В дни революции

-- Так это мы хулиганы, от которых Вы защищаете склад? -- делает неосторожное сравнение оратор, задавший мне первый вопрос.

-- Как Вы могли подумать, что я Вас назвал хулиганами? Вы представители организованных рабочих и революционной демократии, и не я мог подумать, что кто-либо из Вас смог сделать попытку разграбления склада! -- дал я исчерпывающий ответ и сошёл с трибуны.

Я отозвал в сторону одного из лидеров большевиков и прямо поставил ему вопрос:

-- Скажите, пожалуйста, для чего Вы так добиваетесь получения оружия?

-- Конечно, для гражданской войны, -- не скрыл он от меня.

-- Ну, так как же Вы хотите, чтобы я дал Вам его? -- ответил я, и мы разошлись, дружески пожав один другому руки.

Генерал Корнилов и его мятеж.

Я знал генерала Корнилова ещё очень молодым человеком.

Это было в 1892 году. Давно это было.

Высланный в Туркестан, я служил в Ташкенте, как к нам в батарею приехал молодой только что выпущенный офицер.

Калмыцкого вида, с косо поставленными разрезами глаз, живой и подвижный, полный молодой энергии с огоньком в глазах, -- таков был Корнилов, как я представлял себе его по давним воспоминаниям...

Недолго мы пробыли вместе. Жизнь послала меня далеко от Ташкента. Он тем временем поступил в Академию генерального штаба, и я не встречался с ним до самого последнего времени.

Но кое-какие штрихи из его биографии долетали до меня.

Вспоминаю рассказ о том, как Корнилов, будучи уже офицером генерального штаба на службе в том же Туркестане, воспользовался отпуском, чтобы сделать большое дело.

Как некогда Вамбери, он оделся дервишем и, пользуясь отпуском, отправился в Афганистан. Его туземная наружность и знание местных языков помогли ему.

Успешно он выполнил свою задачу и, возвратившись из отпуска, представил результаты разведки по начальству.

Само собою разумеется, он получил лишь выговор за то, что рискнул делать отважную разведку без разрешения начальства.

Сравнительно недавний побег Корнилова из австрийского плена, совершённый так удачно, говорит также о необычайной решимости и силе характера этого человека.

Наконец, предъявление ультимативных требований Правительству о необходимых реформах в армии, тоже подтверждает, что запас воли у него большой.

В связи с некоторыми осложнениями в украинизации войск и неопределённости позиции Временного Правительства и высших военных властей, дававших Украинскому Войсковому Генеральному Комитету разрешение, вопреки полученным мною непосредственно от Керенского директивам по этому вопросу, я выехал в ставку Верховного Главнокомандующего в конце июля месяца.

Верховным Главнокомандующим был тогда Корнилов.

Несколько дней пробыл я в ставке, и только урывками удавалось поговорить с ним.

Встреча наша носила дружественный характер. Он вспомнили о давней нашей совместной службе, давних годах.

Нам не пришлось говорить с ним по вопросам внутренней политики, о задачах таковой. Думается, он просто слишком далеко стоял в течение всей своей жизни от политики и был вдали от неё и теперь.

Но о войне и вопросах армии говорил он много.

Он считал войсковые комитеты полезными учреждениями и на них возлагал большие надежды, как на организующую в настоящих условиях нашей жизни силу. И он рассчитывал, что при сотрудничестве войсковых начальников с Комитетами можно рассчитывать восстановить нарушенный несколько порядок войсковой жизни.

Но для этого, по его мнению, настоятельно необходимо возможно скорее этим Комитетам придать определённую форму. Необходимо сделать так, чтобы в положениях о Комитетах были точно указаны, как сумма прав, так равно и круг обязанностей данного комитета. Но мало того, необходимо вместе с тем установить определённую ответственность для членов комитета за невыполнение своих обязанностей, равно как и за превышение своих прав.

Возразить что-либо против этого было трудно, так как именно отсутствие определённых норм жизни войсковых комитетов было часто причиной крупных недоразумений во многих случаях.

А забота о внесении нужного порядка в войсковую жизнь для него, поставленного во главе войск, стоящих на защите чести родины и охране свободы, было делом первостепенной важности.

Я уехал в Петроград в начале августа всё до тем же делам и оттуда возвратился домой, в Киев, не заезжая уже в ставку Верховного.

С тех пор я не видался с Корниловым.

Во время моего пребывания в ставке, при встречах с Корниловым и штабом, а также с комиссаром при Верховном Главнокомандующем Филоненко, слышать что-либо, хотя бы в виде намёка, об ожидающихся выступлениях, мне не пришлось. Равным образом, и при свидании с Керенским и Савинковым в Петрограде не пришлось слышать чего-либо, дающего основание предполагать, что в недалёком будущем разыграются крупные события.

27 августа (9 сентября) вечером предполагался митинг в городском театре, устраиваемый военно-республиканским клубом в виде чествования полугодовщины революции для подведения итогов прожитого полугодия. Меня пригласили выступить на этом митинге.

Став командующим войсками я не порвал связи с той газетой, в которой работал до отъезда заграницу и в которой возобновил работу по возвращении. Я продолжал быть сотрудником "Киевской мысли".

Днём мне звонят из редакции по телефону и сообщают содержание телеграммы Керенского по поводу выступления Корнилова: "Мы предполагаем прочитать эту телеграмму сегодня вечером на митинге".

-- Как получена Вами эта телеграмма? -- спешу задать я вопрос.

-- Она по телефону передана в Москву, а оттуда нашим корреспондентом по телеграфу нам.

-- Так подождите её публиковать. Я переговорю сегодня по прямому проводу с Петроградом и постараюсь выяснить вопрос. Не нужно вселять напрасную тревогу.

Вечером, вместе с комиссаром Кириенко, мы пошли на телеграф.

Тщетно добивались мы связи со ставкой. Не менее тщетно -- с Юго-Западным фронтом. Трудно было войти в связь с Петроградом, но, наконец, удалось. После переговоров с политическим отделом Военного Министерства выяснилось, что телеграмма действительна, и что такое объяснение Керенским опубликовано. Каких бы то ни было подробностей узнать не удалось.

В той форме, как изложено в телеграмме, наличность мятежа не оставляло сомнений. Было ясно, что генерал Корнилов предложил Временному Правительству сдать власть, а для подкрепления требования были высланы войска.

Получив подтверждение телеграммы, уже поздно вечером, около одиннадцати часов, пришёл я в театр, где публика была предупреждена о каких-то важных известиях, за которыми я сам пошёл на телеграф. Понятно нетерпение публики при моём появлении.

Я прочёл телеграмму и затем в краткой речи выразил уверенность, что революционная демократия не даст возможности контрреволюционному заговору, откуда бы он ни исходил, нанести удар свободе. Уверенность в гарнизоне была полная, и не было никаких сомнений, что Киев не пойдёт по пути контрреволюции. 06щий взрыв энтузиазма был ответом на мою речь и доказывал справедливость моей уверенности.

И в самом деле, Киев ничем не проявил себя в смысле враждебном новому строю.

На этом митинге присутствовал комиссар Юго-Западного фронта Иорданский. И так как были основания думать, что главнокомандующий Юго-Западным фронтом примкнул к движению, то Иорданский решил ехать в ставку главнокомандующего в Бердичев не по железной дороге, а в автомобиле через Житомир. Он уехал на следующий день утром и должен был из Бердичева говорить со мной по прямому проводу. Но к вечеру ему не удалось прибыть в Бердичев, так как он задержался в Житомире. Ему пришлось сделать некоторые аресты в Житомире и затем уже прибыть в Бердичев.

В общем, то, что называлось мятежом генерала Корнилова, было ликвидировано очень быстро и без больших затруднений.

Трудно сказать теперь веское слово по поводу этого трагического эпизода нашей жизни. Трудно дать надлежащую оценку этому выступлению. Ещё труднее быть совершенно беспристрастным.

Те сведения, которые доходили до общего сведения по газетам, те сведения, которые я получал, как Командующий Войсками, говорят, во-первых, о том, что многое в этом выступлении покрыто непроницаемой ещё тайной, и что этот крупный эпизод русской революции ждёт своего историка, а, во-вторых, о том, что никакие контрреволюционные выступления, хоть сколько-нибудь напоминающие возврат к старому, не опасны для дела революции: слишком недовольны все старым, чтобы поддерживать устремления в ту сторону.

Я сказал, что в Бердичеве и Житомире были арестованы генералы высшего командования. Их участие вызвало на Юго-Западном фронте такое негодование, что их хотели там же судить военно-революционным судом. Много труда и усилий пришлось употребить всем, чтобы не совершить этой несправедливости. Нельзя за одно и то же дело судить участников отдельно от главного виновника.

А между тем генералы Юго-Западного фронта сидели в Бердичевской тюрьме, и им постоянно угрожал, если не самосуд, то суд военно-революционный, отдельно от Корнилова. И могла совершиться ужасно непоправимая ошибка.

И долго работали над тем, чтобы убедить массы в невозможности такого положения. В частности и пишущему эти строки пришлось сказать своё скромное слово. В половине сентября в "Голосе Юго-Западного фронта" я поместил статью под названием: "Революционеры не мстители", в которой доказывал, что не дело революционеров кому-либо мстить: они должны помешать преступным попыткам, а затем передать всё дело суду.

В конце сентября удалось этих генералов, наконец, увезти из Бердичева в Быхов для совместного суждения с Корниловым. Где теперь они и что с ними -- не знаю. О них ничего не слышно.

Повторяю, трудно сказать что-нибудь об этом деле и дать ему правильное освещение. Скажу только, что даже после того, как дело было ликвидировано, кому-то нужно было вносить путаницу и осложнять его.

Так, мною было получено по почте "письмо-приказ" Корнилова относительно Киева.

Приказом, якобы, отдавалось несколько распоряжений. Первым стояло:

"Генералу Оболешеву (начальник штаба округа) -- арестовать полковника Оберучева".

Это несомненно апокриф. Апокрифичность этого документа доказывается тем, что в последнем пункте его значилось, что генерал-губернатором назначается генерал Медер, т. е., комендант, который был арестован в начале революции, а в то время находился где-то далеко от Киева, чуть ли не в Финляндии. Назначать генерал-губернатором в острый момент переворота мёртвую душу, человека далеко отсутствовавшего, конечно, никто не захочет. Ясно, что весь документ был кем-то неудачно сочинён.

А между тем, он распространялся с какими-то целями.

Развал армии.

Можно различно относиться к выступлению генерала Корнилова и различно оценивать его с точки зрения общеполитической, но одно несомненно, и это то, что выступление его помогло развалу армии и повело к усилению большевистской агитации.

Дело в том, что как ни сложны были отношения между командным составом и совершенно новыми непривычными для них военно-общественными организациями, -- полковыми и иными советами и комитетами, тем не менее время и жизнь делали своё дело, и отношения стали уже налаживаться.

Пусть в некоторых случаях начальствующие лица не сумели надлежащим образом подойти к этим новым и в высшей степени сложным аппаратам. В других местах сами комитеты слишком широко поняли круг своих прав и, пожалуй, не признавали никаких обязанностей, кроме политической агитации. Пусть это так. Но жизнь стирала грани, и начинал уже вырабатываться тот модус, на котором могли сойтись и повести сообща работу начальники и комитеты и работать над созданием новых устоев армии взамен пошатнувшихся старых.

Повторяю, трения, так мешавшие строительству новой жизни армии и поднятию временно пошатнувшейся боеспособности её, начали устраняться, и жизнь понемногу начала входить в надлежащие рамки, обещая в будущем полное улажение взаимоотношений.

И вдруг, взрыв... Мятеж, к которому оказываются прикосновенны высшие воинские чины, генералы и офицеры.

"Контрреволюция и в ней участвуют, конечно, офицеры", -- так объяснила себе масса.

А ведь офицеры всегда были заподозрены в контрреволюционности.

Забывалось при этом, что ещё сто лет тому назад, в пору декабрьского восстания при вступлении на престол Николая I, во главе восставших стояли офицеры, и многие из них пошли на каторгу, а несколько было повешено. Забыто, что в течение столетия офицеры рядом со всеми другими гражданами, и я себе позволю сказать, не в меньшем процентном отношении, -- шли на борьбу с произволом и отдавали свою жизнь в борьбе за счастье родного народа.

Всё это забыто. И офицеры все авансом взяты под подозрение только потому, что они офицеры.

Дорого заплатили за это офицеры в первые дни революции, когда их хватали и убивали без суда и следствия.

Но это прошло.

Начало восстанавливаться, если не взаимное доверие, то, по крайней мере, успокоение и улажение взаимоотношений, которые могли потом только улучшаться, и жизнь могла войти в свои рамки.

Корниловское выступление в корне подорвало эти наладившиеся отношения.

Опять безумные зверства. Зверства, ни на чём не основанные.

Вспомним Выборг, Гельсингфорс, Петропавловск и другие места, которые трудно и вспомнить, -- так много их было.

Опять жертвы, опять кровь. Опять вражда и обострение таковой до крайних пределов.

А так как всё это делалось под флагом борьбы с контрреволюцией, то таким произвольным действиям не было предела.

В разных местах, под видом борьбы, вымещалась накипевшая злоба на офицерах только потому, что они офицеры.

Начались самосуды...

А что может быть хуже самосуда в общественной жизни?

Ведь если предоставить возможность толпе, какой бы то ни было, тут же на месте, без разбора и выяснения действительной виновности, творить суд и расправу, то меньше всего можно думать о справедливости и законности и сохранения устоев общественной жизни.

И если всё-таки удавалось местами локализовать эти взрывы не столько народного негодования, сколько отсутствия выдержки и наличности своеобразно понятых начал свободы, то объяснить это можно исключительно добродушием русской толпы, на которую всё же можно действовать словом убеждения даже в критические моменты.

Корниловское выступление помогло работе большевиков.

Произошёл сдвиг... Я не позволю себе сказать, "сдвиг влево"... нет, сдвиг в сторону большевизма.

Стало легче вести пропаганду большевизма. Стоило только всех, почему-либо неугодных, называть "Корниловцами", "контрреволюционерами", и успех обеспечен. Сразу люди берутся под подозрение и трудно им доказать, что они не только не контрреволюционеры, а, можно сказать, совсем напротив.

Мне приходилось присутствовать на митингах после корниловского выступления и наблюдать отношение масс к ораторам.

Чем чаще оратор употреблял слово "Корниловцы", что стало синонимом "контрреволюционер", тем больше оказывается ему доверия, тем сильнее, значит, защищает он народное дело.

Конечно, пройдёт время, и истинные друзья народа будут найдены и открыты теми, кто их не видит сейчас.

Ведь если теперь Центральный Комитет партии социалистов-революционеров зачисляется в ряды контрреволюционеров, чуть ли не черносотенцев, то дальше идти некуда.

Совсем недавно, уже заграницей, читал я о далеко не ласковом приёме, оказанном в Харькове "бабушке русской революции" Екатерине Константиновне Брешко-Брешковской, которая жизнь свою отдала на борьбу за свободу и счастье народа, любовь к которому у этой старухи безгранична. Что же говорить об отношении к тем, кто не имеет таких заслуг перед революцией и народом? Они, конечно, "враги народа", и как таковые и трактуются.

А в словесниках, упражняющихся в применении революционных фраз, с 1о марта 1917 года, т. е., с того времени, когда это стало безопасно, недостатка нет.

После корниловского выступления начался развал армии, и то, что не было возможно раньше, стало достаточно обычным. Случаи неповиновения, насилия, ухода с постов, неисполнения своих служебных обязанностей, участились и стали слишком обычным явлением.

И если распоряжение Временного Правительства и военного министра генерала Верховского о сокращений численности армии объясняется соображениями о действительной чрезмерности числа державшихся под знамёнами, то, думаю, что немалое значение имело и то соображение, что, распустив огромное число тыловых солдат, можно легче придти к соглашениям о несении надлежащим образом службы остальными.

Несомненно дело Корнилова, его неосторожное выступление, поведшее за собой всё остальное, имело большое влияние на настроение армии, и все дальнейшие события и выступление большевиков получили в нём большую поддержку.

Уход с должности Командующего войсками.

Само собою разумеется, что то понимание служебной этики, которое было отчасти следствием корниловской истории, не могло не проявиться в войсках украинских.

И оно проявилось с очень большой силой.

Я приводил выше случай, как рота украинского полка оставила свой пост и арестованных предоставила самим себе.

И подобные случаи имели место в разных местах.

Начались опять попытки самочинной "украинизации". Начался поход против командующего войсками.

В самом Киеве собрался совет неведомых украинцев военных и от имени украинцев всего гарнизона вынес постановление, что так как полковник Оберучев является врагом украинского войска и Украины, то мы постановляем не исполнять приказы полковника Оберучева.

Надо было выступить этим самозваным безответственным лицам, чтобы следом за ними пошли и другие.

И с разных сторон, то полковые советы украинских частей, то группы украинских солдат в полках присылали свои постановления о том, чтобы ушёл Оберучев с поста Командующего Войсками.

Даже украинская рада ныне не безызвестной 12 армии прислала своё постановление о смене полковника Оберучева, хотя армия эта стояла слишком далеко от Киева и совсем не могла быть осведомлена о моей деятельности иным порядком, кроме безответственных старателей украинизации войск в трагическое время войны.

Появление таких постановлений, особенно тех, которые выпускались в пределах округа, поставило передо мною сложный вопрос, как отнестись к ним.

Само собою разумеется, что можно было силой заставит исполнять свои распоряжения. И сила такая в руках у меня была.

Но если против проявлений анархических вообще возможно употреблять силу, то здесь вопрос был сложнее.

Ведь выступая силой против ослушников, действующих под флагом украинским, рискуешь заслужит упрёк, что в данном случае ведёшь борьбу не с анархическими выступлениями людей безответственных, ведущих за собой малосознательные массы, не разбирающиеся в происходящих событиях и не знающие людей, а борешься против национальной свободы и самоопределения народностей. А мне, социалисту-революционеру, заслужит такой упрёк, да ещё на Украине, с которой я связан всей своей жизнью, было невозможно. И я решил уйти, тем более, что в том развале, который происходил по вопросу украинских комплектований, я был до некоторой степени игралищем судьбы. Я получил определённые директивы, вполне, правда, согласные с моим собственным мнением, по этому вопросу и им следовал, а помимо меня получались разрешения и распоряжения, шедшие в противоречие с данными мне директивами и против отданных мною по этому поводу распоряжений.

Ясно, что я, и только я, против того "стихийного" движения, которое приняло форму украинизации войск в процессе войны.

И я решил уйти.

Я послал об этом телеграфную просьбу главнокомандующему Юго-Западным фронтом, Военному Министру и Верховному Главнокомандующему.

И от первого, -- генерала Володченко, -- и от последнего -- Керенского, я получил телеграммы с указанием на невозможность моего ухода и просьбу остаться на месте.

Я поехал к генералу Володченко и доказал ему, моему товарищу по училищу, что ухожу я не по личным мотивам утомления, неудовлетворительности или тому подобное, а по мотивам характера общественного, так как, по-видимому, необходимо изменить тактику в отношении этого вопроса, в котором зашли так далеко. Для меня, действовавшего всё время по убеждению, изменить её нельзя, а это может повести к печальным для дела порядка последствиям. Что же касается нового человека, то его линия поведения может быть иная; и возможно, что она будет и совпадать с его собственными на этот предмет взглядами.

Через несколько дней меня вызвал к себе Военный министр генерал Верховский в Петроград.

Я поехал немедленно и там доложил и ему и Керенскому свою точку зрения. Мне удалось убедить и их в правильности принятого мною решения.

Я позволю себе воспроизвести здесь поданный мною по этому поводу рапорт, так как он, помимо моего желания, был уже опубликован в печати.

Вот он.

"Я глубоко тронут выраженным мне Вами и Верховным Главнокомандующим доверием в ответ на мою телеграмму об освобождении меня от обязанностей командующего войсками Киевского военного округа и, конечно, не настаивал бы на своём увольнении в особенности в такой острый момент, который переживает страна. Но обстоятельства вынуждают меня повторить моё ходатайство и просить об удовлетворении его в возможно непродолжительном времени, так как оставление меня на посту Командующего Войсками невозможно.

И вот почему.

За несколько дней до подачи мною первой просьбы я, в целях освобождения Чернигова от перегрузки войсками, сделал распоряжение о переводе расположенного там 2-го батальона 1-го украинского запасного полка в Киев.

И вот, 20 сентября командир этого батальона передал мне "постановление" батальонного комитета, в котором говорится, что "так как в этом переводе замечается со стороны российского военного начальства, а главным образом, начальника киевского военного округа, Оберучева, просто враждебное отношение к украинскому войску, -- батальонный комитет постановил не исполнять этого приказа до особого на это приказа украинского войскового генерального комитета".

Кроме того, в том же постановлении говорится, что "так как начальник киевского военного округа Оберучев уже не в первый раз идёт против интересов украинского войска, батальонный комитет вполне присоединяется к постановлению украинского совета военных депутатов и решительно заявляет, что никаких приказов Оберучева он без согласия на это генерального комитета выполнять не будет и также присоединяет свой голос к требованиям своих товарищей о незамедлительном смещении Оберучева с поста начальника военного округа".

Таким образом, из этого постановления видно (виновников в составлении его я предаю военному суду), что украинские части, расположенные в пределах киевского военного округа, не желают исполнять моих приказов без согласия на то генерального комитета, и я бессилен заставить исполнить таковые, ибо всякие действия, направленные для принуждения к выполнению приказов, трактуются, как покушение на национальную свободу, и только усиливают шансы успешной агитации тех безответственных украинских деятелей, которые эту агитацию ведут уже в течение нескольких месяцев не в интересах свободы и революции. Оказывается также, что в Киевском военном округе, кроме меня, командующего войсками, имеется для части войск другая власть, -- безответственный генеральный комитет, -- и соглашение между обеими властями теперь, по-видимому, психологически невозможно, ибо, благодаря тому, что украинизация войска, вопреки определённому указанию министра Керенского, велась помимо всякого моего участия, путём частичных разрешений, дававшихся и дающихся то ставкой, то военным министром, я оказываюсь одиноким противником украинизации, стоящим поперёк постановлений других представителей правительственной власти, и посему всё недовольство известных кругов, руководящих украинизацией войск, направлено против меня. Именно с моей личностью, а не с российской правительственной властью связано представление о сопротивлении украинизации, и именно против меня, а не против вообще политики российской военной власти ведётся широкая агитация.

Поэтому я позволю себе выразить уверенность, что с уходом моим и назначением на пост командующего войсками другого лица, в отношении которого безответственные руководящие круги, в лице генерального комитета и войсковой украинской рады, не смогут повести такой кампании, какую ведут против меня здесь, и в украинизированных частях сможет наступить успокоение, и украинские части признают власть этого начальника, как признают её другие части округа. И, значит, одной из причин, вносящих беспорядок в войсковые части, будет меньше.

Считаю нужным прибавить, что до последнего времени в войсковых частях не было никаких национальных трений, и каковы бы ни были эти части, сильные или слабые, но они были однородны. Между тем, так называемая украинизация войск внесла в части войск враждебный тон в межнациональные отношения, грозящие разрушить войсковые части, как боевые единицы.

Не имея возможности принять на себя ответственность за последствия такого национального разъединения, так как я был противником украинизации, находя её несвоевременной, но был в этом отношении одинок, я не могу оставаться на посту командующего войсками и прошу освободить меня и заменить лицом, против которого нет здесь, в рядах военных, предубеждения. Это, быть может, ослабит вред украинизации и даст возможность пройти ей возможно более безболезненно.

Не находя для себя возможным в настоящее время просить освободить меня от военной службы вообще, я прошу, не найдёт ли Врем. Правительство более целесообразным использовать меня, как специалиста-артиллериста с высшим техническим образованием".

Как я указал выше, и Керенский, и Верховский оба согласились с моими доводами и дали согласие на освобождение меня от должности Командующего Войсками округа.

Я собирался уезжать в Киев, чтобы приготовиться к сдаче должности заместителю, которого при мне ещё не наметили.

Но попасть в Киев в ближайшее время мне не удалось.

Делегат от исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов на Копенгагенской конференции.

Я не поехал в Киев, как собирался тотчас после выяснения вопроса о своей отставке.

Мне нужно было ехать, так как мне предложено было большое дело по моей специальности.

Но поехать мне не удалось.

Когда я сказал о своём уходе моим добрым знакомым в Петрограде, ко мне обращается Вера Николаевна Фигнер, та Фигнер, которая с юных лет отдалась революции и двадцать лет просидела в Шлиссельбургской Крепости. Та Фигнер, которая в восьмидесятых годах, работая в партии "Народной Воли", занималась созданием военно-революционной организации и успела в этом деле сделать многое. Та, которая вместе с другими революционерами давно участвовала в подготовке революции и содействовала её успехам.

-- Константин Михайлович. Вы, кажется, теперь свободны. Видите ли в чём дело. На днях предстоит в Копенгагене конференция по обмену военнопленных. На этой конференции должен быть представитель Совета крестьянских депутатов. Предложили ехать мне. Но в силу целого ряда причин я ехать не могу. Я хочу предложить поехать Вам, так как Вы работали в деле помощи военнопленным, знаете их нужды и сможете быть представителем интересов широких народных масс на этой конференции.

Я задумался.

Я знал, что Вера Николаевна уже выбрана в Совет Республики. Знал, что она решила оставить работу в дорогом ей деле помощи амнистированным политическим, потому что подходило время созыва Учредительного Собрания, и ей нужно принять участие в подготовительных работах.

С другой стороны, мне улыбалась эта поездка.

Быть представителем Совета крестьянских депутатов на международной конференции -- большая честь, и отказываться от неё не приходилось.

Кроме того, задачи конференции -- облегчение условий обмена и условий жизни в плену миллионам жертв войны -- задача огромная и поработать для этого большого дела было необходимо, и мне казалось очень заманчивым.

И я дал своё согласие.

Кандидатура моя, предложенная Верой Николаевной, была поддержана, и я прошёл в качестве желательного кандидата.

Вопрос решён окончательно, хотя мне грустно было, что я не смогу возвратиться сейчас в милый сердцу Киев, в котором, хотя и было пережито в последнее время много тяжёлых минут, во с которым связаны мои светлые воспоминания.

Нужно было собраться в путь. Необходимо ознакомиться с вопросом по материалам Центрального Комитета. Настоятельно необходимо отдать себе ясный отчёт, что делать на конференции, на чём настаивать, чего добиваться.

Несколько смущало меня плохое знание французского языка, -- официального языка конференции, -- но успокаивало то, что, ведь, найдутся там переводчики.

Сборы окончены. И вместе с двумя компаньонами, -- инвалидами, офицером и солдатом, -- выезжаем.

Опять в дороге.

Я оставляю родину в тревожное время, когда в воздухе чувствовалась возможность осложнений, когда видно было, что хоть и сконструировался Временный Совет Российской Республики, но он многих не удовлетворял, и на этом можно разыграть.

"Но прочь чёрные мысли! Не покидал меня никогда здоровый оптимизм. Не поддамся и теперь грустному раздумью.

Смело в дорогу!"

Так думал я, выезжая из Петрограда в Скандинавские страны.

Вот и Торнео.

Таможенный и паспортный досмотр.

Вспомнил я, как восемь месяцев тому назад с тревогой подходил я к жандармам, проверявшим паспорта, и думал:

"Удастся ли мне проскочить через границу и попасть, наконец, на родину, чего я так страстно желал?"

Вспомнил я, как молодой офицер, которому я поручил наблюдение за мной во время переезда через границу и прохода через жандармские Фермопилы, неотступно следил за мной и тем, что происходит.

Вспомнил я всё это и подумал:

"Как далеко, как давно это было".

Теперь я еду с дипломатическим паспортом и совершенно спокоен, если не считать тревожных мыслей о том, что ждёт ещё впереди нашу многострадальную родину, какие этапы придётся ей пройти по пути к укреплению свободы.

Я не скажу, что с уничтожением пограничных жандармов улучшился, а главное ускорился порядок проверки паспортов. Нет, этого не было.

Наконец, я на пароходике. Тесный, маленький грязный пароходишка, на котором пришлось переезжать пограничную реку, Торнео, чтобы попасть в Хапаранду.

Я ехал прошлый раз в январе. На санках, легко и быстро, хотя и с пересадкой, прокатили мы по льду через реку в ясный солнечный, но холодный, морозный день.

Теперь слякоть, дождь и грязный пароход.

Но, вот и Хапаранда.

Удивительный порядок и налаженность пограничного досмотра.

И прежде всего о Вас заботятся. Вам предлагают хлебные карточки. Это первое, что получаете Вы, входя на станцию.

И вспоминаю я, как на одной из станций финляндской железной дороги нам сказали, что нужно идти получить хлебные карточки. Мы вышли все и стали длинной очередью в ожидании выдачи карточек.

Вдруг третий звонок, и все мы бросились к поезду, чтобы не опоздать. Так и поехали мы без хлебных карточек. Только немногие счастливцы получили их.

И это в Финляндии.

А в Швеции Вы не останетесь без хлебной карточки в пути. Когда я в первый раз ехал из Христиании в Стокгольм, на пограничной станции в Шарлотенбурге пришли к нам в вагон и раздали хлебные карточки, нужные в пути, по расчёту числа дней путешествия. Кто только до Стокгольма -- получай только на один день, кто до России -- на три.

Я еду в Стокгольм. Там опять, как и прошлый раз, весь день прошёл в скитаниях. Только вечером ушёл поезд на Копенгаген.

Утром -- Мальмё.

Это имя напомнило моё путешествие из Нью-Йорка.

Концерт при содействии Коллонтай.

Один из участников, -- молодой норвежец, -- пел куплеты о свидании трёх королей в Мальмё. Пел по-норвежски.

Я не понял, конечно, ни слова. Но тот восторг, с которым принимали его все слушатели, тот непрерывный хохот, который покрывал куплеты, показывали мне, что куплеты полны неподдельного юмора.

Но у меня осталось только в памяти, что припев к каждому куплету заканчивался словом: "Мальмё", причём это слово произносилось им как-то особенно.

И вот я теперь в том самом Мальмё, о котором я чуть ли не впервые услышал на музыкальном вечере на пароходе "Бергенсфиорд" среди Атлантического океана.

Опять таможенные формальности. Опять осмотр багажа и паспортов, что так часто со мною проделывалось и стало привычным явлением.

Но вот мы в Копенгагене.

Переход два часа по проливу совершался легко и спокойно. Да иначе и быт не могло. Впрочем, кое-кто из пассажиров считал это морским путешествием и даже говорил о качке...

Я в первый раз в Копенгагене.

Несмотря на двухнедельное пребывание там, мне не удалось познакомиться с ним. Все дни были разбиты и заняты работой в комиссиях и подкомиссиях, так как дело было спешное и надо было торопиться. Ведь, от решения нашей конференции зависит судьба миллионов пленных, а вместе с тем ещё большего числа их родственников, живущих в ожидании возвращения их или известий об улучшении их положения.

И мы работали.

Конечно, не время и не место здесь говорить о работах конференции во всех подробностях, но не могу не отметить, что со стороны датчан конференция и её работы встретили самое внимательное и серьёзное отношение. И этому мы в значительной степени обязаны успешностью работ конференции.

В конференции принимали участие, кроме датчан и представителей шведского красного креста, Россия и Румыния -- с одной стороны, Австро-Венгрия, Германия и Турция -- с другой.

Само собой разумеется, что среди делегатов враждебных сторон не было и тени враждебности. Напротив, отношения, хотя и официальные, установились самые лучшие; да иначе и быть не могло. Все приехали для одного дела: помочь улучшить положение военнопленных, которым, конечно, везде не сладко жилось.

Пусть не во всех вопросах мы сошлись, пусть многое осталось неудовлетворённым, но и то, что сделано, составляет большой плюс в тяжёлой жизни пленников, и конференцией намечен путь для дальнейших улучшений.

Но одному вопросу нам не удалось достигнуть соглашения, это по рабочему. Большинство внесённых по этому важному вопросу русской делегацией предложений не прошло: они оказались неприемлемыми ни для австрийцев, ни для германцев.

Ни фиксирование нормы рабочего дня, ни ограничения на работах особенно тяжёлых, ни, наконец, обеспечение инвалидности, полученной вследствие работ военнопленного, -- ничто это не получило разрешения, как ни настойчива была в этом отношении русская делегация.

Был ещё один важный вопрос: вопрос о транспорте.

Ведь пока существует только одна дорога для обмена военнопленных: через Швецию и Финляндию. Но это и длинный путь, и дорогой. Да и не может при настоящих условиях ни Швеция, ни Финляндия обеспечить массовый исход пленных, каковой предполагается по утверждении и введении в силу постановлений конференции об обмене.

И вот, австрийцами и германцами внесено предложение производить обмен через один из пунктов на фронте. Кроме того, австрийцами было внесено предложение об обмене всеми военнопленными, посидевшими более двух лет.

Оба эти вопроса не могли быть рассматриваемы на конференции, так как делегат русского военного министерства получил категорическое указание не допускать рассмотрения этого вопроса на конференции. Само собою разумеется, что и мне нельзя было обсуждать его.

Но тем не менее, я не считал для себя возможным промолчать и вынужден был выступить с следующим заявлением на одном из пленарных заседаний после того, как вопрос этот был вторично поднят представителем Австрии.

Я сказал:

-- На настоящей конференции я являюсь представителем российской революционной демократии, в лице Совета Крестьянских Депутатов, пославшей меня сюда, и как таковой имею единственный императивный мандат: сделать всё возможное для облегчения положения возможно широких масс военнопленных всех стран без исключения.

Считаю, что пленники, просидевшие в плену два и более лет, уже достаточно претерпели и надорваны настолько, чтобы их нельзя было считать вполне здоровыми, подлежат возвращению на родину. Этот акт дал бы возможность облегчённо вздохнуть многим миллионам населения всех воюющих стран и был бы актом необходимой гуманности по отношению к этим жертвам настоящей безумной и жестокой войны. И я охотно присоединился бы к предложению, внесённому Австро-Венгерской делегацией об обмене пленниками, взятыми в плен до 1 мая 1915 года. Но я не могу ни присоединиться к нему, ни поддержать, так как знаю, что мой товарищ по делегации, генерал Калишевский, имеет определённый мандат правительства не соглашаться ни на эту меру, ни на транспортировку пленных через фронт. А я принадлежу к тем группам революционной демократии, которые считают для себя обязательным оказывать всяческую поддержку Временному Революционному Правительству, стремящемуся к благу всех народов России, а вместе с тем и благу всех народов мира. И идти на конференции против взглядов и решений Временного Правительства я не нахожу ни возможным, ни допустимым. Вот почему я не могу принять участия в обсуждении настоящего вопроса теперь же, хотя я лично считаю эти меры полезными, не могу тем более, что я не зною мотивов, заставивших Временное Правительство, в лице Военного министерства, отнестись вполне отрицательно к самой мысли о возможности массового обмена и транспортировки через один из пунктов огромного боевого фронта.

Признавая лично эти меры полезными, я, по возвращении в Россию, постараюсь выяснить эти причины и приложу все усилия к тому, чтобы этот вопрос был пересмотрен Временным Правительством во всей его полноте и решён в том направлении, которое влечёт к наибольшему благу для наибольшего числа людей.

Но, считая полезным приступить к решению этого вопроса, я должен сказать, что таковое, по моему мнению, может состояться при соблюдении следующих условий. Во-первых, чтобы оно являлось не частичным соглашением России и Австро-Венгрии, но чтобы оно охватывало все воюющие страны обеих коалиций; во-вторых, чтобы это не было обменом пленных голова в голову, а чтобы все без исключения военнопленные, взятые до определённого срока и пробывшие в плену два и более года, были освобождены и возвращены возможно скорее на родину, и, наконец, чтобы все страны обязались не употреблять этих военнопленных не только на фронте, но и для обучения войсковых частей, и чтобы эти обязательства не только точно исполнялись, но и были поставлены под контроль нейтральных делегатов.

Только при соблюдении этих условий для меня, как представителя российской революционной демократии, может оказаться возможность принять все меры к тому, чтобы поднять этот вопрос во всей его широте перед Временным Правительством России. В противном случае, если союзники Австро-Венгрии не поддержат её предложения, и в этом пункте у них не произойдёт соглашения, и дело обмена военнопленных станет лишь делом частичного соглашения между Россией и Австро-Венгрией, я буду считать это дело слишком частным и не имеющим того огромного общественного значения, которое я ему придаю в сделанной мной постановке.

Мне не удалось выполнить принятого на себя обязательства.

На мою родину налетел вихрь таких событий, которые лишили её Временного Правительства, и некому стало утверждать наши постановления. Кажется, и тот Совет крестьянских депутатов, который меня делегировал, уже распущен, и здесь мне не к кому стало обратиться.

К тому же события на фронте приняли такой оборот, что, быть может, и сам вопрос отпадает.

Возможно, что мы накануне освобождения всех пленных, отправке их через весь фронт, а не через один из пунктов его.

Но теперь австро-венгерские пленные уйдут без всяких условий и смогут заполнить редевшие ряды на западном фронте...

К такому решению вопроса я присоединиться не могу.

Прежде, чем оставить Копенгаген, я позволю себе остановиться на одном вопросе, на одной детали жизни наших военнопленных.

Я помню то время, когда, несмотря на постоянные хлопоты и напоминания о необходимости облегчить положение наших пленных и перевезти хотя бы туберкулёзных в нейтральные страны для поправления их здоровья, -- подобно тому, как это сделали для своих французы и англичане, -- старое правительство, пользуясь заключениями департамента полиции, не решалось сделать этого, боясь пропаганды в нейтральных странах.

Но развернулись события на внутреннем фронте, влияние департамента полиции пало, и Временное Правительство молодой революционной России осуществило, наконец, то, о чём мечтали все те, кто хоть немного соприкасался с военнопленными и знал их тяжёлую жизнь. Оно пошло навстречу этой нужде; и если дело помощи военнопленным в лагерях со времени революции не подвинулось вперёд, а, пожалуй, даже стало слабее, то в отношении интернирования только революция помогла нашим пленникам: она сумела вырвать хоть часть наших пленников из германских и австрийских лагерей и поставить их в условия человеческого существования. Соседние страны, Дания и Норвегия, гостеприимно открыли свои двери и дали приют нашим страдальцам.

В одном из лагерей интернированных, близ маленького городка Хорсеред, мне пришлось встретиться с нашими пленными. Эти датчане приютили их и поддержали начавшие уже падать молодые силы.

То место, в котором я провёл целый день, ещё в начале этого года было поросшее густым лесом. Но как только был решён вопрос об интернировании в Дании русских военнопленных, застучал топор, зазвенела лопата, зашумела пила... И началась постройка, спешная, но солидная работа. И вот, в настоящее время, место это -- культурный уголок.

Десятки бараков, вновь построенных и вполне приспособленных для житья, снабжённых водопроводом, канализацией и электрическим освещением, большие залы, столовые, отлично оборудованные операционные, зубоврачебный кабинет и т. п. -- всё предоставлено в пользование невольных, но чрезвычайно довольных своим пребыванием здесь обитателей.

Бараки построены и всё оборудование, стоимостью до 5--6 миллионов крон, сделано датским правительством без всякого участия русского; эти бараки, весь городок, после войны предполагается, кажется, использовать на нужды благотворительности, для устройства детских приютов или для стариков и т. п.

Но это дело будущего. Пока же там живут наши военнопленные.

К ним мы поехали.

Нечего говорить о чудной прогулке. Датское военное ведомство предоставило нам автомобили, и мы прокатились по прекрасной дороге среди лесов и полей. Кстати, поездка в автомобиле в Дании в это время была мало кому доступная роскошь: бензина в стране мало, он отпускался по карточкам, и далеко не все, даже богатые, могли разрешать себе такое удовольствие.

Дружественная встреча ожидала нас там.

В самом деле, ведь в лагере живут офицеры и солдаты, только недавно прибывшие из германского и австрийского плена, совершенно оторванные от родины и жадные знать, что там делается на этой дорогой, многострадальной и так много теперь обещающей родине. И тут к ним на встречу идут их соотечественники, только что приехавшие с родных для них мест. Совершенно понятно то нетерпение, с которым они нас ждали.

С другой стороны, и мы очень интересовались видеть не только лагерь и его оборудование, но и его невольных, но счастливых своим пребыванием обитателей.

И полились беседы.

Наперерыв расспрашивали друг друга, наперерыв делились впечатлениями прожитых дней.

Внешнее оборудование лагеря, повторяю, прекрасно. Им мы обязаны датчанам.

С своей стороны, копенгагенское отделение московского комитета помощи озаботилось устройством библиотек, читален, мастерских, в которых работают и читают пленные и проводят часы досуга.

Содержание прекрасное. Питание не оставляет желать лучшего, и оно даёт блестящие результаты: некоторые интернированные поправились настолько, что прибавились в весе до полутора пудов (более двадцати килограммов) в течение двух-трёх месяцев.

Кажется достаточно. А ведь приехали они сюда в таком виде, что едва держались на ногах.

Общий отзыв военнопленных о приёме, оказанном им датчанами, восторженный. То дружественное отношение, которое они почувствовали с первых дней, сохранилось до конца, несмотря на некоторые трения, которые происходят при совместной жизни.

Главнейшие жалобы, которые пришлось слышать, -- это жалобы на то, что интернированные не хотят работать даже для себя без особого каждый раз вознаграждения. И это при условии, что они получают определённое жалование, как военнослужащие.

И в самом деле. Когда я был вечером на кухне, там один из помощников повара говорил мне, что они получают за свою работу по полкроны в день. Так и на всех других работах по лагерю.

Печальная картина. И признаюсь, когда мне говорили об этом датчане, и говорили с горьким укором, что даже картофель выкопать для самих себя интернированные не находят возможным бесплатно, мне становилось как-то не по себе: краска стыда за своих соотечественников покрывала моё лицо, и ничего не мог я сказать не только в оправдание, но даже и в объяснение этого странного факта.

Но мимо этих печальных явлений...

Мы встретились, россияне, пришедшие с разных сторон: одни с тяжёлыми воспоминаниями переживаний плена, другие с впечатлениями молодой революционной России; у одних всё в прошлом, другие до боли полны настоящим, и этого достаточно, чтобы между ними установился тесный контакт, и в живой беседе и обмене впечатлениями незаметно прошёл день. Днём угощали нас датчане, а вечером был обед в офицерском собрании, и так как на следующий день отправлялась партия инвалидов в Россию, то офицеры устроили прощальную вечеринку-концерт для своих добрых знакомых датчан.

Мило и задушевно прошёл вечер; и не хотелось уезжать. Но уже поздно, завтра утром серьёзные и продолжительные беседы с германцами и австрийцами по целому ряду поднятых вопросов об обмене военнопленными, а сегодня мы и без того злоупотребляем любезностью молодого датского офицера, приехавшего с нами в качестве шофёра и задержанного нами до поздних часов.

С трудом распрощались мы с нашими новыми приятелями и тёмной ночью поехали в Копенгаген, полные дум о виденном и слышанном, и с тревожным вопросом: как встретит молодая Россия тех, кто отдал всё в борьбе за родину и, радостный и полный надежд, возвращается домой?..

А все они интернированные возвратились домой -- это один из результатов нашей конференции. Я провожал кое-кого, уже будучи в Стокгольме, задержанный там событиями в России.

Кончилась копенгагенская конференция. Я уехал, унося приятное воспоминание об Амалиенборг, где во время войны, мы с противниками занимались мирными делами.

Мы поехали, по приглашению норвежцев, в Христианию на конференцию тоже о военнопленных. Здесь, при участии представителей Норвегии, мы вели переговоры с германцами и австрийцами о наших военнопленных. Норвежцы тоже оказали гостеприимство нашим военнопленным. Мне не удалось побывать в местах интернирования наших военнопленных в Норвегии. Я спешил в Стокгольм. Но мой товарищ по конференции посетил солдатский лагерь и ему так понравилось, что он уверяет, готов пожить там некоторое время, чтобы отдохнуть.

Спасибо большое нашим друзьям-норвежцам за всё внимание и заботу о наших страдающих братьях. Во время конференции норвежцы шли на встречу действительным нуждам и были милыми посредниками в переговорах, стремившимися уладить споры к общему благополучию.

Из Христиании путь наш был в Стокгольм, где должно было состояться совещание с Шведским Красным Крестом по вопросу, главным образом, о транспорте. Вопросы были разрешены быстро, в особенности, имея в виду желание шведов помочь транспортировке пленных. Но как удастся провести в жизнь то, что решено -- это другой вопрос: ведь, положение в России теперь таково, что не с кем разговаривать по деловым вопросам.

Мне пришлось в бытность в Швеции встречать и провожать поезда с инвалидами, перевозимыми из Австрии и Германии. И то внимание, те удобства, ту заботу, которыми пользуются мои соотечественники в Швеции, никогда не забуду, и не забудет этого русский народ.

В Стокгольме я задержался и воспользовался гостеприимством страны и досугом, чтобы наскоро набросать эти отрывочные воспоминания.

Пусть читатели не посетуют за то, что я им даю.

Но я не обещал писать им историю Российской революции. Я обещал поделиться с ними тем, что видел, участником чего мне довелось быть.

Писать историю ещё не время. Она только творится. И настанет час, когда будущий историк будет вскрывать тайники сегодняшней нашей жизни.

Если взгляд его случайно упадёт на эту книгу, и он извлечёт из неё хотя что-нибудь, что даст ему возможность осветить малейшую деталь, я буду считать, что не даром использовал свой невольный досуг.

Заключение. Оценка современного момента.

Как ни тяжелы переживаемые в настоящее время события, но они не должны вселять сомнения в успехе русской революции, так как коллективный разум и коллективная любовь к родине переработают всё в таком направлении, что строительство новой молодой России пойдёт по правильному пути.

К тому же всем, имевшим счастье находиться во время революции в России и принимать участие в современной жизни, было ясно, что начавшаяся так красиво русская революция должна была пройти через тот кошмарный и кровавый этап, виновниками которого являются опоздавшие к революции люди, огорчённые, что таковая произошла без их участия, и решившие во чтобы то ни стало продолжать и "углублять" революцию. Для этого они воспользовались легко воспринимаемым несознательными массами лозунгом, отвечающим утомлённым войной гражданам, с одной стороны, и с другой, -- трусливым душам, убегавшим от войны всегда, -- и при старом режиме и при новом, -- не желавшим защищать ни царскую, угнетавшую всех Россию, ни Россию революционную, сумевшую в короткое время провести в жизнь такую сумму прав граждан, какой не обладает ни одна страна в мире.

Революция началась красивым жестом.

Стоило только серьёзно сказать старому правительству, доведшему Россию до позора: "уходи вон", как оно вынуждено было выполнить немедленно этот приказ и удалиться без сопротивления. И потому революция совершилась почти без кровопролития, без жертв. Старый, обветшавший строй пал, как ветхая одежда, которую быстро снимают и выбрасывают вон, как совершенно ненужную вещь.

И в этом именно и заключалась красота нашей революции. Она пришла вовремя и отвечала чаяниям и настроениям всех без исключения.

С каким восторгом принята была весть о перевороте всеми!

Я встречался с людьми самых различных политических убеждений и настроений и ни от кого не слышал ни слова укоризны по адресу деятелей революции, ни одного указания, что делать этого было нельзя, что оно было несвоевременно. Нет, всеобщая радость, общий восторг вызвали первые события о перевороте, о свержении старого строя, столь опостылевшего всем.

Надо было видеть те грандиозные манифестации, которые происходили в городах по поводу происшедшего, в честь нового будущего. Многотысячные толпы народа выходили на улицу и манифестировали свои чувства перед только что народившимися революционными организациями и органами революционной власти. И эти толпы, всегда в прошлое время разгонявшиеся полицией, проходили стройными рядами и хотя запружали улицы, но не было ни одного несчастного случая, ни одной жертвы. И это непривычное в жизни русской толпы явление -- ясный показатель, как серьёзно радостно принято было осуществление в российской жизни начал свободы.

Казалось, жившая веками закрепощённой Россия привыкла всё-таки к свободной жизни и восприяла её легко и без потрясений.

И думалось, что пройдёт короткий промежуток времени первых восторгов и упоения свободой и начнётся строительство новой жизни, столь необходимое для блага всех народов, населяющих необъятные шири нашей страны, и для блага всех других народов, нормальному развитию жизни которых не могла не мешать близость к ним страны, где ещё не были сброшены цепи векового рабства.

Но свобода народам никогда не давалась дёшево и без жертв. И было бы большой наивностью рассчитывать, что Россия покажет невиданный в истории пример лёгкого освобождения от пут рабства и перехода к новой свободной жизни столь же красиво, каким было начало революции, первые моменты её. Нет, необходимо было испить чашу до дна.

Новой России не страшна была, правда, контрреволюция, выступление старых сил, недовольных приходом новых деятелей. У них, этих старых сил, не было почвы под ногами, не было на кого опереться, ибо очень уж измучены были все старым произволом. И контрреволюция, в её обычном понимании, не угрожала молодой России.

Равным образом, не страшны были молодой России и попытки революционных авантюристов вести перманентную революцию, хотя эти последние опирались и опираются как будто на широкие массы взбудораженного народа, которому они выкидывают очень понятные и весьма приемлемые лозунги. Молодой России они не страшны.

И это утверждение я позволяю себе делать в то время, когда Россия переживает серьёзный кризис, и когда на улицах многих городов происходит гражданская война, когда всюду царит анархия, и революция приняла кровавые формы междоусобной войны и грозит в потоках крови затопить с таким трудом, ценою вековой борьбы лучших сынов России, только что добытую свободу.

Я позволяю себе утверждать это потому, что меня не оставляет вера, что гипноз пройдёт, и стремление к нормальной здоровой жизни приведёт, наконец, страну к прекращению междоусобицы и восстановлению необходимого порядка для воссоздания действенной жизни свободных граждан новой России.

Повторяю, этот этап необходимо было пройти, -- слишком малокультурны мы были, и слишком долго угнетало нас старое правительство, делавшее всё возможное, чтобы не дать народу образования и отдалить его от всех завоеваний культуры. И приходится теперь самому народу кровью своей, проливаемой в междоусобной войне, вызванной революционными авантюристами, расплачиваться за грехи старой царской власти.

Но если мне не представляются слишком опасными для дела свободы и революции мятежные выступления ни справа, ни слева, то я вижу глубокую и серьёзную опасность.

Она в следующем.

Продолжительное бесправие русского народа не могло не оставить глубоких следов в жизни его. Само собою разумеется, что оно не могло не отразиться на многих сторонах жизни и в пореволюционный период.

Привычка работать за страх или из жажды наград тоже отразилась на нравах и обычаях наших.

И вот, когда оковы рабства спали, и народам России революцией была предоставлена вся сумма прав, то в сознании самых разнообразных слоёв это претворилось чрезвычайно своеобразно.

Предо мной, как военным комиссаром и затем командующим войсками киевского военного округа, с самого начала революции и почти до последних дней проходила людская волна.

Ко мне в кабинет приходили все, кто только хотел. И старый, поседевший генерал, и молодой прапорщик, только что оторванный от школьной скамьи, и солдат с фронта, усталый и загорелый от лучей солнца, ветра, и непогоды, и тыловой солдат, сумевший провести всю войну вне фронта, недавно призванный молодой солдат, и сорокалетние и старше, приходили и чиновники, и рабочие, и работницы и банкиры, и промышленники... Приходили и по своим личным делам и по поручениям организаций, комитетов, советов, по делам общественным.

И кто бы ко мне не приходил, барышня в шляпке или работница в платочке, изящно одетый молодой человек, или в простом платье маляр, по своему делу или общественному, все без исключения говорили одно и тоже:

-- Дай!

Я только и слышал от всех, приходивших ко мне граждан и гражданок:

"Мы имеем право это получить", "Вы обязаны нам это дать", "Мы имеем право это требовать", "Вы обязаны наше требование выполнить", и. т. п.

Революция и её завоевания отобразились в сознании решительно всех в виде суммы безграничных прав, и все наперерыв стремились осуществить эти свои вновь завоёванные права.

Но никому из приходивших ко мне масс людей не приходило в голову, что у граждан существуют не только права, но и обязанности, и что, чем больше прав, тем гораздо значительнее обязанности, и что именно новой строй жизни молодой России требует от всех полного напряжения сил в постоянной работе на общее благо, включая до принесения себя в жертву.

И вот именно это обстоятельство, что от революции громадным большинством граждан взято только понимание и признание своих прав, но не обязанностей, является наибольшей угрозой самой революции и свободе.

Именно этим объясняется чуть ли не откровенно пущенный лозунг: "Рви, что можно". Этим объясняются и повышенные требования служащих и рабочих, как в смысле чрезмерного увеличения заработной платы, так и в смысле сокращения числа рабочих часов, и национальные устремления к осуществлению немедленно и во всех областях и формах автономии и самостоятельности ещё до решения этого вопроса Учредительным Собранием, сорванным в настоящее время последним выступлением большевиков, сыгравших на том же: "Рви, что можно".

Этим объясняется и невозможность, при всём желании серьёзных революционных деятелей, установить разумную дисциплину в войсках, основанную не на страхе наказания, а на сознании своих обязанностей перед страной и народом...

Этим, именно этим, объясняется и многое другое в нашей жизни...

Но если нам приходится в настоящее время переживать критический период революции, и если в настоящее время безумно льётся народная кровь в междоусобной борьбе, то это не может убить веру в торжество революционной правды и не может заставить думать, что уроки прошлого пройдут бесследно, и мы окажемся да развалинах только что начавшегося строиться замка счастья.

Нет, возврата к прошлому быть не может, и ключи счастья в руках самого народа, который, в конечном счёте, не может сбиться с верного пути к строительству новой России!

Но досмотрим, как совершилась последняя "революция".

"Смольный имеет сегодня вид какой-то осаждённой крепости, готовой по первому сигналу отразить всякое нападение. Здание окружено пулемётами; пулемёты стоят и в окнах второго и третьего этажей. У входа в институт стоят зенитные орудия. Кругом много автомобилей и четыре броневика".

Так описывают газеты от 25 октября (8 ноября) вооружение революционного штаба в день ноябрьского выступления большевиков для захвата власти.

Ничего подобного не было у Таврического дворца в день переворота в феврале (марте) текущего года, когда царская власть должна была уступить своё место революционной власти, свергнувшей деспотизм и водрузившей знамя свободы на месте былого произвола.

Если в таврическом дворце в дни великой революции появились войска, то это лишь были те солдаты и офицеры, которые по собственному почину пришли туда, чтобы выразить свою верность новому строю и придти на помощь Временному Правительству.

Я не был в Петрограде ни в дни великой революции, ни в дни выступления большевиков. И в первый и во второй раз я наблюдал события Петрограда из прекрасного далека: первый раз с благословенного юга России, где теперь тоже льётся братская кровь, второй -- из мирной и спокойной Швеции, где разыгравшиеся в Петрограде события заставили меня остановиться в ожидании лучших дней и возможности вернуться на родину для новой работы.

Поэтому мне приходится говорить об этих событиях лишь по газетным сведениям и рассказам очевидцев, дающих черты и детали совершавшихся на их глазах события.

Не время ещё расценивать эти события во всей глубине. Я остановлюсь здесь только на отмеченном мною факте. Мирное и безоружное выступление деятелей февральской (мартовской) революции, выступивших и свергнувших старое правительство без подготовки для этого вооружённых сил и накопление таковых, как для обороны, так и для наступления, и собирание сильных военных отрядов и военно-технических средств для самообороны и нападения деятелей ноябрьской "революции".

Прибавим к тому же, что мартовские дни подготовлялись в полной тишине, в привычном для русских революционеров подполье, тогда как дни ноябрьские были у всех на виду, и о них громко говорили в печати всех направлений и на закрытых и открытых митингах.

Значит, в первом случае совершенно нельзя было учесть настроения масс, тогда как во втором таковое поддавалось полному учёту, ибо массы имели возможность манифестировать свои чувства и своё отношение к происходящему и тому, что подготовлялось.

Прибавим ещё, что в ноябрьские дни пускались лозунги, так понятные и столь заманчивые для широких народных масс, тогда как в мартовские дни перед революцией не было громких слов, не было крупных обещаний, а было лишь одно желание, одно стремление удалить из российской действительности веками царивший там произвол и установить нормы свободной жизни свободного развития всех людей без исключения.

И тот факт, что смена старого строя произошла так легко и воспринята столь радостно, что не нашлось места для насильственных действий одних над другими, ясно показывает, что начала жизни, провозглашённые в дни мартовского переворота, были чаянием всех без исключения граждан, и что в то время деятели революции опирались действительно на широкие массы, на всю Россию.

Как по мановению жезла волшебника вступали в жизнь новые формы её, и была осуществлена действительная свобода. Не то сейчас.

Лозунги брошены, повторяю, приемлемые и заманчивые для широких масс населения. Делатели новой, ненужной "революции" громко кричат о том, что они опираются на весь народ, что все с ними и за них, и, между тем, они должны окружать себя броневыми автомобилями, пулемётами, вооружёнными солдатами, и кровь льётся по всем городам и весям великой и многострадальной России.

Переворот, произведённый кучкой революционных авантюристов, не воспринят Россией и не проведён в жизнь так легко и просто, как революционный переворот мартовских дней, явившийся откликом на вопль души всех без исключения измученных старым режимом российских граждан.

В этом разница двух моментов революционной жизни России.

Если в первом, мартовском, перевороте чувствовался огромный подъём, и это была действительная революция, то во втором, ноябрьском, мы имеем все симптомы революционного авантюризма, чреватого последствиями и могущего повести страну, если не к гибели, то к новым тяжким испытаниям и утрате только что завоёванной свободы.

И если теперь идут из России вести о победе большевиков и утверждении их власти, а не власти социалистических и демократических кругов русского народа, тем хуже, -- это показывает, что мы можем теперь перейти ту грань, за которой прекращается свободная жизнь великого народа.

Большевики выкинули слишком заманчивые на первый взгляд для самых широких масс лозунги.

Один клич: "мир" может увлечь за собой толпы.

Затем немедленное уничтожение частной собственности на землю. Это ли не приемлемый лозунг?

Несколько более туманный, но всё же кажущийся заманчивым -- контроль рабочих над производством, тоже должен привлечь сердца рабочих.

Все наиболее влиятельные группы населения, -- солдаты, крестьяне, рабочие, -- получили заманчивые обещания. Конечно, это лишь словесные обещания, фальшивые векселя, по которым делатели "революции" платить никогда не собирались, ибо они не в состоянии этого выполнить. И если бы их оставили в покое, то в течение двух недель они изжили бы себя. и тот самый народ, те самые массы, которые по утверждению большевиков пошли за ними, растерзали бы их на куски, ибо широкие обещания обязывают.

И на первый взгляд кажется, что не следовало бы вступать в борьбу с большевиками, а просто передать им власть, которая поведёт их самих к самоубийству. Тогда как теперь им дали в руки козырь, возможность оправдания перед судом истории за тот обман, который они позволили себе для временного захвата власти. Они могут говорить теперь, что им не дали возможности "спасти Россию" и "осчастливить мир".

Но это только на первый взгляд...

Если теперь выступление против большевиков повело к обильным кровавым жертвам, то более позднее стоило бы дороже, так как шире и шире разливался бы пожар анархических выступлений, и справиться с ним можно было бы большим пролитием крови своего же народа в междоусобной борьбе.

Пусть телеграфные сообщения уведомляют нас о победе большевиков чуть ли повсюду, тем не менее мы не можем терять уверенности, что эта безнадёжная авантюра не может кончиться торжеством и должна потерпеть неудачу.

Несколько затянувшийся процесс ликвидации мятежа может только повести к тому, что палка перегнётся в другую сторону, ударит "одним концом по барину, другим по мужику" и надолго отодвинет завоевания великой русской революции.

Этого ли хотели большевики?

Если искренние большевики этого не желали, то многие их сотрудники, ставшие большевиками после первого марта, сбросив с себя полицейские и жандармские мундиры и гороховые пальто охранных филёров, несомненно стремились именно к этому.

Кроме вышеуказанных лозунгов, большевики своё выступление оправдывали и объясняли ещё лозунгом борьбы за Учредительное Собрание.

Они утверждали, что Временное Правительство саботировало Учредительное Собрание, а вот мол они стоят за скорейший созыв собрания.

Казалось бы лозунг хороший, и что действительно необходимо исстрадавшейся и истомившейся от неопределённости и неустойчивости современного положения России, так это именно скорейший созыв Учредительного Собрания.

И что же мы видим?

Выработали закон о выборах в Учредительное Собрание. Приняли его и опубликовали. Создали сложный механизм выборов. Не забыли, кажется, никого. Внесли необходимые изменения по требованиям и заявлениям тех или иных обиженных или обойдённых групп. Назначены сроки представления списков, намечены сроки самих выборов и уже фиксировано время созыва Учредительного Собрания -- конец ноября, как вдруг -- захват власти, кровавая междоусобная война и, конечно, срыв Учредительного Собрания.

И в самом деле, разве возможно производить выборы в такое время, какое переживает теперь страна. При кровопролитных стычках, отсутствии гарантий личности, свободы собраний, слова, печати. Само собою разумеется, невозможно, и собрание сорвано и сорвано именно теми, кто и восстание-то поднимал именно в пользу скорейшего созыва его.

Что-то непостижимое, просто безумное чувствуется в этой авантюре, именуемой по недоразумению новой российской революцией.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, инициативе которого принадлежит настоящая попытка переворота и захвата власти, сумел повести дело так, что захват этот произвёл, не дождавшись даже открытия Съезда Советов, созванного тоже по его почину.

Пусть он действовал здесь вопреки ясно и определённо выраженной воле представителей всех советов в лице Центральных Исполнительных Комитетов Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов, которые определённо высказались против созыва этого съезда. Пусть целый ряд фронтовых и даже тыловых организаций и гарнизонов ясно и определённо заявили, что созыв съезда именно в настоящее время, почти накануне созыва Учредительного Собрания, производить несвоевременно. Пусть громко вся социалистическая печать в один голос говорила о ненужности этого съезда. Нужды нет, всё-таки съезд был созван, и часть делегатов уже съехалась.

Казалось, следовало с решением этого вопроса о захвате власти для передачи её съезду Советов, который ещё не успел высказаться, считает ли он своевременным и полезным для интересов революции и демократии делать этот переворот и опасный опыт теперь, именно теперь, за четыре недели до Учредительного Собрания, этого единственного и законного хозяина земли русской.

Ещё один лозунг.

Большевики пустили в оборот слух, что Временное коалиционное Правительство намерено сдать немцам Петроград, а что они, большевики, не хотят допустить этой сдачи, хотят защищать Петроград от вражеского нашествия.

Это, конечно, манёвр, на который могли попасться лишь немногие наивные люди; но он был применён, и легенда о предполагаемой сдаче Петрограда и обороне её большевиками сыграла свою роль.

Таковы лозунги, под которыми выступили большевики.

Я позволю себе закончить настоящие воспоминания теми мыслями, которые я спешно набросал после получения первых известий о перевороте и отрывочных шагах нового "правительства".

Вот они.

Когда я разбираюсь в сложной гамме чувств, охвативших меня при получении известий о том, что произошло там, далеко, самое сильное чувство, которое я испытываю, -- это чувство стыда.

Мне стыдно, что моя родина допустила себя до такого позора, чтобы стать отданной под власть кучке безответственных авантюристов. Мне стыдно, что они могут стоять у власти и как бы диктовать свою волю не только малосознательной России и её народным массам, но пытаться диктовать её всему миру.

И когда я прочитал об опубликовании секретных договоров между Россией и державами согласия, мне стало стыдно за этот акт предательства, хотя сам я далеко не сторонник тайных договоров, хотя бы и дипломатических. Если бы делатели современной "революции" одновременно с опубликованием этих актов опубликовали подобные же акты центральных держав, тайные договоры, заключённые между Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией, тогда нельзя было ничего возразить против этого. Но, ведь, германских договоров им не получить! Они могут, поэтому, опубликовать только акты России и её союзников и сделать всё, чтобы скомпрометировать только одну сторону, оставляя другую в лучезарном свете чистоты. Это уже есть акт предательства, и мне стыдно, что во главе моей родины стали лица, способные на это.

С самого начала войны я всегда был сторонником мира без аннексий и контрибуций; и считал, что это необходимо для того, чтобы скомпрометировать самую идею милитаризма и вооружённых захватов, решения международных споров вооружённой силой. И когда русское революционное Правительство громко сказало это и выявило свою волю, держа всё-таки в руках меч и стараясь его заострить, чтобы иметь возможность силой поддержать своё справедливое требование, я только приветствовал деятелей революции, ставших на такой путь. Но когда истинных революционеров сменили революционные авантюристы, и когда они заявили это требование и немедленно предложили Германии перемирия, мне стало стыдно. Стыдно потому, что я видел в этом путь унижения, по которому пошли нынешние случайные руководители России. И я не ошибся.

Германия гордо ответила, что с неизвестными людьми она заключать мира не будет, а войдёт в переговоры о мире только с людьми которых изберёт для этого Учредительное Собрание. Руководители современного курса, а вместе с ними и вся Россия -- получили предметный урок от Германии, и мне стыдно и больно за свою дорогую родину.

Что же касается перемирия, то таковое при полном развале армии, к которому всё время вели и привели революционные авантюристы, конечно, Германии не нужно: она спокойно может отвести все свои войска с русской границы против войск союзников и оставить в своих траншеях только часовых при нескольких пулемётах, да группы солдат-стариков специально для братания. Зачем же ей перемирие? Но этим предложением Германия сумела воспользоваться для вящего унижения моей многострадальной родины.

Она сказала: "Отведите свои войска на сто километров назад, и тогда мы сможем заключат с Вами перемирие".

Вот до какого позора довели наши самозваные руководители страну, и краска стыда заливает лицо моё при одной только мысли, что это могло случиться.

Мне, россиянину, стало стыдно за свою родину и за тот позор, до которого довели её в процессе революции.

С юных лет я верил в революцию, как спасение моей родины. Я верил в тому же, что революция в России будет обновлением не только её собственной жизни, но и жизни всего мира. И эту веру донёс я до седых волос и сохранил во всей чистоте ещё юношеских порывов. Мои американские друзья, как я уже упоминал, говорили мне не раз, что на борьбу русских революционеров за свободу России они смотрят как на борьбу за мировую свободу.

И этой мыслью привык я гордиться.

Наконец, настал желанный час. Революция в России совершилась, порвались вековые цепи рабства, и свобода величаво и во всей своей красоте встала перед нами. Мы вздохнули свободно, и перед нами засияла заря счастья.

Но, увы, не долго это продолжалось. Пришли безответственные люди, которые в революции видят только разрушение и не признают созидательного её значения, и повели Россию к мировому позору, как бы сознательно компрометируя саму идею революции, как обновления и усовершенствования человеческой жизни.

Исчезла с нашего горизонта краса жизни, и остались одни потёмки буйного анархизма, подогреваемого безответственными революционными авантюристами, выкидывающими лозунги, подхватываемые жадной бессознательной толпой.

Болезнь эта, конечно, пройдёт, но мне до боли стыдно, что родина моя пошла по такому тяжёлому и позорному пути. А ещё стыднее то, что в процессе нашей теперешней жизни может быть надолго скомпрометирована сама идея революции, та идея, в спасительность которой я веровал в течение всей своей сознательной жизни, и веру в которую не теряю и теперь.

Да, чувство стыда -- самое сильное чувство, которое я испытываю сейчас за свою родину.

Вот, что я писал две недели тому назад.

И это чувство стыда не оставляет меня до сих пор.

Но всё же не оставляет меня вера, что здоровые корни жизни дадут возможность завершить начатое минувшей весной дело к общему благу, и революция, начавшаяся так красиво и манившая нас светлыми надеждами, не закончится только тем, что одно насилие сменится в жизни другим, во всяком случае не меньшим.

Не может быть, чтобы народом были принесены такие жертвы во время борьбы с насилием лишь для того, чтобы изменит только формы насилия и объекты его.

Для этого не стоило делать революции!

Стокгольм, 5 дек. 1917 г.