В диком краю (Дневник мирных приключений на Аляске)

Жители Сьюарда приветливы без тени навязчивости, к тому же они, несмотря на то что их страна отдалена от большого света, отличаются чрезвычайной широтой взглядов. Я не считаю провинциализм неизбежным пороком дальних поселений. Жители Аляски - живые, предприимчивые, смелые люди. Они крепко стоят на собственных ногах. Да почему бы и нет? Здесь ведь нет сбивающей с толку путаницы современного общества. Человек собственными руками добывает из земли чистое золото, никому не подчиняется. Это великая страна, она намного лучше всех, какие я знаю. Впрочем, портрет этого глухого северо-западного городишки в таких радужных красках не иначе как реакция на одинокую жизнь на острове!

Мы приехали в подходящий момент для того, чтобы увидеть Сьюард другими глазами, и только благодаря нашей вере в Аляску решили, что ни в коем случае нельзя считать его настоящим и типичным для Аляски городом. "Тихоокеанский Нью-Йорк", как его горделиво величает литература, выпускаемая местной Торговой палатой, насчитывает примерно пятьсот жителей; это наиболее цепкие остатки из той гораздо большей массы людей, которые когда-то поверили в реальность обещаний правительства о постройке железной дороги в глубь страны. История злоключений жителей Сьюарда способна вызвать возмущение, пока не вспомнишь, что Сьюард был построен не для промышленности, а для торговли и потом случайный поворот судьбы заставил многих вместо прибыли подсчитывать убытки. Здесь нет никаких природных ресурсов, которые можно было бы разрабатывать, и, следовательно, нет и промышленности.

Сьюард распланирован в расчете на рост и оборудован для торговли. План города украшен широкими улицами и нумерованными зданиями, хотя в действительности здесь видны только пни, торчащие среди диких зарослей шиповника. Центр застроенной части города, где проходит одна улица протяженностью в два квартала, вполне современен:

с электрическим освещением, с бетонированными мостовыми. Превосходные магазины, два банка и несколько маленьких гостиниц, пекарня, которую возглавляет мастер из нью-йоркской пекарни Уорда, и салон французского парикмахера из Букингемского отеля. В городе, есть хорошая средняя школа, больница и церкви всех родов. Отсутствует публичная библиотека, но, по-видимому, это не слишком ощущается. Сьюард - торговый город, и здесь преобладают торгашеские взгляды, реакционная узость мысли по отношению к современным проблемам и трепет перед угрозой организации рабочих масс. Забастовка трех разносчиков местной газеты привела несчастного дурня-издателя в панический страх перед заговором ИРМ (ИРМ (Индустриальные рабочие мира) - профсоюзная организация США, сыгравшая большую роль в истории американского рабочего движения. С 1910 по 1916 год ею проведено более 120 стачек, в которых участвовало свыше 300 тысяч рабочих. В период первой мировой войны она возглавляла ряд массовых антивоенных выступлений американского рабочего класса, разоблачала предательскую деятельность реакционных профсоюзных лидеров.).

Но это вызвало смех даже в Сьюарде. Худшее в Сьюарде - это сам город, лучшее - сильные люди, которые попали сюда случайно или находятся проездом, возвращаясь с большой Аляски.

Второе декабря было посвящено закупкам. Я приобрел все виды рождественских товаров, елочные игрушки, угощение, мелкие подарки для Олсона, но ничего для Рокуэлла. Нам с ним придется обойтись на этот раз без подарков. Потом опять писали письма. Гравюра, которую я вырезал на дереве, оказалась совершенно негодной, когда я увидел оттиски.

На третье декабря у меня все еще оставалось столько корреспонденции и разных дел, что мы задержались на весь день; я вставил Броунелу дверную раму и провел у него весь вечер. Пришел и тот славный малый почтмейстер, и мы превосходно провели время, по очереди исполняя разные песни. Почтмейстер отлично спел "Наш учитель миштер О'Тул". День я провел за письмами и выслушиванием городских сплетен...

У нашего старика, оказывается, редкая репутация благодаря его честности, правдивости и прочим бесценным качествам.

Истинное наслаждение жить в стране, где люди сохраняют в себе достаточно живости, чтобы не принимать чужую бойкость за оскорбление, где предприимчивость настолько общая черта, что не вызывает подозрений, и где считается правилом не лезть не в свое дело.

Четвертого декабря мы решили отправиться на Лисий остров. Два часа ушло на то, чтобы завершить дела в Сьюарде и погрузиться. С лодкой нам помог Броунел. Мотор, конечно, артачился минут пятнадцать, а потом (уже не "конечно") прекрасно заработал. Проехав с четверть мили, я узнал, что Рокуэлл оставил наши часы на снегу близ избушки Олсона. Пришлось вернуться. К счастью, Броунел заметил нас и принес часы.

СТРОГАЛЬЩИК

Поездка прошла быстро, без особых происшествий. Близ Каиновой Головы начался снег, и хотя он скрыл от нас остров, но я курс знал. Посреди пролива мотор заглох, но после десятиминутной возни опять пошел и работал, пока мы не повернули в нашу бухту. Тут начались перебои, и мне пришлось все время заводить его. Все же он дотащил нас на расстояние примерно тридцати сорока футов от берега и здесь окончательно испустил дух по милости снега, который к этому времени основательно намочил и мотор, и нас самих. Мы выгрузились, с большим трудом втащили лодку на берег и перевернули ее. В этот вечер я был так измучен, что сразу улегся, оставив Рокуэлла одного за рисованием. Вот мы и снова на Лисьем острове.

ГЛАВА VII

ДОМА

Пятое декабря, четверг (продолжение)

В этот первый день после возвращения стоит мягкая, дождливая и снежная, сонная погода. Я немного поработал и решился взглянуть лишь на одну картину - на "Сверхчеловека". Она оказалась в самом деле великолепной. Небо на ней освещено как бы северным сиянием, а сама фигура живет. В конечном счете жизнь есть то, что человек видит; ее он старается удержать в памяти и воспроизвести средствами искусства. Для этой цели он использует любые возможности, стараясь преодолеть все, что его сковывает. Если б только можно было стать действительно свободным, таким свободным, чтобы преодолеть пределы изображения и воплотить его в бытие, приняв очертания своего пророческого видения о высшем назначении человека! Гигантская фигура, разорвав тесное кольцо облаков, окружающих землю, устремляется ввысь, в бесконечные пространства ночи, с сияющим лицом, с руками, простертыми, чтобы обнять далекие миры! Этим духом проникнут, в этом движении изображен сверхчеловек. Итак, я не могу пожаловаться. Теперь снова за работу. Пока новая почта попадет в Сьюард, а тем более сюда, пройдут недели.

Шестое декабря, пятница

Читаю книжечку о Дюрере (В 1520 году А. Дюрер совершил поездку в Нидерланды. Дневник, который он вел во время поездки, дает интересные материалы для характеристики взглядов художника и нидерландских нравов того времени. Цитируется по русскому переводу книги: А. Дюрер. Дневники. Письма. Трактаты. Т. 1, Л.-M. Изд-во "Искусство", 1957, стр. 110.). Какая великолепно развитая цивилизация существовала в средние века, несмотря на все ее недостатки! С точки зрения людей, разделяющих мои интересы, не может быть более убедительного подтверждения превосходства той эпохи над нашей, чем роль художника и ученого в обществе. Цитирую дневник Дюрера (о банкете у антверпенского бургомистра) :

"и была серебряная посуда, и другие ценные украшения, и самые дорогие кушанья. Были там также все их жены. И когда меня вели к столу, то весь народ стоял по обеим сторонам, словно вели большого господина. Были среди них также весьма примечательные люди с именем, которые все с глубокими поклонами скромнейшим образом выражали мне свое уважение. И они говорили, что намерены сделать все, сколько возможно, что, по их мнению, может быть мне приято. И когда я сидел там, окруженный таким почетом, явился посол Совета Анторфа с двумя слугами и преподнес мне от имени господ Анторфа четыре кувшина вина, и они велели ему сказать, что хотят почтить этим меня и изъявляют свое расположение. За это я выразил им нижайшую благодарность и нижайше предложил свою службу. Затем пришел мастер Петер, городской плотник, и преподнес мне два кувшина вина с предложением своих услуг. Так что мы весело провели время, и поздней ночью они весьма почтительно провели нас с факелами домой".

О страна фарфоровых ванн! Человеку достаточно лишь отбросить все, чем сегодня определяется уровень цивилизации, чтобы убедиться, что вся его собственная культура вполне может сопровождать его в глухие дебри и при всех жизненных невзгодах оставаться при нем ничуть не менее утонченной.

Мерилом цивилизации нельзя считать ни соотношение бедности и богатства, ни наличие монархии, республики или даже свободы, ни то, как мы работаем - руками или применяя рычаги. Таким мерилом может быть лишь окончательный плод всего этого в совокупности - произведения искусства, неизгладимые письмена человеческого духа. Некролог сегодняшней Америке, без сомнения, уже написан где-то в бедной мастерской какого-то безвестного страждущего и борющегося человека. И это все, что узнают о нас потомки.

ВСТАВАТЬ!

Буря, которая свирепствует сегодня ночью, побила все прежние рекорды. Налетая с северо-запада, она громоздит друг на друга волны в нашей бухте. Окна покрыты слоем соли. И тонны поднятой в воздух воды облаками плывут с залива, скрывая горы от подножия до середины. Под ударами ветра гнутся балки, куски льда, неизвестно откуда, с грохотом обрушиваются на избушку.

Висящие под потолком холсты раскачиваются и хлопают, и вообще ветер гуляет по всей избушке, как ему вздумается. Шумно, холодно и неуютно до смешного, и мы с Рокуэллом действительно смеемся. Зато дрова у нас в изобилии, потому что сегодня мы напилили еще.

Ветер поднялся вчера перед сном. Где-то среди ночи погасла печка, потому что, когда я проснулся в два часа, в комнате было уже очень холодно, а ветер усердствовал. Не поскупившись на керосин, я разжег огонь и снова отправился на покой. Человек легко переносит холод в короткие промежутки времени. По много раз в день я стоял раздетый на ветру и моментально согревался, едва входил в натопленную избушку. Сегодня пек хлеб, и он удался на славу. Еще рисовал, дрожал от холода, писал, а вечером хочу сделать набросок картины "Жребий богов". Только что поспел наш ужин, и бесчеловечно держать двух голодных промерзших смертных вдали от их кукурузной каши.

Седьмое декабря, суббота

Поздно! Теперь, когда у нас есть часы - я стащил их в Сьюарде,- мы живем, точно соблюдая время. Часы я поставил по приливу, отметив уровень подъема воды на свежевыпавшем снегу. Мы встаем в половине восьмого. Солнце в это время еще не взошло, но уже вполне светло. Быстро готовится и съедается завтрак. Чтобы как следует разогнать кровь по жилам для хорошего трудового дня, мы выскакиваем из дому и бодро начинаем рубить, колоть и пилить на великолепном ледяном северном ветру. Затем я принимаюсь писать. Я таки выжил беднягу Олсона, но заглаживаю вину тем, что отправляюсь к нему, сам, как только стемнеет и писать уже нельзя.

Сейчас одиннадцать ночи, и мне полагается еще почитать. Ух, какой холод! Ветер разгулялся до бури. А как я намучился прошлой ночью! Четыре раза вставал, чтобы подкормить прожорливое пламя. И все равно вода в ведрах заледенела. Но мы не можем допустить, чтобы дом промерзал, потому что все наши запасы не защищены. Что, если замерзнет рождественский сидр и разорвет посуду! Я писал сегодня на воздухе... в тапочках! И уж конечно, держался до последнего момента. Любовь к холоду - признак молодости. И нам по душе он, пробуждающий.

Восьмое декабря, воскресенье

Бревенчатые избушки, проконопаченные мхом, должно быть, очень хороши в тропиках. Я совсем закоченел. Бумаги на рабочем столе приходится прижимать грузом, чтобы они не разлетались по всей комнате. А ветер прямо ледяной.

Зверски, отчаянно холодно. Олсон говорит, что холоднее в эту зиму уже не будет. Разумеется, на самом-то деле мы не так уж страдаем. Печка раскалена докрасна, и можно устроиться подле нее на любом расстоянии, и в постели тепло, мерзнем только под утро. С вечера я придвигаю кувшины с пивом и сидром поближе к печке, наполняю топку до отказа, наваливаю на постель все одеяла и верхнюю одежду и засыпаю безмятежным сном.

Буря продолжает свирепствовать, к счастью, не в полную силу. Этим утром мы с Рокуэллом в быстром темпе справились с домашними делами и потом лазили на низкий хребет. Снег в лесу образовал твердую корку и потому хорошо выдерживал нас, так что мы продвигались легко и очень скоро взобрались на гребень. Какой великолепный вид оттуда - голубые, золотые, розовые краски! Мы поглядели вниз на мыс и увидели, как через него перекатываются волны; поглядели на море - над ним кружился снег, сдутый с суши; водяные брызги и туман клубами поднимались к солнцу; а солнце, прекрасное солнце, светило прямо на нас. Мы сделали несколько снимков, а потом с онемевшими руками и ногами помчались по склону вниз, играя в "погоню медведя за человеком". Рокуэлл так раскраснелся, что любо было смотреть. Ему очень понравилась наша маленькая экскурсия.

Остаток дня мы работали. Я натянул и загрунтовал три больших холста ненавистное занятие. Писал, пилил дрова; срубил дерево, а ветер понес и зацепил его за другое, так что теперь оно повисло и ни туда ни сюда. Вот, пожалуй, и все. Опять одиннадцать часов и пора ложиться. Ночь красивая, несмотря на все страсти. Молодой месяц вот-вот закатится.

Девятое декабря, понедельник

Дует сильнее, чем прежде, и стало еще холоднее. Весь день голубое небо было скрыто пеленой тумана и летящих брызг. Залив кипит и дымится, по нему несутся гигантские волны. Действительно ужасная погода. Олсон вечером рискнул предсказать, что это высшая точка зимы. Но я теперь знаю Олсона. Сегодня утром я срубил еще одно дерево, чтобы освободить вчерашнее, и оба упали с грандиозным треском. После этого мы взялись за пилу и заготовили дров еще на день.

К вечеру зашел Олсон и поделился с нами воспоминаниями о первых днях Нома.

- Один человек,- начал он,- бежал с китобойного судна, которое остановилось набрать воды где-то у северного берега Аляски. В Сан-Франциско его обманом завербовали в матросы, хотя вообще он был портной. С помощью эскимосов он стал пробираться вдоль побережья и наконец пришел в Ном. Это была деревня, из которой ушли все мужчины. Одна женщина приняла его к себе. Звали ее Мэри, англичанка. Эта женщина слыхала, что на Юконе нашли золото, вот она и спрашивает того человека, не старатель ли он. Тот отвечает: да, мол. Тогда она говорит: "Пойдем" - и привела его к ручью, а там все дно так и блестит самородками. На самом деле этот портной ничего не понимал в золоте. Он оставил все, как было, а сам отправился дальше вдоль побережья и наконец попал в Сент-Майкл. Там портной встретил миссионера и одного молодого парня, который приехал на Аляску с партией старателей. С этими двумя он воротился на лодке в Ном. Вы, конечно, слыхали всякие истории о том, как они туда попали, но, верьте мне, я собственными глазами видел их лодку, она и до сих пор лежит там на берегу. Ну ладно, приезжают они и видят золото, и опять никто ничего не может сказать точно. Тогда один из них отправился за человеком из старательской партии, с которой тот парень приехал на Аляску. Старателя привезли наконец, и он подтвердил, что золота много. Сразу застолбили участки и начали работать. Но слух о золоте расходится быстро - тотчас понаехали другие. Старатель из той первой партии написал законы, как добывать здесь золото, и их стали применять. Я был в то время на Юконе.

Как только до нас дошел слух о новых находках, я спустился вниз по реке и попал в Ном осенью, через год с небольшим после открытия золота. В это время там уже народу было полно.

МУЖЧИНА

Какие-то люди начертили план города и стали продавать участки. Я купил участок в северо-западном углу квартала. Там была тундра (тундра - это сырая оледеневшая трава, в которой нога утопает по щиколотку). На моем участке оказалась палатка и немного строительного леса, я купил и их заодно. В один прекрасный день прихожу с прииска домой и вижу, что и палатку, и лес украли. Пришлось купить бревна на каркас для новой палатки. Выложил я тридцать долларов, то есть по пятьдесят центов за фут. В это время в Ном повалил народ всякого сорта. Те, у кого были заявки, часа за два намывали золота из ручья до пяти тысяч долларов. В песке его попадалось столько, что лотка, бывало, не поднимешь.

Потом кто-то забрался в мою палатку и обчистил меня, но, кроме финки, там, можно сказать, ничего и не было. Я занял десять долларов и подрядился за доллар в час на работу. В это время появились два мерзавца - судья и адвокат. Они начали обманным путем отнимать у людей заявки. В открытую говорили, что, как увидишь чьи-нибудь вехи, надо занимать участок, а адвокаты, мол, отсудят тебе больше денег, чем сам заработаешь на золоте. Человеку без денег не стоило и пытаться удержать свою делянку. А сброд-то какой собрался! Шулера, жулики, аферисты, мужчины и женщины всякого пошиба. И жили-то по-чудному. Только золото в голове. Бордели не закрывались, грабежи среди бела дня. Мужчины, ложась спать, клали рядом ружье, а уж если стреляли, то чтоб убить. По ночам в палатках грабители усыпляли людей хлороформом. В то время там были тысячи людей. Если посмотреть издали, казалось, они роятся на берегу, как мухи. Всю землю перевернули из-за этого золота. Весь берег на десять миль в обе стороны от Нома срыли лопатами и покидали в море. В индейской деревне копали до тех пор, пока все дома не повалились, даже кладбище все разрыли.

ЖЕНЩИНА

Так звучит рассказ Олсона. История его жизни, как мне сказал один из старожилов Сьюарда, действительно могла бы быть историей Аляски. Поскольку Олсону вечно не везло, он побывал буквально всюду и все перепробовал. Я поступил несправедливо, сократив его рассказ о Номе. Его воспоминания полны таких личных деталей. Он помнит все, что говорилось при любой ситуации. Насколько я знаю Олсона, в своих рассказах он никогда не отступает от собственного характера независимо от того, являлся ли он главным или побочным участником излагаемых событий.

Я бы не посвятил все свободное время этой записи, если бы на моем счету сегодня не было уже доброй порции работы, включая набросок новой картины, настолько живой, что остается только скопировать его. Это "Северный ветер". После прошедших четырех дней я, без сомнения, могу авторитетно высказаться об этом диком северном принце.

Одиннадцатое декабря, среда

Вчера у меня был слишком мрачный день, чтобы рискнуть писать в дневник. Что касается погоды, то она опять была свирепая, холодная и ветреная; что до работы - не сделано ровно ничего. Навестить в такой день Олсона в его избушке - единственная радость.

Я открываю дверь и вхожу. Он в черной каракулевой шапке сидит подле печки, а две козы полностью завладели помещением. Дойная коза Нэнни - очень привязчивое существо. Она кладет морду Олсону на колени и, когда он чешет ей голову, блаженно жмурится.

- Гляньте, какая у нее милая мордочка,- говорит Олсон,- какие хорошенькие губки.

Несомненно, никто добрее его не относится к четвероногим, впрочем, как нам хорошо известно, и к двуногим тоже. Сегодня погода мягче. Над заливом низко стелется густой туман, но горы великолепно озарены солнцем.

Работа пошла лучше. За прошедший день у меня есть кое-какие достижения: пек хлеб, и хлеб получился красивым, пилил дрова, немного помог Олсону.

Потом мы с сыном устроили славную потасовку. Рокуэлл здорово дерется. Я тренирую его для предстоящих боев, разрешаю ему нападать на меня со всей силой, и, как выяснилось, сила эта нешуточная.

Тринадцатое декабря, пятница

Прервал писание писем, чтобы изобразить эффектное положение облаков, и так у меня идет весь день. Работаю, например, пилой или топором и вдруг, осененный какой-то идеей, кидаюсь к своим краскам. Прекрасная жизнь, и я все больше и больше убеждаюсь, что по крайней мере для меня такая изоляция - не от друзей, а от недружелюбного мира - и есть единственно правильный образ жизни. Энергия моя слишком необузданна, чтобы устоять перед городскими соблазнами. В борьбе или в погоне за развлечениями я лишь впустую, бессмысленно растратил бы силы. А здесь что за мирная гавань! И старина Олсон с его добрым сердцем - последний штрих, придающий этому миру полное совершенство. Никогда не встречал подобного человека. Я не поклонник "живописных простых натур". При ближайшем знакомстве они оказываются обычно чертовски тупыми и грубыми. Я жил бок о бок с разным рабочим людом и не строю никаких иллюзий на этот счет. Но Олсон! У него столько такта и понимания, такая доброта и любезность, что я ставлю его вне всех слоев и классов, туда, где и подобает быть всем настоящим людям.

Нынешний вечер похож на мою картину. Прекрасная погода. Вчера в нашей маленькой бухте было такое затишье, какого можно ожидать лишь в летнюю пору. Голубое небо, теплый воздух, чудный день для работы.

Я превратил набросок "Северного ветра" в лучшую картину на свете. Поставил ее в дверях лицом наружу, и даже с большого расстояния она кажется такой же живой, нет, более живой и ослепительной, чем сама природа. В первый раз я вынес свою картину на яркий свет. Именно так она и должна смотреться.

Прошлой ночью все было спокойно часов до четырех утра. Потом снова налетел ветер, зашумели деревья, крыша заскрипела и застонала. Сегодня тише. Мы начали день рубкой высокой ели диаметром более двух футов. Теперь она лежит подле избушки, как высокий вечнозеленый забор. Дров, которые мы из нее напилим, хватит на несколько недель. Я работал на воздухе над двумя картинами. Но работать очень холодно: сидишь скорчившись в снегу, кровь медленно проходит по согнутым коленям, ноги окаменели, пальцы рук стынут. Но ведь рядом теплая избушка...

Я только что вернулся после колки дров при лунном свете. В дни, когда пишешь с подъемом, домашние работы остаются несделанными.

Если бы можно было точно записать рассказы Олсона! Вчера вечером он вспоминал о своем возвращении из Юкона в Сан-Франциско тридцать лет тому назад, и вот в каком виде эта кучка побывавших во всех переделках прихрамывающих золотоискателей предстала перед цивилизованным миром. Сам Олсон, заросший волосами и бородой годовалой давности, из-за сильной цинги едва передвигался на костылях. Все они были в рабочей одежде, загорелые, обросшие, но свободные духом. А богатство свое они несли на себе в мешках. Золота примерно на семь тысяч долларов. Когда Олсон рассказывает, кажется, что сам все это переживаешь. Слышишь, как хозяйка отеля "Чикаго" в Сан-Франциско, немка, настоящая матрона по виду, говорит им, выставляя сразу на стол все, что нашлось на кухне:

- Вы, сынки, с Аляски, небось некоторые прожили там по многу лет. А как вам жилось, я знаю. Теперь вам, должно быть, до смерти хочется чего-нибудь особенного. Вы мне только скажите, я вам все добуду.

А один здоровый детина и говорит:

- Мне все вспоминается, как мамаша, бывало, готовила капусту. Достань-ка мне кочан побольше да свари для меня одного!

В тот же вечер как были они в своей старательской одежде, так и отправились по мюзик-холлам да выпили еще целое море пива. Девицы, рассчитывая на их щедрость, окликали их со своих порогов и с балконов, напрашиваясь к ним в компанию. Через два дня им выдали в обмен на золото целую кучу денег. Каждый пошел к портному и заказал себе по нескольку костюмов... И так далее.

Еще он рассказал об известном убийстве Кастера. (Речь идет о сражении американских федеральных войск с индейцами племени сиуксов 25 июня 1876 года на берегу реки Литл-Бигхорн. В сражении погиб командующий вооруженной экспедицией офицер Джордж Армстронг Кастер.). А сегодня мы узнали о сообразительности лошадей, о том, как они приводят охотника к забытым капканам. Если переплываешь реку на лошади, направляй ее рукой, держась за шею, но не вздумай хоть чуть потянуть за уздечку, иначе она тут же повернет назад, рискуя утопить и тебя, и себя.

Четырнадцатое декабря, суббота

Почти бесполезный день. Ничего не сделано, кроме домашней работы. Что можно сказать о таком дне? Вечером приходил Олсон и читал нам свое письмо к Кэтлин. Он и тут остался верным себе. Письмо полно милого юмора.

- Она подумает небось, что за старый дурень,- говорит Олсон,- да мне-то что. Я говорю то, что просится на язык.

Он действительно всегда так делает. До известной степени он живет по правилу Блейка: "Всегда говори правду, и низкие люди будут избегать тебя". Некоторые считают Олсона очень грубым и невоспитанным.

Вечером пек хлеб и отпечатал свою эмблему примерно на семидесяти пяти конвертах. День сегодня мягкий и пасмурный. Начал падать легкий снежок. До сих пор этой зимой совсем не было сильных снегопадов. Снег должен бы завалить избушку до самой крыши... Постель ждет меня. Спокойной ночи.

Пятнадцатое декабря, воскресенье

Еще один день, о котором и писать-то не стоит, без него моя жизнь ничего бы не потеряла.

Пора опять посвятить несколько слов Рокуэллу-младшему, который действительно является радостью и украшением нашего общества. Прошло много недель, с тех пор как я в последний раз отмечал его неподдельное восхищение здешней жизнью. И сегодня он все тот же. Часами играет один на воздухе. То он изображает зверя и ползет на четвереньках по стволу срубленного дерева, сворачивая по горизонтальным сучьям, как это делают дикобразы, прячется в ветвях и рычит оттуда. Это может продолжаться и час, и два, и тогда глупые козы разбегаются в панике, а лисицы мечутся взад и вперед по загону. В другой раз он "пасется", с явным удовольствием и совершенно всерьез ест еловые иголки.

Несомненно, играя в какого-нибудь из своих любимых зверей, Рокуэлл полностью вживается в роль. То он носится вверх и вниз по берегу на палочке верхом, как делают четырехлетние дети, вопит что есть мочи, подбирается к самому краю воды и удирает вверх по склону от набегающих волн. Потом я завладеваю им и вручаю ему второй конец пилы. Теперь он работает без устали и не хуже взрослого. Он действительно совсем не утомляется, и работаем мы охотно и так весело, что одно из самых тяжелых хозяйственных дел превращается в удовольствие. Время от времени он, видимо, чувствует одиночество, но если и обмолвится, что хорошо бы еще с кем-нибудь поиграть, то туг же прибавляет:

- Да ну, это я так.

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Не знаю, может ли такое сумбурное воспитание, если его продолжать долго, дать хорошую подготовку для "практической" жизни. Но я твердо убежден, что если предоставить свободно развиваться всем зародышам прекрасного, которые пробиваются в ребенке, дать им спокойно расти вдали от грубого массового воздействия, то результатом было бы не что иное, как полный расцвет человеческого духа; а в стремлении человека к совершенству это высшая точка.

Вот пример того, как развивается его воображение, причем едва ли подобный взгляд надолго сохранился бы у него в атмосфере большой школы. В течение двух или трех лет Рокуэлл называет себя "матерью всех вещей". Это не фраза, а отношение к жизни. Если бы это было кредо какого-нибудь великого поэта, что вполне возможно, то проницательный критик мог бы приписать ему глубочайшее значение для всей современной мысли. У маленького Рокуэлла это неотъемлемая часть его существа, которая выражается в любви к животным от самых свирепых до самых безобидных и ко всему растительному миру. Малейшее проявление жестокости, которую принято считать типичной для мальчиков, глубоко оскорбляет его.

Я далек от того, чтобы считать Рокуэлла редким экземпляром ребенка. Думается, что если жестокость проявляется главным образом при большом скоплении мальчишек, то любовь к животным не менее характерная черта многих тонко чувствующих детей.

Но в одном я совершенно уверен: ничто не делает ребенка таким смешным в глазах детской толпы, чем это самое совершенное и прекрасное отношение некоторых ребят к жизни. Размышляя о воспитании детей и взвешивая преимущества и недостатки той или иной системы, я склонен думать, что никакие благоприобретенные свойства не могут перевесить утрату ребенком этих добрых, антихищнических импульсов.

Семнадцатое декабря, вторник

Случилось однажды, что некий старатель умер и предстал пред вратами рая.

- Тебе чего? - спрашивает его святой Петр.

- Войти хочу, понятное дело.

- А что ты за человек?

- Я старатель.

- Ладно, - говорит святой Петр, - таких у нас до сих пор еще не было, зайди, пожалуй.

Но старатель, едва попав за ворота, сразу же начал переворачивать вверх дном мощенные золотом райские улицы, нарыл повсюду ям, ходов и переходов и привел все в ужасный беспорядок. Наконец у ворот появляется второй старатель.

- Ни за что не впущу,- говорит святой Петр.- У нас уже есть один такой, и мы только и думаем, как бы от него избавиться. Он нам весь рай перерыл.

- Только впусти, - говорит второй старателе-и я обещаю освободить вас от этого парня.

Послушался святой Петр, открыл ему ворота. Второй старатель легко отыскал первого по комьям земли, дождем взлетавшим в воздух там, где тот трудился. Подойдя поближе, второй старатель крикнул приглушенным голосом:

- Слышь, друг! Говорят, в аду напали на жилу!

Старатель тут же бросил работу и помчался к воротам.

- Эй, Петр, отвори, скорей отвори! Выпусти меня из рая, мне надо в ад!

Дневник мой превращается в сборник анекдотов и шуток. С работой у меня сегодня чуть получше, а погода чуть хуже. Льет дождь. Для конца декабря погода держится удивительно мягкая; но вообще-то я и не жду сильных холодов. Сегодня полная луна. Прилив сейчас достигает высшей точки, и юго-восточный ветер гонит воду по пляжу вверх, пока она не затопляет часть берега. Олсон считает, что, если ветер не утихнет, волна сегодня докатится до самой его избушки. Стволы деревьев, вырванных где-то из земли, причудливые, страшные и смешные, трутся о берег, вода вокруг полна плавучего леса и обломков.

Восемнадцатое декабря, среда

На полке за печкой всегда стоит маленькое ведерко с закваской. Кислое тесто делается из дрожжей, муки и воды, которые я развожу до нужной для хлеба консистенции и потом ставлю на неопределенное время. Забирая оттуда часть, я добавляю к остатку только муку и воду, и через короткое время тесто опять годится к употреблению не хуже первоначального. Жители Аляски широко пользуются этим способом для приготовления хлеба и пирожков. Надо добавить лишь щепотку соды и немного воды - и тесто готово. Ветеранов Аляски в шутку величают закваской.

Домик Олсона в Сьюарде удобно расположен на маленьком участке в густо заселенном районе. Я подивился, откуда у него такое богатство - целый дом и участок. И вот какую историю он рассказал мне сегодня вечером. Когда Олсон впервые приехал в Сьюард, он не то построил, не то купил маленькую избушку, стоявшую на берегу в том месте, где сейчас помещается пакгауз. Через какое-то время он отправился на зимние работы в Вальдес, а когда вернулся, избушки не было. Она исчезла, и, сколько он ни искал, нигде не обнаружил даже следа. Но если Олсон чувствует себя оскорбленным, ему нипочем все важные фирмы и государственные учреждения. Он явился к какому-то чиновнику и потребовал:

- Слушай-ка, почтенный. Зима на носу, а я без крова; что вы думаете делать по этому поводу?

Тот ответил: посмотрим, мол, что можно сделать, а пока направил его к чиновнику рангом повыше.

- Мне нужен дом,- сказал Олсон и этому.- Если вы сами не дадите мне лес на постройку, мне придется украсть его у вас.

У меня нет ни дома, ни денег. Зима подходит, и я не собираюсь жить на улице...

В конце концов дали ему какую-то развалюшку для сноса, чтобы он использовал материал, но не велели строиться на берегу. Ведь Сьюард был уже поделен на участки. По кольям и столбам можно было отличить дворы от улицы, и Олсон честь по чести поставил свой домик во дворе, в чьем-то чужом дворе. Владелец участка оказался человеком терпеливым и несколько лет не трогал Олсона, но в один прекрасный день он все же потребовал, чтобы тот убрал свой дом с его земли. И вот Олсон как-то ухитрился перетащить избушку на самую середину улицы, где она удачно поместилась между тремя пнями. Некоторое время все шло хорошо, пока не наступило лето. Городская администрация Сьюарда решила подремонтировать улицу и послала бригаду корчевать пни.

- Если вам платят за корчевку пней, вы можете за те же деньги передвинуть и мой домишко,- сказал Олсон.

- Куда? - спросил старший.

- Да куда хотите.

И так избушку снова поместили на чьем-то приглянувшемся участке, и там она стоит и по сей день - аккуратный крепкий домик, от дверей которого проложены деревянные мостки к дощатому уличному тротуару. Вот уж подлинно великая свободная страна Аляска!

Сегодня весь день на редкость тихая и приятная погода. Время от времени накрапывал дождик. Тучи низко нависли над морем и спрятали от глаз горные вершины. Поверхность воды как зеркало, если не считать мертвой зыби, которую не столько видно, сколько слышно, как она плещет о берег. В сумерки мы с Рокуэллом прошлись по берегу до конца мыса, разделяющего бухты. Мы увидели зарево от зашедшего солнца, гористые острова на юге и нашу собственную бухту в полукольце защищающих ее склонов в красивом черно-белом одеянии из елей и снега. Будь у меня с собой подготовленные холсты, я мог бы сделать с этой точки много больших этюдов.

За обедом Рокуэлл несколько раз предлагал мне часть своего творожника. Мне это показалось странным. При всей его обычной внимательности и любезности это было уж что-то чересчур. Стремление услужить мне проявилось и в других вещах. В конце концов, преодолевая смущение, он признался, что решил исправиться и больше помогать мне,- а ведь я до сих пор ни в чем не мог на него пожаловаться! Итак, день закончен. И опять мне кажется, что на этой земле я с радостью прожил бы годы.

ГЛАВА VIII

РОЖДЕСТВО

Девятнадцатое декабря, четверг

Этот день надо навсегда сохранить в памяти - такая красота, тишина, покой вокруг. Вся земля, каждая ветка, каждый ствол окутаны толстым слоем пушистого свежевыпавшего снега. И весь день по небу лениво плыли нежные и легкие облака, окутывая землю то тут, то там пеленою падающего снега, в то время как где-то рядом и даже сквозь снежную завесу светило солнце. Золотистые тени, сверкающие пики, сказочный узор ветвей на фоне по-летнему голубого моря! Этот день предназначался для жизни - можно было забыть работу. Итак, мы с Рокуэллом отправились на экскурсию в лес. Сначала мы шли гуськом, благоговейно стараясь сохранить целость снежного покрова, но вскоре природные инстинкты ребенка взяли верх.

Он стал неистово носиться кругом: забирался в самую чащу, тряс деревья, осыпая себя с головы до ног, или ложился на снег и требовал, чтобы я закопал его, потом натирал снегом лицо до малинового цвета и кончил тем, что голышом искупался в снегу. Я так и сфотографировал его стоящим в глубоком снегу у края воды на фоне отдаленных гор. Потом он обсушился у мощного костра, который мы разожгли, и почувствовал себя совсем новым мальчиком, если можно себе такое представить. Утром мы делали наброски с натуры, точно барышни-любительницы. В течение дня я еще раза два повторял попытку, но с посредственным успехом: слишком уж было красиво. Конечно, пилили дрова, и с большим усердием. Пока Рокуэлл обсыхал после ванны, я подыскивал подходящую елочку для праздника и в конце концов срубил одну довольно внушительных размеров, прельстившись хорошей верхушкой. Рождество уже совсем близко. Вечером варю на печке клюкву.

Двадцатое декабря, пятница

Красивый снег быстро сходит, размытый дождем! А до рождества осталось всего пять дней, должно быть, к тому времени на земле от снега ничего не останется. Бесснежное рождество на Аляске!

День прошел без всяких событий. Часть утра пришлось потратить на прилаживание новой рукоятки к кувалде. Было слишком темно, чтобы всерьез засесть за картину, всего какой-нибудь час настоящего дневного света. Эти дни бегут так незаметно, и так мало успеваешь сделать! Работать можно только ночью при свете керосиновой лампы.

Двадцать второе декабря, воскресенье

И вчера, и сегодня лил дождь. Несмотря на это, дни можно считать удачными. Выпадали просветы, позволившие нам без особых затруднений напилить дров и принести воды. Сегодня утром Олсон, опасаясь, что при затянувшейся оттепели лед на озере может растаять и тогда его мешки с рыбой упадут на дно, отправился на середину озера, где они висели, опущенные в прорубь, и вытащил их на поверхность. Но лед настолько ненадежен, что он обвязался веревкой и взял меня с собой на случай несчастья. Чтобы выбраться на лед, нам пришлось в поисках удобного места пройти некоторое расстояние вдоль берега.

На обратном пути мы разминулись с Рокуэллом, который, оказывается, побежал следом за нами. Мне не сразу пришло в голову покричать ему. И хорошо, что я все-таки догадался это сделать. Не видя нас, бедняга решил, что мы утонули. Лед отделяется от берега полосой воды, и в тот момент, когда я позвал Рокуэлла, он как раз собирался перейти ее вброд. Когда мы встретились, мальчик еще был сильно взволнован.

Оба дня я занимался скромными домашними женскими делами хлебопечением, стиркой, починкой, и сейчас комнату украшает сохнущее белье. Поскольку воду приходится носить издалека, для стирки используются именно дождливые дни. А починка - нелепость. Надо было взять столько носков, чтобы хватило на все пребывание здесь. Прошлым вечером, когда Рокуэлл лег спать, я сел за работу и сделал два самых удачных рисунка за все время. Кончил их в половине двенадцатого и, чтобы как-то умерить возбужденное состояние, мешавшее уснуть, стал читать "Одиссею". При повторном чтении она показалась мне не менее увлекательной. Как сюжетное произведение "Одиссея" несравненно лучше "Илиады". Для меня она вся наполнена идеями превосходных картин.

Через десять дней Олсон должен ехать в Сьюард. Если бы только в это время была тихая и теплая погода! Но пока что с самого начала месяца мы не видели ни одного парохода, идущего в Сьюард. Похоже, что пароходные компании сговорились оставить Аляску без рождественской почты и грузов, стараясь этой политикой создать невыносимое положение и сдвинуть с мертвой точки вопрос о почтовых договорах с правительством. А пока, вместо того чтобы обслуживать нас, изящные маленькие крейсеры, которые проленились здесь все лето, несомненно проводят в бездействии и зимние месяцы в комфортабельных южных портах.

Двадцать третье декабря, понедельник

До сегодняшнего утра продолжался сильный теплый дождь, а теперь небо усыпано звездами, словно в весеннюю ночь. В половине девятого я в тапочках и раздетый заходил на минутку к Олсону, но он уже улегся.

А сейчас, несмотря на то что нет снега, вполне рождественская погода.

Если Олсон действительно думает, что рождество пройдет, как любой другой день, то он сильно ошибается. Елка у нас уже наготове. Она должна быть необыкновенно хороша, когда засверкает множеством свечей в сумраке избушки. Я отказался от мысли нарядить Олсона Санта-Клаусом (Санта-Клаус Дед Мороз.) с бородой и усами из козьей шерсти. Санта-Клаус с пустыми руками расстроил бы нас до слез. У меня нашлись кое-какие мелкие подарки: карманный складной ножик и столовый набор - вилка, нож и консервный ножик для Олсона. А для Рокуэлла - сломанная вечная ручка и несколько леденцов. И еще праздничный обед! Что же это будет? Увидим!

Полночь. Я только что кончил удавшийся рисунок. Лампа почти догорела до своей обычной низшей точки, вчера мне пришлось наливать керосин дважды! При помощи часов и лампы я обнаружил, что эти ночи, когда я так засиживался, работая до какого-нибудь глухого часа, и в самом деле очень долгие. Укладывался я при этом после двух или трех, но вставал позже. Сегодня закончил небольшую картину для Олсона, то же самое сделал и Рокуэлл. Я забыл об этом, перечисляя подарки. На моей картине собственной персоной изображен король этого острова, шествующий кормить коз, в то время как Билли, поднявшись на задние ноги, пытается на ходу стащить корм. Рокуэлл тоже нарисовал Олсона в окружении коз, но настроенных более мирно. На заднем плане его избушка. Жаль, что нечего больше подарить доброму старику. Во всяком случае он будет участвовать в нашем праздничном обеде.

Сочельник

Мы убрали в доме, все лишнее с полу подняли на полки, что можно, повесили на крючки, отодвинули даже мой мольберт. Украсили стропила густыми ветками тсуги, заготовили запас дров позади печки - в праздник работать не полагается,- и сейчас в преддверии праздника мы с Рокуэллом пребываем в сдержанном возбуждении.

КАИН

Странная вещь! Мы ничего не ждем, никаких перемен в нашей жизни, кроме тех, которые вносим сами, а вместе с тем этот день представляется нам таким огромным и великолепным! По-моему, самые большие праздники - это те, на которых мы танцуем сами. Мы не нуждаемся ни в чем, идущем извне даже для создания иллюзий. Несомненно, детям достаточно хотя бы намека на идею, чтобы они создали себе особую атмосферу, полную таинственности и ожидания, столь же реальную и волнующую, как если бы она покоилась на действительной основе.

Ну что ж, елка готова, подрезана до нужной высоты, сделана подставка в виде кpecтa, a из оклеенного фольгой картона получилась звезда, которую мы укрепили на верхушке. Теперь о рождественской погоде. Сегодня поутру, как и следовало ожидать, снова пасмурно. К вечеру начался небольшой снег, который вскоре перешел в дождь. Сейчас этот дождь, установившись в легком и мерном темпе, зарядил, как видно, на сутки. Но пусть будет снег и дождь, пусть вокруг темнеет хоть с полудня! Тем веселее будет наш рождественский праздник. Это и есть настоящая рождественская страна. В день рождества должно быть темно, и к тому же дом затенен высокими черными деревьями. Посреди этого угрюмого, жутковатого мрака рождественская елка засияет ярче солнца, луны или звезд.

Рождество на Лисьем острове

Погода мягкая, земля почти вся обнажилась, идет теплый дождь. Прежде всего елка, с которой так и капает, внесена в дом и закреплена в подставке. Она высотой в девять с половиной футов и почти касается гребня крыши. Вот она стоит и обсыхает, пока мы с Рокуэллом готовим пиршество.

Обе печки топятся, а двери растворены, чтобы впустить свежий воздух. Все идет превосходно, дрова горят как следует, печь накалилась, в котле кипит вода, бобы тушатся, хлеб в печи покрывается румяной коркой, а новая подливка к пудингу так аппетитна и как восхитительно пенится, словно я готовлю ее не в первый, а в сотый раз, Ну, теперь все готово. Часы показывают четверть третьего. Темнота только что спустилась, и в доме горит лампа.

- Рокуэлл, сбегай погуляй немножко.- Я спешно развешиваю на елке подарки и конфеты и зажигаю свечи.

Рокуэлл мчится за Олсоном, и как раз в тот момент, когда они подходят к дому, дверь распахивается - и перед ними открывается волшебная страна. Сказочно красиво! Внутри избушки светло. Так светло, быть может, еще никогда не было в избушке среди этих диких гор. И вот оба ребенка, потрясенные и восхищенные, входят в дом. Как знать, кто из них очарован сильнее?

Потом мы с Олсоном молча и с глубокой торжественностью выпиваем первый бокал, и старик произносит:

- Я бы отдал все, решительно все, что имею, за то, чтобы здесь была сейчас ваша жена!

Вручаются подарки. Вот эта картина Олсону от Рокуэлла. Ах, он находит ее превосходной! Затем кинжал для Рокуэлла, сюрприз, припасенный мною в Сьюарде. Дальше картина, столовый прибор и складной ножик для Олсона. К этому времени он уже с трудом владеет собой. Оказывается, это первое рождество, которое он празднует в жизни! А Рокуэлл, получивший два старых номера "Джеогрэфикэл мэгэзин", изумленно восклицает:

- А я-то думал, что не будет подарков!

Но он кроме этого получает еще карманный ножик и сломанную вечную ручку и, разложив все это на постели, разглядывает свое имущество, как будто это самые драгоценные подарки в мире.

Затем подается обед. Олсон нацепляет на нос очки и читает составленное по всей форме меню, которое лежит возле его прибора.

И вот начинаются пир и веселье.

Настоящий праздничный обед! Все идет как положено. Мы с Рокуэллом в чистых белых рубашках, а Олсон просто великолепен в новой фланелевой рубахе, в жилетке и воскресных брюках. На нем шелковый галстук с золотой булавкой. Он побрился и подстриг волосы над ушами, так что выглядит отлично. Еда вкусная и в изобилии. Вечер тянется долго, только свечи не долговечны, и спустя некоторое время мы гасим их, чтобы сохранить на другой раз. Наконец, когда мрак за окном густеет, Олсон покидает нас под взаимные выражения радости по поводу нашей дружбы, а мы с Рокуэллом ныряем в постель.

Назавтра и послезавтра также тепло. Погода словно устроила себе передышку в эти мирные праздничные дни. Мы не пилим дров и вообще почти ничего не делаем.

Мы только пишем длинные письма, а на обед едим то, что осталось с рождества. Читаю "Одиссею", величайшее произведение! Только что кончил описание великолепной битвы между женихами, а если бы не кончил, эта запоздавшая запись так бы и не появилась. Прочтешь еще парочку таких "Одиссей" в здешних диких местах и, пожалуй, совсем забудешь современный мир и поведением, и речами, и мыслями вернешься в эпоху древних героев. Стоило бы попробовать! Может быть, мы не настолько пропитались современной культурой, чтобы не быть в состоянии сбросить ее с себя. Дух героев определенно проникает в наши сердца, когда мы читаем о них в старых книгах.

Двадцать восьмое декабря, суббота

Впервые за много дней солнце взошло на ясном небе и осветило горы напротив. Очевидно, похолодало, потому что в бочке с водой перед домом опять образовался лед. Но ветер слабый.

Я пишу письма, тороплюсь к отъезду Олсона. Он тоже готовится. Сварил корм для лисиц на много дней вперед, чистит свой мотор: зимнее путешествие в Сьюард довольно сложное предприятие. Только б до прибытия парохода в Сьюард продержалась тихая и ясная погода. Вот в чем теперь загвоздка. После первого числа этого месяца мы не видели ни одного парохода на пути в Сьюард.

Завтра, вероятно, придется убрать елку. Гирлянды из тсуги засыпали иглами всю избушку, пока я сегодня не выбросил их. Вчера в последний раз зажигали свечи на елке. Мы с Рокуэллом вышли за дверь и смотрели на елку снаружи. Какое чудесное зрелище посреди этой глуши. А что, если бы к нам забрел привлеченный ярким светом какой-нибудь одинокий бродяга!

В темноте мы пели рождественские песни и танцевали на берегу, а потом вошли в дом и, пока догорали свечи, по очереди рассказывали друг другу разные истории. Рассказ Рокуэлла о приключениях в лесу нескольких детей был полон острых моментов и закончился кладбищем. А я сочинил ему сказку о мальчике-индейце, который мечтал о рождественской елке. Вот он пришел ночью в темный лес и закрыл глаза. Не успел он сделать это, как все мечты представились ему наяву. Он увидел праздничную елку, к которой со всех сторон собирались дикие звери. Каждый из них получил по подарку: мама-дикобразиха - коробку маленьких шелковых шариков, чтобы надевать для красоты на свои иголки, а папа-дикобраз - зубную щетку, ведь у него такие большие желтые зубы. Когда кончилась сказка, пришла пора спать. И вот... этот хороший день кончился, а ночью пришли облака и холодная муть, предвещая снег. Но я научился не ждать ничего от погоды, кроме того, что она нам дает.

Двадцать девятое декабря, воскресенье

Праздновался день рождения Скуирли. Скуирли сидит в ящике из-под сгущенного молока. На его спину накинут коричневый свитер. Вокруг разложены подарки, состоящие главным образом из перьев. Стол уставлен ракушками с праздничным угощением. И все это ослепительно освещено елочной свечкой. Да здравствует Скуирли! Пусть он навсегда останется пел и невредим и не будет съеден молью.

Тридцатое декабря, понедельник

Вчера шел небольшой дождик, а сегодня ливень. Сижу при открытых дверях и тлеющей печке, и это в краю, который представляется людям сплошным айсбергом! Впрочем, в Сьюарде и в горах, наверное, снегу хватает. Сегодня я сделал такой хороший рисунок, что никак не могу лечь, словно меня совсем не касается, что время бежит и приближается утро. А ведь уже половина первого.

Канун Нового года! Вторник. Это десятая годовщина, памятная для родителей Рокуэлла, и я старался отметить ее, как мог. Весь день трудился над рисунком для матери Рокуэлла, а вечером мы с ним устроили нечто вроде праздничного концерта. У Рокуэлла в его девять лет есть все основания радоваться в этот день независимо от того, как он почувствует себя в двадцать девять. Он написал своей маме нежное письмецо. Сегодня я ужасно тоскую по дому, но не знаю, как выразить свою тоску на сих гениальных страницах. Это был торжественный день.

Сегодня вечером при Олсоне я перешел от игры на флейте к пению. Он выразил удовольствие, и я продолжал. Какая это, должно быть, странная картина: дикая глушь вокруг, а маленький мальчик со стариком слушают мое громкое торжественное пение без всякого аккомпанемента.

Олсон, по обыкновению, принес нам сегодня горшок козьего молока. Я сделал из него сладкую творожную массу. Получается замечательно вкусно, гораздо вкуснее, чем из коровьего молока. Напоминает крем из чистых сливок.

Почти весь день шел сильный дождь. По временам полоса тумана над заливом наполовину скрывала горы на той стороне. Любопытное зрелище! Вечер теплый, как весной или осенью. Продолжает таять, и даже ледяная корка, покрывавшая землю до того, как выпал снег, почти исчезла. Год кончается, а пароход с рождественской почтой так и не появлялся на горизонте.

Скоро полночь. Я должен принять под Новый год одно секретное решение и, чтобы придать ему подлинную важность, призываю в свидетели звезды на темном небе. Итак, одновременно с годом тысяча девятьсот восемнадцатым заканчивается эта страница.

ГЛАВА IX

НОВЫЙ ГОД

Когда Рокуэлл спрашивал, что случилось под Новый год, почему все ждали чего-то и не ложились, мы напрасно пытались плести о землетрясениях и взрывах. Он ни капельки не поверил нам. И я бы не удивился, если б он сказал: "Как это могло случиться? Ведь, кроме дождя, здесь ничего не бывает".

Пока что Новый год ничем не отличается от конца предыдущего, разве что на душе стало веселее. Эта радость появилась около половины двенадцатого первого января, когда на расстоянии примерно двух миль от нас, сверкая огнями, через залив проплыл ПАРОХОД, похожий на сказочную крепость. Я завопил так, что Рокуэлл проснулся и, сев на кровати, тоже стал смотреть. Олсон, к сожалению, уже улегся, и мы решили его не будить. Я тотчас засел за работу и до двух часов утра писал письма, паковал посылки, составлял список для покупок.

В восемь мы подняли Олсона с постели. Я ходил за ним по пятам, угрожая, понукая, умоляя поторопиться. Старые люди трудно раскачиваются. Он побрился, стоя посреди избушки; дверь была открыта, вокруг прыгали козы. Я едва дал ему проглотить завтрак. Надо было отвязать лодку (лодки привязаны к вбитым в землю кольям), перевернуть ее килем вниз, нагрузить и спустить на воду. Предварительно мы еще полчаса потратили на то, чтобы завести мотор - дьявольская штука! Погода менялась ежеминутно: то казалось, вот-вот пойдет снег, то опять прояснялось. Но в результате ясная погода продержалась достаточно времени, чтобы Олсон отплыл и, к нашей неописуемой радости, пропал из виду. Он только посмеивался над нетерпением, с которым мы выпроваживали его за почтой.

Вчера была очередь Олсона устраивать праздничный прием, и мы много раз выпили в честь Нового года. Но к неудовольствию Олсона, я все-таки работал. Вместе с тем он понимает мою странную одержимость и относится ко мне вполне сочувственно. Как-то я объяснил ему различие между работой для себя и работой по заказу. Сам он не побоялся бы никакой бедности, лишь бы сохранить независимость.

Итак, ждем почту. Я уже горю от нетерпения, поджидая Олсона, а он может вернуться не раньше чем послезавтра. Под вечер мы с Рокуэллом гуляли по берегу, главным образом чтобы поглядеть на Сьюард, откуда прибудет наша почта, но снежная завеса скрыла от нас город. Весь залив был окутан снегом и туманом. Зато, оглянувшись назад, мы увидели во всей красе нашу бухту: белые вершины и темный лес, а вдали, у самого края воды,- наши крошечные домики. Над крышей одного из них подымался густой дым от гаснущей печки.

Пятое января, воскресенье

Олсона все еще нет. Утомительно вот так ждать и надеяться, но надеяться мы не перестаем, даже если бушует ветер и идет снег. А так оно и есть. На другой день после отъезда Олсона была исключительно ясная и тихая погода, но уже на следующий день, когда он должен был вернуться, разыгралась сильная метель. Сегодня снега меньше, но зато более ветрено, хотя и не настолько, чтобы Олсон не мог проехать, но достаточно, чтобы он решил еще остаться. Опять ходили на берег и обшарили залив в подзорную трубу. До самой темноты я не переставал искать в море маленькую лодку, огибающую мыс.

Вот как будто и все новости, но на самом деле эти дни л были наполнены работой и другими занятиями. А какое наслаждение доставляет снег, толстым пушистым слоем покрывающий решительно все вплоть до верхушек деревьев! Мы с Рокуэллом играли сегодня в медведя и охотника и гонялись друг за другом по лесу. Только козы страдают, потому что снег покрыл все молодые побеги, и им остается обгладывать стволы.

Билли сейчас прямо бешеный. Без побоев с ним не обойдешься. Вчера он ворвался в сарай Олсона и как-то ухитрился закрыть дверь изнутри. Решив выяснить источник странных ударов, раздававшихся некоторое время, я и обнаружил эту проделку. Вдобавок Билли еще нагромоздил кучу предметов перед дверью. Хотя существенно он ничего не попортил, но не было такой вещи, которую он не своротил бы с места своими рогами. Ящики, ведра, мешки с зерном, банки, веревки, инструменты - все это вперемешку было навалено на полу. Бить его бесполезно. Он неисправим.

Уже около половины второго. Я писал дольше, чем собирался. Не могу думать ни о чем, кроме долгожданных писем.

Шестое января, понедельник

О чем писать? Ведь Олсона, а следовательно, и писем все еще нет. Идет снег. Настолько тепло, что ходим без пальто, без шапок и варежек. "Кап-кап-кап" - все время слышится с крыши. С деревьев снег осыпался, а на земле лежит глубоким тяжелым слоем. Завтра, может быть, походим на лыжах.

Совершили с Рокуэллом экскурсию по берегу, высматривая Олсона. Когда я стоял, стараясь пробуравить глазами мутное пространство между нами и Сьюардом, совсем рядом из воды высунулась голова. Это был тюлень. Он долго осматривался, потом нырнул, показался снова еще ближе и исчез совсем. Билли опять ворвался в сарай Олсона. В один прекрасный день я стану козлоубийцей!

Восьмое января, среда

Еще два дня прошло, а Олсон как в воду канул. Он меня просто бесит. Вчера он прекрасно добрался бы, а сегодня это уже невозможно. Мы, кажется, ничего не делаем, только ждем. Даже в самый разгар сегодняшнего шторма я поймал себя на том, что все время подходил к маленькому окошку поглядеть, нет ли лодки. Дождь и снег, дождь и снег! Но если бы наконец прибыла наша почта, эти теплые белые дни были бы просто удовольствием. Вчера мы впервые надели лыжи, но только для того, чтобы дотащиться до края бухты, откуда виден Сьюард.

Единственная компенсация за отсутствие Олсона - молоко Нэнни. Я стал заправским дояром и успеваю окончить работу прежде, чем она съест свою миску овсянки. Приходится торопиться, потому что, справившись с едой, Нэнни как бешеная мчится прочь. Творожная масса из козьего молока с апельсиновым джемом - божественно!

Десятое января, пятница

Час назад еще стояла невиданно прекрасная лунная ночь. Скользящие мимо облака, прикрывая луну тончайшей пеленой, отбрасывали на землю бесконечно меняющиеся светлые тени. Верхушки гор, деревья, скалы и вообще все вокруг покрыто свежим снегом. В долинах и низинах, где дождь омыл деревья, преобладает черный цвет. По временам здесь такая красота, что, кажется, трудно вынести. А сейчас, когда я это пишу, дождь льет опять, как будто никогда не переставал и не перестанет. Эх, Олсон, Олсон! Неужели тебе на старости лет доставляет удовольствие так мучить людей? Легко представить себе, что любой вариант плохой погоды может месяцами держать нас здесь в плену и без всякой помощи. Вот уж действительно ни складу, ни ладу, разве что считать это обратным эквивалентом хорошей погоды. Голубое небо здесь неуместно, как дождь в безводной пустыне.

Никаких происшествий. С успехом работаю над рисунком и вырезал две небольшие гравюры на дереве. Билли сегодня опять взялся за дверь Олсонова сарая. Мой запор оказался слишком крепким. Он выдержал, а дверь разлетелась в щепы. Я застиг Билли уже перед концом этого занятия; в такие моменты я теряю разум. Как бешеный гонялся я за этой скотиной по глубокому снегу и всыпал ему достаточно, чтобы почувствовать в конце концов удовлетворение. Теперь он меня боится, что имеет свои преимущества.

Но в общем это скверная история и для Билли, и для меня.

Сейчас уже за полночь, я только что окончил рисунок. Рокуэлл озабочен моим поздним сидением, и, когда я сказал ему, что ночью в одиночестве очень хорошо работается, он всерьез стал убеждать меня, чтобы я отсылал его из дому на весь день и даже на время обеда и мог лучше работать. Я читаю ему про короля Артура и рыцарей Круглого стола, это подходит нам обоим. Рокуэлл смастерил себе копье и меч, так что завтра я думаю совершить обряд посвящения его в рыцари. Между прочим, Рокуэлл сегодня сказал об этой книге:

- По-моему, картинки здесь совсем негодные. Когда ты читаешь историю, я представляю себе замечательную картину, а потом погляжу в книжку - совсем не то.

А ведь иллюстрации к королю Артуру на редкость хорошо выполнены. Это только показывает, что нечего и пытаться подсовывать детям произведения, лишенные фантазии, а тем более всякую халтуру. Самым крупным художникам не было бы стыдно иллюстрировать книги для детей. И в картинках, и в сюжете ребенок прежде всего ищет фантазию и романтику, а эти-то качества встречаются в иллюстрациях реже всего.

МИРОВАЯ СКОРБЬ

Тринадцатое января, понедельник

Два из трех последних дней вполне годились для приезда Олсона. И вчера, и сегодня мы с Рокуэллом частенько спускались к морю в надежде увидеть его лодку. Мучительно состояние, когда все мысли сосредоточены на письмах, которые никак не приходят. Я начинаю думать, что Олсона задерживают какие-то другие причины, а вовсе не погода. Возможно, что пароход, который тогда прошел в Сьюард, был не почтовым, и Олсон, вообще отправившийся в город за пенсией, теперь ждет почты. Не хочется даже писать об этих днях. Чем скорее они проходят, тем лучше.

В субботу вечером Рокуэлл посвящен в рыцари. Три четверти часа он простоял на коленях над своим оружием. Все это время он был неподвижен и молчалив, как камень. Теперь он сэр Ланселот Озерный и весь день сражается с воображаемыми великанами и злыми рыцарями.

Он уже освободил одну королеву для себя, а для меня пока что-то нет.

Мы немного побегали на лыжах, хотя снег повсюду недостаточно глубок, за исключением прибрежной полосы. Держится мягкая погода, температура едва спускается ниже нуля, и все время вперемежку то дождь, то снег, то град. Олсоновы звери все живы. Я не питаю к ним симпатии: от них одно беспокойство. Нет ничего скучнее этих лисиц, маленьких, крайне робких и трусливых зверьков. В субботу пришлось достать из озера мешок с рыбой и снова сварить про запас лисьего корма.

Пятнадцатое января, среда

Вчерашний день начался вьюгой, позже воздух очистился, но было пасмурно. Сегодня с утра голубое небо, ветер с севера и отчаянный холод, в полдень опять пасмурно и тепло. По данным отчета геологической разведки, на Кенайском полуострове средняя январская температура в районе Сьюарда бывает 16° (Для измерения температуры Рокуэлл Кент пользуется принятой в США шкалой Фаренгейта. В переводе на шкалу Цельсия это составляет около девяти градусов ниже нуля.). Чтобы получились эти 16°, средняя температура в оставшиеся дни месяца должна быть где-то около нуля. Здесь теплее, чем в Нью-Йорке. Рокуэлл сегодня мылся в шести футах от открытой двери. Я окончательно уверился, что Олсон задерживается в Сьюарде не из-за погоды, но, впрочем, ни сегодня, ни вчера он бы не проехал. Сегодня опять немного ходили на лыжах. Местные лыжи определенно самые удобные из всех, какие я знаю.

Шестнадцатое января, четверг

После такого дня, как сегодня, не остается уже никаких сомнений в том, что Олсон задержался намеренно, если только он не заболел и не умер. Гипотезу Рокуэлла, что Сьюард сметен дотла ужасным пожаром, после которого не осталось в живых ни одного человека - ни мужчин, ни женщин, ни детей, я уже опроверг. Вечером, спустившись к морю, мы увидели, что огни большого города сверкают ярче, чем когда бы то ни было. Либо вообще не было почтового судна с начала декабря, либо не пришла почта из Джуно, откуда Олсон получает свои, как он выражается, финансы. Сколько ни гадай, все равно не поможет.

Погода сегодня дивная: тепло, ясно, снег повсюду, даже на деревьях. Держится он и на вершинах гор, даже на самых крутых и голых пиках, одевая их безукоризненно чистой, сияющей белизной. Волшебное зрелище! Сегодня мы с Рокуэллом совершили путешествие до конца мыса и опять видели солнце. Вечером при ярком лунном свете я прошелся на лыжах вдоль бухты. На земле никогда не было более прекрасного края! Сейчас, в полночь, луна стоит как раз над головой. В нашей вырубке светло как днем, а тени такие черные. Свет лампы из маленького окошка проникает наружу сквозь бахрому сосулек на карнизе, и они сверкают, как алмазы. В неподвижном воздухе дым из трубы поднимается в синее ночное небо вертикальным столбом.

Восемнадцатое января, суббота

Последние два дня стояла прекрасная погода. А нынче к вечеру поднялся ветер, падает снег, и сильно похолодало.

Дни проходят без всяких событий. Мы много раз спускались к берегу по своей лыжне. Смотреть через залив на Сьюард - наше единственное развлечение во время прогулок. Впрочем, пейзаж хорош. Над Сьюардом, сверкая ослепительной белизной, возвышаются величавые горы, многие из них конусообразной формы.

Вчера Рокуэлл нашел следы выдр, ведущие от моря к озеру, множество следов. Трудно представить себе, что эти нежные существа могли пересечь добрых пять миль водного пространства. Следы их величиной со след рослой собаки. Оказывается, выдры не прочь порезвиться. Видно, что по пути они скатывались с небольшого холмика; там не было ни одного следа, а лишь накатанная дорожка. Как правило, мы совсем не видим диких животных. Только орлов здесь множество. Вблизи это грандиозные птицы, но даже когда они летают на высоте горных вершин, и то кажутся поразительно большими.

Коза перестала доиться - одной домашней обязанностью меньше. Рокуэлл каждый день кормит коз, но лисиц я ему не доверяю: он вполне может оставить дверку открытой. (Позже это случилось и с самим Олсоном. Двадцать девятого мая он пишет мне:

"Васимнацатава у меня при ключилась бида или произшестве. Я поткладвал травы в лисей загон и должнобыт забыл адинзапор я абирнулся дверца настиш и 1 лиса збижала малинкая самка в заюни укозева Дома. Аказваица лиса была на вирху на крыши я акликнул што време ужена штоп ей вирнуца и поуженать и она села и глиделл наминя но фканцеканцов махнула вгоры я взял фтарую лису и поместил ф другой загон и вставил 2 (дыва) загона аткрытыми и палажил корм как невчем небывало Первую ноч я плоха спал. А фтарую она не показвалас но наследущия утро када я пришол кзагону корм исчез а лиса спала наящики как всида и типерь я чюствую палучи патамушта двер запирта" )

Работаю вовсю, днем пишу красками, по вечерам рисую. Уже готовы двадцать пять славных рисунков. В ясные теплые дни Рокуэлл большую часть времени проводит на воздухе. Ему все еще доставляет удовольствие быть сэром Ланселотом, и в окрестностях не осталось ни одного пенька, не изрубленного его копьем и мечом. Эти пни большей частью действительно великаны.

ПОБЕДА

Я читаю сейчас ежегодник министерства Сельского хозяйства, узнаю массу полезного.

Двадцать первое Января, вторник

Северный ветер разгулялся нынче вечером. Холодно, Звезды ярко Светят. Мощные порывы ветра гонят мимо тучи снега, мимо, за исключением того, что врывается внутрь избушки.

Тонкой мокрой пылью оседает снег на моем рабочем столе, и приходится все накрывать холстом и пристраиваться работать где-либо в другом месте. День был бурный, и предстоит не менее бурная ночь. А вчерашний день похож на сегодняшний, как младший брат на старшего.

Эти дни одновременно восхитительны и ужасны. Сейчас, в отсутствие Олсона, особенно жутко при мысли о том, что мы отрезаны от всего человечества, что бушующее море не позволяет нам вернуться к людям, а им добраться до нас.

Чтобы в полной мере почувствовать оторванность от мира, нужно оказаться именно за такой надежной преградой. Романтическое всегда держится на волоске. Бросьте на вершине горы банановую шкурку - и дикость укрощена. В значительной степени очарование Аляски для меня заключается в уверенности, что соседняя бухта, в которую я, может быть, никогда и не загляну, необитаема и что за этими горами, отделенными от нас морем, находится обширная область, куда еще не ступала нога человека,- ледяной хаос, наводящий ужас.

Мы все меньше думаем о возвращении Олсона. Я наладил рабочий режим и легко представляю себе, что такая жизнь может продолжаться из недели в неделю. Так оно и будет, пока северный ветер не сдаст свои позиции. Два дня назад после очень холодной ночи нас разбудили гром и молния и притом шел снег! Часа через два взошло солнце. Днем я разделся и плясал на снегу, но одну минуточку. Потом после горячей бани опять выскочил голышом, прокатился разок по снегу, оделся - и почувствовал себя другим человеком. Рокуэллу здесь все больше и больше нравится. Вид у него совершенно довольный, и он почти весь день проводит на воздухе.

Что за чудо детская фантазия! Рокуэллу доставляет огромное удовольствие в постели играть в "людоеда". Он набрасывается на меня с яростью, и если в этот момент я включаюсь в его воображаемый мир, ему больше ничего не надо.

Пришлось приготовить еще одну порцию этой мерзости - лисьего корма - и погрузить новый мешок соленой рыбы отмачиваться в озеро. К этой обязанности я питаю отвращение. Освоение новых земель доставляет мне удовольствие, а фермерство противно, во всяком случае - разведение лисиц. Эти жалкие создания жмутся по углам и крадутся к пище с таким подлым и несчастным видом.

Двадцать третье января, четверг

Дым иногда поднимается по дымоходу вверх, а иногда идет обратно. Это не слишком способствует топке. Сижу в шести дюймах от печки с замерзшим носом и ледяными ногами. Ветер просачивается сквозь все щели. После того как мох, которым мы конопатили стены, высох, съежился и смерзся, избушка наша вентилируется так, словно в окнах нет стекол. Пожалуй, это самые сильные холода за всю зиму. Несмотря на северный ветер, который обычно приносит ясную погоду, сегодня темно из-за снеговых туч. Вода в заливе скрыта клубящимся туманом. Мы пилим дрова и без конца набиваем ими печку. Сегодня прожорливая герметическая печка проглотила семьдесят из напиленных и наколотых нами поленьев, а завтра опять пилить. Но, несмотря на все заботы, которые доставляют холода, было бы страшным разочарованием, если б зима прошла без них.

Я испытываю удовлетворение оттого, что мои расчеты относительно запасов продовольствия, постельных принадлежностей, отопительного оборудования оказались абсолютно правильными для здешних условий. Сейчас у нас туговато с мучными продуктами и молоком, но ведь по плану мы собирались в этом месяце съездить в Сьюард и пополнить запасы. Отсутствие Олсона не входит ни в какие расчеты. Не могу дать этому никакого разумного объяснения, разве что он заболел.

За последние три недели я делал в среднем не меньше одного рисунка в день и по-настоящему доволен ими. Набрал хороший разгон, а главное, выработал подходящую здесь систему работы, которой и буду следовать. Днем пишу этюды с натуры, стараясь зафиксировать в памяти формы и прежде всего краски окружающей природы.

Когда стемнеет, я на некоторое время погружаюсь в транс, приучив Рокуэлла к абсолютному молчанию. Ложусь или сижу с закрытыми глазами, пока не начинаю "видеть" композицию; тогда я быстро делаю набросок, а иной раз трачу час, пока не усовершенствую расположение элементов в рисунке маленького масштаба. После этого наступает беззаботная жизнь. С полчаса мы с Рокуэллом играем в карты, затем я подаю ужин, и Рокуэлл отправляется спать. Когда он разденется, я еще заставляю его немного попозировать в требующемся мне каком-нибудь фантастическом положении и отмечаю особенности анатомии жестов в предполагаемом рисунке. Нежная фигурка маленького Рокуэлла подчас служит моделью какого-нибудь грубого волосатого гиганта. Получается очень забавно. Обычно мне приходится на ощупь находить кости или сухожилия, чтобы поместить их правильно.

ЗАРАТУСТРА И ЕГО ТОВАРИЩИ

Вчера вечером я рисовал, потешаясь над собой. Темой моей был лев. Я часто завидовал Блейку и некоторым старым мастерам в их полном неведении форм многих вещей. Именно это позволяло им проявлять подчас такую восхитительную и выразительную наивность. Как бы мало вы ни знали какую-нибудь животную форму, это, по-моему, совершенно безразлично, если только в своем изображении вы твердо следуете какой-то определенной идее. Не старайтесь как-нибудь затушевать свое незнание, чтобы скрыть его, будьте именно определенны и точны. Что ж, ей-богу, этот лев представил мне случай проявить наивность. Надо ж было нарисовать такого глупого ухмыляющегося зверя! В конце концов он приобрел некоторую интеллигентность и даже капельку достоинства, но и сейчас он напоминает судью в большом парике. Впрочем, от льва, позволяющего голому юноше спать в своих лапах, можно ожидать не совсем зверского выражения. Сегодня вечером, когда я начал эту запись, все небо было в звездах, а теперь слышно, как что-то сыплется на крышу, не то снег, не то град!

Двадцать пятое января, суббота

Отчаянный мороз. Таких продолжительных холодов я еще не испытывал. И вчера, и сегодня необыкновенно сильный ветер и в воздухе проносятся огромные массы снега. В доме у Олсона обе бочки с водой накрепко замерзли. Одну бочку так расперло, что дно треснуло, а сама она опрокинулась и покатилась по полу.

Двадцать шестое января, воскресенье

Полный работы день. Для разнообразия Рокуэлл лежит больной в постели. Небольшое расстройство желудка, но сейчас все уже в порядке.

Срубил дерево и, воспользовавшись прекрасной погодой, распилил часть ствола длиной в пятнадцать футов. Сегодня было значительно теплее, чем в предыдущие дни, и к вечеру потепление удерживается. Ветра нет, а это всегда очень влияет на температуру в доме. Итак, если тихая и теплая погода простоит еще денек, мы увидим, готов ли Олсон наконец вернуться.

ЗАМЕРЗШИЙ ВОДОПАД

Двадцать восьмое января, вторник

Читаю "Заратустру" (Книга "Так говорил Заратустра" пользовалась в то время значительной популярностью. Из текста видно, что Кента привлекала преимущественно внешняя эмоционально-образная сторона произведения, идеи которого он истолковывает по-своему. Его сверхчеловек рвется ввысь не для того, чтобы попирать себе подобных; у Кента это символ стремления каждого человека достигнуть высшего развития собственных духовных сил . Звучащим иногда индивидуалистическим ноткам можно найти объяснение в других местах дневника: художнику трудно дышать в атмосфере лихорадочной борьбы за наживу, бессмысленной жажды накопления, и "чернь", о которой говорит здесь Кент,- это люди, находящиеся в рабстве у ненавистного ему капиталистического общества.).

"Пиши кровью и узнаешь, что кровь есть дух". Именно так написана эта книга. Прошлой ночью я нарисовал Заратустру. Он ведет за собой в ночной простор уродливейшего из людей, чтобы показать ему полную луну и серебряный водопад. Что за книга для иллюстратора! Переводчик говорит, что Заратустра таков, каким хотел быть сам Ницше, иными словами, его идеал. По-моему, идеал человека - это и есть сам человек. Каждый из нас в действительности таков, каким считает себя в глубине души. Наша самая прекрасная и нежно любимая мечта - это мы сами. Ведь что такое в представлении любого человека правильные, нормальные условия существования, как не те самые, которыми он в идеале хотел бы себя окружить? Человек вовсе не сумма противоречивых стремлений, скорее, напротив, существо идеально подходящее для какого-то определенного места. Олсон твердо убежден в этом.

Что мне не нравится в Заратустре - это его любовь к пропаганде. В конце концов для чего заниматься чернью? Не увел ли Ницше соблазн изобразить своего героя в роли учителя от его подлинного идеала к историческому? Уделом великих себялюбцев всех времен неизбежно становится забвение. Человечеству угодно хранить в памяти только имена своих благодетелей, чистый же идеал - самому стать чем-то, ничуть не стараясь доказать это другим. И если все же окажется, что человечество движется вперед по другому пути, чем ты, о гордая душа,- ну что ж, пусть его идет.

Двадцать девятое января, среда

Аляска умеет быть холодной! В понедельник мороз побил все рекорды за зиму. Но во вторник нам уже казалось, что накануне было тепло. Прошлой ночью в нашей "маленькой крепкой избушке" был такой жуткий холод, что оставалось только смеяться. Непрерывно вплоть до десяти вечера, когда я решил лечь в постель, печь была накалена докрасна и огонь раздут в полную силу. И, несмотря на это, лед в ведрах достиг двухдюймовой толщины, хотя стояли они всего в десяти футах от печки и во время обеда в них никакого льда еще не было. В моей ручке на столе замерзли чернила, Рокуэлл потребовал в постель бутылку с горячей водой, лисий корм превратился в твердую массу, тесто мое тоже замерзло - вот, кажется, и все. Картошку и молоко я придвинул к самой печке. В двенадцать ночи остановились часы, а когда я готовил завтрак, они разогрелись и снова пошли. На ночь я поставил ведра с водой за печку, вплотную к ней, но к утру лед так и не растаял. Мы сжигаем в печке невероятное количество дров, по крайней мере три с половиной кубометра в неделю. Как дровосеки мы, пожалуй, зарабатываем по доллару в день. Сегодня опять срубили дерево и почти целиком распилили его. Пока нам удается восстанавливать запас на случай еще худшей погоды.

Прошлой ночью перед заходом солнца залив представлял неописуемо драматическое зрелище. Пар поднимался с поверхности воды, погружая залив во тьму и скрывая в густом облаке все, кроме нескольких горных вершин. А там, в царстве горных пиков, ослепительно сверкало солнце и, пронизывая тонкие слои тумана, окрашивало их цветами пламени. Казалось, что над заливом яростно бушует пожар. Утром из-за тумана рассвет затянулся на несколько часов. Клубы тумана распространились по берегу и покрыли легкой изморозью деревья.

Вчера мне пришлось отправиться на озеро и вырубить из льда мешок с рыбой для лисиц. Пока я шел к дому, то весь покрылся ледяной коркой, а рыба превратилась в камень. Сегодня я разрубил на куски эту ледяную глыбу и сварил лисий корм на неделю.

Рокуэлл - молодчина, любой мороз ему нипочем. Сегодня он пилил совершенно наравне со мной. Он редко выходит теперь без своего коня, копья и меча и, обращаясь ко мне, всегда начинает со слова "милорд". Уверен, что сам Ланселот не мог бы вести себя более рыцарски. А теперь спать. Чуть теплее, чем вчера ночью, но я все-таки сижу съежившись у печки. Все неприятности от пронизывающего ветра,

Тридцатое января, четверг

Превосходный день был весь посвящен пилке дров. Мороз поменьше, и в нашей бухте почти нет ветра, хотя на поверхности залива видны барашки. После обеда пошел легкий снежок и продолжается до сих пор. Чтобы закрепить свое превосходство в поединке с морозом, мы взялись за дерево диаметром в двадцать восемь дюймов. Пришлось валить его в сторону, не совсем совпадающую с его естественным наклоном, и это был адский труд. Клин никак не входил в промерзший ствол, а когда его удалось вбить, то лежащая на нем масса дерева ничуть не поддавалась. Лишь после того как в течение часа я упорно колотил по нему тяжелой кувалдой, он наконец вошел до самой головки, и дерево рухнуло. Падение одного из этих чудищ - нам они кажутся гигантами - волнующее событие. Это дерево упало как раз так, как мы рассчитывали, вдоль узкой дороги, ведущей в лес. Валилось оно со скрипом и треском и, зацепив ветвями небольшое деревце, увлекло его с собой на землю. Потом мы с Рокуэллом распилили ствол на чурбаки и перетащили их к избушке на Олсоновых юконских санях. Теперь наша поленница радует глаз, да еще в доме запас на целый холодный день.

Вчера, когда я ложился, Рокуэлл заговорил во сне, видимо переживая какое-то бурное приключение среди воображаемых дикарей. Я спросил, не холодно ли ему. "Нет, милорд",- пробормотал он, так и не проснувшись. Сегодня ели удачный ячменный суп: два бульонных кубика, ячменный отвар и лук, поджаренный на беконном сале. По мнению Рокуэлла, более вкусного супа у нас еще не было.

Первое февраля, суббота

Погода опять напоминает весеннюю. Вчера началась оттепель и продолжается сегодня, почти все время льет дождь. Поэтому сэр Ланселот и мое величество предпочли остаться в доме и заняться искусством. К концу сегодняшнего дня я как раз закончил второй рисунок. В течение месяца моя норма равнялась одному рисунку в день, но вчера вдохновение молчало. Зато какие новости! Вчера в залив вошел большой грузовой пароход, старый, подремонтированный. Он, конечно, везет и почту, и товары, и вернет наконец домой Олсона. Жаль, что это не обычный рейсовый пароход, тогда бы не было сомнений. Но возможно, что его зафрахтовали, чтобы разрядить обстановку. Что ж, ближайший ясный и тихий день все покажет.

ОТШЕЛЬНИК

Второе февраля, воскресенье

Время к обеду. Только что Рокуэлл выскочил немного побегать и уже кричит, что потерял в снегу тапку и остался босиком. У нас перед домом словно вторая комната. По утрам мы непременно умываемся снегом и даже в самые лютые морозы, набрав в кружку воды, там же чистим зубы. Прежде чем вымыть кастрюли, мы обтираем их снегом, а воду после мытья посуды выплескиваем прямо с порога и обычно весь день снуем взад-вперед... Ерунда, будто люди простуживаются от перемены температуры. За всю зиму у нас ни разу не было насморка; мы даже не пользовались носовыми платками обходились рукавом. Человек не заболеет только оттого, что простынет. У меня было достаточно случаев убедиться в этом. Переменчивый климат тоже не причина для простуды, потому что трудно себе представить большее непостоянство погоды, чем зимой на Аляске. Простуда так же, как дурное настроение и скептицизм,- болезнь городской толпы.

Вот и сейчас идет дождь, через минуту будет град, а затем снег. Временами и сегодня светило солнце, иногда дул ветер, а в основном было тихо. Все вместе представляло слишком ненадежную картину, чтобы мы могли ожидать Олсона. А теперь пора пожарить пирожки из кислого теста и пообедать. Для Рокуэлла еще ячменный суп - "мужская пища".

Сегодня Рокуэлл спросил меня, как короли зарабатывают себе пропитание. Я объяснил, что они сами никак не зарабатывают, а просто у королей есть народ, который их кормит.

- Как же так? - засмеялся он.-Они что же, обдуривают людей?

Итак, для признания чьих-то привилегий, очевидно, требуется специальное обучение. Между прочим, с войной, должно быть, совсем покончено, и герои, силой доказав, что не в силе право (а, может, наоборот?!), уже сменили покрытые славой солдатские мундиры на менее почетные одежды труда.

ЭКСТАЗ

Третье февраля, понедельник

Пошел второй месяц, как Олсон отсутствует. Сегодня большую часть дня бушевала буря, с утра сильный снегопад. Сквозь густую завесу до нас едва донесся гудок парохода. Похоже было, что он удалялся в сторону открытого моря. В четыре часа падал легкий снежок и при этом весело играли молнии и громыхал гром. Погода примерно такая: полчаса снег, потом дождь, затем полное затишье на несколько минут, и вдруг, точно лавина, огромные градины начинают барабанить по крыше. Но это продолжается секунды, внезапно свирепый порыв ветра обдает нас сосульками и снегом с окружающих деревьев, опять минуты тишины и покоя, и весь спектакль готов повториться сначала.

Четвертое февраля, вторник

Погода сегодня так переменчива, что мы до сих пор сомневаемся в намерениях Олсона. По прекрасному пушистому новому снегу спустились на лыжах к морю, чтобы хоть поглядеть на Сьюард. Залив лежал перед нами очень красивый, абсолютно спокойный, но нигде ни точечки. Масштабы здесь так колоссальны, что я плохо представляю себе, на каком расстоянии мы сможем разглядеть крохотную, прыгающую по волнам лодку, когда она наконец появится.

Напилили сегодня массу дров, так что наша поленница сровнялась с крышей. Стремление все выше громоздить дровяную гору превращается у нас в манию. В тихую погоду мы заготавливаем дрова, чтобы обеспечить себя на время бури, а в бурную - чтобы поддерживать запас на случай еще более трудных дней. Сейчас погода тихая и приятная. Первого февраля Рокуэлл принес несколько веток. Ольха уже вся в почках, покрылись почками и красные прутья каких-то прелестных кустов.

Время за полночь. Рисунок окончен, топка наполнена дровами, каша и бобы на своем месте, на печи; итак, спокойной ночи!

Пятое февраля, среда

Дивная метель весь день и вечер, и при этом тепло и тихо. Сегодня Рокуэлл в моем комбинезоне и варежках гулял почти без передышки. Он играет в тюленя и плавает в глубоком снегу. Мы с ним строим снеговой дом. Его внутренний диаметр сейчас около семи футов, и там необыкновенно уютно. Не сомневаюсь, что, когда кончим работу, Рокуэлл захочет и ночевать в этом доме. Над маленьким окном нашей избушки висит густая бахрома сосулек.

По магазинным счетам, которые у меня все сохранились, я точно вычислил стоимость здешней жизни. Всего я закупил провизии на 114,82 доллара; то, что у нас еще осталось, стоит 19,10. Делим на сто пятьдесят дней, и получается, что ушло по шестьдесят четыре цента в день на двоих, или по тридцать два цента на человека, то есть каждая еда стоила нам немногим больше десяти центов. Учитывая теперешнюю дороговизну во всем мире, и особенно на далекой Аляске, можно считать, что мы живем очень разумно. В эти цифры вошли и затраты на рождественские роскошества.

Седьмое февраля, пятница

Вчера наконец СОЛНЦЕ! Сколько дней оно уже смотрит на нас, я не знаю, потому что небо все время скрыто облаками. В полдень солнце оказалось над нами и заглянуло прямо в мое окошко. Какое радостное зрелище после стольких серых месяцев! Вечером лучи заходящего солнца чуть-чуть не достигли нашего берега. А вчера, встав на рассвете, мы начали день купанием в снегу, как будто уже наступила весна. Вот это настоящая утренняя ванна. То же повторилось и сегодня. Мы выбегаем из дому, кидаемся с размаху в глубокий снег, растираем им все тело и мчимся назад под спасительную крышу к раскаленной печке. Ввел это безумство Рокуэлл, так что ему надо приписать и честь выдумки, и всю ответственность за последствия. Но его все равно не удержишь, а мне стыдно отставать от него. Оба эти дня холодные, ветреные, северные, но какие прекрасные! Рокуэлл с утра до вечера гуляет, барахтается в снегу, воображая себя то тюленем, то моржом. Этот мальчишка создан для северного климата. Вчера я опять варил гнилье для лисиц, сегодня стирал, а пилил и вчера, и сегодня. Сейчас половина первого, и я чувствую усталость.

Восьмое февраля, суббота

Расставил вокруг рисунки из своей серии "Безумный отшельник". По-моему, получилось очень здорово. А посреди них я, обросший бородой и волосами.

Сегодня, когда буря чуть поутихла, мы сперва забросили в озеро новую порцию рыбы в мешке, а потом отправились на лыжах к восточному хребту. Там, в лесу, снег лежит плотным и толстым слоем. Ветер его даже не коснулся. Небольшие деревья под тяжестью снега согнулись пополам, как струи замерзшего фонтана. У некоторых деревьев высоко расположенные ветви опустились до земли, образовав вокруг ствола куполообразные беседки. Спуск с горы оказался настоящим удовольствием.

Можно было скользить даже на наших ненаезженных лыжах. Потом Рокуэлл, промокший насквозь, разделся и голышом бегал по дому, играя в диких зверей. В половине седьмого мы оба вымылись горячей водой и снова окунулись в снег. Я начинаю получать удовольствие от снеговых ванн. Голубоглазый и румяный Рокуэлл после такого купания - образец здоровья и красоты.

Десятое февраля, понедельник

Вчера утром я купался в снегу, несмотря на метель, сегодня же ветер налетал с таким свирепым воем, что я не решился выскочить. А с часу дня продолжается самая тихая и теплая погода, какую только можно вообразить. В нашем домике стало еще уютнее. Снегу со стороны большого окна привалило столько, что закрыло его примерно на треть. Дневной свет словно проходит сквозь занавеску, зато вечером вдвойне светло от отраженного снегом огонька лампы. Повсюду намело большие сугробы. Прошлой ночью мелкая снежная пыль проникала в дом и сыпала в лицо, но это не мешало нам спать. Избушка стоит удачно: снежных наносов в нашем дворике совсем нет, лишь вокруг тянется снежный вал, в котором удобно купаться. Рокуэлл взялся за таблицу умножения. Он серьезный ученик и во время занятий погружается в них целиком.

ГЛАВА Х

ОЛСОН!

Он вернулся вечером вчерашнего дня, одиннадцатого февраля, окруженный ослепительным блеском. О чудо его появления и всего, что он нам привез! Перед ужином мы с Рокуэллом сидели за картами. День, тихий и ясный, прошел, а Олсон все не возвращался. Мы были подавлены. Мысленно я уже перебрал все возможные причины его задержки. Ждать дольше, казалось, невыносимо. Мы сидели за дурацкими картами, а мысли наши были далеко. Вдруг из ночной тьмы донесся отчетливый звук гудка. Мы выбежали из дому и впились глазами во мрак. Наконец далеко на воде удалось различить движущееся черное пятно. О боже, в бухту входил катер! В каком неистовом возбуждении мы помчались к берегу! Вот они все ближе и ближе - мужские голоса, огонек в каюте, очертания приближающегося судна. Вот они уже прямо перед нами, вот бросили якорь.

- Олсон, Олсон! - кричу я.- Это вы? Олсон!

- Олсон на борту,- слышится в ответ.- Как живете? Как мальчик?

Мы видим, как с судна спускают шлюпку, гребут к берегу. Приятно увидеть ладного молодого рыбака и пожать ему руку. Вновь и вновь шлюпка подвозит к берегу грузы, которые мы втаскиваем по длинной и скользкой полосе пляжа на сушу. Рокуэлл зажег лампу в избушке Олсона, подметает пол, растапливает печку.

К концу выгрузки я сам подвожу шлюпку к катеру. Меня готовы "принять". Шлюпка ударяется о борт, и над нами на палубе, слегка покачиваясь, возвышается мощная фигура Олсона. Медвежьи объятия! Олсон прямо сияет, сияет и тает, подогретый радостью возвращения и горячительными напитками. А шкипер мне знаком! Как же, ведь это Хогг, тот славный англичанин, у которого мы однажды обедали на рыбачьей базе. Спустившись в каюту, среди жары и дыма готовящегося пиршества мы дружески распиваем бутылочку.

О трезвенник, не толкуй мне ничего о твоих радостях! Я помню одну ночь: полуночный час, черная поверхность Ньюфаундлендского порта, мириады звезд над головой и на палубе развалившегося судна сборище полупьяных мужчин с израненными душами, произносящих жаркие слова прощания,- вспышка молнии, ударившей в серую равнину жизни, открыла им на миг страшную бездну. А теперь эта ночь в тихой темной бухточке залива Воскресения, окруженной безлюдными горами, дикой природой, эти крепкие люди, их буйные, вольные речи и крылатые пророческие видения, о боже! Мне кажется, трезвый взор, рассматривающий вещи при дневном свете, касается лишь бесцветной твердой поверхности, под которой скрыта истинная сущность жизни. Из жаркой каюты карабкаюсь по лесенке вверх, выше, выше, к вершинам мира. Ах, как освежает душу гуляющий на просторе холодный чистый ветер! Как близко над головой купол неба и звезды! Это не обыкновенный земной корабль, это палуба судна-метеора. Это я веду лунный корабль древних богов Севера.

Гребу к берегу, чтобы забрать Рокуэлла, подтаскиваю повыше выгруженное добро, и мы вдвоем возвращаемся на судно ужинать. Капитан изо всех сил хлопочет вокруг мальчугана, заявляет, что он замечательный гребец и заткнет за пояс своего папку, хотя и тот молодчина - здоровый, крепкий парень. Добряк этот капитан. Вот он снова протягивает мне бутылку, и я пью. Батюшки, это уксус! Глубочайшие извинения, и отыскивается то, что надо.

Мы едим, можно сказать, набиваемся до отказа! Наконец наша тройка, пожелав спокойной ночи капитану, гребет к берегу, Рокуэлл нагружен подаренными фруктами. Олсон, бедняга, так устал, что не в состоянии даже сдвинуть с места свой тяжелый груз, сложенный на берегу. Ну что ж, приходится поднатужиться мне, и мало-помалу все привезенное высокой горой нагромождается в избушке Олсона. На прощание еще чашка кофе со стариком, и, обменявшись короткими, но гневными речами по поводу войны, в гневе на человечество, заварившее такую кашу, мы расстаемся. Я отправляюсь домой, где уже спит Рокуэлл.

С утра сегодня ледяная ванна. Затем, не завтракая, мы с Рокуэллом набрасываемся на письма и посылки. Какое все-таки замечательное рождество! Вся постель завалена подарками, на столе гора писем. Мы разбираем почту, пожирая ее глазами, точно голодные тигры, которые в экстазе от добычи сперва только лижут пищу. Все утро и большая половина дня у меня уходит на чтение писем. Вокруг стоит немытая посуда, поели наскоро, что попалось под руку. (Дальше в дневнике целых две страницы занимает перечень подарков: книги, да еще какие, целая полка! шерстяные вещи и туфли на меху, ноты для флейты, плум-пудинг, конфеты, шоколад, папиросы и так без конца.) И всего этого примерно в семь раз больше, чем у нас было когда-нибудь в жизни. Ах, когда живешь в глуши, по-настоящему любишь друзей, и они тоже тебя не забывают. Но лучше всего письма: таких теплых и нежных писем я никогда еще не получал.

Четырнадцатое февраля, пятница

Дни мчатся, как ветер. Вчера и сегодня такая теплынь! Вся жизнь проходит теперь вне дома. Сейчас, когда я это пишу, дверь открыта настежь и теплый влажный весенний воздух входит внутрь, вытесняя запах скипидара. Сегодня я загрунтовал восемь холстов, шесть из них уже натянуты на подрамники. Во второй половине дня я писал этюды, расположившись на северном краю побережья, совсем близко от замерзшего водопада - гигантского изумруда удивительной формы.

Рокуэлл в превосходном настроении. Думаю, что расширение нашего меню после приезда Олсона будет ему очень полезно. В последнее время нам пришлось сократить потребление молока до одного бидона в два-три дня.

Зато теперь можно приналечь на рыбу, которой у Олсона столько, что церемониться нечего. Олсон заставил меня принять пятидесятифунтовый мешок муки в награду за труды во время его полуторамесячного отсутствия. Боюсь, что будет нелегкой задачей всучить ему потом крупу, которую я беру у него взаймы. Какой контраст представляет эта щедрая страна с подлой атмосферой Ньюфаундленда!

Семнадцатое февраля, понедельник

Три дня! А что произошло за это время? В первый день я как будто бы натягивал холст на подрамники и занимался грунтовкой. Весь второй день напролет писал с натуры. Погода была совсем летняя, сквозь деревья, роняющие бриллиантовые капли, светило солнце. И сегодня, начав ранним утром, еще до завтрака, я писал по сию пору, до одиннадцати ночи. Решил через несколько дней ехать в Сьюард. Появилась необходимость поскорее вернуться в Нью-Йорк. Сегодня сказал об этом Рокуэллу, и с этой минуты глаза его почти не просыхают. Он допытывался у меня о причинах отъезда, и мы обсудили положение до мельчайших подробностей. Он не хочет в Нью-Йорк и даже не хочет жить за городом где-нибудь на Востоке. Там ведь не будет для купания ни океана под боком, ни этого теплого пруда. И довод, что в любом другом месте у него будет с кем играть, не пересиливает его привязанности к этому краю.

Поглядели бы вы теперь на сэра Ланселота. Вся одежда стала ему мала, сильно износилась и висит на нем буквально клочьями. Штаны лопнули от колена до бедра, комбинезон, который он надевает сверху, в сплошных лохмотьях. На рубашке спереди уцелели только две пуговицы. Рукава, начиная от изодранных локтей, висят бахромой. На голове длинные космы. Спереди я их подрезал, чтобы не лезли в глаза. Но при этом щеки его ярче роз, у него красивые голубые глаза, красные губы, лицо всегда озарено жизнью.

МОРСКИЕ ДУМЫ

Итак, на все остальное можно было бы не обращать внимания, но Рокуэлл не таков. Однажды после долгого разглядывания неудачной фотографии, где он похож на идиота, Рокуэлл заявил:

- Папа, я хотел бы в какой-нибудь день надеть парадный костюм и причесаться. Я хочу узнать, правда ли у меня такой вид, как на этой карточке.

Рокуэллу нравится быть красивым, и наряжаться - для него истинное наслаждение. Но именно поэтому, да еще зная его природную аккуратность, я ничуть не забочусь о том, чтобы наряжать его. Он регулярно чистит зубы, и притом с охотой. По утрам мы поднимаемся вместе и делаем гимнастику по системе д-ра Сэрджента, энергично упражняясь, затем голышом выходим из дому. Период лязганья зубами давно позади. Какая бы ни была погода, мы спокойно выходим, ложимся в сугроб и глядим в небо, а потом быстро растираемся снегом. Это лучшая в мире ванна.

Сегодня не то дождь, не то снег. На ровных участках земли слой снега в три фута. У наших окон он выше подоконника. В Сьюарде - не писал ли я уже об этом? - его так много, что не видно другой стороны улицы. Такого глубокого снега и таких морозов, как в это последнее похолодание, я еще не видел и не слыхал о них ни в одну зиму. Термометр показывал намного ниже нуля. Значит, мы таки испытали настоящую зиму, нас это очень радует.

Восемнадцатое февраля, вторник

Такая теплынь! Печка еле топится, а в доме жарко. Сегодня понемногу шел и дождь, и снег, а в общем день был очень приятный. Любой день мне кажется приятным, если спорится работа. Я исправил две непутевые картины, и теперь они в числе отборных. Вечером с запада появился пароход долгожданный "Кюрасао". Он, по-видимому, уже побывал здесь дня два или три назад и потом заходил в Селдовию. Он прополз по воде с невероятной медлительностью. Каких только старых калош не используют для обслуживания Аляски!

ТЮРЕМНАЯ РЕШЕТКА

Материнское отношение Рокуэлла ко всем вещам сегодня дошло до абсурда. Он подбросил в огонь два поленца после того, как я решил прекратить топку. Я вытащил их, когда они уже полыхали вовсю.

- Не трогай! - закричал Рокуэлл совершенно серьезно.

- Огонь обидится!

Сегодня Рокуэлл разгреб снег вокруг лодки. Следующая задача - откопать ее, завтра нужно будет привести в порядок мотор. Мы должны найти дыру в баке для бензина и запаять ее, а затем заставить мотор работать. На такую-то работу и уходят впустую прекрасные дни.

Рокуэлл любит каждую пядь на этом клочке земли. Только что он говорил о красоте озера, о его крутых лесистых берегах, чистом каменистом пляже, и о той открытой и ровной низинке, с которой мы спускаемся к воде. Он собирался летом проводить у озера все дни голышом, играя то в воде, то на берегу или плавая по озеру на каком-нибудь плоту или лодке. Да и я подумывал о том, чтобы поставить палатку где-нибудь во мшистой лощинке у озера и предоставить Рокуэллу возможность ночевать там одному, чтобы уже в детстве он познакомился с чудесами отшельнической жизни. Но ничего этого не будет!

Девятнадцатое февраля, среда

Дождь и буря. Но мы сегодня починили мотор и, как только прояснится, готовы отплыть в Сьюард. Над всем преобладает одна мысль, что пребывание на этом полюбившемся нам острове близится к концу. Чем же он так одинаково дорог сердцу мужчины под сорок лет и девятилетнему мальчику? Ведь наши жизненные кругозоры так далеки друг от друга. Может быть, Аляска как раз где-то на середине наших жизненных путей, и я, повернув назад из тесного мира, который, с тех пор как я хорошо узнал его, только отпугивает, встретил Рокуэлла, идущего от неведения вперед к этому самому миру. Если так, значит, мы лишь на какой-то момент сошлись в столь полном и абсолютном единении душ. Может быть, с этой минуты его привязанность к этому краю начнет проходить, а моя, оставаясь неудовлетворенной, затаится в глубине. Но мне кажется, дело обстоит иначе. Просто мы, случайно вырвавшись из толпы, свернув с избитой дороги, очутились лицом к лицу с огромным и непостижимым, с тем, что мы называем дикой природой, и нашли САМИХ СЕБЯ, ибо в этом и заключается главная суть природы. Она своего рода живое зеркало, в котором отражается все на свете. Но это "все" лишь вносится нашим воображением. Дикая природа такова, какой мы ее себе представляем.

Вот где оказались мы двое. И если мы не содрогнулись перед открывшейся нам бездной, не убежали от одиночества, то лишь благодаря богатству, заключенному в наших собственных душах. Мы заполнили эту пустоту своей фантазией, согрели ее и дали ей язык и понимание. Из просторов дикого края мы создали мир ребенка и мир мужчины.

Я не знаю ничего более прекрасного, чем эта безграничная вера Рокуэлла в подлинность здешнего рая. Развиваясь беспрепятственно, его фантазия зажгла своим огнем каждую деталь вокруг, так что теперь он часами может бродить по лесу, по берегу моря, вдоль озера в полном удовлетворении, потому что все это настоящая волшебная страна.

Вот "Королевская дорога", "Тропа великанов", где находится смолистое "дерево десяти фунтов масла" и живут все великаны, с которыми приходится сражаться сэру Ланселоту. Дальше могила сорочонка с крестом, пещера выдры, чудесный замерзший водопад; здесь и странное дикое племя трипов, которые изредка наезжают в эти края охотиться на белых людей. Они снимают с белых кожу за то, что те убивают их любимых зверей.

Тут же дождевые медведи и дикие кошкоеды - звери, которые будто бы живут в темном лесу и дружат с Рокуэллом. Каждое бревно и гнилой пень, сучковатые деревья с "маслом" и без "масла", каждый холмик и каждая тропинка, каждая скала и каждый ручеек - все это особые существа и вместе со сверхжизнерадостными козами, пестрыми сороками, милыми замарашками-воробьями, славными и добродетельными дикобразами, черными-пречерными воронами, величественным и благородным орлом, редкими пауками и еще более редкими мухами и чудесными гладкими и сильными выдрами, которые играют в снегу и катаются с гор, они составляют романтический мир, потрясший мальчика до самой глубины души. Жить здесь, собирать вокруг себя все больше и больше зверей и брать их под свою защиту, жить вечно или, если это невозможно, хотя бы до старости, до глубокой-глубокой старости, жениться, но только не на девушке из Сьюарда, а на какой-нибудь замечательной красавице - на индианке, вот на ком! - вырастить большую семью и здесь же умереть. Это теперешний идеал маленького Рокуэлла. И если мы, остальные члены семьи, хотим, чтобы он признавал нас, мы должны приехать к нему сюда, где он будет заботиться о нас с пышностью и достоинством патриарха.

Двадцатое февраля, четверг

Весь день мы провели на воздухе. Утром совершили очередное путешествие на мыс, разделяющий обе бухты. Это скалистый выступ с большим нагромождением валунов у основания, по которым приходится карабкаться. Они обычно мокрые и скользкие, что доставляет мало удовольствия. Тем не менее мы прекрасно обогнули мыс, после чего я установил холст и взялся за работу. Рокуэлл в это время лазил по всем углублениям и трещинам, изображая какого-то дикого зверя. Когда я кончил писать, поднялся ветер. Мне стоило больших трудов нести мокрый холст так, чтобы не попортить его. После обеда начал еще две картины с натуры. Над ними я буду работать до самого отъезда. Завтра, если позволит погода, отправимся в Сьюард. Лодка откопана из-под снега, вещи упакованы, мотор дрожит от нетерпения. Я что-то устал сегодня, и уже пора спать.

Двадцать третье февраля, воскресенье

В пятницу было тихо. Мы выехали с острова около одиннадцати, провозившись, как обычно, несколько часов с мотором. По дороге пришлось заехать к Хоггу на его рыболовную базу за черпаком, потому что лодка дала течь и набралось много воды. В доме ни души. Я стащил в сарае какую-то миску, и мы двинулись дальше. Солнце освещало вход в залив, в то время как остров, наш остров, был скрыт облаками. Ту же картину мы наблюдали позже из Сьюарда.

БЕГУЩАЯ ВОДА

Климатические условия в этих двух местах сильно различаются. У нас теплее и гораздо больше влаги. Официально установленное для Сьюарда количество осадков, а до недавнего времени их было, по-видимому, крайне мало, совершенно не подходит для Лисьего острова. Записи Олсона в прошлое лето свидетельствуют о преобладании дождливой погоды, а в Сьюарде в это время наслаждались редкостно солнечными днями! И теперь в течение трех дней, проведенных нами в Сьюарде, стояла прекрасная погода, тогда как Лисий остров все время прятался за густыми облаками. Даже когда вокруг Сьюарда море абсолютно спокойно, там, на острове, часто бушует ветер.

Итак, в пятницу мы с распущенными знаменами достигли Сьюарда, втащили на берег лодку, убрали мотор в избушку Олсона и опять вступили на стезю цивилизации. Встретили нас очень приветливо.

В первый же вечер Рокуэлл ужинал в одном доме, а ночевал в другом с кучей ребят. Что они подумали о его белье! Я остался без ужина, вместо этого писал письма, а потом играл на флейте у почтмейстера. Назавтра ранним утром прибыл пароход, и весь день прошел под потрясающим впечатлением от полученных писем.

Двадцать шестое февраля, среда

Вчера вернулись домой! Мы отплыли из Сьюарда с очень небольшим грузом на борту. В заливе дул пронизывающий северный ветер. Мы еще не успели добраться до Каиновой Головы, как поднялась роскошная белогривая зыбь, которая понесла нас с собой. Мотор смог выдержать ее лишь до середины пролива. В нашей лодке винт установлен слишком высоко, и при таких волнах, как вчера, он почти все время оказывался над водой, бешено вращаясь вхолостую. Потом, разумеется, лодка потеряла управление, и мы сильно отклонились от намеченного курса. Но все равно это было очень здорово. Выруливая против волн, мы ни на шаг не могли продвинуться, зато по волнам наша лодка неслась так, что ничто в мире нас бы не остановило. А мотор продолжал работать, но, как обычно, без конца выходил из строя.

В эту пятницу маховик сползал шесть раз, глушитель - четыре, а пружина клапана отвалилась совсем. В целом обратный путь совершался благополучно, пока мы не попали в самое бурное течение. Тут-то и отвалился глушитель. Не рискуя при таком волнении останавливать мотор, я половину пути простоял на коленях, держа в одной руке румпель, а в другой - гайку глушителя и плоскогубцы. Рокуэлл непрерывно вычерпывал воду. Лодка течет, как решето.

ПРИЧАСТНОСТЬ

До чего же приятно вернуться домой! И часу не прошло, как мы уже сидели за обедом в своей теплой избушке. Рокуэлл сказал, что не может вспомнить, кто только что ездил в Сьюард, мы или мистер Олсон. Я привез в подарок Олсону набор электрических батареек. Он был очень доволен. Но больше всего его обрадовала почта. Я глядел, как, нацепив очки, он изучал полученные письма. Они для него редкость. На этот раз пришли открытка и письмо от мамы Рокуэлла.

Кончился день, и наступил вечер. В нашей бухте показалась моторная лодка с кабиной. На берег сошли двое молодых парней, и мы все собрались поболтать в домике Олсона. У одного в лодке осталась жена. Парни рассказали, что ищут сорвавшуюся с причала лодку, но позже Олсон сообщил мне драматическим шепотом, что они, без сомнения, собираются где-то вылавливать ящики с виски. Здесь в заливе потопили массу виски. В свое время владельцы приметили места и теперь по мере надобности выуживают, что им требуется. Это вроде кладов, зарытых в пиратские времена. Я не сомневаюсь, что существует много карт, на которых отмечено местоположение жидкого сокровища.

Сегодня опять пасмурно, но тепло и тихо. Удивительный все-таки климат. Рокуэлл старается извлечь из этих последних дней как можно больше. Сегодня утром он лазил на вершину холма к востоку от нас, а после обеда забрался высоко по склону горы. Теперь он надумал остаться здесь и жить дикарем. Я ни минуты не сомневаюсь, что он страстно хочет и полностью готов к тому, чтобы, уезжая, я оставил его на острове.

ГЛАВА XI

СУМЕРКИ

Первое марта! Хоть бы рассеялась эта хмурая погода, я бы мог побольше сделать в последние дни. Пятнадцать новехоньких холстов висят в ожидании, что я украшу их картинами. Нынешний день был единственным, когда вопрос о работе под открытым небом даже не стоял. Вовсю идет снег. В прошлый вторник мы с Рокуэллом начали принимать утренние ванны в заливе, так как снег чересчур затвердел. И теперь ровно в семь пятнадцать в сером утреннем свете мы, надев резиновые тапочки, со всех ног мчимся по берегу вниз и кидаемся в воду. Бррр! Холодно, но замечательно хорошо. У Олсона, несколько раз предсказывавшего плохой конец нашим утренним спектаклям, все-таки пробудилось любопытство. Он даже заставлял себя вылезть из постели, чтобы поглядеть на нас, но до сих пор ему не удавалось подняться достаточно рано.

Дни прибавляются быстро. Сейчас больше шести часов вечера, а мы еще не зажигали лампы!

Прошлый раз Олсон купил в Сьюарде массу обрезков багета на рамки. И теперь с моей помощью все небольшие вещицы, какие мы ему давали, помещены в пышные рамы. Для маленькой картины, где я изобразил его самого, он сделал, по его определению, "камуфляжную" рамку: все четыре стороны у нее из разного багета. Олсон чрезвычайно гордится этими картинами. Он искренне восхищается нашей работой. В Сьюарде рассказывали, что старик только о нас и говорит. В свою очередь многие недоумевают, как я сумел поладить со старым "сумасбродом". А я полагаю, что этим-то сумасбродством все и объясняется. С ужасом представляю себе совместную жизнь здесь с одним из тех превосходных, стойких, смекалистых, честных, стерильно здоровых американцев, которыми любят гордиться в нашей стране.

Я сказал Олсону о том, что Кэтлин развеселила бесцеремонная фраза, которой он оборвал свое письмо: "Хотите ответьте, хотите нет, мне все равно".

- Что ж,- сказал он,- так принято у нас на Аляске: если кому кто не по нраву, то пусть сам убирается к черту!

Мне рассказывали забавную историю, которая приключилась с Олсоном и его козами во время небольшой сельскохозяйственной выставки в Сьюарде. Двух коз Олсона, которые тоже были представлены на выставке, предварительно посадили в тесные упаковочные ящики, чтобы они не пачкали пол помещения. Появляется Олсон и, увидев затруднительное положение своих любимцев, приходит в ярость. Он вытаскивает коз, швыряет ящики на улицу и публично обвиняет администрацию выставки в плохом обращении с животными. И хотя скандал поднялся невообразимый, хозяин коз вышел победителем и с торжеством наблюдал за тем, как его подопечным предоставили почетную свободу в особом загончике, с занавеской и надписью: "Разрешение посмотреть коз - десять центов". Эту надпись Олсон полностью игнорировал, впуская бесплатно всех и каждого, тем более что желающих была целая толпа.

Третье марта, понедельник

День вступления на пост нового президента (Видимо, речь идет о вступлении в должность на второй срок президента Вудро Вильсона (1856-1924) Рокуэлл Кент иронизирует по поводу того, что такое знаменательное событие для них не имело никакого значения.) здесь остался незамеченным. В идеальной общине Лисьего острова законы настолько мало касаются жителей (единственный закон, который имеет к нам отношение, мы с наслаждением нарушаем), что только дивишься, как далеко может зайти такое "бесправительственное" состояние. Размышляя над этим, невольно возвращаешься к первичным законам жизни, наделяешь человека его неотъемлемыми естественными правами или по крайней мере желаниями, и тогда остается лишь удивляться, сколько любви к порядку заложено в самой человеческой натуре. Тот факт, что значительная часть человечества живет и умирает с весьма приблизительным представлением об установленных в обществе законах и, как правило, не приходит в столкновение с ними, ясно показывает, что большинство статей уголовного кодекса лишь письменное закрепление того, что рядовому человеку свойственно желать или чего он избегает. Существует резкое различие между этими "обычными" правами и исключительными законами, которые бьют по индивидуальной свободе человека, законами, касающимися морали, трезвенности или посылающими людей против их желания на войну. Во всех законах есть элемент тирании, но именно в этих она особенно дает себя знать.

Чтобы обрести настоящую свободу, человек должен убежать от всего этого. Если бы только все подобные души могли стянуться к какому-то общему центру и построить новое общество, которое руководствовалось бы лишь свойственными его природе законами и порядком! Но... в том-то и загвоздка. Государство, действительно заинтересованное в прогрессе, несомненно, отвело бы часть своей земли под такой эксперимент. Но любое государство заинтересовано в выгодах только для одного класса, что означает угнетение всех остальных. Нынче как насмешка звучат такие старомодные лозунги, как "Жизнь, свобода и стремление к счастью", "Управление только с согласия управляемых" (Это лозунги из "Декларации независимости США", принятой в 1776 году.) и т. п. Но их придется принимать во внимание, пока последний большевик не будет превращен в преуспевающего дельца и пока не умрет последний идеалист.

А теперь вернемся к Лисьему острову. Погода стоит серая и унылая, лишь вчера под вечер, за час до заката, тучи внезапно рассеялись и солнце светило и грело, как в самый пригожий летний день. Я, конечно, устроился на свежем воздухе и писал картину под звон капели таявшего вокруг льда и снега. По утрам холодно, и кажется, еще вдвое холоднее, когда в рассветной полутьме, а порой в метель, мы голышом сбегаем вниз по длинной полосе пляжа и кидаемся в воды залива.

Я работаю без передышки. Время мчится с бешеной скоростью, и день отъезда уже близок.

Четвертое марта, вторник

Этот дождливый и снежный день мы провели в доме. Рокуэлл изо всех сил трудился над картой своего "Какбудтошного острова" - прекрасной фантастической страны, где обитают выдуманные им удивительные звери, а я занимался стиркой и починкой. Мой матросский мешок, пострадавший в пути на Аляску в пароходном трюме, теперь приведен в порядок, а на колене моего синего комбинезона красуется белая холщовая заплата.