль побережья Ледовитого океана, и оказались над желто-бурым плато. Широкой полосой простирается оно от подножия гор к океану. На плато искрились кристально чистые озерки. Кроссон повернул на юго-запад.

— Река Колвилл, — сказал пилот.

Самолет шел за семидесятой параллелью, в американской Арктике. Давно ли я побывал на границе США и Мексики у широты тридцать два градуса.

Кроссон держал курс к Берингову проливу. Впереди, на стыке Америки и Азии, под туманом колыхались свинцово-серые воды.

Вторично мне довелось побывать на пороге Берингова пролива. Впервые я попал сюда, двигаясь из Москвы на восток, теперь — следуя из советской столицы на запад. Кольцо кругосветного путешествия сомкнулось у рубежа двух материков.

Поисковые самолеты вернулись в Фэрбенкс. На трех обследованных направлениях не было обнаружено никаких следов «Н-209».

Старый Чарли примчался с сенсацией: в поисках «Н-209» на специально оборудованном «локхиде» примет участие Джемс Маттерн. «Пейпер» напоминала, что в свое время Леваневский оказал дружескую услугу Маттерну, доставив его из Анадыря на Аляску, и теперь благодарный американский пилот спешит «отдать долг».

Маттерн не был популярен на американском Севере. Многие видели в нем ловкача и критиковали за рекламный «бум», поднятый им во время кругосветного перелета, завершившегося аварией на Чукотке. Теперь в пространных интервью, передаваемых телеграфными агентствами, Маттерн сулил облетать всю область между полюсом и Американским побережьем и распинался в своих чувствах: «Исключительно гуманные побуждения ведут меня на опасный риск». Нам с Беляковым не по душе было его бахвальство, хотя мы еще не знали, что участие в поисках Маттерн обусловил солидным гонораром и даже заполучил под будущие подвиги крупный аванс. Советские дипломаты в Вашингтоне, конечно, понимали, что имеют дело с бизнесменом-одиночкой, весьма далеким от какого-либо гуманизма, но его предложения не отвергли: для спасения шести советских людей надо было использовать любую возможность.

Пилот прибыл в Фэрбенкс. На всем пути его «локхид» был утехой репортеров: хвост, расписанный цветными полосами, напоминал бока зебры; на фюзеляже — оранжево-голубая карта Техаса и огненные стрелы, а на носу кричащими красками изображен ковбой, укрощающий вздыбившегося мустанга. Самолет назывался «Тексан».

На летчике был кремовый комбинезон с дюжиной лазоревых нашивок «Джимми Маттерн», размещенных в самых неподходящих местах. Склонив голову и почесывая ухо, он исподлобья глядел на Сеттльмайера, по бокам которого, будто телохранители, расположились репортеры, и скороговоркой, видимо уже привычной, твердил:

— Я буду счастлив помочь Леваневскому и его коллегам. Я не забыл, как четыре года назад он прилетел за мной на Чукотку. Я решил осмотреть арктические льды. Я надеюсь…

Репортеры не успевали записывать. Им и не снился такой «флеш» — свежая новость высшего сорта; в Фэрбенксе наступила эра сенсаций!..

Беляков рассказал Маттерну, что делается для поисков. Четыре воздушных корабля стартовали из Москвы на остров Рудольфа, откуда будут летать в район предполагаемой посадки «Н-209». Ледокол «Красин» идет Чукотским морем к мысу Барроу. Советский пилот Задков прилетел на Аляску и обследует побережье. Из Уэлена ожидается летчик Грацинский. Известный исследователь полярных стран сэр Губерт Уилкинс вызвался участвовать в поисках на приобретенной Советским Союзом летающей лодке «Консолидейтед»; пилотировать ее будет знаменитый канадец Холлик-Кеньон, который в 1935 году первым пересек Антарктиду.

— Еще неизвестно, кто раньше окажется над Полярным бассейном, — напыщенно сказал Маттерн.

Исчезновение «Н-209» взволновало население Аляски. С трогательным предложением пришла делегация фэрбенксских горняков: открыть добровольный сбор средств для организации поисков. Мы объяснили рабочим: Советское правительство делает все необходимое.

— Верно, у вас дорожат человеком, — говорили горняки. — Мы помним, что было сделано для спасения команды парохода, раздавленного льдами у берегов Сибири.

Летчик Фред Хансон радировал из Нома: «Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне за любой помощью, которую я способен оказать для спасения русских пилотов. Готов лететь, не считаясь со временем, и безвозмездно». Бойкий старичок, хранитель местного музея, сочинил фантастический проект: отправиться во главе пешей партии к полюсу. Ежедневно он представлял «новейший вариант» экспедиции, пока об этой затее не проведала его супруга, особа, по-видимому, здравомыслящая и властная, так как старик больше не появлялся. Оживились мелкие аферисты; из Джуно некий Меир Кадиев радировал: «Через 24 часа после прибытия по вашему вызову в Фэрбенкс смогу открыть методами дедукции и интуиции местонахождение пропавших летчиков…»

Связь работала напряженно. Радиолюбители ловили незнакомые русские слова: ледокол, погода, самолет, туман, горючее, север… «Красин» крейсировал во льдах северо-восточнее мыса Барроу. Близ расположенного там поселка опустился в лагуне гидроплан Грацианского. Четыре советских самолета, преодолевая циклоны, приближались к Земле Франца-Иосифа. Уилкинс и Кеньон на северном побережье Канады готовились к дальнему полету в Центральную Арктику. А пилот цветастого «тексана» все еще отсиживался в фэрбенксских барах. Наконец вылетел и он. «В первом рейсе я обследую полярную область вплоть до семьдесят пятой параллели», — заявил Маттерн. Спустя три часа «тексан» нежданно оказался в Барроу. «Все ли благополучно у Маттерна?» — запросил по радио обеспокоенный Беляков. Из Барроу ответили: «Ол-райт! Что вас тревожит?»

Сеттльмайер осуждал недоверие к Маттерну:

— Не нужно его тормошить, пусть осмотрится. Джимми превосходный пилот и заслуживает уважения.

Ко всеобщему удивлению, Маттерн внезапно вернулся в Фэрбенкс, проехал с аэродрома в гостиницу и уединился в номере. Под вечер Летчик немного отошел. Прерывающимся голосом делился он впечатлениями, обретенными будто бы в полете к семьдесят пятой параллели:

— Знаете вы, что такое Арктика? О, ужасная страна! Там битый лед, горы льда!.. Летать в Арктике на обычной сухопутной машине безумие, это самоубийство!

— Чкалов и Громов, как вы знаете, совершили свои перелеты не на гидропланах, — напомнил Беляков. — Советские машины, которые садились в мае на лед Северного полюса, тоже были сухопутные. Четыре самолета этой же конструкции прибыли сейчас на остров Рудольфа…

— Пусть они и летают! А я умирать не собираюсь! — вспылил пилот.

Ни с кем не простившись, он на рассвете улетел в южном направлении.

— Что вы теперь скажете о Маттерне? — спросил я при встрече с редактором.

— Не ожидал, — вздохнул Старый Чарли. — А между прочим, дела его весьма неважны… Если бы вы знали, какая у меня сенсация!

Ему не терпелось поделиться новостью. Этим утром он обнаружил на радиостанции телеграмму из Питтсбурга, адресованную Маттерну, и ознакомился с ее содержанием.

— Джимми нокаутирован! — воскликнул Сеттльмайер. — Телеграфирует сэр Дэвид Хексон, у него шестьдесят миллионов! Это он предоставил Маттерну собственный «локхид» для поисков, но потребовал, чтобы парень не превращал полеты в бизнес и не устраивал себе паблисити. А из газеты гуманный старый джентльмен узнал, что Джимми только этим и занимается. Можете вообразить, как взбешен сэр Дэвид! Полет на Барроу он называет безобразным обманом, пишет, что Маттерн опозорил и себя и его. Сэр Дэвид требует, чтобы Джимми немедленно летел в Арктику — для искупления, так сказать. Ха! Мальчик уже греется под солнышком Техаса.

Слухи о поведении Маттерна равпространились по городу. Вечером в маленькой книжной лавке мы повстречали рабочих с приисков; одного из них я знал — он был в числе делегатов, предлагавших начать денежные сборы.

— Наши парни возмущены авантюрой Маттерна, — сказал горняк. — Но не судите по его поступкам о других американцах!

ТАЙНА ЛЕДОВОЙ ПУСТЫНИ

Проходили недели, но никаких следов «Н-209» не обнаруживалось.

То и дело в Фэрбенкс приходили вести, одна удивительнее другой. Американские и канадские газеты будоражили читателей сообщениями о загадочных огнях и сигналах, замеченных у побережья Ледовитого океана. Но — странное дело! — огни эти обладали способностью мгновенно перемещаться на сотни миль: в один и тот же час их видели и у мыса Барроу, и в Аклавике, и на форте Юкон… Капитан канадского судна радировал, что на побережье усмотрены подозрительные огни, и пресса тотчас зашумела: «Сигналы советских пилотов». А через два дня те же газеты мимоходом сообщили: канадских моряков подвел туман — они видели не что иное, как обычные береговые маяки. С мыса Барроу передали, что местные эскимосы были очевидцами двух сигнальных ракет, пущенных в северном направлении, вероятно, со льда, но другие эскимосы — на острове Бартер, далеко к востоку от Барроу, — уверяли, будто в это же время слышали гул самолета. Из местечка Сёркл хат сиринге, за сотню миль от Фэрбенкса, радист отстучал: два вечера подряд многие люди, в том числе лично он, наблюдали в небе странные огни: они появлялись и угасали быстро, как ракета. По нашей просьбе, Кроссон слетал на место и убедился, что это ярко светившиеся звезды. Смутили они и моряков нашего «Красина»…

Много лет спустя из рассказов китобоев советской флотилии «Слава» я узнал, что удивительные оптические явления наблюдаются и в Антарктике. Однажды китобои заметили планету, необычайно ярко светящуюся над горизонтом. «Она опускалась, как ракета на парашюте, полыхая красными, синими, белыми, зелеными вспышками, — рассказывали очевидцы. — Можно было подумать, что приближается иллюминированный корабль. Минут через двадцать феерические огни рассыпались и исчезли».

Вероятно, подобные оптические явления наводили жителей Аляски на мысль о сигналах. Но какими бы беспочвенными ни казались нам слухи об «Н-209», все тщательно проверялось.

Зарядили нудные осенние дожди. Вечерами разгоралось и полыхало северное сияние, в небе вспыхивали, трепетно играли и разливались причудливые лучи и полосы. Население убывало; возвращались на юг сезонные рабочие, последние группы туристов, искатели приключений. В городе осталось не больше трех тысяч жителей.

Моя журналистская работа свелась к ежедневной небольшой корреспонденции. Помогая Белякову в организации поисков, я ночами дежурил на радиостанции. Томительно тянулись дежурства. Каждые три часа Фэрбенкс связывался с Анадырем, откуда передавали нескончаемые столбики цифр — сводки погоды для пилотов, занятых поисками.

— Хотите послушать русскую передачу? — спросил меня как-то ночью солдат-радист Клиффорд Феллоус, доброжелательный и чуткий парень, очевидно заметив, что его компаньон по дежурству загрустил.

Феллоус долго настраивал приемник на русское радиовещание. Многие годы прошли с той ночи, но и поныне свежо волнение, которое вызвала у меня родная речь. Тем, кто долго пробыл на чужбине, вдали от своей страны и народа, хорошо знакомо непреодолимое чувство тоски по родине… Над Уралом, Сибирью, Дальним Востоком, над Тихим океаном и американским Севером неслись в эфире прекрасные голоса певцов; Хабаровск транслировал московскую передачу — концерт из произведений русских композиторов. Козловский спел романс «Для берегов отчизны дальней» и арию Ленского, Барсова исполнила алябьевского «Соловья», Лемешев — «Метелицу»… Следующей ночью я слушал «Русалку», а в пятом часу утра впервые записал информацию ТАСС. С тех пор Беляков, сменяя ночного дежурного, каждый раз читал «бюллетени» с последними новостями.

Быстрыми шагами приближалась зима, лагуны на побережье замерзали. Уилкинс и Кеньон в очередном рейсе достигли восемьдесят шестой параллели, но и этот дальний полет ничего не дал.

В 1934 году, выбираясь из беспомощного «Флейстера», распластавшегося на снежном покрове Колючинской губы, Леваневский сказал: «Побежденным себя не считаю». И бывалый полярный пилот прокладывал воздушные дороги над океанами, льдами и тундрой, не раз смело вступая в единоборство со стихией. Какая трагедия разыгралась 13 августа 1937 года за Северным полюсом, мы не знаем. Экипаж Леваневского искали девять месяцев; 24 советских и 7 иностранных самолетов обследовали огромные пространства. Но ни отважные и рискованные полеты Водопьянова с Шевелевым и Спириным, Мошковского и других советских пилотов над центральной частью Полярного бассейна, ни дальние рейсы с Американского материка не бросили хотя бы слабого луча на судьбу экипажа «Н-209».

Ревниво оберегает Арктика свои тайны. О трагической гибели Руаля Амундсена, пропавшего в Ледовитом океане, можно было догадаться спустя десять недель, когда волны выбросили на побережье Норвегии разбитый поплавок гидроплана «Латам». Судьба шведских аэронавтов, полетевших на воздушном шаре «Орел» к Северному полюсу, выяснилась только через тридцать три года. Какая катастрофа постигла «Н-209», остается загадкой, а прошло уже тридцать лет. Есть последняя радиограмма Леваневского об аварии мотора, а после этого — ни одного достоверного факта, который позволил бы приблизиться к истине. Можно лишь строить предположения: потеря управления в тумане и стремительное падение на лед или в открытый океан; катастрофическое обледенение, мгновенная гибель в воздухе, не давшая радисту или штурману схватиться за ключ передатчика и послать хотя бы короткий сигнал[2].

В памяти народной долго будет жить славный экипаж «Н-209» — Леваневский, Кастанаев, Левченко, Побежимов, Годовиков, Галковский. Всю свою жизнь посвятили они покорению Арктики и полярных морей, расцвету и прогрессу нашей авиации. Имена их присвоены школам и клубам, морским и речным судам, заводам, колхозам.

В конце сентября расстроенный и грустный Беляков провожал меня на аэродром. Я возвращался на родину, а ему предстояло всю зиму провести в Фэрбенксе, организуя поиски со стороны американского Севера.

— Сколько же времени будете вы в дороге до Москвы? — спросил Старый Чарли, явившийся вместе со своими Монтекки и Капулетти.

— Если нигде не задержусь, недели две.

Редактор поглядел на меня глазами человека, давно уже позабывшего, что такое дальнее путешествие.

— Счастливого пути! — сказал Джон Беннет. — Пришлите из Москвы весточку Михаилу Васильевичу…

Сделав круг над Фэрбенксом, пилот положил «локхид» на курс — в Джуно.

Газета «Дейли Эмпайр» в Джуно ошарашила меня полуметровым заголовком: «Вероятно, Уилкинс разбился в Арктике?» Агентские корреспонденты, несомненно, поспешили передать эту весть в Нью-Йорк и, быть может, без вопросительного знака… Что за сновидение! Ведь утром я радировал в Москву из Фэрбенкса, что летающая лодка «Консолидейтед», закончив дальний рейс, опустилась на озере возле Аклавика. Неужели я ввел в заблуждение редакцию и читателей?

В номер гостиницы вошел незнакомый юноша.

— Гарри Стилл, из «Дейли Эмпайр», — отрекомендовался он.

— Откуда взялось известие об Уилкинсе, мистер Стилл?

— О да, у нас получилось неладно…

— Люди невредимы, все в порядке?

— О’кэй! Видите ли, канадцы из Эдмонтона радировали, что машина в Аклавик не прибыла, а горючее к тому времени у нее уже вышло. Не зная о посадке на озере, мои коллеги дали волю воображению. Завтра будет поправка.

— Никто не подумал, как отразится это воображение на близких Уилкинса, Кеньона и других членов экипажа?

— У нас утверждают, что публике нравятся флеши, сенсации, что без этого газета прогорит, а потому надо подстегивать интерес читателей, — ответил Гарри. — Хотя я только первый год работаю в прессе, у меня сложилось особое мнение на этот счет. Но меня не поддерживают.

Я переменил тему разговора:

— Что нового в вашем городе?

— Я и зашел, чтобы познакомиться с советским коллегой, а кстати рассказать интересную для вас новость, — мило улыбнулся гость. — На Кенайском полуострове обнаружено древнее русское селение… Нет-нет, это подлинный факт, оттуда сегодня приехали…

Действительно, тем летом, в 1937 году, землемеры, работавшие невдалеке от побережья Кенайского полуострова Аляски, наткнулись на остатки древнего русского поселения. При раскопках обнаружили более тридцати домов, построенных из бревен, кирпича, морской гальки, дерна. Специалисты определили, что поселку около трехсот лет. Значит, русские обосновались здесь еще задолго до времен Шелехова! Но как же возник поселок на Кенайском полуострове? Ответ я получил много лот спустя в книге советского ученого А. В. Ефимова: «Русское население появилось на Аляске примерно около 300 лет назад, в XVII веке… Возможно, что речь идет о четырех кочах, отделившихся от экспедиции Алексеева (Попова) и Дежнева в 1648 году и «пропавших без вести».

НА РОДИНУ

Завершив трехсуточное плавание из Джуно, пароход «Аляска» подошел к причалу Сиэтлского порта. Спускаясь по трапу, я услыхал знакомый голос, выкликнувший мою фамилию. Неужели старый приятель Джонсон-Коханецкий, коммерческий представитель? Да, это был он. Джонсон суетился и хлопотал о багаже, поглядывая печальными и преданными глазами. Вид у него был пришибленный, жгутики усов грустно обвисли. Лишь изредка он автоматически, по привычке, горделиво вскидывал подбородок и пыжился. Близилась зима, и беднягу одолевали заботы: старшему, Джимми, пора купить пальтишко; Джонни нужен-теплый костюм, мальчик зябнет, стоя на углу с газетами; малыши Джозеф и Джекки прихварывают, а новорожденный Джерри напоминает о своих требованиях непрестанным криком… «Глóва нáкруг, дрогий сэр!»

Джонсон куда-то исчез и привел какого-то человека с блуждающим взором.

— Пане-сэр, мы устроим вам паблисити, — загорелся коммерческий представитель. — Это мистер Крокки, постоянный паблисити-мен авиационной компании. Через газеты и радио он делает популярность пассажирам…

Личность откашлялась и, приняв вид благородного отца из старинной трагедии, изрекла:

— Широкая пресса. Интервью на всех аэродромах…

— Я не признаю паблисити.

— Гарантированная популярность, сэр!

— В паблисити я не нуждаюсь, вам ясно?

— О пане, не отвергайте! — взмолился Джонсон, прижимая руки к сердцу. — Всякому джентльмену необходимо паблисити, слово гонóру, сэр! Почему вы не желаете?

— Долго объяснять, мистер Джонсон. Оставим это.

Изобразив обидное недоумение, паблисити-мен удалился.

Коммерческий представитель усадил меня в самолет. Что-то давно забытое и очень человечное ожило в его печальных глазах.

— Ну, прощайте, — сказал он. — Извините, что надоедал. Поедете через Варшаву — поклонитесь от меня родной земле…

В четвертый раз я пересек Соединенные Штаты от океана к океану. Из осенней мглы выплыл Нью-Йорк.

Угрюм и холоден гигантский город. Низко нависли плачущие облака. Потоки несут по асфальту мусор, окурки. На скамейках Сентрал-парка ежатся бездомные.

Трудовой Нью-Йорк пробудился. Людские ручьи текут к станциям метро, к остановкам автобусов и надземной дороги. Появились пикеты забастовщиков.

Вот и кинотеатр, где показывают советские фильмы «Последняя ночь» и «Депутат Балтики». Восьмую неделю демонстрируется «Последняя ночь», но и в этот ранний час у входа выстроилась очередь. В зале заполнены даже проходы. Внимательная тишина.

На экране матрос-коммунист убеждает солдат-фронтовиков не расходиться по домам, а сражаться против контрреволюции. Из солдатских рядов выступает бородач: «А правда — Ленин про землю говорил?» Матрос протягивает руку: «Честное слово большевика»!» Появляется английский перевод реплики, и рукоплескания прокатываются по залу.

Мой сосед, парень в морской куртке, вскочил.

— Слушайте! Вот настоящие люди! — гремит его голос.

Вместе мы выходим на улицу. Синие глаза парня сверкают.

— Так вы из Москвы… О, я очень рад видеть человека из Советской России. И вы лично знакомы с русскими полярными летчиками?! Это замечательно!..

Он сын и внук моряков, докер — портовый грузчик, но «на пятьдесят процентов безработный»: занят только три дня в неделю; его половинным заработком и случайными получками матери-прачки кормится семья. Сегодня ему с неба свалился доллар — снес вещи пожилого джентльмена на пароход — вот и забежал в кино…

«Нормандия» уходила в Европу. В полдень я снова поднялся на вершину Эмпайр стэйт билдинг. Колоссальным пыльным пятном город распластался у побережья океана, окраины исчезают на дымчатом горизонте. Нью-Йорк бурлит и клокочет, подобно расплавленному металлу, и его мощные вздохи поднимаются ввысь.

Приземистыми кажутся с этой железобетонной вершины обступившие ее небоскребы — середняки и мелкота. Едва различимые мураши ползут в узких каменных расщелинах. Как будто они еле двигаются? Нет, они торопятся, бегут.

Прощай, Нью-Йорк!

Крупная атлантическая зыбь вздымала и бережно опускала «Нормандию». Провожая взглядом удаляющийся берег, я вспоминал недавние события, встречи, беседы.

Немало за минувшие три с половиной месяца пришлось мне увидеть отрадного и несправедливого, трагического и забавного, поучительного и трогательного, а то и жестокого, унизительного для человеческого достоинства.

Мне думалось о том, что в летние месяцы 1937 года открылись глаза многих американцев. Впервые американский народ встретился с людьми нового мира, воспитанными социалистическим строем, увидел, на какие высокие подвиги способны они для своей родины.

«Примите привет и дружбу, которые мы принесли американскому народу на своих крыльях», — говорил Валерий Чкалов.

И миллионы простых людей мысленно ответили ему крепким дружеским рукопожатием.

ПРОИСШЕСТВИЕ ЗА КАЛУЖСКОЙ ЗАСТАВОЙ

Вася Локтев, двадцатилетний крепыш, страстный лыжник и гимназист, сидел в операционном зале московской радиостанции, механически сортируя телеграммы, принятые с якутских золотых приисков.

Из головы не выходила вчерашняя лыжная прогулка: таинственная хижина среди сугробистого поля, незнакомец в мехах, невольно подслушанные разговоры… Как глупо, по-мальчишески, сбежал он, не попытавшись разузнать, в чем дело! А теперь поди догадайся!.. Сказать, что ли, товарищам? Да не поверят, высмеют…

— Васёк мечтает, — заметил кто-то из радистов. — Поглядите-ка на его глаза… Опомнись, чемпион!

— И правда, взгляд бессмысленный, как у телка, — поддержал другой.

— Хватит вам острить, — отозвался Вася. — Не до того! Знали бы мое вчерашнее происшествие…

— Вчера? В воскресенье?.. Что за происшествие?

Локтев подозвал товарищей: быть может, они разгадают?..

Накануне выдался чудесный солнечный день, и Вася, по обыкновению, отправился за город. Миновав Калужскую заставу, он свернул с шоссе и легко побежал по искристой целине. Лыжи словно сами скользят, снег блестит, будто сахарный, ветерок щиплет щеки — хорошо! Не заметил, как час прошел… И вдруг в чистом поле, откуда ни возьмись, строение, вроде хижины. А ведь в прошлое воскресенье тут было голое место. Удивительно! Вася подошел ближе. Действительно, маленький домик, вернее сказать, просторная палатка. Шагах в пятнадцати от нее — ветряк, металлические крылья неподвижны, а по другую сторону — деревянная будочка и мачта с антенной…

— Передвижная рация, — перебил рассказ равнодушный голос.

— Нев рации дело! — возразил Вася. — Подхожу я к палатке вплотную, слышу: внутри что-то гудит, похоже на примус…

— Что же, там люди были?

— Да, трое или четверо. Они разговаривали, но я мало понял: мешал окаянный примус. Я уловил обрывки разговора… «Не пора ли тебе, Женя, заняться приборами?» — говорит один, а другой отвечает: «После полудня». Немного погодя слышу новый голос: «Давно ли завтракали, а меня опять на еду потянуло. С таким аппетитом никаких запасов не хватит!» А тот, кто спрашивал насчет приборов, говорит: «Что ж, давайте чаевничать, только по-солдатски — в три счета! У меня скоро Одесса». Неловко стало мне подслушивать, хотя и любопытно страсть как! Только хочу отойти, вдруг примус замолк, и я явственно слышу: «Что же ты, Пэпэ, с трупами делал?»

— С трупами? — удивленно переспросил кто-то. — Ослышался ты, Васёк! Наверно, с трубами?!

— Нет, именно с трупами, — твердо сказал Локтев. — Вы знаете, что я не из робких, но тут как-то растерялся и повернул на свою лыжню. Позади заскрипел снег. Я оглянулся. Из палатки вышел высокий дядя в длинной меховой куртке, в унтах выше колен и пыжиковой шапке. Меня он не заметил, прошел к ветряку и пустил его — крылья завертелись. Потом глянул в мою сторону, ухмыльнулся и как будто подмигнул…

— И ты, чучело, не догадался его расспросить?!

— Говорят же вам, стушевался я, вот и грызет досада, — упавшим голосом признался Вася.

Старший радист, слушавший невнимательно, пробасил:

— Ничего особенного нет, собрались люди поохотиться и расположились на привал.

— У Калужского шоссе медведя поднимать, что ли? А к чему им рация с ветряком?.. Дело ясное, что дело темное…

— Не надо было тебе, Вася, уходить! — выпалил семнадцатилетний практикант Леша.

Все замолчали. Тишину прервал насмешливый голос Шуры Воронова, закадычного Васиного приятеля:

— Слушай, искатель приключений! Это же для киносъемки! «Семеро смелых» помните? А теперь снимают новый фильм, вот и понадобились, к примеру, сцены зимнего лагеря геологов. Люди в палатке — артисты, о другом и думать нечего. Останься Вася, он и операторов дождался бы. Все проще простого, нечего наводить тень на ясный день.

Локтев хмуро поглядел на друга:

— Если они собрались для киносъемки, то при чем Одесса, неизвестные приборы и, наконец, трупы? Нет, я остаюсь при своем мнении.

— А именно?

— Это очень таинственная история… Но я дознаюсь!

Молодой радист выждал следующего воскресенья и, прихватив Шуру Воронова, снова двинулся за Калужскую заставу.

Локтев хорошо запомнил рощицу, близ которой расположились подозрительные люди. Сейчас он покажет Шуре этот «лагерь геологов»! Но что такое?! Вокруг — чистое поле. Там, где стояли палатка, радиомачта, ветряк, — пусто. Все исчезло. Свежий снег замел следы.

Приснилось Васе, что ли? Почудилось?..

ШТУРМ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АРКТИКИ

Нет, Васе Локтеву не почудилось.

Незадолго до происшествия близ Калужской заставы случай свел меня с человеком, который имел прямое отношение к эпизоду, взволновавшему молодого радиста. Было это в Китай-городе, как называли прежде торговую часть московского центра, ограниченную Красной площадью, набережной Москвы-реки, площадями Ногина, Дзержинского, Свердлова и Революции. В этом уголке столицы сохранились здания трехвековой давности. На старинной улочке, застроенной купеческими лабазами, в глубине двора помещался один из Хозяйственных отделов Главного управления Северного морского пути. Учреждение это возникло в 1932 году, после экспедиции «Сибирякова», проложившей дорогу на Дальний Восток через ледовые моря. В Главсевморпути можно было встретить полярных мореплавателей и разведчиков недр, арктических ученых и летчиков, метеорологов и зверобоев. Однажды, когда я беседовал там с гидрографом, вернувшимся из Карской экспедиции, в комнату вбежал низкорослый полный человек лет сорока с крупными чертами лица, непоседливый и общительный. Перелистывая тетрадь, он торопливо расспрашивал сотрудников о каких-то заказах:

— Плавленый сыр доставили? А пасту-томат? Как паюсная икра? Когда же будет порошок из курятины? Лимонная кислота поступила? А морс? Паяльные лампы? Топоры? Примусы тульские? Сковородки?..

Получая отрицательный ответ, человек сердито морщился.

— Кто он? — тихо спросил я гидрографа.

— Разве вы не знаете? Это же Иван Дмитриевич Папанин. Он готовит крупнейшую полярную экспедицию. Надо познакомить вас…

В ближайшие месяцы я встречал Папанина только изредка; перелет Чкалова через Арктику на Дальний Восток захватил меня. Осенние недели 1936 года я провел с Михаилом Бабушкиным на Северном Кавказе. Разгуливая по аллеям железноводского парка, Бабушкин рисовал новые планы исследования Арктики.

То, что сделали советские ученые, моряки и летчики за минувшие годы, превосходило самые дерзкие мечты многих поколений полярных путешественников. Походы «Сибирякова». «Челюскина» и «Литке» доказали полную возможность плавания по Северному морскому пути. Теперь пришло время надежно освоить Арктику, чтобы советские корабли могли ходить от северо-западного побережья нашей страны до дальневосточного и обратно так же регулярно и уверенно, как по давным-давно освоенным морям. Однако на великой водной магистрали Севера, соединяющей Ленинград, Мурманск, Архангельск с портами Тихого океана, морякам постоянно грозит коварный и опасный враг — полярные льды. Чтобы успешно бороться с ними и побеждать, надо знать природу, режим и законы движения ледовых масс. Между тем остается огромное «белое пятно», еще не исследованное людьми, — Центральный Полярный бассейн.

— Достигнуть Северного полюса люди пытались десятки раз, начиная чуть ли не с семнадцатого века, — напомнил Бабушкин. — А к чему сводятся познания о Центральной Арктике, о полюсе? Известно, что там не суша, как некогда предполагали, а глубокий океан, покрытый плавучими льдами. Знаем еще, что на полюсе отнюдь не жарко. Вот, собственно, и все! Климат, режим льдов, глубины, морские течения и многое другое — загадка для человечества. Неведомо даже, существует ли в высоких широтах Арктики жизнь, есть ли там представители растительного и животного мира.

— Как же проникнуть на полюс? Как можно вести там исследования? — спросил я.

— Только с помощью авиации! — убежденно ответил Михаил Сергеевич. — Но не поймите меня превратно. Ясно, что ни пять, ни десять, ни даже сотня полетов над полюсом не раскроют его тайн. Надо твердо обосноваться в центре Арктики и в течение длительного времени вести научные наблюдения. У нас есть отличный опыт исследовательских полярных станций на материке и островах. Такая же станция должна быть создана на л ь д у у Северного полюса. И это сделает наша авиация.

Бабушкин припомнил, как после челюскинской эпопеи на борту «Смоленска» высмеивали его идею: построить туристскую гостиницу на Земле Франца-Иосифа и совершать оттуда воздушные путешествия к полюсу.

— Меня, если вы не забыли, называли прожектёром, а мой план — занятной сказкой, — лукаво прищурился летчик.

— Разве теперь его оценили бы по-иному?

— Согласен, что грезить о несбыточном — занятие «для любителя», но ведь в том-то и дело, что мечта о полетах на полюс уже тогда имела реальные основания, — сказал Бабушкин. — Давно существует проект научной экспедиции на полюс, предложенный Владимиром Юльевичем Визе. Есть интересный план Арефа Ивановича Минеева. А водопьяновская «Мечта пилота»… Несомненно, что Северный полюс будет завоеван с воздуха!

Вспомнилось, как в дни плавания на «Смоленске» Михаил Васильевич работал над большой рукописью. Никто не знал ее содержания, но ходили толки, будто события развертываются в Арктике и главные действующие лица книги — летчики. То был первый литературный опыт Водопьянова; рождалась его «Мечта пилота», мечта «летчика Бесфамильного» о покорении Северного полюса…

— Из наших мечтаний, недавно еще казавшихся фантастическими, из несовершенных, подчас наивных проектов возник коллективный план научного завоевания полюса, — сказал Бабушкин. — В конце зимы мы полетим.

— Как вы думаете, если объявить запись желающих участвовать в полюсной экспедиции, многие отзовутся?

Бабушкин испуганно замахал руками:

— Вы разве позабыли, что творилось в Управлении полярных станций после возвращения челюскинцев? Только на мое имя пришло с полтысячи писем от болельщиков Арктики.

Героика борьбы полярников и летчиков в дни челюскинской эпопеи запечатлелась в сердцах советских людей. Арктические события покорили воображение молодежи: там, на Крайнем Севере, в неосвоенных областях, жизнь дарит замечательные приключения, там раскрываются лучшие человеческие черты — преданность долгу, смелость, самоотверженность, чувство товарищества.

Многих потянуло в «страну торосов и айсбергов». Уезжающим счастливцам завидовали. В помещении, где принимали на работу в Арктику, толпились юноши, девушки, приходили сюда и подростки-старшеклассники.

— Пожалуйста, направьте меня на остров Диксон, — с надеждой в глазах обращался худенький кудрявый паренек к полярнику в морской тужурке.

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать… скоро будет… Вот-вот пойдет семнадцатый.

— То есть пока что полных пятнадцать? Подождите, дорогой мой, хотя бы годика два. Прошу следующего…

— Окончила десятилетку, знаю английский язык, согласна на любую работу, — бойко докладывала девушка с длинными русыми косами.

— Специальность у вас есть?

— Пока нет, но я могу работать в библиотеке, заниматься с детишками… Конечно, умею готовить, чинить белье, стирать. Прошу вас, не отказывайте, Арктика стала моей мечтой! Поверьте, я все сделаю, чтобы приносить больше пользы.

— Но ведь нужны люди, имеющие специальность, практический опыт. Советую вам изучить подходящую профессию… Впрочем, зайдите дней через пять: возможно, откроется вакансия в детском интернате на Чукотке…

Стремился в Заполярье и Вася Локтев, московский радист. Вот бы очутиться на мысе Челюскин или, еще лучше, на острове Уединения — узнали бы Васю! И ему представляется, как ночью, в неистовую пургу он принимает радиограмму от группы изыскателей с просьбой о помощи. Вася надевает кухлянку и шапку-ушанку, выбирается из палатки… Здесь внезапная догадка оборвала полет его фантазии: «Да ведь там, за Калужской заставой, все было похоже на лагерь полярников! Не тренировались ли те люди к арктической экспедиции?.. Но трупы?!»

Локтев был близок к раскрытию «секрета» четырех полярников. Персонал первой в мире дрейфующей научной станции «Северный полюс» готовился к жизни на плавучей льдине, и то, что увидел Вася в памятное ему воскресенье, было генеральной репетицией. Снежные холмики подмосковного поля, конечно, мало походили на грозные торосы. Под ногами была твердая почва, а не плавучий ледяной островок. Температура тоже не соответствовала условиям Центральной Арктики. Но в подмосковном лагере исследователи тренировались с немалой пользой.

— В этих «полевых условиях» мы проверили и испытали научные приборы, ветродвигатель, рацию, обмундирование, снаряжение. Узнали, как долго удерживается в палатке тепло. Наконец, выяснили кулинарные способности каждого. Кренкель связывался с радиолюбителями Казани, Харькова, Одессы, Тбилиси, а те и не подозревали, что беседуют с будущей станцией УПОЛ…

Так рассказывал мне Папанин поздней январской ночью 1937 года. Снег крупными хлопьями сыпал на безлюдную столичную улицу.

Пришла пора раскрыть тайны Центральной Арктики! Честь этих открытий будет принадлежать Советскому Союзу, и наша страна использует их для полного освоения Северного морского пути, для трансполярных полетов…

Минувшей осенью Папанин вернулся из дальнего арктического плавания: он ходил на «Русанове» к восемьдесят второй параллели. На острове Рудольфа, самом северном в архипелаге Франца-Иосифа, возникла главная база экспедиции. Два жилых дома, радиостанция, гараж, склады выросли на берегу маленькой советской земли, в девятистах пятнадцати километрах от полюса. Двадцать четыре человека остались зимовать на Рудольфе. Они пустили электростанцию, подготовили тракторы и вездеходы, доставленные «Русановым», оборудовали посадочную площадку на ледяном куполе острова и ждали воздушную эскадру из Москвы.

— До вылета еще несколько недель, — сказал Папанин и заторопился: — Батюшки, четвертый час! А у меня с утра уйма дел: проверка оружия, испытания приборов и ашгаратов.

— Последний вопрос, Иван Дмитриевич: ваша радиостанция УПОЛ будет держать связь только с островом Рудольфа?

— Это уже по части Кренкеля, спросите у него.

— Эрнст Теодорович в Москве сейчас?

— Да, он неподалеку от меня живет. Где это онегинская Татьяна останавливалась в Москве? «У Харитонья в переулке»? Вот в этом самом переулке, «у Харитонья», квартира Кренкеля.

Знаменитый радист охотно рассказал о генеральной репетиции:

— Мы убедились, что к жизни на льдине готовы, хотя у Калужского шоссе даже при самой пылкой фантазии не вообразишь, что ты на полюсе…

— А радиостанцией вы довольны? — спросил я.

— Вполне! У нас два комплекта аппаратов. Надежная связь с Землей — буквально вопрос нашей жизни. Если мы не в состоянии будем передать свое местоположение, то отыскать в океане нашу льдину, не зная ее координат, — все равно что найти иголку в стоге сена.

— С кем же вы собираетесь держать связь?

— Постоянно — с островом Рудольфа, а через него — с Диксоном и с Москвой. На досуге надеюсь связаться с любителями всех частей света… Чертовски хочется, чтобы скорее промчались эти последние недели!

Он тосковал по Северу. Почти половина его сознательной жизни прошла за Полярным кругом. Кренкель дважды зимовал на Новой Земле, строил радиостанцию у восьмидесятой параллели, летал на дирижабле к Земле Франца-Иосифа, участвовал в походах «Сибирякова» и «Челюскина», а совсем недавно вернулся с Северной Земли.

Молодые исследователи гидробиолог Петр Петрович Ширшов и геофизик Евгений Константинович Федоров были озабочены весом научных приборов; для них установили жесткую норму — четыреста пятьдесят килограммов; немало пришлось переделывать, облегчать.

Только одной экспедиции удалось до этого побывать на Северном полюсе. Двадцать три года отдал путешествиям в центр Арктики американец Роберт Пири. С изумительным упорством он стремился туда по льдам, каждый раз проникая все дальше на север, но снова возвращался на побережье Гренландии, не достигнув цели. Наконец 6 апреля 1909 года очередной поход завершился успехом: отряд из шести человек — самого Пири, врача-негра Мэтью Хенсона и четырех эскимосов — с помощью сорока упряжных собак добрался до Северного полюса. Лишь тридцать часов пробыл отряд в сердце Арктики; понятно, что науке экспедиция Пири дала очень мало. «Северный полюс будет завоеван авиацией», — предсказывал путешественник.

— Не минуты, как на самолете либо дирижабле, не часы, как в санной экспедиции, а многие месяцы проведем мы вчетвером на дрейфующей научной станции, — говорили журналистам Ширшов и Федоров.

Оба они тоже прошли хорошую арктическую школу. Ширшов побывал на Новой Земле, в походах «Сибирякова» и «Челюскина», в исследовательской экспедиции на «Красине». Евгений Федоров, окончив Ленинградский университет, уехал магнитологом на Землю Франца-Иосифа, а спустя два года вместе с Папаниным перебрался на полярную станцию мыса Челюскин.

Четверке полярников предстояло прожить на плавучей льдине неопределенно долгое время. Нельзя было точно предугадать, в какую сторону ветры и течения повлекут дрейфующий лагерь; с какой скоростью будет он удаляться от полюса; сколько времени ледяное поле сможет «возить» на себе этих отважных людей… Они позаботились о научном оборудовании, связи, жилье, одежде, питании, о своем досуге и здоровье. Что, если кто-либо из них захворает? Больницы или поликлиники на Северном полюсе, как известно, нет, но врачебная помощь им обеспечена: Петр Петрович Ширшов, или Пэпэ, как сокращенно называли его товарищи, по совместительству «главный медик экспедиции»; он сможет поставить диагноз, назначить лечение и даже произвести несложную операцию. Ширшова снабдили аптечкой и специальным «лечебником для Арктики». Забегая вперед, скажем, что полярники за время девятимесячного дрейфа болели редко, причем товарищи охотно прибегали к советам Петра Петровича, хотя и острили: «Как бы первая помощь, оказанная Пэпэ, не оказалась для больного последней».

Хирургическую практику Ширшов приобрел в анатомическом театре. Вот как просто объяснялся разговор за Калужской заставой, смутивший Васю Локтева.

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС ПОКОРЕН

В полдень 22 марта 1937 года флагманский корабль воздушной экспедиции «СССР-Н-170», пилотируемый Водопьяновым и Бабушкиным, взлетел с Центрального аэродрома Москвы. Следом поднялись самолеты Молокова, Алексеева и Мазурука. Четырехмоторные машины были покрыты оранжевой краской, ярко выделяющейся на фоне льдов и снегов. Шестнадцать моторов ревели в воздухе. Курс — норд, место назначения — остров Рудольфа, дальняя цель — «вершина мира», полюс!

С экспедицией отправились специальные корреспонденты «Правды» и «Известий», журналисты, которые первыми в мире побывают на Северном полюсе. Завидная участь! «Не горюй, оставляем на твою долю Южный полюс», — шутили мои товарищи.

Летчики, штурманы, механики, журналисты вернутся в Москву, вероятно, месяца через два-три, а те четверо… Трудно освоиться с мыслью, что они останутся среди просторов Ледовитого океана. Полет в центр Арктики, особенно посадка на ледяное поле, — дело серьезное, но у пилотов богатый опыт, штурманы вооружены навигационными приборами; многолетняя практика наших летчиков доказала полную возможность посадки и взлете со льда. Гораздо сложнее и необычнее ближайшее будущее четверки.

Экспедиция отлично снабжена всем необходимым для научных исследований. Но, пожалуй, лет через 30-40 технические средства и оборудование станции «Северный полюс» покажутся такими же примитивными, какими нам, в середине двадцатого века, представляются сигнальный телеграф наполеоновских времен или воздушный шар.

Самолеты прибыли на остров Рудольфа. Оставался последний, решающий «прыжок» — на лед полюса.

Меня разбудил телефонный звонок: «Водопьянов вылетел». Вскоре я сидел в аппаратной московского радиоцентра Севморпути. Диксон повторял короткие донесения с борта флагманского самолета: «8 часов 4 минуты. Подходим к восемьдесят шестой параллели. Полет над облаками, высота две тысячи метров, температура минус двадцать три… 10 часов 34 минуты. Широта восемьдесят девять…» Еще сто километров, и они будут над «вершиной мира»!

Самолет пробил облачность, снизился до двухсот метров. Водопьянов, Бабушкин и флаг-штурман Спирин высмотрели обширное ледяное поле. Лыжи коснулись его поверхности, самолет побежал по снежному ковру. Моторы заглохли.

— Вот и на полюсе, — сказал Водопьянов начальнику экспедиции Отто Юльевичу Шмидту.

Было это 21 мая 1937 года, в одиннадцать часов тридцать пять минут. На Северном полюсе впервые опустился самолет.

Люди сошли на лед, их было тринадцать. Определили местоположение: двадцать километров по ту сторону полюса, немного западнее меридиана Рудольфа.

Общими усилиями пробили лунку в ледяном поле, Ширшов измерил его толщину: «Три метра — жить можно!» Начали разгружать машину, ставить палатки. В Москву ушла радиограмма № 1.

Прилетели Молоков, Алексеев и Мазурук. В центре Полярного бассейна возник научный городок: палатки, склады, метеорологическая будка, мачты радиостанции, ветродвигатель…

Мои товарищи журналисты еще в полете задумывались: как им описать «вершину мира»? Внизу тянулись гигантские белые поля, иные были изуродованы морщинами торосов и черными змейками разводьев. «Я с грустью убедился, что рассказывать читателям нечего», — писал спецкор «Правды» Бронтман. Корреспондент «Известий» Виленский радировал: «Лед местами не отличается от поверхности любого подмосковного пруда зимою, никаких признаков полярной романтики!»

Каждую весточку советских журналистов перепечатывали газеты всех стран. С каким интересом была встречена новость: Ширшов и Федоров видели пуночку! Маленькая птица явилась вестницей жизни на полюсе.

Обитатели «вершины мира» перевозили на нартах грузы, их набралось десять тонн. Добрую половину весил «двухгодичный обед» четырех исследователей; остальной груз состоял из снаряжения, аппаратуры, одежды и обуви, горючего, всевозможных вещей, вплоть до зубных щеток и иголок с нитками. Рассчитывая добывать медведей, полярники взяли с собой винчестеры, а также озорного пса, оправдавшего свою кличку «Веселый».

Включив электрическую лампочку, они могли в часы досуга проводить шахматные и шашечные турниры, вести дневники, читать; в их маленькой библиотеке были труды В. И. Ленина, произведения Толстого, Горького, Стендаля, Драйзера.

Воздушная эскадра вскоре вернулась на остров Рудольфа. Отсюда три машины отправились в Москву, а четвертая осталась дежурить на главной базе, чтобы по первому сигналу лететь к исследователям.

Проходили недели и месяцы необычайной дрейфующей экспедиции. Шла к концу полярная ночь. Станция «Северный полюс» приближалась к Гренландскому морю.

«ЕРМАК» СПЕШИТ В ГРЕНЛАНДСКОЕ МОРЕ

Хмурые облака лениво ползут над крышами. Сыплет мокрый, тающий на лету снег. Сыро, слякотно. Неприветлив ленинградский февраль.

Прожекторы выхватывают из мрака фигуры людей. Двумя параллельными цепочками выстроились они на льду. Идет погрузка топлива. Над Финским заливом, заглушая человеческие голоса, стук лебедок и кранов, гремят марши. «Веселее, друзья, дорога каждая минута!» К рассвету бункеры «Ермака» будут заполнены — так обещали военные моряки.

«Ермаку» предстоит далекий путь — в Гренландское море. На десятки миль, от берега к берегу, Финский залив закован в белый панцирь. Старейший арктический корабль, «дедушка русского ледокольного флота», небывало рано откроет навигацию.

Дрейфующая научная станция начала действовать в мае, сейчас — февраль. По прямой льдина прошла за эти месяцы больше двух тысяч километров. Но ветры заставляли ледяное поле совершать зигзаги и замысловатые петли; извилистой ленточкой протяжением около двух с половиной тысяч километров выглядит на карте путь станции «Северный полюс». Дрейф вынес ее в Гренландское море. Почему же так торопятся Отто Юльевич Шмидт, капитан «Ермака» Владимир Иванович Воронин, все сто пятьдесят советских людей на борту линейного ледокола?

Долгие месяцы льдина дрейфовала на юг, и ничто не вызывало сомнений в ее надежности. Правда, в жизнь полярников нередко врывалась тревога. Порою скорость дрейфа превышала две тысячи метров в час, а однажды льдина прошла за сутки сорок три километра. Чем дальше к югу, тем больше возрастала скорость. В Москве решили вывезти полярников самолетом, но они запротестовали: никакая беда пока не угрожает, все идет хорошо.

Не раз в мрачную полярную ночь они ощущали сильные толчки, как при землетрясении, глухой гул прерывал сон. Люди вскакивали, прислушивались минуту-другую и снова засыпали: грозные звуки и толчки стали привычными. Над льдиной бушевали ураганы, палатку заносило снегом. Иногда температура падала ниже сорока четырех градусов, но бывали дни, когда хрустящий белый ковер льдины становился вязким, возникали озерки.

В декабре задули сильные ветры. Станцию понесло к Северо-Восточному мысу Гренландии. Столкновение с прибрежными скалами грозило гибелью. Папанин писал в своем дневнике: «Мы уверены в благополучном исходе. Если же уцелеет хотя бы один из нас, он постарается доставить на родину результаты наших трудов. Важнейшее мы уже передали по радио». В любую минуту могло начаться катастрофическое сжатие. У палатки стояли наготове нарты с аварийным имуществом. 22 декабря льдина пересекла широту Северо-Восточного мыса, опасность столкновения с гренландскими утесами миновала, но возникла новая: дрейф резко ускорился. В Москве с беспокойством следили за движением льдины. На разведку южной кромки полярных льдов вышел из Мурманска зверобойный бот «Мурманец».

1 февраля, когда Папанин и Кренкель разыгрывали послеобеденную шахматную партию, за палаткой раздался сильный треск. Хотя было это не в диковину, полярники легли спать одетыми. Сквозь сон Папанин услышал зловещий скрип и поднял товарищей: «Под нами ломается лед». Ширшов выскочил с фонарем и быстро вернулся: «Трещина проходит рядом».

Все вышли из палатки. В нескольких метрах чернела узенькая полоска, края льдины медленно расходились. Завывала пурга, колючий снег бил в лицо.

Опасность нарастала: за полчаса трещина превратилась в широкий канал. Полярники бросились спасать имущество, на середину льдины вывезли самое ценное. У радиомачты зияла новая трещина. Ледяное поле — единственное пристанище четверки — расползалось на куски.

Они вернулись в свое жилище, завели патефон. «Музыка отвлекает от печальных размышлений», — заметил Кренкель. Вскипятили чай. Не успели наполнить кружки, как льдина с гулом треснула буквально под ногами. Выбежали стремглав, неподалеку установили маленькие запасные палатки. Ширшов подготовил байдарку. В обычный срок передали на остров Рудольфа метеорологическую сводку. Дежурили попарно.

Непрестанно возникали и ширились черные пасти трещин. От мощного ледяного поля, на котором опустились в прошлом году четыре воздушных корабля, остался торосистый обломок величиной в половину футбольной площадки; станция «Северный полюс» не могла бы теперь принять даже маленькую амфибию. Но научные наблюдения не прекращались, и сигналы УПОЛ появлялись, как и прежде, точно в срок.

3 февраля сквозь туман выглянул ободок алого диска. Солнце! Четыре человека щурились на горизонт, откуда появилось дневное светило, с бледными улыбками разглядывали друг друга, дивясь, какими они стали грязными, обросшими.

Разразился шторм. Опять задвигались льды, разрозненные части лагеря то отдалялись друг от друга, то вновь сближались. Веселый внезапно перескочил на соседний обломок льдины, и четвероногого друга полярников понесло; едва удалось его спасти… Когда ураган утих, посветлело. «Земля!» — прозвучал возбужденный голос Ширшова. Вдали маячили острые шпили Гренландских гор.

Навстречу станции «Северный полюс» спешили корабли. Небольшой «Мурманец» смело пробивался во льдах севернее норвежского острова Ян-Майен. Преодолевая жестокий шторм, приближались ледокольные пароходы «Таймыр» и «Мурман», вышедшие из Мурманска. Ленинградские судостроители сказочно быстрыми темпами отремонтировали «Ермака», и ледокол встал под срочную бункеровку в Кронштадте.

Береговые прожекторы уперлись в корабль. Взлетели сигнальные флаги. Капитан Воронин вышел на мостик. Поход в Гренландское море начался. Около двух тысяч миль отделяло нас от дрейфующей станции.

Как четыре года назад на «Сталинграде», дни и ночи проводил я в радиорубке. Здесь можно было узнать новости о полярниках и движении мурманских кораблей. Радист «Ермака» перехватил телеграмму УПОЛ: «Сегодняшний день полон событий: шторм утих, мы построили снежный дом, убили трех медведей».

За двое суток дрейфующая станция переместилась к югу на целый градус! Чем южнее спускалась ледяная площадка, тем больше тревожились мы за судьбу славной четверки. Надо было спешить и спешить; на ледоколе это понимали все — от капитана до кочегара, и старик «Ермак», ходивший в арктических морях почти сорок лет, делал чудеса. Могучий «дедушка» с ходу взбирался на ледяные поля, давил и крушил их своей тяжестью; льдины переворачивались, вставали ребром, наползали одна на другую, царапая обшивку. Гул, скрежет, грохот, всплески сопровождали наш путь.

Горизонт впереди потемнел. Воронин пригляделся и сказал повеселевшим голосом:

— Водяное небо.

Облака, как зеркало, отражали темную поверхность воды. Льды кончились.

— Полный вперед!

Ледокол шел по Балтийскому морю на запад. Встречные суда салютовали знаменитому кораблю.

Впервые довелось мне идти на судне под командованием прославленного капитана «Сибирякова» и «Челюскина». Со времени нашего совместного путешествия из бухты Провидения в Москву Воронин внешне почти не изменился, только казался еще строже и серьезнее. Дружно, слаженно работала команда — Владимир Иванович был требователен и справедлив; лодыри и болтуны у него на судне не задерживались, а старательные, добросовестные моряки всегда могли рассчитывать на поддержку своего капитана.

Владимир Иванович вышел из рода потомственных поморов, русских людей, издавна населяющих Северное побережье нашей страны. Моряками были их отцы, деды и отдаленные предки; еще сотни лет назад отважные поморы ходили на деревянных судах за морским зверем. В семье Ворониных было шесть братьев, шесть мореходов. Самым известным стал Владимир Иванович. Он сроднился с Арктикой, полюбил суровые полярные моря. Год за годом прокладывал Воронин пути во льдах. В Советской Арктике нет, кажется, места, где бы он не проходил. Воронин — один из зачинателей карских экспедиций в устье Енисея. Он обошел вокруг Северной Земли, провел «Сибирякова» за девять недель по Северному морскому пути, а годом позже повторил этот поход на «Челюскине». На карте Карского моря за семьдесят восьмой параллелью обозначен остров Воронина. Он открыт в 1930 году экспедицией ледокольного парохода «Георгий Седов», которым тогда командовал Владимир Иванович. Еще мальчонкой, «зуйком», вышел он на рыбацком боте в первое плавание. Четыре десятилетия он совершенствовал свои знания, воспитывал новые поколения полярных мореплавателей; многих учеников Владимира Ивановича встречал я в капитанских рубках, на штурманских вахтах.

Вот он стоит на мостике «Ермака», слегка приподняв плечи, высокий, кряжистый, с пышными усами; вглядывается полярный капитан в синеющую даль, и в уголках глаз появляются сеточки морщин. Страстно привязан он к просторам родного Севера. «Тут и доживать буду», — говорит Владимир Иванович.

Миновав шведский остров Готланд, наш ледокол вышел проливами в Северное море и двенадцатимильным ходом устремился на северо-запад. Слева остались Шетландские и Фарерские острова. Все реже встречались суда. Похолодало.

— Ночью увидим льды, — сказал капитан.

Журналисты не покидали радиорубку. За семидесятой параллелью, восточнее Гренландии, происходили большие события: «Таймыр» и «Мурман» вошли в гущу льдов, вновь сплотившихся вокруг станции «Северный полюс». Ни одно судно в это время года не рисковало забраться в ледяной массив Гренландского моря.

В радиорубке слышались сигналы УПОЛ: «Заметили на горизонте силуэты парохода. «Таймыр» это или «Мурман»? Зажигаем костер. Следите».

Минут через пять застучал вахтенный радист «Таймыра»: «Видим дым. Надеемся скоро выйти на чистую воду. Ошвартуемся у кромки льда. Далеко ли она от вас?»

Кренкель ответил: «Немногим больше мили. Следите — зажигаем факел».

Не убавляя хода, «Ермак» продвигался в битом льду Гренландского моря. Каждые четыре часа расстояние до станции «Северный полюс» сокращалось на полсотни миль. Льдина тоже дрейфовала к югу и за сутки приблизилась к нам на семь миль.

«Хорошо видим ваш факел», — передали с «Таймыра».

«А мы — ваши прожекторы», — откликнулся Кренкель.

В Москве давно уже отзвучали двенадцать ударов кремлевских курантов, когда УПОЛ и радист «Таймыра» обменялись пожеланиями спокойной ночи.

Полярникам не спится; дважды разводили они огромный костер, и к небу взвивались языки пламени.

Ровно в шесть утра, как всегда, в эфире появилась УПОЛ, вызывающая остров Рудольфа. Федоров передал координаты станции; и сводку погоды. Полярники позавтракали. 19 февраля началось буднично, как и предыдущие двести семьдесят три дня.

«Давайте огни, факелы, мы подходим… Больше огней!» — требовали «Таймыр» и «Мурман».

Миновал еще час.

«Стоим у кромки, ясно видим станцию… Наши люди отправляются к вам… Привет героической четверке!» — весело отстукивали судовые радисты.

До чего хотелось нам присоединиться к морякам «Таймыра» и «Мурмана»! Они быстро двигались по сплотившимся льдам к поселку… А «Ермаку» оставалось пройти каких-нибудь сто миль — две вахты…

Звонок созвал нас к обеду. В кают-компанию вошел Шмидт.

— Я рад сообщить вам прекрасные вести, — торжественно начал Отто Юльевич. — Станция «Северный полюс» успешно выполнила задание. Только что полярники передали рапорт партии и правительству, затем последнюю радиограмму — «Всем, всем, всем!». Сейчас наши товарищи находятся на «Таймыре» и «Мурмане». Мы идем на соединение с ними.

Ночная темь сгустилась над Гренландским морем. «Ермак» подминает белые поля, льдины переворачиваются, глухо плюхаются и скрежещут у бортов. Ослепляющий сноп прорывает снежную завесу. Из радиорубки доносится дробный стук:

«3-а-ж-г-л-и п-р-о-ж-е-к-т-о-р. Д-а-й-т-е с-в-о-и о-г-н-и».

Еще полчаса-час, и мы увидим победителей полюса. Впервые за долгие месяцы они разлучены: двое — на «Таймыре», двое — на «Мурмане».

— Огонь на горизонте, — докладывает вахтенный.

Чуть видно желтое пятнышко… А вот и другое!.. Прожекторист «Ермака» трижды мигает, встречные корабли отвечают условным сигналом.

Мы — у семидесятой параллели. Озаренные нашими прожекторами, «Таймыр» и «Мурман» осторожно подходят к «Ермаку», сближаются с ним бортами. Уже перекинуты трапы, сюда нацелились юпитеры кинооператоров. Торопясь занять более удобное место для съемки, мчится фоторепортер Виктор Темин.

Вот и полярники — в черных шинелях и форменных фуражках арктических моряков. Парикмахер и горячая ванна преобразили недавних жителей дрейфующей льдины.

Подавая прощальные гудки, «Таймыр» и «Мурман» скрываются во мраке; их путь лежит на Мурманск. «Ермак» разворачивается и идет в обратный рейс — к Ленинграду.

Вместе с четырьмя полярниками на «Ермак» перешло несколько московских корреспондентов. Провожаю своего товарища Оскара Курганова в крохотную каюту боцмана, который еще в Кронштадте предложил мне верхнюю койку. Работать в каюте удобно: есть две табуретки и столик, на котором как раз умещается портативная пишущая машинка. Мы пишем коллективную корреспонденцию — «Встреча в Гренландском море». Уже далеко за полночь, но утром читатели узнают о свидании трех советских кораблей вдали от родных берегов.

Все, кроме вахтенных, отдыхают, но журналистам, конечно, не до сна: устроившись где придется, они пишут очерки и корреспонденции, которых ждут миллионы людей. Нам выпала счастливая участь — рассказать о замечательной экспедиции со слов ее участников.

Между корреспондентами идет соревнование: кто ярче, интереснее, обстоятельнее отобразит эпопею покорения Северного полюса… Четыре полярника почти ежедневно вели записи о жизни на льдине, Папанин — наиболее подробно. Если бы они предоставили свои личные дневники для опубликования!..

Привычка рано начинать трудовой день подняла их в тот час, когда на судне еще не началась утренняя суета. Мы с Кургановым зашли в каюту Папанина.

— Настало время подробно рассказать читателям о дрейфе, Иван Дмитриевич…

Он вытащил из вещевого мешка объемистый перевязанный пакет:

— Здесь мои дневники, можете использовать.

И вот мы сидим в боцманской каюте, листая летопись дрейфующей станции. Это пять плотных тетрадей. Дневник открывается записью от 21 мая: «В одиннадцать часов утра «СССР-Н-170» совершил посадку в районе Северного полюса…» Страница за страницей раскрывают необычайную жизнь на плавучей льдине, будни исследователей, их внутренний мир, радости и огорчения, волнения и тревоги, дружескую спаянность, споры и стычки.

Папанин отмечал всякие события — большие и малые. Вернувшись с ночного обхода, он снимал ледяные сосульки, наросшие на бровях, и, растерев окоченевшие пальцы, брался за карандаш:

«К вечеру я опять почувствовал себя плохо. Измерил температуру — 37,4. Петр Петрович дал мне две таблетки аспирина… В перчатках очищать металлические приборы от снега неудобно, а касаться их голыми руками — все равно что трогать раскаленное железо… Странное явление: нас постоянно клонит ко сну. Может быть, это действие полярной ночи? Но почему же я не наблюдал его прежде — на Земле Франца-Иосифа, на мысе Челюскин?.. Слышен сильный грохот, началось сжатие. Я вышел из палатки, кругом — вой, стон, треск».

Новый год они встретили близ восьмидесятой параллели, за тысячу с лишним километров от полюса. «Готовясь к новогоднему вечеру, я открыл банку паюсной икры, достал сосиски, копченую грудинку, сыр, орехи, шоколад, — писал Папанин. — Все мы побрились, помыли голову, подстригли свои длинные косицы…»

Серьезное в дневнике перемежалось с шутками. Некоторые записи нельзя было читать без волнения. За три дня до окончания дрейфа над лагерем появился маленький самолет. Пилот Геннадий Власов с «Таймыра» опустился на площадке, заранее расчищенной полярниками. «Я побежал туда по сплотившимся льдинам. Мы встретились с Власовым на полдороге, бросились друг к другу, расцеловались. За много месяцев это был первый человек с Большой земли. Я положил голову к нему на плечо, чтобы отдышаться, а он подумал, что я заплакал… Так мы стояли несколько минут и не могли прийти в себя от радости. Власов передал мне пакетик с письмами от друзей из редакции «Правды» — первую нашу «почту» после вылета из Москвы».

Последние строки — в пятой тетради — Папанин дописал на борту «Мурмана»: «Сижу в уютной каюте, перелистываю страницы дневника, и кажется мне, будто льдину я еще не покинул и все это лишь радостный сон. Но нет — я на борту советского корабля, среди друзей, среди дорогих людей».

«Исландия… Гейзеры… Фьорды…» — слышно во всех уголках ледокола. Капитан Воронин ведет судно в одну из бухт Исландии для свидания с «Мурманцем». Теплый южный ветер гонит крутую зыбь, «Ермак» тяжело раскачивается с борта на борт. Что и говорить, неприятное ощущение. Ледоколы, отличающиеся формой корпуса от обычных судов, весьма неустойчивы на волне. Воронин посмеивается:

— Это еще цветочки!

Надвигается шторм. Иллюминатор захлестывает зеленая волна, и боцманская каюта на какие-то секунды погружается в полумрак. Раз… два… три… четыре… Ледокол кренится на другой борт, иллюминатор высоко поднимается над морем, и в толстом стекле, словно призрачное видение, мелькает нос «Мурманца». Порою кажется, будто суденышко совсем скрылось под водой. Секунда, другая, и «Мурманец» взлетает на огромном белесом горбе, чтобы через мгновение вновь погрузиться в бурлящий океан… Какие люди на маленьком боте! В середине зимы они бесстрашно вступили в полярные льды и пробились далеко на север Гренландского моря. У семьдесят седьмой параллели «Мурманца» затерло, и три недели он дрейфовал вместе со льдами.

«Ермак» изменил курс, качка еще усилилась. Наш спутник исчез, его радист передает своим товарищам на ледоколе, какие испытания выпали команде: «Мурманца» третьи сутки треплет шторм, в машинном отделении что-то не ладится, люди выбились из сил, но старый капитан Ульянов держится всем на удивление; наглухо задраены люки и иллюминаторы, волны перехлестывают через борт, палубные надстройки трещат, а северный мореход не покидает мостика…

Подошли к гористому берегу Исландии, изрезанному фьордами, Высокие холмы еще в снегах. Задевая серебристые конусы, мчатся наперегонки ажурные облака.

Вдруг, словно по сигналу, качка прекратилась — «Ермак» вошел в бухту. Здесь тихо, как на пруду в безветренную летнюю ночь, а в четверти мили позади свирепо рычит океан. Над крышами прибрежных хижин стелется дымок, повеяло обжитой землей.

Своеобразен этот уголок северо-западной Европы. На юге Исландии, далеко от бухты, куда Воронин привел ледокол, расположен главный город страны — Рейкьявик: в нем жило тогда более трети всего 140-тысячного населения Исландии. Северо-восточное побережье кажется пустынным, но и здесь, как на затерянном в Гренландском море норвежском островке Ян-Майен, мимо которого мы прошли минувшей ночью, есть рыбаки, зверобои.

В бухту входит «Мурманец». Льды и волны ободрали краску с бортов. Но команда как ни в чем не бывало перекидывается шутками с ермаковцами; встретились старые приятели, участники совместных походов. Наши моряки приглашают друзей.

— А мы вас, товарищи, к себе не зовем, — говорят те. — На нашем судне всемирный потоп.

Капитан Ульянов промок и продрог, щеки и подбородок обросли, усы повисли. Полярники обступили его:

— Спасибо вашей команде! Геройское совершили плавание!

Ульянов даже смутился:

— Слишком вы нас того… Ничего выдающегося… Верно, Владимир Иванович?.. Вот бы ваши механики посмотрели у нас машину…

Суда продолжали путь на юг. Сделали еще одну остановку — в скандинавском фьорде, у норвежского городка Коппервиг. Делегация местных горняков поднесла полярникам искусно сделанный торт, изображающий дрейфующую станцию. Как было не вспомнить хабаровские, читинские, красноярские подарки в поезде челюскинцев!

С быстротою кинокадров промелькнули дни плавания в Балтике. Бункеровка в Таллине. Горячая встреча в Ленинграде. Ночь в экспрессе. Митинг на вокзале в Калинине. Запруженная народом Комсомольская площадь столицы…

Полярники приехали в Кремль. Двери Большого Кремлевского дворца гостеприимно распахнулись, и в ослепительном сверкании люстр полярники увидели множество приветливых, дружески улыбающихся лиц. Из-за стола поднялись Валерий Чкалов, Михаил Громов, Михаил Водопьянов, их соратники по арктическим перелетам. Чкалов шагнул навстречу Папанину, крепко обнял:

— Здорово, Дмитрич, дорогой! Ну и молодцы!

Четверо смелых, самоотверженных людей свершили истинный подвиг и сделали ценнейший вклад в науку о Центральной Арктике. Так было положено начало новым методам исследования Полярного бассейна.

После Отечественной войны изучение высоких широт продолжалось с нарастающим успехом. Уже в 1950 — 1951 годах действовала дрейфующая станция «Северный полюс-2». В 1954 году в Центральной Арктике одновременно работали две плавучие научные станции: «СП-3» и «СП-4», а с весны 1955 года — «СП-5». Годом позже в высоких широтах Арктики возник плавучий научный городок — станция «СП-6», затем — «СП-7»… Одна за другой появлялись в Центральном Полярном бассейне всё новые дрейфующие станции, их уже обозначали двузначным числом: «СП-10», «СП-11», «СП-12»… В 1967 году в Арктике действовала станция «СП-15», дрейф уносил ее к центру Полярного бассейна; 6 декабря она прошла в непосредственной близости от Северного полюса. По своему техническому оснащению и объему научных исследований все эти плавучие экспедиции превосходят первую станцию «Северный полюс», работавшую в 1937 — 1939 годах. Но подвиг четырех исследователей, положивших начало новейшему способу изучения Центральной Арктики, навсегда вошел в историю.

В наше время, в шестидесятых годах, арктические пилоты и летом, и в полярную ночь совершают воздушные рейсы к ученым дрейфующих экспедиций. Карту высоких широт пересекают во всех направлениях пути советских станций на льдинах. Работа наших полярников обогащает представления человечества об огромной области, которая веками была загадкой.

ЧКАЛОВСКАЯ ВОЛЯ НЕ УМРЕТ!

Красная площадь. Потоки молодых демонстрантов. Жизнерадостные, веселые, полные веры в будущее юноши и девушки. Счастливая, торжествующая юность!.. На левом крыле Мавзолея Ленина, рядом с членами правительства, — Валерий Павлович Чкалов и Иван Дмитриевич Папанин… Так было летом 1938 года, через несколько месяцев после встречи полярников в Кремле.

Чкалов и Папанин спустились вдоль кремлевской стены к Манежной площади. Москвичи горячо приветствовали героев. Валерий Павлович обменивался с Папаниным впечатлениями, вспоминал о девчурке, поднявшейся на Мавзолей: «А в руках у нее букетик, крохотный-крохотный…» Потом стал уговаривать Ивана Дмитриевича съездить на какую-то невиданную рыбалку. У гостиницы «Москва» Чкалов распростился — он спешил на аэродром.

Поздней осенью я встретил его в Художественном театре, а на другой день заехал к Валерию Павловичу домой. На письменном столе, подле знакомого глобуса, лежали недавно изданная книга Чкалова «Наш трансполярный рейс» и пачка писем. Почти год прошел, как горьковчане избрали Валерия Павловича депутатом в Верховный Совет СССР. К народному избраннику обращались не только земляки: в его корреспонденции я увидел конверт с почтовым штемпелем «Барселона». Далеко распространилась слава летчика!

— Трудновато мне, — указал Чкалов на письма. — Ведь пишут-то наши советские люди, каждый ждет от тебя ответа. Вот Егорова Матрена Фоминишна, из Канавина, просит протолкнуть — так и пишет «протолкнуть» — свою пенсию в собесе. Или это — от молодежи моего Василёва — насчет постройки водной станции. Читаешь письмо, и думается: может, старая Фоминишна с утра в окошко глядит — не несет ли почтальон весточку от депутата? Я взял за правило отвечать каждому, в течение десяти дней. Потому всегда и кажется, будто недоделал чего-то…

— А летать много приходится?

— Сейчас новую машину готовят, вот это ястребок! — пылко проговорил Чкалов.

— Кто же будет испытывать?

— Этой машины никому не уступлю.

— А шарик в отставке? — показал я на глобус.

— Нет, никуда он от нас не денется! Сейчас октябрь, толковать об этом рановато… Хорошо бы первым делом в Австралию слетать и разведать: как оттуда рвануть дальше на юг?

— К Южному полюсу?

— Ага! На нашем АНТе свободно можно перелететь из Австралии в Южную Америку через Антарктиду. Мы с Байдуковым и Беляковым мозгуем это дело… Ну, а тем временем построят новую машину — для шарика.

— Значит, можно создать самолет дальностью в тридцать тысяч километров?

— Ясное дело!

Чкалов крутнул глобус и улыбнулся.

— Правильно говорил в Нью-Йорке старик Стефанссон, что выбрать маршрут для дальнего перелета стало нелегко… Здорово шагает авиация! Годков пятнадцать назад кто бы поверил, что в наше время можно будет слетать за десять — двенадцать тысяч километров без посадки. А пройдет четверть века, и станут за несколько часов летать в пустыню Сахару, куда-нибудь в Южную Америку или в ту же Австралию — очень просто!..

Это было последнее мое свидание с Валерием Чкаловым, великим летчиком, народным героем.

Несчастье стряслось 15 декабря. В три часа дня мне позвонил товарищ — журналист:

— Беда! Говорят, на Центральном аэродроме разбился Чкалов.

— Невероятно! Валерий Павлович в Горьком.

— Нет, он вернулся в Москву и сегодня будто бы испытывал новый истребитель.

«Сейчас новую машину готовят, вот это ястребок!» — ожили в памяти чкаловские слова.

Беляков находился совсем рядом с аэродромом, я позвонил ему.

— Валерий летал, — подтвердил Александр Васильевич. — Видели, как он снижался вне зоны, больше ничего не известно.

Глубоко взволнованный, я вызвал летно-испытательную станцию, где работали Громов и Байдуков. К телефону подошел Михаил Михайлович.

— Чкалов испытывал опытную машину и пошел на вынужденную посадку, — сказал он. — А где опустился, никто не знает. Байдуков летает сейчас вокруг аэродрома, ищет…

Быстро темнело. Звонки не прекращались. И вдруг — ошеломляющее известие: Валерий Павлович в Боткинской больнице! Еще несколько минут гнетущего неведения, и на вопрос, правда ли, что Чкалов доставлен в больницу, главный врач отвечает утвердительно.

— Его состояние? Какие надежды?

— К нам его привезли бездыханным, — слышу печальный голос.

Великого летчика не стало.

Еще утром, веселый и довольный, он ласково простился с семьей, пообещав сыну часа через три вернуться с аэродрома. Там стоял истребитель новой конструкции. Испытать самолет в воздухе, нащупать и вскрыть все его уязвимые места, определить достоинства и высказать мнение о боевой машине, которая должна усилить мощь отечественной авиации, Чкалов считал своим святым долгом.

Полет на остров Удд и трансполярный рейс в Америку принесли ему любовь и уважение народа, всемирную славу. Но он постоянно чувствовал себя в неоплатном долгу перед Родиной и слышать не хотел о том, чтобы оставить любимую и опасную испытательскую работу: «Я буду держать штурвал самолета, пока в моих руках есть сила, а глаза видят землю». Он остался верен своему слову до конца.

После полудня Валерий Павлович приехал на аэродром.

— Не замерзли, друзья? — обратился он к механикам. — Говорят, нынче чуть ли не все тридцать градусов!

Летчик обошел вокруг истребителя, с удовольствием подлинного ценителя оглядывая строгие его очертания.

— Все в порядке?.. Лечу!

Самолет пошел в воздух. Первый раз опытная машина поднялась над землей.

Истребитель описал круг за границей аэродрома, зашел на второй. Мотор ровно гудел в прозрачном морозном воздухе.

Люди на старте, запрокинув головы, следили за машиной. Сейчас Чкалов закончит второй круг и пойдет на посадку. Что он скажет?

На двухсотметровой высоте самолет приближался к аэродрому. Внезапно гул оборвался: что-то произошло с мотором! Люди на старте замерли.

До аэродрома оставалось пролететь каких-нибудь полтора километра. Чкалов планировал, но высота убывала слишком быстро. Прыгать с парашютом бессмысленно: земля уже совсем близко…

Чкалов на гибнущем самолете боролся. Вокруг были жилые дома, сараи, склады. Он направил истребитель к маленькой ровной площадке, но дотянуть до нее не смог — не хватило секунд…

Рабочие склада строительных материалов вышли во двор, направляясь к столовой. С нарастающим свистом неслась на них машина. Люди оцепенели. Прямо перед собой видели они нос истребителя. Вот-вот он врежется в толпу!..

Но Чкалов заметил людей. Нет, ни один не должен пострадать! И рука великого летчика отвела от них смерть. Истребитель послушно отвернул — в последний раз.

Чудовищной силы удар о землю вырвал пилота вместе с сиденьем из кабины, взметнул в воздух и бросил вниз…

Сбежались рабочие. Его бережно подняли, уложили в автомобиль, помчали в Боткинскую больницу. Машина остановилась у приемного покоя. Врач взял его за руку. Пульс не прощупывался. Сестры держали наготове шприцы. Разрезали комбинезон. На военной гимнастерке блеснули ордена Ленина и Красного Знамени, депутатский значок.

— Чкалов! — отчаянно вскрикнула сестра. — Валерий Чкалов!

Это было в третьем часу пополудни.

Главный врач больницы проводил меня в маленькую комнату приемного покоя. Ярко горели лампы. Под белым покровом лежал Валерий Павлович. Лицо его было серьезно и строго. Такое выражение принимало оно в часы, когда решались судьбы дальних перелетов, когда он обдумывал планы нового маршрута — вокруг земного шара без посадки. Пряди русых волос прилипли к влажному лбу. Брови сурово сдвинуты. Руки сложены на богатырской груди.

Ушел из жизни великий летчик-большевик, любимый народом.

Скорбью прониклась страна. На заводах Запорожья и Урала, в колхозах Полтавщины и Алтая, на берегах Волги и Енисея, в шахтерских поселках Донбасса и на далеком острове Чкалов пролилась не одна слеза. Сколько отцов и матерей назвали в те дни своих новорожденных именем великого летчика… Тысячи юношей и девушек дали клятву: быть такими же преданными родине, бесстрашными и стойкими, как Чкалов.

ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МОРЕЙ

Пришло лето 1939 года. Страна жила интересами третьего пятилетнего плана. Росло могущество социалистического государства.

Менялась карта нашей родины. Советские люди вели стальные пути и автомагистрали через пустыни, лесные дебри, горные хребты. Моря и реки соединялись судоходными каналами. Рождались города. Старшему поколению пришлось заново изучать экономическую географию — возникли Турксиб, Магнитогорск, Днепрогэс, Комсомольск, Кузбасс, Караганда, Второе Баку… Из таежных просторов Сибири, предгорьев Урала, среднеазиатских республик двигались эшелоны с хлебом и углем, нефтью и лесом, рудой и хлопком, сложными машинами, удобрениями…

Ученые проникали в недра, где тысячелетиями таились бесценные сокровища, поднимались в заоблачные высоты. Советские конструкторы создавали машины, облегчающие труд человека. Все больше появлялось отечественных автомобилей и самолетов. В недавней глухомани загорались лампочки Ильича.

Многое изменилось и за Полярным кругом. Самолеты и корабли сблизили огромные пространства Крайнего Севера с промышленными и культурными центрами. Арктика стала доступнее, потускнел ее романтический ореол. В мертвую тишину льдов и снегов, нарушаемую лишь пронзительным криком чаек и ревом зверей, ворвались властные человеческие голоса, гул компрессоров, рокот моторов, визг электрических пил. На побережье Ледовитого океана дымились костры строителей заполярных городов. Советские люди смело проникали в глубь Арктики, на нехоженые земли и одинокие островки.

Летом в ледовые моря шли десятки транспортов с грузами для Заполярья, Якутии, Дальнего Востока. Караваны возвращались из Арктики с сибирским лесом и ценными ископаемыми. Родина поручила полярникам превратить Северный морской путь в нормально действующую водную магистраль.

Арктическая навигация 1939 года началась успешно: в конце июля первый караван судов, шедших на восток, миновал пролив Вилькицкого. Навигацией руководил Иван Дмитриевич Папанин; вместе со штабом он находился на борту линейного ледокола «Сталин».

Флагманский ледокол с машиной мощностью в десять тысяч лошадиных сил, построенный на ленинградских верфях, впервые вышел в плавание предыдущим летом. Под командованием капитана Воронина осенью 1938 года он пробился в тяжелых льдах за восемьдесят третью параллель, повторив рекорд свободного плавания в высоких широтах, установленный за месяц до того «Ермаком». Конечно, суда, зажатые льдами и дрейфовавшие вместе с ними, бывали и севернее, но по доброй воле ни один пароход или ледокол не забирался в район за четыреста двадцать миль от полюса.

Июльским вечером на линейном ледоколе взвились сигналы отплытия, в тусклом солнечном свете затрепетали флаги.

Мурманск спал. Проводить ледокол собралась небольшая группа горожан. Матери и жены полярных моряков, прощаясь с близкими, напоминали: «С Диксона или Тикси обязательно отправь письмецо». Давно ли арктических путешественников провожали с горестными вздохами и слезами! На наших глазах полярные походы стали обыденными.

Ледокол шел широким заливом. На мостике Папанин оживленно беседовал с Михаилом Прокофьевичем Белоусовым. Стройный, красивый тридцатипятилетний капитан со всеми держался одинаково ровно и вежливо. Вдумчивый, уравновешенный, корректный, он четко и коротко отдавал приказания. Трудовую жизнь Михаил Прокофьевич начал рядовым землекопом. С десятилетним опытом штурмана дальнего плавания он перешел в полярный флот и принял командование «Красиным», только что закончившим поход к челюскинцам; это был комсомольский ледокол — вся его команда состояла из молодежи. Белоусова увлекла борьба со льдами. Он изучал их свойства, особенности, законы дрейфа; когда необходимо идти напролом; когда выгоднее отступить и выбрать обходный путь; когда вернее всего — выждать…

Скалистые берега Кольского полуострова расплылись за кормой. Ледокол резал волны Баренцева моря. Мы вышли на трассу Северного морского пути. Таинственный Северо-восточный проход! Легендарная дорога к сокровищам Китая и Индии. Веками великая арктическая магистраль слыла страной ужасов и ледяной смерти. Четыре столетия привлекала она и алчных хищников, и честолюбивых искателей славы, и бескорыстных ученых-одиночек. Те, кому посчастливилось невредимыми вернуться на Большую землю, рассказывали диковинные истории и, смешивая быль с небылицами, самыми мрачными красками описывали полярные моря: нагромождения льдов, туманы, дьявольский холод — пройти невозможно, и возврата оттуда нет!..

Сколько безумных надежд развеялось в Ледовитом океане, сколько безымянных могил скрыто под снежным саваном Заполярья! Века миновали после гибели участников морской экспедиции, в страданиях и тоске умиравших у берега Мурмана, с которым мы только что расстались… То была английская экспедиция под командованием Хьюга Уиллоби, посланная «Обществом купцов-изыскателей» на поиски Северо-восточного прохода. Три корабля в 1553 году вышли на восток и достигли «Мурманского моря». Осенью два судна встали на зимовку у восточного Мурмана. Спустя год их случайно обнаружили русские промышленники. Суда казались покинутыми. Но на палубах и в каютах лежали трупы, их насчитали шестьдесят пять. Все английские моряки, среди них и Уиллоби, погибли от холода и цинги. Лишь одному кораблю удалось добраться до «Московии» — в устье Двины… Еще несколько десятилетий «Общество купцов-изыскателей», переименованное в «Московскую компанию», безуспешно пыталось найти кратчайший морской путь в страны Востока.

Семнадцатое и восемнадцатое столетия ознаменовались крупнейшими географическими открытиями русских землепроходцев и мореплавателей. Они прокладывали дороги во льдах, открывали земли, проливы, бухты. Но и после Великой Северной экспедиции морской путь из Атлантики в Тихий океан через арктические моря оставался недоступным.

Летом 1878 года из шведского порта Гетеборг отправился в полярные моря пароход «Вега» с экспедицией исследователя Адольфа Эрика Норденшельда, организованной при поддержке сибирского коммерсанта и общественного деятеля Александра Сибирякова. За двенадцать с половиной месяцев «Вега» прошла весь Северный морской путь, но… с вынужденной девятимесячной зимовкой во льдах Колючинской губы, на подступах к Тихому океану. Это, вероятно, и склонило Норденшельда к мнению, что арктическая водная магистраль «едва ли будет иметь действительное значение».

Шли десятилетия. Иногда среди ледяной пустыни появлялся одинокий корабль: путешественники стремились к полюсу или продолжали поиски пути вдоль побережья Ледовитого океана. К северу от Новосибирских островов погибла «Жаннетта» — корабль американской экспедиции Де Лонга. В высокие широты проник Фритьоф Нансен на «Фраме». Долго дрейфовал со льдами и корабль Руаля Амундсена «Мод».

Русские суда «Таймыр» и «Вайгач» после нескольких попыток и вынужденной зимовки совершили первое в истории сквозное плавание Северным морским путем с востока на запад — из Тихого океана в Атлантику.

Экспедиции эти дали много ценного, расширили знания о полярной стране. Но великая водная магистраль, пройденная на всем протяжении только «Вегой», «Таймыром», «Вайгачом» и «Мод», не подчинилась воле человека: на пути кораблей природа воздвигала неодолимые ледовые преграды, вынуждая мореплавателей долгие месяцы зимовать где-либо у Сибирского побережья.

В советские годы речь шла уже не о проходимости Северного морского пути, а о том, чтобы совершать сквозные плавания без зимовки, за одну навигацию — в летние месяцы, когда ледовая магистраль бывает более доступной для судов.

Как и сотни лет назад, идея эта волновала ученых и путешественников. Советским людям выпала честь претворить ее в действительность: в 1932 году «Александр Сибиряков», выйдя из Архангельска, через шестьдесят четыре дня достиг Берингова пролива. Впервые водная магистраль Арктики была пройдена без зимовки. Годом позже рейс «Сибирякова» был повторен «Челюскиным». В обратном направлении, с востока на запад, прошел за одну навигацию ледорез «Литке». Всё больше судов появлялось в полярных морях. Летом 1936 года сквозное плавание совершили уже четырнадцать кораблей. Советские флаги реяли над морями Ледовитого океана.

Полным ходом двигался флагманский ледокол к проливу Югорский Шар. В небольшой каюте расположился штаб арктической навигации. Из Москвы и Ленинграда, из северных и восточных портов, с ледоколов и транспортных судов, с авиационных баз и полярных станций, с рудников и самолетов воздушной разведки круглые сутки поступали сюда донесения, запросы, предложения. Во главе штаба стоял Николай Александрович Еремеев, человек большой культуры и знаток дела. Он помнил не только названия всех транспортов, гидрографических судов и ледоколов, вышедших в плавание, но и в каком караване они идут, под чьим лидерством, где сейчас находятся, когда и где должны бункероваться. Начальник штаба знал по именам всех капитанов и старших штурманов, их достоинства и недостатки.

В полдень и по вечерам на коротком оперативном совещании Еремеев докладывал, где находятся караваны, какие планы у капитанов судов. Гидролог и синоптик говорили о движении льдов, циклонах и антициклонах, показывали карты, испещренные цифрами, значками и волнистыми линиями, понятными только специалистам, давали прогнозы: «У острова Белый льды отодвинулись на север. Черепичный пятнадцать часов летал над морем Лаптевых и восточной частью Карского моря. В районе архипелага Норденшельда можно ожидать резкого ухудшения ледовой обстановки…»

От флагманского корабля во все концы Арктики протянулись невидимые нити. «Мы начали нормальную эксплуатацию Северного морского пути. Каждый должен выполнить свой патриотический долг!» — передавала радиостанция ледокола полярникам.

Еремеев улучил час, чтобы познакомить меня с особенностями навигации. Подняв полотняную шторку на стене штабной каюты, он обнажил большую карту Арктики. Пунктирная линия отмечала трассу Северного морского пути. Через пять морей — Баренцево, Карское, Лаптевых, Восточно-Сибирское и Чукотское — к Берингову проливу и Тихому океану тянулись гирлянды разноцветных флажков. Кое-где они сближались плотными группами — караванами, иные держались одиночками, некоторые скучились в устьях сибирских рек.

— Вот положение нашей флотилии нынче в полдень, — сказал Еремеев. — Голубые флажки — ледоколы, красные — транспорты, синие — гидрографические суда, а черные — угольщики.

Преобладали, конечно, красные флажки. Транспорты везли муку, машины, продовольствие, книги, медикаменты, ткани, обувь — все необходимое для населения Якутии, Крайнего Севера и дальневосточных окраин.

— Вы когда-нибудь подсчитывали, насколько арктическая магистраль сокращает путь судов из антлантических портов на Дальний Восток? — спросил Еремеев. — Не зря наши предки увлекались мыслью о Северо-восточном проходе! Смотрите: от Мурманска или Архангельска до Владивостока Северным морским путем одиннадцать тысяч километров, а через Средиземное море и Суэцкий канал — в два с лишним раза больше. Ну, а путь в обход Африки, мимо мыса Доброй Надежды, еще намного длиннее.

— К тому же северная трасса проходит в отечественных водах, — заметил молодой гидролог Михаил Михайлович Сомов.

— Да, это очень важно, — поддержал Еремеев. — Но вернемся к нашим исчислениям. Предположим, нужно завезти в Заполярье полтораста тысяч тонн грузов. Для отправки их по железной дороге потребовалось бы не менее сотни составов. А сколько автомашин и вездеходов заняла бы доставка этих грузов за тысячи километров от железной дороги! Притом, заметьте, часть наших грузов идет на Чукотку и Камчатку, а до бухты Провидения из Архангельска или Мурманска Северным морским путем только шесть с половиной тысяч километров. Вот выигрыш в расстоянии!

— Как же будет проходить навигация?

— По всей трассе расставлены ледоколы. В Карском море караваны пойдут под лидерством «Ленина» и «Ермака», в море Лаптевых транспорты поведет «Литке».

— А наш ледокол?

— Мы двинемся с караванами через пролив Вилькицкого и морем Лаптевых в Тикси. Поможем всем, кому придется трудно. Работы ледоколам хватит: транспорты идут на Колыму, к устью Лены, в Нордвик, на Яну, к полярным станциям.

Радист принес телеграмму. Начальник штаба пробежал ее глазами и омрачился:

— Сейчас в Арктике — как на новоселье в недостроенной квартире… Представьте себе: семья перебралась, свалила в комнатах вещи, а тут еще вставляют вторые рамы и стекла, по углам мусор. Пока родители наводят порядок, ребенок упал и ушибся… Оказывается, нужен глаз да глаз! Вот он — ребенок, — помахал Еремеев радиограммой.

В дверях появился Папанин:

— Есть новости, Николай Александрович?

— «Ненца» едва не затерло…

Произошло это в восточной части Арктики. Навигация там была в разгаре, многие тихоокеанские транспорты прошли Берингов пролив и разгружались на побережье. Операциями руководил бывалый полярный моряк Афанасий Павлович Мелехов. С борта ледокола он указывал капитанам транспортов, какого направления им держаться. Судно «Ненец» получило совет обойти льды. Но его капитана, впервые попавшего в Арктику, предложение Мелехова удивило: «К чему нам обход, если в этом битом льду можно отлично пройти по прямой!» И новичок повел судно прямым курсом. Однако в ледовом плавании, вопреки элементарной геометрии, прямая далеко не всегда кратчайшее расстояние между двумя точками: «Ненец» очутился в восьмибалльном льду — восемь десятых поверхности моря были покрыты белыми полями. Капитан струхнул, что судно затрет, и сообщил о трудном положении. Подоспевший ледокол выручил «Ненца» из беды.

— Словом, отделались легким испугом, — заключил Еремеев.

В каюте было душно, Папанин открыл иллюминатор.

— Видно, человеческая память недолговечна, — сказал он. — Лишь пять лет миновало после гибели «Челюскина», и словно уже позабыты все опасности ледовых морей. Вот попадает в Арктику самонадеянный, беспечный человек вроде капитана «Ненца» и для пущей важности прикидывается специалистом по льдам, хотя на деле знаком с ними разве только по зимним каткам и разбирается в ледовой обстановке, как петух в футболе… Такой капитан способен завести судно в ловушку, из которой его не вытащить…

Донесся глухой шум, скрежет, удары в корпус; можно было подумать, что корабль задевает морское дно.

— Первый лед, — сказал Папанин, переводя стрелку настольного телефона. — Михаил Прокофьевич, с почином вас!.. Входим в Юшар?.. Да-да, на полярной станции обязательно побываем.

Подступы к проливу Югорский Шар были забиты льдом.

Справа тянулись отлогие берега материка, по другую сторону зеленели холмы острова Вайгач. Ледокол остановился у рубежа Баренцева и Карского морей. Моторный бот доставил нас на полярную станцию, одну из старейших в Арктике. Чистые бревенчатые домики, похожие на дачи, мачты радиостанции, ветряной двигатель, маяк… Навстречу бежали полярники:

— Вот радость-то! Милости просим, товарищи!

Девушка-метеоролог познакомила гостей с лабораториями. Полярники наблюдали за режимом льдов и течениями в проливе, изучали климат, жизнь моря, каждые шесть часов передавали в Москву метеорологические сводки.

Вернулись на ледокол. Мы двинулись к востоку, но через четверть часа пришлось остановиться: лавируя между льдинами, к нам спешил катер; там были инженеры, возвращавшиеся из бухты Варнек к себе в Амдерму. Продрогшие и посиневшие, обжигаясь чаем, они рассказывали в кают-компании амдермские новости. Позднее по трапу поднялся молодой атлет в зюйдвестке и глянцевитом черном плаще, из-под которого виднелась меховая безрукавка.

— Куда прошли наши инженеры? — спросил он.

Я сразу узнал гостя, хотя он заметно возмужал и его молодой басок звучал довольно внушительно.

— Локтев!.. Какими ветрами принесло сюда, Вася?

— А я в Амдерме радистом.

— Значит, добились своего?

В глазах Васи забегали веселые искорки.

— Не совсем! Амдерма все же на материке — Большая земля, а мне желательно на Рудольф или Новосибирские острова. Обещают в будущую навигацию перевести…

Вот и Карское море! Издавна славилось оно как «ледовый мешок», опаснейшее место Северного морского пути. Бывает, в течение двух-трех суток обстановка здесь меняется неузнаваемо: мощные белые поля спускаются к материку, образуя неприступные барьеры, но подуют иные ветры, и льды постепенно уносит.

Из репродуктора в штабной каюте послышался голос капитана Белоусова:

— В миле по курсу дрейфуют два иностранца-лесовоза, будем их выводить.

Английские суда «Скрин» и «Севенчур» шли из Гулля на Игарку. Незначительные для нашего корабля льды были опасны лесовозам, и капитаны их предпочли задержаться в ожидании выручки. Наш ледокол проложил широкий канал, по нему за лидером двинулись иностранцы и к утру вышли на чистую воду. Англичане поблагодарили Белоусова за помощь и повели суда к Енисейскому заливу. То была наша первая ледовая проводка. Корабль пошел на северо-восток, к рубежу Карского моря и моря Лаптевых — проливу Вилькицкого. Курс лежал через архипелаг Норденшельда.

В штабе совещались. Прилетели Илья Павлович Мазурук, начальник полярной авиации, и Ареф Иванович Минеев, руководивший морскими операциями в западной части Арктики. Грузы, воздушная ледовая разведка, уголь, строительство портов, флот сибирских рек, ледоколы и караваны, события навигации — обо всем этом говорили на совещании. То, что со стороны выглядело второстепенным делом, здесь оказывалось важным и неотложным: постройка школы в Тикси и гаража для вездеходов на Диксоне, закладка парников, установка маяков открытие поликлиники… Все это требовало людей — инженеров, плотников, педагогов, штукатуров, врачей, агрономов. Денег хватало, материалы были подвезены, но люди?! Без них самые превосходные замыслы остаются на бумаге. С запада на «Русанове» шли сто двенадцать строителей, с востока на «Анадыре» — сто десять. «Капля в море!» — хмурился Еремеев.

Ледокол вклинился в стену тумана, до того плотного, что, казалось, его можно черпать ведрами, словно сметану, и даже резать ножом, как студень. Ветер рвал серовато-белые полосы, открывая безжизненные острова архипелага Норденшельда. На расстоянии трех корпусов позади двигался «Сакко», пристроившийся к лидеру в районе Диксона; пароходу предстоял далекий путь, его трюмы были заполнены грузами для колымских новостроек.

Суда вступили в зону девятибалльного льда. Проносились обломки самых причудливых форм и массивные поля, будто обсыпанные ослепительно белым кристаллическим порошком. Ударяясь в обшивку судна, льдины с грохотом отваливались. Для «Сакко» такие удары были небезопасны; пароход часто останавливался и, словно жалуясь, подавал гудки. Мы возвращались и вновь прокладывали дорогу.

Жизнь на флагманском корабле текла размеренно. Москвичи освоились с полярным солнцем, светившим все двадцать четыре часа в сутки, и в полночь, опустив занавески над иллюминаторами, укладывались спать.

— Михаил Прокофьевич, куда пойдет наш ледокол? — спросил я однажды у капитана. — Мы еще так мало видели! Придется ли нам побывать в арктических портах?

— И почему до сих пор нет белых медведей? — тоном шутливой претензии продолжил синоптик-москвич.

— Погодите, все будет: и порты, и разные неожиданности, и, надеюсь, медведи, — пообещал Белоусов.

Провожая меня в Арктику, журналист Михаил Розенфельд предостерегал:

— Тебе еще не приходилось встречаться с белыми медведями? Смотри не увлекайся! Соблазн будет велик… Нет сомнения, что рано или поздно ты разразишься восторженным творением на медвежью тему. Это участь всех арктических корреспондентов, и тебе ее не избежать…

Наш ледокол и «Сакко» подходили к проливу Вилькицкого. В кают-компании собирались к обеду, «доминисты» в своем уголке гремели костяшками.

— Медведь! — завопил страшный голос с палубы.

Все бросились к иллюминаторам. Метрах в тридцати, у края льдины, стоял матерый зверь с густой желтоватой шерстью. Задрав длинную морду, хозяин полярных льдов глядел на черное дымящееся чудовище. Мазурук с винчестером выскочил на палубу. Поздно! Будто почуяв опасность, медведь мгновенно соскользнул в воду.

Вскоре я отправил небольшую корреспонденцию для «Последних известий по радио». Вечером мы оказались у мыса Челюскин и в суете прозевали московскую передачу, но на другой день мне принесли радиограмму. «Растроган встречей с медведем, передай ему привет, предсказание сбылось», — торжествовал мой друг Миша.

Ледокол стоял в проливе Вилькицкого, близ выхода в море Лаптевых. Оно было свободно от льдов, и «Сакко», погудев на прощание, самостоятельно продолжал плавание к устью Колымы. Мы находились у семьдесят восьмой параллели, против мыса Челюскин, самой северной оконечности Европейско-Азиатского материка.

Туман приподнимался, открывая мыс Челюскин. На невысоком скалистом берегу выстроились домики полярной станции. Бдительным стражем возвышался сорокапятиметровый маяк. Полоса льда тянулась вдоль побережья. Грянул пушечный выстрел — полярники салютовали ледоколу.

— Откуда на Челюскине артиллерия? — спросил я у Минеева.

— Там есть старинная пушчонка. В туманную погоду выстрелами сигнализируют судам, что берег близко.

С полярной станции привезли подарок — белых медвежат Свирепого и Тихонького, взятых во время недавней охоты. Их устроили на палубе. Свирепого посадили на цепь, а его братца, с умильной и доверчивой мордочкой, привязали веревкой: малыш, дескать, никуда не денется. Но в первую же ночь незримо для вахтенных Тихонький перегрыз привязь, полез за борт, плюхнулся в родную стихию — и поминай как звали! Оставшись в одиночестве, Свирепый пришел в ярость; он пытался освободиться от ненавистной цепочки, с хриплым ревом бросался на людей, приносивших ему пищу. Пришлось перевести его в клетку. Медвежонок остервенел пуще прежнего, метался из угла в угол и протяжно рычал, не давая людям покоя ни днем, ни ночью, а к пище не притрагивался. С первым попутным судном его отправили в зоопарк.

Две недели ходил наш ледокол проливом Вилькицкого, проводя транспорты с запада в море Лаптевых, и шесть раз миновал мыс Челюскин. Над проливом барражировали самолеты, их штурманы сообщали по радио обстановку. Там, где недавно море было свободно, сплотились непроходимые льды. Но вот ветер с материка усилился, белые поля тревожно задвигались. Ледоколы повели одиннадцать судов — последний караван с запада.

В море Лаптевых бушевал шторм, шквальный ветер вздымал пенистые бугры. За флагманским ледоколом шли транспорты, земснаряды, катера для арктических портов. Тяжко доставалось маленьким судам. «У нас полно воды!» — кричали в рупор с ближнего катера. Его взяли на буксир.

За сотни миль от нас, во льдах Центрального Полярного бассейна, дрейфовал в то время пароход «Георгий Седов». На борту его было лишь пятнадцать арктических моряков во главе с молодым капитаном Константином Бадигиным. Необычайный дрейф начался в 1937 году в море Лаптевых, у семьдесят пятой параллели.

Пятнадцать седовцев превратили свое судно в плавучую лабораторию. Их научные наблюдения в Центральной Арктике представляли большую ценность, дополняя исследования станции «Северный полюс». За два года дрейф отнес «Седова» почти к восемьдесят седьмой параллели; только двести миль отделяли седовцев от полюса.

Папанин пригласил начальника радиостанции:

— Вызовите на четырнадцать часов «Седова», буду говорить с капитаном Бадигиным.

За пять минут до назначенного срока радиостанция ледокола стала посылать в эфир позывные «Седова». Дрейфующее судно немедленно откликнулось.

— Что у вас нового? Какая ледовая обстановка? — спросил Папанин.

— Вокруг сплошной торосистый лед, но временами видно «водяное небо» — где-то далеко есть разводье, — сказал Бадигин. — Арктическое лето чувствуется и у нас: с середины июня началось бурное таяние, в центре ледяных полей возникли большие озера, наши товарищи нередко путешествуют там на лодках.

— А как идут научные работы?

— Регулярно продолжаем наблюдения — астрономические, магнитные, метеорологические, измеряем глубины океана, собираем планктон.

— Люди чувствуют себя хорошо?

— Отлично! Вторая полярная ночь еще крепче сплотила наш коллектив.

Дрейф седовцев продолжался двадцать семь месяцев. Судно прошло через области, где не бывала ни одна экспедиция. В начале 1940 года флагманский ледокол пробился к восемьдесят первой параллели, между Гренландией и Шпицбергеном, и вывел «Седова» из льдов.

В порт Тикси мы прибыли ранним утром. Ледокол встал на рейде. В бухте собралось пятнадцать судов. Вдоль пологого берега протянулся растущий поселок: бревенчатые дома, общежития, палатки. В небольшой бухте слегка покачивались краснокрылые летающие лодки авиалинии Якутск — Тикси.

Расположенный близ дельты Лены, почти в центре Северного морского пути, Тикси становился одним из главных арктических портов. Прибывающие морем товары для Якутии здесь перегружали на речные суда. Многоводная Лена связала Тикси с Якутском, золотыми приисками, Сангарским угольным бассейном, дающим топливо арктическому флоту. Население поселка исчислялось уже тысячами.

— А недавно тут была мертвая пустыня, — заметил капитан Велоусов. — Шестидесяти лет не прошло после трагедии Де Лонга…

Льды раздавили «Жаннетту», судно американской экспедиции Де Лонга, далеко к северо-востоку от Тикси. Путешественники двинулись по льду к Новосибирским островам, рассчитывая оттуда добраться до материка. У них было пять саней и четыре шлюпки; в трое саней запрягли собак, остальные пришлось тащить людям. Спустя три месяца ослабевшие, обмороженные и больные путники кое-как добрели к дельте Лены. Незнание сибирского побережья погубило их: они пошли на юг, в безлюдье, а не на запад, где могли повстречать якутов-промышленников.

Истощенные длительной голодовкой, лейтенант Де Лонг и его спутники едва влачились. Они ограничили себя суточным пайком: пятнадцать граммов спирта или ложка глицерина с горячей водой. Когда иссякли спирт и глицерин, люди питались отваром кустарниковой ивы и кожей своих сапог. Они уже не могли двигаться и сознавали, что обречены на мучительную, медленную смерть. Первой жертвой пал матрос Эриксон, за ним аляскинский индеец Алексей. Де Лонг кратко записывал: «Страшная ночь». «Иверсен умер рано утром». «Ночью умер Дресслер». «Бойд и Герц скончались ночью. Коллинс умирает». Это была последняя запись — на сто сороковой день после гибели «Жаннетты». Спустя пять месяцев возле трупа Де Лонга нашли его дневник…

Над могилой путешественников возвышается крест с надписью «Памяти двенадцати офицеров и матросов с американского парового судна «Жаннетта», умерших от голода в дельте Лены в октябре 1881 года».

Вспоминая о трагической участи американских моряков, мы шли по широкой улице поселка Тикси. Из детского сада выбежала ватага ребятишек и с веселым гомоном бросилась врассыпную.

Грузчик с геркулесовским телосложением перехватил на бегу девчурку лет пяти и усадил себе на плечо. Обхватив голову великана в красной чалме, малютка встряхивала смешными косичками: «Ой, дядя Васильич! Ой, боюсь!» Вокруг воробушками прыгали и щебетали ее подружки. Одна, осмелев, ухватилась за рукав дяди Васильича: «И меня, и меня!» В недавней пустыне подрастало новое поколение. Сотни тиксинских детишек родились в этом полярном поселке; они еще не видели железной дороги, но отлично знали корабли, самолеты, вездеходы.

Гостей пригласили в клуб. Выступали тиксинские певцы, музыканты, танцоры…

В полночь протяжные гудки внезапно вызвали нас на берег. Там ожидал катер с ледокола. Второй штурман торопил:

— Не мешкайте, садитесь!

— Почему такая спешка?

— Идем к Тихому океану, в бухту Провидения.

Сквозное плавание через весь Северный морской путь! Мы повторим рейсы «Сибирякова» и «Челюскина», пройдем между Чукоткой и Аляской; снова я побываю в бухте Провидения, увижу Берингов пролив…

Спустя полчаса наш ледокол взял курс к проливу Санникова, к Восточно-Сибирскому морю.

ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ МИЛЬ В СКВОЗНЫХ ПОХОДАХ

Три моря Советской Арктики остались позади: Баренцево, Карское и Лаптевых. На пути к Тихому океану оставалось пересечь еще два: Восточно-Сибирское и Чукотское. Флагманский корабль форсировал льды пролива Санникова.

— До чистой воды не более трех миль, но достанутся они нам нелегко, — сказал Белоусов.

Ледокол с полного хода взбирался на мощное поле, подминал и давил его, но через минуту-две застревал в густом месиве обломков. Снова стучала ручка машинного телеграфа: «Задний ход». Немного отступив, ледокол на полной скорости устремлялся вперед и рушил очередную преграду… Три мили потребовали двенадцати часов напряженного труда вахтенных. На палубу взбегали потные, покрытые угольной пылью кочегары, широко раскрыв рот, жадно вдыхали свежий воздух и слегка ошалелыми глазами мерили^{1} расстояние, оставшееся до разводья.

Капитан спустился в кают-компанию бледный и осунувшийся, но, как всегда, подтянутый, чисто выбритый.

— Вошли в Восточно-Сибирское море.

Месяц миновал, как мы оставили Кольский полуостров. Многие суда уже возвращались в Архангельск и Мурманск, забирая по пути арктические грузы. На востоке разгружались караваны из Баренцева и Белого морей. Яна, Индигирка, Колыма становились, как и Лена, оживленными транспортными артериями.

И вот — Чукотское море, последний этап Северного морского пути. Над побережьем сгустился туман, серая мгла скрыла мыс Шмидта, Ванкарем, Колючинскую губу — зловещую ловушку самолетов и кораблей.

К далекой этой окраине не так давно было приковано внимание миллионов людей. В нескольких десятках миль севернее нашего курса покоится на дне Чукотского моря раздавленный льдами «Челюскин». Сюда слетались посланные родиной героические пилоты. Они опускались в ледовом лагере и вывозили на берег людей. Лишь пять лет прошло с того времени. В морях, где с величайшей осторожностью пробивался сквозь льды одинокий «Челюскин», теперь уверенно идут десятки советских судов.

Под утро ледокол вступил в Берингов пролив. Я стоял на носовой палубе, всматриваясь в горизонт. Было пасмурно. Третий раз журналистская жизнь привела меня к морской границе Советского Союза и Соединенных Штатов Америки, третий раз за пять лет. Первое путешествие из Москвы к Берингову проливу проходило по восточному маршруту — через Владивосток и Камчатку. Во втором путешествии к рубежу Азиатского и Американского материков я двигался на запад: Москва — Париж — Гавр — Нью-Йорк — Сиэтл — Фэрбенкс — северо-западное побережье Аляски. Так замкнулась «кругосветка» протяжением почти тридцать тысяч километров. Теперь я снова видел темно-свинцовые воды Берингова пролива, достигнув его с севера — по великой водной магистрали Арктики. Четвертого пути сюда нет; Северо-западный проход, вдоль побережья Аляски и Канады, не используется для транспортного мореплавания. Мне посчастливилось изведать все три возможных маршрута.

Впереди возникли зыбкие контуры земли. Она казалась расплывчатым облаком, спустившимся к самому морю. Белоусов, высунувшись из рубки, нащупывал биноклем горизонт.

— Диомиды? — нетерпеливо крикнул я.

— Большой Диомид — наш, советский, а за ним — американский Малый Диомид, — отозвался Михаил Прокофьевич тоном человека, наблюдающего давно знакомый пейзаж.

Как занавес грандиозной сцены, на западе медленно поднимался туман. Из морской пучины, кипучей и пенной, вырастали мрачные отвесные скалы. Черные и темно-багровые утесы с изумрудными мшистыми пятнами беспорядочно теснились, не давая жизни ни деревцу, ни кустику. Волны яростно бились у подножия каменных великанов и рассыпались с бессильным клокотанием.

То был крайний северо-восточный уголок Советской страны. Где-то за грозными скалами скрывался Уэлен.

Мы шли на юг, удаляясь от Полярного круга. Каменистый барьер Азиатского побережья, изрезанного заливами и бухточками, то исчезал, то вновь появлялся в неясных очертаниях. Эхо вернуло протяжный гудок. Берег словно оборвался. У входа в узкие «ворота», как бессменный часовой, возвышался остроглавый утес, потоки источили его склоны. Ледокол входил в бухту Провидения. Ее фьорды — надежное пристанище от штормовых ветров и исполинских волн Тихого океана.

Но я не узнал Провидения. Панорама северного городка преобразила былую пустыню. На береговой подкове бухты весело дымились трубы домов. Вот здесь, близ берега, где пять лет назад чернела пирамида угля, выстроились у причала суда, громыхали транспортеры, подающие топливо. Там, где я впервые увидел чукотскую ярангу, блестели стекла парников. На каменистой площадке, отвоеванной у гор, возникла улица. Была мертвая, почти безлюдная бухта, забытый уголок земли и моря. Пришли советские люди — изыскатели, инженеры, строители — и за два-три года создали городок с тысячным населением, арктический порт двух океанов — Ледовитого и Тихого.

Три девушки спускались по горной тропе, неся на плечах круглые плетенки. Из-под бледно-зеленых листьев салата выглядывали сочные помидоры с красной лакированной кожицей, изумрудные огурчики, алые пучки редиса. Арктические агрономы победили природу. «У нас будут свои овощи», — утверждали энтузиасты. Многие сомневались: «Овощи — на краю Чукотки?» Но в первое же лето парники и теплицы Провидения дали пятнадцать тысяч огурцов, помидоры, лук, редис, салат, «Если и дальше так пойдет, будем экспортировать наши овощи на Камчатку и Сахалин», — шутили новоселы.

На белесой вершине медленно передвигались человеческие фигурки: геологи исследовали новые горные источники. К порту тянули водопроводные трубы.

Рядом с ледоколом встало громоздкое судно — китобойная матка «Алеут». Ее «детеныши», маленькие и быстрые китобойцы, промышляли в Анадырском заливе. «Алеут» источал тяжелые запахи. На просторной палубе, скользкой от воды и крови, мастера в брезентовых костюмах и высоких резиновых сапогах ловко распластывали кривыми ножами китовые туши, отделяя внутренности от жира и багрового мяса. Готовясь к подъему добычи, с кормы спустили стальные тросы лебедок: китобоец «Авангард» приволок на буксире двух китов. Флотилия вела счет шестой сотне животных, добытых за летние месяцы в Беринговом море. В бухте Провидения «Алеут» пополнял запасы топлива и пресной воды. Механизация порта еще не закончилась. Коренастые здоровяки, ритмично взмахивая лопатами, подавали уголь на ленты транспортеров, бежавшие к бункерам судна.

Наблюдая сноровку грузчиков, трудно было поверить, что эти чукчи и эскимосы лишь нынешним летом познакомились с непривычным делом. Впрочем, мы знали, что коренные жители Чукотки, прирожденные охотники-зверобои и оленеводы, показали себя способными водителями промысловых судов, механиками, строителями. Над горами и тундрой полуострова летали чукчи-пилоты. Их сестры работали учительницами и фельдшерицами, ведали детскими садами и интернатами. У чукотского народа появилась своя интеллигенция.

Курс ледокола лежал на юг, к бухте Игольной, где геологи открыли залежи топлива. Тихий океан был спокоен. Невдалеке от побережья Анадырского залива появились сверкающие фонтаны. Вокруг шныряли быстрые китобойцы из флотилии «Алеута». Вдруг, к нашему удивлению, на горизонте всплыли две подводные лодки с красными флажками на корпусе. Лодки держались неподвижно, будто выжидая. Минуты через три мы поняли, что это… убитые киты. Их накачали воздухом, чтобы туши держались на плаву, и установили отличительные флажки. Время от времени китобойцы собирают всю свою добычу и буксируют ее к «Алеуту».

В маленьких домиках бухты Угольной жило около ста человек. Попутно с промышленной разведкой они добыли тысячи тонн угля.

К ледоколу подошла шаланда, с нее перегрузили несколько тонн. Кочегары щупали черные куски, похваливали: «Хорош уголек!»

Скрылись за кормой воды Берингова пролива. Обогнув мыс Дежнева, мы вернулись в Ледовитый океан. Ледокол повторил походы «Сибирякова» и «Челюскина», оставалось пройти Северный морской путь в обратном направлении — по маршруту «Литке».

Ветры с материка далеко отогнали льды. В пути на запад мы почти не встречали препятствий. Корабельные коки шутливо ворчали: «Почему не предупредили нас, чтобы запастись льдом? Теперь только и гляди, не попортились бы продукты при этакой погодке!» 8 сентября ледокол миновал пролив Санникова, 10-го прошел мимо мыса Челюскин, а спустя еще два дня стал на якорь в бухте Диксон.

Круглые сутки слышались глухие удары по сваям, урчание механизмов, раскатистые взрывы. Бегали мотовозы и электрокары. Воздвигались жилые дома. На Диксоне сооружался центральный порт западной части Арктики. Сюда заходили ледокольные пароходы, доставившие грузы на полярные станции, и гидрографические суда. Полярная морская дорога обставлялась: десятки маячных огней зажглись на островах и побережье Ледовитого океана.

Навигация шла к концу, корабли покидали Арктику. Сто четыре судна побывали тем летом в водах Северного морского пути, одиннадцать совершили сквозное плавание между двумя океанами.

Флагманский ледокол приближался к Кольскому полуострову. Оставались последние десятки из восьми тысяч миль нашего морского похода. За девять недель мы дважды проделали сквозное арктическое плавание; впервые Северный морской путь был пройден за одну навигацию в оба конца.

Нам не пришлось испытать невзгод, выпадавших на долю многих экспедиций. Мы видели, как советские люди покоряют огромную северную страну, видели волнующую романтику арктических будней. Геологов, открывающих за Полярным кругом ценнейшие природные богатства. Самоотверженных моряков, пилотов, ученых. Чукчей за штурвалом самолета. Нежные овощи, выращенные в зоне вечного холода. Растущие города, клумбы, больницы и интернаты в недавнем царстве белого безмолвия. Чукотские школы, где учились будущие механики и руководители колхозов, педагоги и зоотехники, врачи и литераторы — творцы новой жизни.

Переваливаясь на крутых валах, ледокол подходил к Мурманску. Порывистый ветер вздымал седые волны.