В гвардейской семье

взлет. Справа, слева — рокочущие самолеты, за штурвалами которых сидят мои славные товарищи.

Чувство радости переполняет меня, я хочу с кем-нибудь поделиться. И по переговорному устройству

кричу Антону Малюку:

— Тезка! А здорово, что мы с тобой снова вместе полетим в бой!..

Малюк отвечает:

— Тепер мы знов покажем фрицам, почем фунт лыха!

3.

Боевая обстановка с каждым днем накаляется. Перед советскими войсками поставлена задача разгромить

крымскую группировку врага. Фашисты стянули в район Севастополя всю действовавшую в Крыму

авиацию и зенитную артиллерию, чтобы надежно прикрыть отход кораблей, увозивших технику, награбленное имущество, продовольствие. Гитлеровское командование меньше всего беспокоилось о

своих людях. Одураченные геббельсовской пропагандой, поверив в бредовые идеи фюрера, немецкие

солдаты тысячами гибли вдали от Германии, на чужой земле.

Многие немецкие солдаты начинали понимать, что они обречены, что идет грозный огненный вал, несущий фашизму отмщение, что этот вал не остановится ни здесь, у моря, ни на полях сателлитов, что

он докатится до самого фатерланда. Час расплаты настал, и надо было держать ответ за содеянное...

Чтобы поднять боевой дух летного состава, вражеское командование издало специальный приказ, согласно которому летчик, сбивший за день два советских «ила», имел право немедленно покинуть

Крым. Кроме того, за каждый сбитый штурмовик выплачивалось вознаграждение в двойном размере.

...Город бессмертной русской славы звал и нас к подвигу, к возмездию ненавистному врагу. Хорошо, что

наш 75-й гвардейский полк действует на этом участке фронта! Мне кажется, что именно здесь можно по-

настоящему проверить себя...

Полк поддерживает наши наземные войска и наносит удары по объектам противника, в частности — по

[114] аэродрому фашистов на мысе Херсонес. Кроме того, нам дали задание топить корабли фашистов в

севастопольских бухтах.

Но чем ближе мы подходим к Севастополю, тем труднее нам действовать. Схватки становятся все

ожесточеннее, бои все упорнее.

Пойдет, бывало, шестерка на задание, а возвращаются один или два самолета. Случалось порой, что

погибала вся шестерка. Недаром ветераны полка говорили, что Севастополь по боевому накалу — второй

Сталинград!..

В один из таких горячих дней здесь, на крымской земле, в моей жизни произошло большое, памятное

событие: меня приняли в партию. На полевом аэродроме, перед очередным боевым вылетом, вручил

начальник политотдела дивизии мне и Николаю Семейко партийные билеты, поздравил нас и пожелал

новых побед.

Я летел на задание и думал о том, сколь высока отныне моя ответственность перед народом, перед

партией, перед вечно живым ее вождем — Лениным. Я как бы снова присягал на верность Родине.

...Ранним утром мы вылетели шестеркой штурмовать передний край противника. Группу вел майор

Кривошлык.

До цели совсем уже близко — лететь минуты две. Один из сопровождающих истребителей передает по

радио предупреждение:

— «Коршуны», осторожно: в воздухе противник!

Я уже вижу; навстречу идет около двух десятков «юнкерсов». На каждого из нас — по три. «Мессеров»

во внимание не беру: их уже связали боем краснозвездные «яки».

Дистанция быстро сокращается. Я прильнул к прицелу. Размеры вражеских машин в оптическом

устройстве с каждой секундой все увеличиваются — впечатление такое, будто «юнкерсы» вспухают.

Выбрал одного, сближаюсь. Пора! Нажимаю гашетки. Трассы попадают в цель — и «юнкерс» задымил, стал падать.

Майор Кривошлык тоже ведет огонь, и еще один «лапотник» окутывается пламенем.

Меня охватывает боевой азарт. Пикирую и подхожу к врагу на дистанцию огня. «Лапотник» отбивается

изо всех сил бортовым оружием. В голове проносится: внизу [115] маслорадиатор... А если пуля попадет

в центроплан... Там ведь бомбы в отсеках!..

В такой круговерти каждое мгновение оценивается по самому высокому счету: ведь за ним — целая

жизнь! Большой палец правой руки потянулся к кнопке, на которой вырезаны две буквы — «РС», левой

вот-вот нажму гашетки пушек и пулеметов. «Юнкерс» — в прицеле. Совмещаю перекрестие, беру

упреждение. Вот так! Теперь — огонь!

Блеснули яркие вспышки — и еще один самолет противника падает.

...Мы надежно поддержали наступающие войска. Вывели из строя три самоходных орудия, уничтожили

две минометные позиции, сбили четыре «лапотника». Не досчитается противник и около шестидесяти

своих солдат. Под прикрытием четверки «яков» возвращаемся домой. Наши «телохранители» тоже сбили

два ФВ-190.

Возвращаясь, представляю себе наш аэродром. «Вот так и должны воевать коммунисты!» — скажет

замполит или партийный секретарь, когда мы приземлимся. Подойдет, пожмет каждому руку. Мне —

тоже, потому что этот вылет для меня особый: первый, в котором я участвую как член великой партии

Ленина... Я не ошибся; зарулив на стоянку, увидел обоих — и замполита, и секретаря партийной

организации...

* * *

Ставя перед нами очередную задачу, подполковник Ляховский подчеркнул, что она чрезвычайно важная и

от успешного выполнения ее зависит очень многое.

Я развернул полетную карту и отыскал точки, где находились цели, сделал отметки. Нужно было

шестеркой «илов» уничтожить артиллерийские батареи противника в районе совхоза № 10 и Сапун-горы.

Удар надо было нанести в тот момент, когда перейдут в наступление наши танки и пехота.

— Батареи должны быть во что бы то ни стало подавлены! Можете отобрать в свою группу лучших

летчиков полка, — предложил Ляховский.

— Нет, лучше будет, если пойдут ребята из нашей эскадрильи.

Я отлично знал каждого, знал, кто на что способен. У меня не было никаких оснований не доверять

своим соколам. Да и слетанность много значила во время боя. [116]

Единственное, о чем я попросил командира, — разрешить произвести взлет на восемь минут раньше.

Изложил ему свой план. Ляховский не возражал.

В ходе подготовки к этому боевому вылету у меня родилось два варианта штурмоатак. Но опыт

подсказывал, что в действительности все будет иначе. Уж очень сложное уравнение в этой задаче. И

только там, над полем боя, перед самой атакой, может возникнуть совсем неожиданный вариант, самый

оптимальный, самый верный.

Многое зависело не столько от летчиков, сколько от меня как ведущего. Летчики верили мне, они ждали

от меня грамотных и решительных действий.

Итак, восемь минут в запасе! В районе цели разворачиваю группу влево. С нами идет приданная — и я

бы сказал преданная — четверка «яков». Делаю один круг, затем на высоте 950 метров — второй.

Внимательно изучаю район боя. Рвутся в небе зенитные снаряды. Тут и там носятся самолеты — свои и

вражеские, атакуют друг друга, «обмениваются» огненными трассами. Вот вдали падает один, в стороне

потянул за собой дымный хвост другой.

Готовящиеся к атаке советские войска видят нас, знают, что мы вот-вот начнем действовать, расчищая

путь пехоте и танкам. Я все еще прикидываю «за» и «против», плюсы и минусы. А в небе — карусель, дым, огонь. «Все в дыму — война в Крыму!» Но вот стрелки часов показывают «наше» время. План

атаки уже созрел, и я командую по радио:

— «Коршуны», за мной! — и, резко снижаясь, перестраиваю группу в правый пеленг для атак с «круга».

Бить надо с бреющего! Выжимая из штурмовиков все, на что способна техника, мы устремляемся в атаку.

Напоминаю:

— Бомбы бросать не ниже, чем с пятидесяти метров. Спустя какие-то секунды на позициях вражеских

батарей взметнулись фонтаны земли.

— Знай наших! — кричу в эфир.

А противник пока что бездействует. Зенитки не стреляют. Значит, не успел враг приготовиться, растерялся.

Делаем второй заход, третий... Окидываю взглядом боевой «круг» — все ведомые целы. Четвертый заход, пятый... Тридцать атак!.. [117]

На последнем заходе сфотографировал «работу» штурмовиков. Чувствую, что удар наш был для

противника внезапным, ошеломляющим.

— «Коршуны», конец! Пошли домой! Спасибо, «маленькие»! — обращаюсь к истребителям прикрытия.

Собираю группу. Сверху вижу, как пошла в атаку пехота. Синевато-сизые клубы взрывов встают на ее

пути. Но ничто уже не может остановить наступающих. Впереди идут штурмовые группы наземных

войск, получившие задание блокировать и уничтожать вражеские доты и дзоты. Мы поддерживаем их с

воздуха. И неспроста: здесь особенно сильный узел вражеской обороны. Сапун-гора опоясана

несколькими ярусами траншей, прикрытых минными полями и частоколом проволочных заграждений.

Пошла в наступленье морская пехота. Двинулись танки. Успеха вам, друзья боевые!..

На душе радостно: задание выполнено, все целы и невредимы. Переключил СПУ на Малюка:

— Как настроение?

— Нормальное, товарищ командир. Подсыпали фашистам перцу!..

— Споем, что ли?

— Можно! — отозвался Малюк.

— Какую?

— Ясно, какую — про Катюшу!

Угадал Малюк. Радостные и счастливые, мы поем.

Группа вышла на аэродром на бреющем, в правом пеленге... Веером распускаю ведомых на посадку: так

по традиции мы благодарим технический состав за то, что он старательно подготовил машины, и

«сообщаем» об успешном выполнении боевого задания.

После посадки летчики и стрелки доложили о том, что видели. Я доволен: ни одной царапины на «илах»

нет. Теперь не стыдно явиться к командиру полка на доклад.

Иду, а навстречу Николай Тараканов.

— Ну, и везучий ты, Анатолий! И в кого ты такой?

— В тебя, весь — в тебя, Николай!

— Я в подобных переплетах бывал в районе Сталинграда. Но тогда мы ходили парами. А ты вон сколько

повел! И все у тебя ладно. Все целы-целехоньки. Это же здорово! А твой Клубов не нахвалится

«сынком». Даже падая, мол, сумел живым остаться!.. [118]

— А знаешь, почему?

Тараканов удивленно смотрит:

— Почему?

— Благодаря талисману.

— Да какому еще талисману? Все это — твой «Огонек»! Думаешь, не знаю? Свадьба-то когда?

— Сразу, как только война закончится!..

4.

В предутренней тишине громко задребезжал видавший виды будильник. Я быстро встал, умылся, побрился. Мимоходом отметил про себя: лицо обветрилось, загорело и рубцы несколько потемнели, меньше заметны. Теперь я выгляжу старше своих двадцати. И не удивительно. Ведь за год мы с Малюком

были трижды на волоске от смерти. А сколько еще впереди боев!..

Взглянул на часы — время до завтрака еще есть. Вспомнил, что накануне адъютант эскадрильи старший

лейтенант Егоров вручил мне летную книжку, предложил посмотреть записи, расписаться.

Для летчика летная книжка — зеркало его дел. В ней ведется строгий учет, каждый полет записывается с

точностью до минуты. Указывается дата, содержание боевого вылета, район нанесения удара. И так — за

каждый день, по каждому месяцу. А гербовая печать на страницах сама говорит о важности летного

документа.

Перелистываю летную книжку. Интересно подсчитать, что сделано за год...

Итак, позади шестнадцать фронтовых аэродромов. С них ровно сто раз поднимался в небо. Сколько же

это «гостинцев» обрушилось на врага? По подсчетам выходит более пятидесяти тонн бомб, восемьсот

реактивных снарядов, около сорока тысяч пушечных снарядов и сто пятьдесят тысяч «шкасовских»

пуль...

Пять вражеских самолетов сбито в воздухе и семнадцать уничтожено на земле. Сожжено тридцать

автомашин. Подавлено одиннадцать зениток и шесть артиллерийских батарей. Подожжено шестнадцать

танков и самоходок, десять железнодорожных вагонов. Больше трехсот фрицев не вернутся туда, откуда

они пришли на нашу землю.

Я расписался в книжке и подумал: «Это вам, гады, [119] за Бикбулатова и Калитина, за Толмачева и

Заплавского, за Егорышева и Сачивко, за нашего любимца Прудникова, за муки и страдания людей, оказавшихся под пятой оккупантов».

После завтрака направился к штабной землянке, разыскал адъютанта и отдал ему летную книжку. От

него узнал, что наша эскадрилья через сорок минут должна быть на построении. Коротая время, заглянул

в «беседку», где летчики из первой эскадрильи погрузились в чтение только что принесенных

пропагандистом свежих газет и журналов. И вдруг зовут к командиру полка!

— Товарищ гвардии подполковник, прибыл по вашему приказанию.

В «кабинете» уже находились замполит, начальник штаба и мой комэск майор Кривошлык.

— Прошу садиться! — жестом указал Ляховский на свободный стул. Чувствую, что речь пойдет о деле, не связанном с выполнением боевого задания.

— Товарищ Недбайло! — начал командир. — Майор Кривошлык назначается начальником воздушно-

стрелковой службы полка. Как вы смотрите на то, чтобы вступить в командование третьей эскадрильей?

Ляховский испытующе посмотрел мне в глаза. Нет, он не торопит с ответом. Можно подумать.

Я несколько опешил от неожиданности. Но тут же сообразил, что решение командиром уже принято.

— Не ожидали такого поворота событий? — улыбнулся Ляховский. — Или боитесь ответственности?..

— Нет, товарищ подполковник, не боюсь. Просто опыта работы с людьми у меня нет.

— Зато боевой опыт есть. А это — главное! Думаю, справитесь.

Что я мог возразить командиру?..

Между тем Ляховский, пройдясь по «кабинету», остановился у окна и подозвал меня.

— Взгляните, пожалуйста!

Я посмотрел в окно и увидел вдали нашу стоянку. Личный состав эскадрильи был в сборе. И я убедился

еще раз, что решение уже принято.

— Они вас ждут. Так что принимайте третью эскадрилью! — тоном приказа произнес Ляховский. —

Партийная организация в эскадрилье крепкая. Комсомольская [120] — тоже. Да и мы с замполитом и

начальником штаба всегда поможем. Так что — за дело!

— Понял вас, товарищ гвардии подполковник! Благодарю за доверие. Постараюсь оправдать!

— Вот и хорошо! — ответил Ляховский. И добавил: — Заместителем-стажером у вас пока что будет

капитан Коровин. Присмотритесь и подберите себе штатного заместителя. А теперь идемте —

представлю вас личному составу.

...Я шел рядом с командиром полка. Слева — Иванов, справа от командира — Кривошлык. На душе

тревожно: как отнесутся товарищи к моему назначению, что я должен сейчас сказать личному составу, как пойдут дела в эскадрилье?

Командир полка, видимо, прекрасно понимал мою тревогу и о чем-то тихо переговаривался с майором

Кривошлыком.

Капитан Коровин подал команду: «Смирно!», — и, печатая шаг, оторвался от строя, шагнул навстречу

Ляховскому, доложил. Командир поздоровался, эскадрилья ответила зычным приветствием.

Ляховский снял фуражку, вытер платком лысину: он, видимо, тоже волновался.

— Товарищи гвардейцы! — громко произнес командир. — Вы геройски сражаетесь с врагом, прошли

славный боевой путь. Сейчас мы в Крыму добиваем остатки фашистских войск. Многие из вас

награждены орденами и медалями. В нашей эскадрилье воспитаны такие асы, как Бикбулатов, Беда...

Командир говорил о том, что молодые летчики учатся у ветеранов, перенимают их опыт. О том, что

Леонид Беда успешно командует второй эскадрильей, а сегодня командиром третьей назначен старший

лейтенант Недбайло.

— Он стоит перед вами, и все вы прекрасно знаете его. Хочу надеяться, что и с новым командиром вы

будете честно трудиться и бесстрашно воевать, успешно справляться с доверенным вам Родиной

ответственным делом.

Наступила тишина.

Ляховский, волнуясь, снова потянулся за платком. Стою, чувствую: надо что-то сказать.

— Товарищ подполковник! Разрешите мне? [121]

— Прошу.

Я шагнул к строю.

— Дорогие товарищи! Думаю, не ошибусь, если от имени личного состава третьей эскадрильи заверю

командование нашего полка в том, что мы и впредь будем в передовых...

* * *

После ужина адъютант эскадрильи вручил мне ключ от комнаты — «командирского салона», как в шутку

называли ее авиаторы.

Переступил порог «салона», внимательно обвел помещение глазами. В маленькой комнатушке стояла

аккуратно заправленная солдатская кровать. У окна — столик, стул. На столе — «фонарь» из снарядной

гильзы. На стене — вешалка.

Скромно и уютно. Можно и отдохнуть, и поразмышлять...

Адъютант ушел, и я остался один. Присел на стул. И только теперь почувствовал, что устал. Память

возвращает меня к событиям дня. Словно снова слышу слова: «Поздравляю, Толюша, с повышением!»,

— это Катюша сказала. «Растем»! — так прореагировал Иван Кондратьевич Клубов. «Думаю,

справитесь!» — выразил свою точку зрения Ляховский.

И тут, сидя в тиши «салона», вновь ощутил, как повысилась отныне моя ответственность и за людей, и за

боевую технику, и за дела целой эскадрильи. Мне предстояло сдать трудный экзамен на командирскую

зрелость, на самостоятельность. И принимать его будет строгий и бескомпромиссный экзаменатор —

жизнь. Да, я заверил командира, что эскадрилья будет идти впереди, что старая добрая традиция будет

продолжена. Но ведь успех добывает целый коллектив. С чего же начать? Мне нужны помощники, нужна

опора. Я знал: надеяться есть на кого! Это — коммунисты и комсомольцы. Это — лучшие наши

гвардейцы, «золотой фонд» эскадрильи.

Комнату заполняли сумерки. Я зажег «фонарь». Вспомнил: в чемодане лежат черновые наброски

чертежей и расчетов. Отыскал их и при мерцающем свете коптилки стал разбирать записи,

восстанавливать в памяти подробности событий, побудивших меня взять в руки карандаш и бумагу. [122]

Я чувствовал и верил, что можно и надо сделать более эффективными тактические приемы,

применявшиеся нами в боях. В частности, «круг». Если добиться четкости и слаженности, если каждую

секунду взять на учет, можно в корне видоизменить его заключительный элемент. Это лишь вначале

покажется сложным, но, отработав одновременный выход всей шестерки или восьмерки из «круга», мы

избежим опасности быть атакованными вражескими истребителями во время перестроения или сбора, обеспечим взаимозащиту и огневую мощь.

Как же сделать маневр гибким, динамичным? Уже не один день, не один вечер размышлял я над этим.

Выход из атаки всех сразу давал бы нам преимущество над противником. Но замысел был пока что лишь

теорией. Я мог стереть на бумаге любую линию, чертить все новые и новые варианты. Проверить же их

можно было только в бою. А это — риск. Очень большой, очень серьезный, ибо речь шла о человеческих

жизнях.

И все же я решился. Потому что был уверен в эффективности маневра, в его целесообразности. Надо

было только дождаться удобного, а точнее — удачного времени. К тому же эксперимент требовал от

летчиков не только отработки маневра, но и соответствующей психологической подготовки.

Следовательно, спешить нельзя, и как ни хотелось поскорее начать проверку замысла, я старался не

поддаваться соблазну. Никаких случайностей не должно быть. Все надо хорошенько взвесить, со всеми

неизвестными разделаться. Иначе — провал!..

На поиски ушла не одна неделя. А я все думал, взвешивал, искал.

...Ночь на исходе. Я весь ушел в расчеты. Заснул лишь под утро. Спал крепко. Но проснулся вовремя: сработала привычка вставать в одно и то же время.

Солнце уже окрасило у горизонта облака, и они кажутся лепестками огромной розы. Потом из-за темной

кромки земли выглянул кусочек расплавленной меди. Он все больше, все ярче. Рождается новый день.

Дышать легко — воздух свеж, настоян на густом аромате леса. На аэродроме уже трудятся

авиаспециалисты.

— Товарищ старший лейтенант, технический состав готовит шесть машин к вылету!.. [123]

Принимаю доклад инженера эскадрильи старшего техника-лейтенанта Одинцова.

— Сколько всего исправных машин?

— Семь, товарищ командир! Одна — на профилактике, две восстанавливают пармовцы.

Подходит старший техник по вооружению Ворона. Докладывает, чем заняты вооруженны.

— Надо ускорить работы: шестерка вылетает через час...

У одной из машин увидел старшего техника-лейтенанта Поповского, нашего парторга. Он уже закончил

свои дела и теперь помогает товарищам. Поздоровался, направляюсь к другому самолету.

— Как настроение? — спрашиваю младшего техника-лейтенанта Волошина.

— Преотличное, товарищ командир!

— А у подчиненных?

— Тоже!

— Из дому пишут?

Волошин оживился:

— В неделю по два-три письма получаю. Дела в тылу пошли лучше, просят, чтобы мы поскорее с

фашистами разделались.

— Напиши: просьбу выполним!

— А я уже и так написал, — улыбается Волошин.

Недалеко от моего самолета кто-то прилаживает переносной стенд. Подхожу ближе — это комсорг полка

старший сержант Николай Захарченко. Из-за его плеча вижу свежий номер боевого листка. Наверху

крупно написано: «Добьем остатки немцев в Крыму!» Небольшая передовица содержит итоги последних

штурмовок, фамилии наиболее отличившихся летчиков, воздушных стрелков, механиков, вооруженцев, мотористов полка. А вот в конце — печальные строки: «Отомстим за нашего штурмана полка гвардии

майора Суклышкина!». Вспомнилось, как на прошлой неделе пришла в полк тяжелая весть: погиб Иван

Григорьевич Суклышкин — бесстрашный ас, коммунист, превосходный мастер штурмовых ударов, первоклассный штурман.

Рядом с боевым листком — карта общей фронтовой обстановки в районе Севастополя, последние сводки

Совинформбюро. Такие переносные стенды были в каждой эскадрилье и на командном пункте полка. К

ним [124] всегда спешили авиаторы. Каждого интересовало всё: и вести с фронтов, и сообщения о

трудовых делах нашего народа, и события, происходящие за рубежом.

...Подполковник Ляховский поставил боевую задачу: надо поддержать наступление наземных

подразделений на опорный пункт фашистов.

Выйдя от командира, заглянул в диспетчерскую. Катюша работает.

— Если все будет нормально, вернусь без потерь.

— Обязательно вернешься — и без потерь!

Она сказала это с твердым убеждением, как бы подчеркивая, что будет именно так — и ни в коем случае

не может быть иначе.

Я как-то невольно нащупал пуговицу левого кармана, отстегнул клапан — и пальцы мои коснулись ее

подарка...

Несколько дней тому назад, когда я заглянул к Катюше, она протянула мне небольшой конвертик, сказав

при этом:

— У нас на Волге такой обычай — дарить на счастье...

В конверте лежал аккуратно сложенный носовой платочек. Шелковый, нежный. В уголочке — искусно

вышитая Золотая Звезда Героя, веточка дуба с ярко-зелеными листочками.

Я был тронут:

— Спасибо тебе большое, дорогая!..

5.

...Видимость — отличная. Сине-голубое небо пронизано золотом солнечных лучей. Смотрю влево, затем

вправо: ведомые, словно привязанные ко мне невидимыми нитями, идут уступом. Поодаль, выше —

собратья наши, краснозвездные «яки».

Подходим к цели. Вражеские зенитчики, конечно же, изготовились к стрельбе. Я даже представил себе, как прибористы припали к окулярам, как номера расчетов заняли свои места и только ждут команды.

Вот-вот она раздастся — и грохнут орудия. Наступил как раз тот самый момент, когда я должен

действовать в соответствии с намеченным планом. Выполняю маневр — меняю курс, высоту. Иными

словами — путаю карты вражеским [125] зенитчикам. А цель уже под нами. Чуть дальше —

огнедышащий вулкан. Это — Сапун-гора. Склоны изрыты окопами, траншеями, расчерчены системой

заграждений.

— Атакуем! — бросил я одно лишь слово в эфир — и повел шестерку на снижение.

«Сейчас, вот-вот встретит нас огненный шквал»... Только подумал — и тотчас же вокруг заплясали

дымные шарики. В кабине запахло пороховой гарью.

— Орлы, смелее! — подбадриваю ведомых и в то же время стараюсь отвлечь их от страха перед этой

стеной заградительного огня. Собственно, опасная зона уже преодолена. Да и рвутся снаряды далеко

вверху.

Первая атака удалась. Мы обрушили на врага смертоносный груз. Там, где были огневые точки

противника, где простирались траншеи, одна за другой взблескивали огненные вспышки рвущихся

реактивных снарядов, вздымались разрывы бомб. Склоны Сапун-горы затянула дымная мгла.

— Порядок: начало сделано! Еще заход!..

Теперь заговорили пушки и пулеметы наших «илов». Зенитки не унимались, посылая навстречу нам и

вдогонку снаряд за снарядом. Но тщетно!.. Задание выполнено! Результаты штурмовых ударов

зафиксированы фотокинопулеметами. Теперь — домой! Со станции наведения передают: нам объявлена

благодарность.

На аэродром шестерка пришла в полном составе. Все самолеты целы. Только машина лейтенанта

Карпеева в нескольких местах прошита осколками близко разорвавшегося зенитного снаряда.

— Ну, что я говорила тебе, что? — встречает меня Сияющая Катюша.

— Спасибо тебе за добрые слова! — пожал я ее мягкую, теплую руку. — Бегу к командиру с докладом.

Все было превосходно. И надо же случиться беде...

Времени на обед мало — буквально считанные минуты. Полуторка мчится к столовой. В кузове —

яблоку негде упасть: летчики стоят, держась друг за друга, покачиваются, когда машина подпрыгивает на

неровностях дороги.

Я стоял у кабины. И вдруг... Что там произошло — не знаю. Только водитель резко нажал на тормоз.

Машина сразу остановилась — и живая масса, качнувшись, [126] навалилась на меня. Моя левая, еще

неокрепшая рука подвернулась — и я ощутил адскую боль. Теперь пришлось спешить не в столовую, а в

санчасть. Врач ощупал руку, покачал головой, велел наложить шину.

После обеда узнал, что ровно в пятнадцать часов в тот же район, куда я водил шестерку, пойдет с группой

Кривошлык. Его заместителем будет капитан Коровин.

— Товарищ майор, меня, выходит, вы оставляете?..

— Так решил командир полка! — сухо отрезал Кривошлык.

«Значит, уже доложили Ляховскому!» — догадался я и поспешил в штаб.

— Товарищ подполковник! Там много зениток. Я пойду вместо Коровина — обстановка мне ведь уже

известна...

— Вам надо отдохнуть, товарищ Недбайло! А Коровин стажируется. Времени у него остается мало...

— Но у него ведь и опыта мало! — никак не мог успокоиться я.

— Опыт — дело наживное. Стать бойцом можно только в бою! — парировал Ляховский.

Лишь только в небо взлетела ракета, как один за другим стали оживать «ильюшины». Стоянка огласилась

неистовым ревом мощных моторов. Забегали, засуетились авиаспециалисты.

Механики выхватывают из-под колес колодки, и самолеты один за другим выруливают на взлетную

полосу, разбегаются и, словно оттолкнувшись от земли, уходят все выше и дальше.

Вот уже последний самолет поднялся в воздух. Группа вытянулась цепочкой. Машины догоняют

ведущего, занимают свое строго определенное место в строю. Шестерка совершила традиционный круг

над аэродромом, ложится на курс и удаляется. Взлетают и «малыши» — четыре истребителя прикрытия.

Мысленно желаю им удачи.

Щемит сердце. Эскадрилья ушла на боевое задание без меня. И все — из-за какой-то нелепой

случайности...

Раздосадованный и удрученный, иду к авиаспециалистам. Невдалеке от того места, где несколько минут

тому назад стоял мой самолет, что-то клепают механики. [127]

— Товарищ командир, Малюк очень уж старательно готовил сегодня свой пулемет, — сообщает Гриша

Мотовилов.

— А где он? — встрепенулся я, словно током ударенный.

— Так он ведь с Коровиным улетел!

— Как улетел?

— Ему капитан Коровин приказал лететь, — вмешалась в разговор Саша Чиркова. — Я сама слышала.

— Ладно уж, прилетит — потолкуем с ним! Только бы все у них было как следует. .

Перехожу от одной группки авиаспециалистов к другой. Жду. Как же томительно тянется время! Теперь

сочувствую командиру полка. Понимаю, как нелегко ему отправлять в бой экипажи и ждать их

возвращения. А сколько раз в день ему приходится провожать летчиков за линию фронта!..

— Ну, как там дела? — спрашиваю оперативного дежурного.

— Позывных не слышно, — отвечает он.

Направляюсь к выходу и смотрю на часы: по времени майор Кривошлык уже должен возвращаться.

Почему же с ним нет связи?

У посадочного знака радиостанция, там командир полка. Может, ему уже что-то известно?

Дает себя знать привычка: пристально осматриваю рабочую часть полосы — нет ли на ней чего-нибудь

такого, что мешало бы посадке? Нет! Только трава придавлена колесами, примята тугими воздушными

струями.

...Первыми показались вдали четыре «яка». «А где же штурмовики? — бьется тревожная мысль. — Что-

то стряслось!..».

Наконец, показалась точка. Увеличивается. Всматриваюсь в небо до боли в глазах — одна, только одна!

Больше не вижу. Ага, вон там, в стороне, показалось еще две. Ниже — тоже две. Боевой порядок

нарушен. Это плохой знак! — Сколько всего? Пять. А где шестой? Где? И кто?..

Самолеты растянулись, поодиночке подходят к границам аэродрома. Первый буквально плюхнулся

поперек взлетно-посадочной полосы, не выпустив шасси. Четыре один за другим совершают посадку

нормально. [128]

Бегу к поврежденному «илу», на котором — «мой» номер. Вот так сюрприз! Возле него уже

остановилась санитарная машина. Затем подлетела командирская «эмка», и подполковник Ляховский о

чем-то расспрашивает растерянного Коровина. Тот, переминаясь с ноги на ногу, что-то несвязно отвечает.

Отхожу в сторону — и тут вижу, как из кабины стрелка вытаскивают окровавленного Малюка. Бросаюсь

к нему:

— Антон, дружище! Что с тобой? Антон!..

Наклонился, обхватил руками его голову, повернул к себе. Никаких признаков жизни. Глаза закрыты, губы сжаты...

— Потерял сознание, — объясняет врач. — Осколок попал в голову.

— Эх, Антон, Антон! — выдохнул я и почувствовал, как горло перехватил спазм.

Санитарная машина увозит Малюка в госпиталь. На глаза наворачиваются слезы. Сколько раз попадали с

ним в сложные переплеты, сколько раз были на грани смерти! Выжили, снова воевали. Думал, всю войну

вот так пройдем рядом, до самого Берлина. А тут — на тебе! Отвоевался мой друг...

Командир все еще беседовал с Коровиным. То ли отчитывал его, то ли выяснял какие-то подробности.

Мне же хотелось узнать, как это случилось?

Только через четырнадцать лет из уст Малюка узнал подробности. Первый же заход «ильюшиных»

сорвали вражеские истребители. Десятка Ме-109 атаковала шестерку, и группа рассыпалась. Коровин

оторвался от товарищей, и четверка «мессеров» насела на него, атакуя попарно. Отбиваясь от них, Малюк поджег одного, затем второго. Коровину следовало бы маневрировать, а он пошел по прямой. Это

использовал третий «мессер» — и зашел снизу. Малюк попытался подсказать Коровину, что надо

отвернуть, но связь не работала. А «мессер» уже открыл огонь. Хорошо, что подоспели «яки» — они

спасли Коровина от верной гибели. А вот Малюк...

Из этого полета не вернулись летчик Иван Анисимов и воздушный стрелок Аркадий Захаров. Их

штурмовик был сбит прямым попаданием зенитного снаряда и упал в районе цели. [129]

...Бои в районе Севастополя подходили к концу. Рука моя уже окрепла, и меня снова допустили к

полетам. Коровин уехал из полка, и моим заместителем временно был назначен лейтенант Карпеев.

Однажды Катюша предложила:

— Возьми меня, Анатолий, к себе воздушным стрелком! Очень прошу тебя!

— Я не могу подвергать тебя опасности. Слишком велик риск...

— Но ведь и ты рискуешь! А я хочу защищать тебя. Кто это сделает так, как делал Малюк? Только я...

— Меня может сбить зенитка...

— Спасибо — утешил!

— Нет, Катя! Я не могу взять на свою совесть такое, не могу — пойми ты меня!..

Говорил, а сам радовался мысли, что Катя — человек прекрасной души, друг и товарищ, готовый делить

пополам и счастье, и горе. Как это хорошо! И чтобы закончить разговор, я объяснил:

— У меня уже есть стрелок.

— Кто же?

— Младший сержант Матвеев, моторист.

— Дмитрий — хороший парень. Мне остается только позавидовать ему. , — вздохнула огорченная Катя.

С Матвеевым мы уже провели несколько занятий. Был он расторопным, бесстрашным, отличался

быстрой реакцией. Впоследствии показал себя достойным преемником Антона Малюка.

6.

Еще свежи были радостные воспоминания о Первомае, а тут новый праздник: 9 мая штурмом взят

Севастополь. Неделю спустя и весь Крымский полуостров был очищен от гитлеровских оккупантов.

Наступило временное затишье. Но мы знали: впереди — новые бои, новые сражения. Враг сломлен, но

еще силен.

В полк прибыло пополнение. Молодых летчиков надо было вводить в боевой строй, учить искусству

побеждать противника. Полеты чередовались с занятиями в классах. Молодежь овладевала теорией, изучала тактические приемы, закалялась идейно. [130]

Я много работал с новичками, заботясь о том, чтобы как можно скорее они стали настоящими

воздушными бойцами. Теперь была возможность детально проанализировать наиболее успешные наши

операции, причины неудач. Все понимали, что война без жертв не бывает. Но избежать ничем не

оправданных потерь можно. И нужно! Об этом шла речь на партийных и комсомольских собраниях, на

летно-тактических конференциях.

А еще интересным был разговор о боевой зрелости командира. Война — не только строгий экзамен, суровое испытание для солдата, она — большая школа мужества и боевой зрелости командира.

Мне, молодому командиру, во многом оказывали помощь Ляховский и Кривошлык. Очень много сделала

для моего командирского становления партийная организация.

До сих пор памятны партийные собрания, на которых рассматривались злободневные вопросы нашей

фронтовой жизни — и об авангардной роли коммуниста в бою, и об оказаний помощи молодежи, впервые вылетающей на боевое задание, и о непримиримости к нарушителям дисциплины, и о

руководстве комсомолом.

Помню последнее собрание на крымской земле. Было это в Сарабузе (теперь Гвардейское). Все мы тогда

понимали: Крымская операция завершена, но война еще не закончена, и полк, безусловно, будет

переброшен на другой фронт. Поэтому гвардейцы сочли необходимым поговорить о результатах боевых

действий, посоветоваться, как лучше вести боевую работу в грядущих сражениях.

Наш замполит майор Иванов превосходно чувствовал дух времени, умел выбрать наиболее актуальную

повестку дня. Его любил и уважал весь полк. Человек развитой и общительный, он располагал к себе

людей, знал их нужды и запросы, умел создать боевой настрой, мобилизовать на патриотические дела...

— Трижды наш полк отмечен в приказах Верховного Главнокомандования, — говорил, выступая, Александр Степанович. — Здесь, в Крыму, наши гвардейцы действовали по-сталинградски. Летчики

совершали по четыре-пять боевых вылетов ежедневно, стремясь к быстрейшему освобождению

Советского Крыма. Всего мы совершили здесь 537 боевых вылетов!.. [131]

Слушая его выступление, я думал о наших коммунистах, о том, как они боролись за укрепление

дисциплины, как обеспечивали постоянную боевую готовность, добивались повышения эффективности

вылетов.

Вот, например, председатель собрания — член партийного бюро, штурман полка Стрельцов...

Будучи еще командиром эскадрильи, он однажды штурмовал артиллерийские позиции противника на

северном и северо-восточном скатах высоты Горная. Самолет был поврежден — заклинило элерон левой

плоскости. Возвращаясь домой, Стрельцов над аэродромом подал своему воздушному стрелку Матказину

команду.

— Прыгай! Управлять самолетом уже невозможно.

Но Матказин ответил:

— Пока вы не прыгнете, я машину не покину!

И тогда коммунист Стрельцов принимает решение спасти машину. Это стоило неимоверных усилий, но

почти неуправляемый штурмовик ему все же удалось посадить.

Командиру и замполиту Стрельцов потом объяснил:

— Жалко было бросать такую замечательную машину!..

А как трудится наш технический состав! Днем и ночью, в дождь и на студеном ветре самоотверженно

работают наши авиаспециалисты, заботясь лишь об одном — предоставить в распоряжение летчиков

исправные, снаряженные полным боекомплектом «летающие танки». Трудности не пугают гвардейцев.

Они понимают: только так можно приблизить победу над фашистами...

Сколько раз я просто диву давался: и когда же спят, когда отдыхают наши техники и механики, вооруженцы и мотористы? Вечером — хлопочут у машин, придешь ночью — они на стоянке, явишься на

рассвете — они уже давным-давно здесь... Тот возится у шасси, тот — в кабине, тот внимательно

вслушивается в работу стального сердца «ила». А как самоотверженно трудятся девушки! Глядишь —

подвешивают стокилограммовые бомбы. Да что сто? А «подарочки» весом в двести пятьдесят

килограммов разве не цепляли они под крылья «ильюшина»?! И все это быстро, в сжатые сроки.

Как бы угадав мои мысли, Иванов заговорил о техническом составе. О том, как лучшие механики-

коммунисты [132] Коломиец, Шевченко, Волошин, Гончаренко своим усердным трудом ведут за собой

авиаспециалистов... Как отлично работают комсомольцы. Сержанты Дубов, Бабич, например, сократили

срок ремонта самолета ровно вдвое, и штурмовик был выпущен на задание почти на сутки раньше, чем

это предполагалось.

Не умолчал замполит и о недостатках. Молодые летчики на подходе к цели отрывались от ведущего и

отставали от группы; другие слабо знали районы боевых действий, не вели наблюдения за наземными

целями и поэтому не могли дать достаточных разведывательных данных о противнике и полных данных

о результатах штурмовки; не все воздушные стрелки были осмотрительны. Увлекаясь стрельбой по

наземным целям, они расходовали почти весь боекомплект, забывая, что он предназначается главным

образом для отражения истребителей противника.

Затем майор Стрельцов предложил: пусть каждый ветеран возьмет шефство над новичком и научит его

искусству побеждать врага. Все единодушно его поддержали.

Кратко, но дельно говорил Иван Кондратьевич Клубов. Он был для нас образцом настоящего коммуниста, мы старались подражать ему. И если говорили здесь, на собрании, что коммунист — это живой пример

для молодежи, то наши мысли обращались к таким людям, как Ляховский, Иванов, Кривошлык, Клубов...

Да, много дало нашей крылатой гвардейской семье это собрание. Вскоре, в соответствии с принятым на

нем решением, в полку состоялась летно-тактическая конференция. Началась она утром, а закончилась

чуть ли не заполночь. И все это время продолжался поиск, пытливо изучался передовой опыт, горячо

обсуждались важнейшие проблемы. Анализу и обобщению подверглись семнадцать тактических

вопросов — с учетом прошлых наступательных операций.

Методы выхода штурмовиков в район цели... Взаимодействие со своими наземными войсками... Шла

речь и о боевых порядках с применением многократных заходов; об эффективности использования

каждого вида оружия; о сохранении ориентировки при атаке цели в течение 15—20 минут на поле боя.

Ветераны полка настойчиво учили молодых летчиков [133] поражать танки специальными бомбами

(ПТАБ), реактивными снарядами, огнем 37-миллиметровых пушек. Учили штурмовкам аэродромов, железнодорожных станций, эшелонов. В итоге тактический «арсенал» полка значительно пополнился и

усовершенствовался.

А я все еще вынашивал и «обкатывал» свой замысел — метод сбора группы после нанесения штурмового

удара.

На следующий после конференции день авиаторам предложили совершить экскурсионную поездку по

местам боев в районе Севастополя, посетить мыс Херсонес, где, как нам было уже известно, у

гитлеровцев находился последний аэродром, который мы неоднократно штурмовали.

Эта поездка оказалась для нас очень интересной еще и тем, что уже по дороге в Севастополь мы

обнаруживали следы «своей работы».

...Груды искореженного металла у самой дороги. Еще недавно это были огромные грузовики,

перевозившие вражеских солдат с одного участка фронта на другой. А вон, в стороне, застыли танки, самоходки. Стой, водитель! Эти «коробочки» надо осмотреть повнимательнее: ведь мы еще именуемся и

истребителями танков!

Ощупываем пробоины, рассматриваем развороченный металл. Хороши результаты штурмовок! Тут же

начинается импровизированный урок для молодых летчиков: как определить типы танков и самоходок, какова степень их бронирования, где наиболее уязвимые места от бортового огня «ильюшина».

Поехали дальше. Чем ближе Севастополь, тем больше воронок, разбитой военной техники, поваленных

деревьев. В Севастополе сердце еще больше сжимается: руины, руины, руины...

На Херсонесском «аэродроме» — остатки сожженных нами вражеских самолетов. Вспомнил, как в небе

над этим самым местом близко разорвавшийся зенитный снаряд лишил меня возможности

контролировать скорость по прибору. Я отвернул в сторону моря. Оно разгневанно бушевало. Зенитки

посылали вдогонку снаряды, но я летел дальше. Ведомые — за мной. Правым разворотом описал

широкую дугу над береговой чертой и таки ушел от зениток!

Полезной и нужной оказалась эта поездка. [134]

...Мы продолжали готовить молодежь к боям. Готовился к новым сражениям и я. И не по одному, а сразу

по двум направлениям. Во-первых, в качестве ведущего — воздушного вожака. Во-вторых, в качестве

«наземного» руководителя коллектива.

Как летчик я имел уже боевой опыт, и с молодежью было чем поделиться. А как командир должен был

еще многому учиться. Нужно было выкраивать время для занятий, для работы над собой. Книгами

снабжал меня парторг полка капитан Уманский. Александр Тимофеевич охотно взялся помогать мне. Ему

я очень многим обязан, ему от души благодарен за щедрую помощь.

Было это в Криничной, на Донбассе, где я стал кандидатом в члены нашей Ленинской партии. Там, в

Криничной, Уманский поверил мне... Теперь он снова шефствовал надо мной, заботился, чтобы стал я

грамотным, хорошим командиром.

Вот с ним-то я и решил посоветоваться о своем заместителе.

— Думаю, старший лейтенант Николай Давыдов мог бы стать хорошим замкомэском, — высказываю

свои соображения Уманскому. — Знаю его еще с курсантской скамьи. Был старшиной нашей группы.

Хорошо летает. С людьми работать умеет.

— Ты побеседуй с ним, выясни, согласится ли. Знать-то и я его знаю. А вот как воспримет то, что был в

свое время твоим начальством, а теперь придется ходить у тебя под началом?..

Но опасения оказались излишними.

— Сколько наших ребят, воспитанников Ворошиловградской школы, осталось в полку? — спросил я как-

то Николая.

— Трое: Семейко, ты и я, — ответил он.

— Хорошо бы воевать рядом. Знаешь, переходи-ка ко мне в третью эскадрилью заместителем. А?

— Я солдат: прикажут — перейду!..

Теперь слово было за командиром полка.

Тем временем в соответствии с приказом Наркома обороны наш полк в составе дивизии перебрасывался

на 3-й Белорусский фронт.

Мы стали готовиться к перебазированию. [135]

Глава восьмая

1.

Маршрут проложен. Складываю карту, снова разворачиваю ее, опять складываю. Надо же: линия второго

отрезка нашего пути пролегла совсем близко от Изюма. Как хотелось бы хоть заглянуть в родной дом, обнять своих близких!.. Вздохнул, сложил карту. И кнопки планшета хрустнули сильнее обычного.

...Эскадрильи взлетают с интервалом в двадцать минут. Пора и нам. Взлетаю, выполняю над аэродромом

круг, иду на второй — высота уже пятьсот метров...

Две четверки «ильюшиных» третьей эскадрильи берут курс на север: впереди — большой перелет.

Солнечный свет струится с высоты. Видимость — преотличная. Стальное сердце самолета работает

ровно, ритмично. Настроение приподнятое. На какую-то минуту как бы отрываюсь от суровой

действительности, чудится, что нет войны, что никакая сила не способна нарушить эту благодать, разбудить дремлющую под южным солнцем землю. Даже не верится, что всего несколько дней тому

назад это небо расчерчивали огненные трассы, оно было покрыто дымом, гремели раскаты орудийного

грома. Но это длилось только минуту!

Переключаю СПУ:

— Дима, как идет вторая четверка? (Ловлю себя на том, что чуть не называю своего стрелка Антоном...)

— Все в порядке, товарищ командир: идет за нами. Осматриваю пространство — и вновь перевожу

взгляд вниз, на зеленеющую крымскую землю. Трудно мне расставаться с ней! Здесь я стал членом

партии, командиром эскадрильи. В крымском небе уже сдавал экзамен на командирскую зрелость.

Под крыльями — Сиваш. Значит...

— Прощай, солнечный Крым! — кричу, открыв форточку фонаря, и встречный ветер уносит мои слова в

синеющую даль...

Теперь нас ждет Белоруссия.

Во время перелета совершаем четыре посадки — в Запорожье, Харькове, Орле и Смоленске. В Харькове

и Орле «сидим» по двое суток в ожидании штаба полка и тылов. Есть время побывать в городе. [136]

Иду по центру Харькова. Сердце сжимается от боли; развалины, обугленные стены, пустые глазницы

окон.

В Орле — то же самое. В груди закипает злость. Знаю: отныне врага буду бить еще сильнее.

...Но вот уже сложный перелет остался позади. Нас приютила небольшая белорусская деревушка

Жваненки.

Местные жители искренне рады нам, улыбаются. У многих на глазах слезы радости. В деревне в нашу

честь сегодня праздник, и я впервые вижу белорусские национальные костюмы. На улицах, на сельской

площади — песни, музыка, танцы. Девчата наперебой приглашают нас, и мы быстро осваиваем и

«Бульбу», и «Лявониху», и еще с пяток задорных белорусских танцев. На танцплощадке пыль столбом.

Но мы не замечаем ее, целиком захваченные весельем. И нет ничего приятней этой музыки, этих

девичьих улыбок, этого разудалого перепляса!

А совсем рядом, в нескольких минутах ходьбы от деревенской площади, — широкое поле, как бы

приткнувшееся к темнеющей громаде леса. Не сеют на том поле и не пашут: оно сейчас служит

фронтовым аэродромом.

Тут и там, раскинув крылья, стоят наши «ильюшины». Июньское солнце выжгло траву, и поле стало

желтовато-бурым, только вдоль леса, где больше тени, где сохранилась в почве влага, трава сочная, густая, зеленая.

Скоро мы обжили новое место. И потекли за днями дни — суровые будни войны.

В этот период в третьей и первой эскадрильях произошли некоторые изменения. Моим заместителем стал

старший лейтенант Николай Давыдов, служивший до этого в первой эскадрилье командиром звена.

Прибыло пополнение — три молодых летчика, а Карпеев, Кожушкин и Масленцев были назначены

командирами звеньев. Командиром первой эскадрильи стал Дмитрий Жабинский, его заместителем —

Николай Семейко. Леонид Беда, как и прежде, командовал второй эскадрильей, заместителем был у него

Анатолий Брандыс.

Теперь летный состав полка наполовину состоял из молодежи — необстрелянной и не имевшей опыта

боевых действий. Невольно вспомнилось, как мы вдвоем с Игорем Калитиным точно так же, как эти

новички, стояли перед командиром полка и отвечали на его вопросы. Немногим больше года прошло с

той поры. А сколько событий, [137] сколько пережито! Каких прекрасных ребят унесла война!..

В каждом из троих новичков я видел себя, для них же я был тем, кем в свое время были для меня «Бик», Кривошлык, Ляховский... Мы поменялись ролями, произошло смещение во времени. Но задача

оставалась прежней: новички должны стать вровень с ветеранами, их надо обучить искусству воевать. У

каждого из них есть стремление летать, крушить врага. Каждый видит в этом свой священный долг.

Школу идейной закалки они проходят успешно. Значит, им нужна боевая учеба. И я забочусь о том, чтобы каждый свободный час был посвящен им, чтобы новички быстрее совершенствовали свое летное

мастерство.

Собрав «пополнение» под крылом своего самолета, рассказываю о боевом пути нашей дивизии, нашего

полка, о ветеранах эскадрильи и их подвигах, о тех, с кем придется бок о бок жить, плечом к плечу

служить и воевать.

Вижу, смотрят на меня очень внимательно, слушают сосредоточенно. Есть ли вопросы? Да, есть: интересуются, какая бывает обстановка над полем боя. «Рисую» — как можно обстоятельнее, подробнее, правдивее. Подчеркиваю: трудностей много, опасностей — не меньше.

— Вам не раз придется пробиваться сквозь огненный заслон, прежде чем выйти на цель. Представьте

себе: до начала атаки — всего лишь полминуты. Каждая из этих тридцати секунд на учете, каждая словно

бы спрессована напряжением ваших мускулов, ваших чувств. Ни одного неверного движения — все

действия должны быть расчетливыми, точными. А рядом рвутся зенитные снаряды, и запах пороховой

гари проникает в кабину. Кажется, что все трассы «эрликонов», все снаряды многочисленных зениток

предназначены одному тебе. Что вот-вот свалится на тебя «фоккер» или пара «мессеров». Нервы на

пределе... Но ты не трусь! Веди машину своим курсом — держись строя. Думай о том, что огненную

стену ты уже прошел — коль командир не предпринял противозенитного маневра; что вражеские

истребители будут отбиты твоим верным другом — воздушным стрелком, сидящим к тебе спиной и зорко

оберегающим тебя от всех случайностей. Приучай себя к мысли, что в любом случае победу должен

одержать [138] над противником ты. И учти, что бой не любит слабых, не прощает ошибок, неуверенных

действий. Никакого страха, никакой растерянности! Смелость, решительность — высшее качество

гвардейца. Надо быть собранным, выдержанным и наблюдательным. Так что — тренировки,

тренировки!.. Никого не выпущу в бой, пока он досконально не овладеет самолетом, техникой

пилотирования, не выучит «на зубок» район боевых действий.

Вышло, что я почти слово в слово скопировал Ляховского. «История повторяется!» — улыбнулся своим

же мыслям и посмотрел на «подопечных». Ребята почему-то сникли. Не такого, видимо, разговора

ожидали они от меня.

— Скорее бы только! — произнес Киреев. — А то война вот-вот закончится, а мы так и не понюхаем

пороха!..

— Ваше стремление похвально! — ответил я Кирееву. — Но спешить не будем: в бой надо идти хорошо

подготовленным. Те дни, когда мы с ходу посылали новичков в бой, уже миновали. Так что приступайте к

изучению опыта наших передовых экипажей, «вживайтесь» в обстановку, хорошенько ознакомьтесь с

районом боевых действий. Кстати, о наблюдательности. Ну-ка, попробуйте по памяти нарисовать

циферблаты своих часов. Только не подглядывать!.. Какие цифры на них, какие стрелки...

Ребята заинтригованы. Рисуют, припоминают отдельные «тонкости».

— Готово?

— Так точно!

— Теперь показывайте каждый свои часы.

Сверяем рисунок с «подлинником». Конечно же, есть ошибки...

К младшему лейтенанту Кирееву я как-то сразу проникся симпатией. Высокий, стройный, подтянутый, с

открытым волевым лицом, с серьезными умными глазами. Чувствовалось, что к полетам он готовится

серьезно, сознает большую ответственность. А что, если взять его ведомым?

* * *

Как-то штаб 3-го Белорусского фронта вызвал всех ведущих групп штурмовиков нашей дивизии на

передний край. Выехать приказано было в общевойсковой [139] полевой форме, без погон и знаков

различия. Делалось это для того, чтобы не привлекать внимания вражеской разведки.

Рекогносцировка местности проходила в полосе предполагаемого наступления войск — между Оршей и

Витебском. Здесь нас ознакомили с системой вражеской обороны, которая состояла из трех линий. С

высот, господствовавших над местностью, противник хорошо просматривал позиции наших войск.

Нам сообщили сведения об огневых средствах и боевом составе вражеских частей. И тут же поставили

задачу: уничтожать огневые точки, наносить удары по артиллерийским позициям фашистов, углубляясь

на расстояние до пяти-семи километров. После того, как наши войска овладеют первой линией обороны

гитлеровцев, штурмовики дивизии должны будут расчищать путь наступающим танковым частям, введенным в прорыв для развития наступательной операции.

В заключение нам предложили по очереди посмотреть в стереотрубу. По ходам сообщения мы

выдвинулись вперед — ближе к вражеским позициям. По одному осторожно пробираемся на

наблюдательный пункт.

Бьют пушки. То и дело шуршат над головой снаряды. Близко разорвался один, другой, шлепнулась мина.

Вот крупный осколок пронесся совсем рядом и бухнул в песок.

Спускаюсь в темный блиндаж. Кто-то, легонько придержав меня за руку, подвел к «двурогой»

стереотрубе. Я приник к ее окулярам. Поплыли, заплясали перед глазами «притянутые» оптикой окопы, траншеи, заграждения. Вижу, как марево колышется над землей, как тяжело дышит она под тяжестью

чужих танков и рявкающих орудий.

«Хорошо, очень хорошо делает фронтовое начальство, приглашая нас на совместный разговор, знакомя с

планом предстоящей операции!» — подумал я. И, внеся в план поправки, стал наблюдать за тем, что

делалось дальше — за первой линией вражеской обороны. Я внимательно изучал вражескую оборону, выбирал цели, по которым не сегодня-завтра будем наносить удары, оказывая нужную поддержку нашим

наземным войскам в полосе прорыва. О, работы штурмовикам будет немало!.. [140]

...Вечером мы уже были на своем аэродроме. Летчикам, техническому составу приказано: готовиться!

А утром следующего дня все ведущие групп во главе со штурманом полка майором Стрельцовым

вылетели в район предстоящих боевых действий, чтобы осмотреть его с воздуха, определить координаты

основных целей и установить систему противовоздушной обороны. Шли, конечно, не «налегке» — и

всей группой сделали два захода с бомбометанием и штурмовкой.

Противник встретил нас шквалом огня. Неистово били зенитки, полосовали небо трассы «эрликонов». Но

мы оказались для них недосягаемыми. Домой возвратились все.

Сразу же после посадки ведущие собрались на методическое совещание. Вопрос один: как лучше

провести бои? Наступление начинается завтра, и надо спешить...

Летчики готовились весь день. Все получили крупномасштабные фотопланшеты, на которых четко видны

вражеские оборонительные сооружения, огневые позиции артиллерии, окопы и траншеи. Надо было

хорошо изучить этот район, запомнить систему огневых средств противника, знать, по каким признакам

легко отличить наши танки от вражеских, какова скорость и тех и других, каково вооружение, как строить

маневр для захода в атаку.

Вечерело. Весь личный состав полка собрался прямо на стоянке на традиционный митинг, и все

понимали: завтра — в бой, завтра — новая проверка моральных и боевых качеств каждого и всех вместе, завтра — испытание мужества, стойкости, мастерства. Вспомнились митинги перед началом

освобождения Донбасса, перед битвой за Днепр, затем — перед освобождением Крыма. Теперь на

повестке дня лозунг: «Освободим родную Белоруссию!».

Парторг третьей эскадрильи старший техник-лейтенант Борис Поповский говорит взволнованно, страстно. «Освободим родную Белоруссию!» — стучат наши сердца в ответ.

2.

Едва забрезжил рассвет, как все пришло в движение — размеренное, рассчитанное, четко выверенное.

Первыми, пожалуй, начали новый день повара. Завтрак [141] готов, и летный состав уже в столовой.

Завтракаем быстро. Через десять минут столовая пустеет. Официантки, провожая нас, просят не

запаздывать на обед. Они по-матерински заботятся, чтобы мы вовремя поели, чтобы пища была вкусной

и питательной. С нами делят и боль утрат. Сколько слез видел я на их лицах, когда чье-то место за столом

оказывалось пустым, когда прибор, поставленный на стол, оставался нетронутым!.. Значит, не вернулся

еще один из боя.

Сегодня женщины провожают нас с особой теплотой и тревогой. Хочется сказать им что-то ласковое, бодрое, но водитель полуторки уже сигналит, и я, ухватившись руками за борт, вскакиваю в кузов.

Поехали!..

На командном пункте Беда, Жабинский и я подходим к большому столу, на котором разложена карта

боевой обстановки. Вид у Ляховского озабоченный, но голос ровный, спокойный.

— Войска Третьего Белорусского фронта под командованием генерала Черняховского сегодня переходят

в наступление на Оршанско-Витебском направлении, — сообщает командир. — Уже идет артиллерийская

подготовка. Она закончится в шесть ноль-ноль. И сразу же штурмовики нашей дивизии должны

поддержать действия танков и пехоты, прорывающих первую полосу вражеской обороны. Наш полк

начнет первую атаку в шесть тридцать. В течение сорока пяти минут эшелонированными действиями

трех шестерок с боевого порядка «круг» нужно подавить огневые средства. — Ляховский указкой обвел

на карте район действий. — Порядок взлета шестерок: первая — ведущий Жабинский, вторая —

ведущий Беда, третья — ведущий Недбайло. Взлет первой группы по зеленой ракете с командного

пункта. Последующие вылеты — по готовности...

Мы покидаем КП и спешим в свои эскадрильи.

У моего самолета стоит Григорий Мотовилов. Завидев меня, бежит навстречу с докладом:

— Товарищ командир, самолет к вылету готов! Все гаечки проверил. Мотор работает нормально! — он

делает особое ударение на последнем слове.

— Отлично! — отвечаю ему в тон, здороваясь с Сашей Чирковой и Анатолием Барановым.

Летчики и воздушные стрелки эскадрильи собираются [142] у моего самолета. Объясняю им боевую

задачу, уточняю детали будущей атаки.

— По самолетам!

Через минуту все на своих местах.

И вот на светлом фоне неба, описав дугу в форме вопросительного знака, ярко вспыхнула зеленым

огоньком ракета. Первая шестерка улетела. Прошло десять минут, и на старт вырулила шестерка Леонида

Беды. Вот «ильюшины» один за другим устремляются на взлет и в четком строю уходят на запад.

Через несколько минут наступит черед моей группы. Надеваю кожаные перчатки, парашют и сажусь в

кабину. Проверяю арматуру, устанавливаю радиосвязь с ведущими пар и командиром полка. Поглядываю

на часы. Время!

— «Коршуны», запуск! — подаю команду, и стоянка враз оглашается раскатистым ревом двигателей.

Потянулись на старт тяжело нагруженные бомбами и снарядами крылатые машины.

...Высота — шестьсот метров. Внизу проносятся леса, поля, извилистые речушки и луга. С каждой

минутой мы все ближе к цели.

Проверяю связь:

— «Блеск»-один! «Блеск»-один!.. Я — «Коршун»-ноль три, как меня слышите?.. Прием...

Теперь надо переходить на детальную ориентировку, и я сличаю карту с местностью. Слышу по радио

голос Леонида Беды. Его группа заканчивает атаку, и мы идем ей на смену.

Продолжаю «читать» местность. Внизу блеснули яркие сполохи — и потянулись, помчались на запад

огненные нити. Это бьет наша легендарная «катюша».

Идем над «ничейной» полоской земли. На ней видны дымные столбы. Их происхождение нетрудно

установить: это догорают деревушки, подожженные фашистами. А вот передо мной и панорама: широкое

поле — все в движении. Огонь, дым... Идет жестокий бой.

В кабину проникает удушливый, кисловатый запах. «Цена» секунд повышается: вражеские зенитки ведут

огонь. Снаряды рвутся на «нашей» высоте, поэтому приказываю группе выполнить противозенитный

маневр, чтобы помешать противнику пристреляться. [143]

Идем ниже, и поле боя предстает теперь перед нами крупным планом. Густой дым застилает цели. Где-то

здесь должны быть артиллерийские и минометные позиции фашистов. Они, естественно, замаскированы, и увидеть их и без того трудно, а тут еще дым!

Вспышка. Еще одна... Внимательно всматриваюсь.

— Ах, вот вы где! — не могу удержаться от восклицания, заметив стволы, словно бы вдавленные в землю

лафеты, укрытия, ящики со снарядами. Артиллерийская батарея врага демаскировала себя. Но она здесь

не одна: в стороне замечаю еще одну огневую позицию.

А зенитки не унимаются. Ухожу в сторону и готовлюсь к атаке. Быстрый взгляд вверх: наши «яки»

барражируют. Запрашиваю станцию наведения — и получаю разрешение на «работу».

— «Коршуны», атакуем! За мной! — командую своей группе и, выполнив разворот, с пикирования

атакую цель. «Круг» начинает действовать. Штурмовики засыпают вражескую зенитную батарею

эрэсами и бомбами. Через пятнадцать минут на том месте, где только что была огневая позиция

противника, лишь столбы дыма.

Теперь — удар по другим целям.

...После шестого захода станция наведения разрешает возвращаться домой. Шестерка идет строем

«клин». Ведомые довольны: задание успешно выполнено, боевой вылет в новой операции состоялся. Мы

внесли свой первый вклад в освобождение Белоруссии от гитлеровских оккупантов.

Ко мне подходят летчики, докладывают о выполнении задания.

Радуемся общему успеху: цели поражены, а на наших самолетах — ни царапины!..

Солнце палит нещадно. Обшивка самолетов накалилась, от моторов, как от печей, пашит жаром. Над

капотами — марево. Но механикам некогда ждать, и они, обжигая руки и обливаясь потом, готовят

машины к новым вылетам. Слышу, как торопит своих подчиненных инженер эскадрильи. Звучат

команды, звенят инструменты. Стремянки переходят из рук в руки. Хлопают створки бомболюков.

Вооруженны, мотористы действуют по четко разработанной схеме, быстро, уверенно выполняют

необходимые операции. Спешат ребята — некогда! Скорее надо заправить, снарядить машины — им ведь

[144] снова туда, в гущу боя, где ждут их наступающие войска.

Хочется обнять каждого из них, сказать спасибо за усердие, за самоотверженность. Но обстановка не

располагает к сентиментам.

Прошу старшего техника-лейтенанта Одинцова обратить особое внимание на моторы, ведь в такую жару

они очень медленно остывают. Надо проверить и системы управления, вооружение, приборное

оборудование.

Суровым было фронтовое небо и здесь, в Белоруссии. В первый же день каждый летчик совершил по

нескольку боевых вылетов. Трижды вылетала и моя группа. На нас набрасывались вражеские

истребители, бешено били зенитки. Невероятным казалось, что мы без каких-либо потерь прорывались

сквозь плотную завесу огня. Возвращались усталые, взмокшие от напряжения, но гордые от сознания

своей причастности к оперативному наступлению советских войск.

— Товарищ командир, когда же наша очередь подойдет? — уже в который раз за день спрашивает меня

Киреев. В его глазах читаю нетерпение, желание скорее пойти в бой.

— Скоро, Коля, скоро! — успокаиваю его. — Вот только с зенитками на нашем участке покончим. А пока

что забирайся в кабину и отрабатывай до автоматизма действия, изучай район предстоящих боев.

Пригодится...

Второй день был не менее напряженный, чем первый.

Враг оказывал упорное сопротивление, и наши войска продвигались вперед медленно. Фашисты все

время вводили в бой резервы, много танков и артиллерии, чем прибавили нам работы. Мы появлялись

там, где особенно тяжело приходилось пехоте.

В этот день молодые летчики Киреев и Обозный получили боевое крещение. Киреев проявил себя

отлично, действовал уверенно и смело. У Обозного не все ладилось. После полетов я провел с ним

краткий разбор, указал на ошибки, дал ряд советов.

На третьи сутки зенитный огонь заметно ослабел, но вражеской авиации стало больше. «Мессершмитты»

и «фоккеры» неутомимо охотились за «илами», но к плотному боевому порядку штурмовиков,

прикрываемых «яками», подходить не решались. Не могли они подступиться к нам и тогда, когда

штурмовики становились [145] в «круг» и начинали обрабатывать цель. Но стоило только одному

оторваться от группы и отстать, как вражеские истребители мигом набрасывались на добычу. Некоторые

экипажи попадали под огонь фашистских истребителей в тот момент, когда «илы» перестраивались в

боевой порядок «клин».

Так произошло и с лейтенантом Обозным.

...Когда после штурмовки артиллерийских позиций «илы» пошли на сбор, самолет Обозного зенитным

огнем был отсечен от группы. Этим воспользовались два «фокке-вульфа» и атаковали Обозного.

Гитлеровские летчики уже дали несколько очередей, но на помощь товарищу подоспели наши

истребители. «Фоккеры» поспешно ретировались. Когда Обозный сел, мы обнаружили в его «ильюшине»

много пробоин.

— Счастливо отделался! — говорили летчики.

Этот эпизод поторопил меня с реализацией «собственного» метода сбора группы. Теоретически он был

уже разработан. Однако напряженная боевая обстановка не оставляла времени для эксперимента. Теперь

стало ясно, что настала пора внедрять его.

Накануне вылета на новое задание я кратко изложил летчикам свой замысел и разъяснил порядок

действий. После того, как самолеты произведут атаки с «круга», я подаю команду: «Конец!», — которая

на первый раз будет продублирована зеленой ракетой. На последнем отрезке «круга» мой самолет

опишет кривую, как бы переходя в новую атаку. Но это — лишь обманный маневр, чтобы ввести

противника в заблуждение относительно дальнейших наших намерений. В действительности же вместо

пикирования на цель последует резкий разворот вправо, который и будет означать начало сбора.

Как только мой самолет пойдет вправо, три следующие за мной штурмовика быстро занимают место

правее, вблизи друг от друга. Последняя пара на максимальной скорости срезает круг по направлению к

своей территории. Затем я в правом развороте «подхватываю» три штурмовика и на замедленной

скорости ввожу всю четверку в левый разворот, чтобы дать возможность пристроиться оставшейся паре.

Тем временем воздушные стрелки четверки, находясь в выгодном положении, ведут пристальный обзор

задней полусферы и в случае опасности «все вдруг» открывают плотный огонь по [146] врагу, защищая

пристраивающуюся пару. Расчетное время полного сбора не должно превышать сорока секунд.

...В районе цели нас встречает заградительный огонь. То выше, то ниже вздуваются шапки разрывов.

Идем плотным строем. Истребители прикрытия барражируют над нами, оберегая от неприятных

неожиданностей.

Вот-вот должна показаться цель, и я пристально всматриваюсь вниз. Различаю темные прямоугольники

вражеских танков. Теперь — к действию. Шестерка снижается, наносит удар в «правом пеленге», затем

становится в «круг». Штурмовики, поочередно пикируя, выполняют пять заходов подряд. «Вертушка»

действует безотказно. Горят и взрываются от прямого попадания ПТАБов танки.

— Конец! — командую я, когда последний самолет третьей пары заходит на пикирование. Затем

отсчитываю несколько секунд и энергично разворачиваю машину. Мои ведомые с разных сторон

устремились ко мне. Вот они поворачивают «все вдруг» — и полминуты спустя мы уже идем плотным

«клином шестерки».

Итак, маневр, наконец, удачно осуществлен! Расчеты оказались правильными. Быстро, слаженно и четко

действовали все летчики.

Вскоре этот метод сбора стал достоянием летчиков всего полка. А затем на одном из совещаний

руководящего состава дивизии генерал Хрюкин сказал о моем методе:

— Это наиболее совершенный и целесообразный из всех способов, которые здесь предлагались...

3.

Вражеская оборона сломлена. Противник отступает. Наши войска, прочно завладев инициативой, успешно развивают наступление по всему фронту. С каждым днем все обширнее становится

освобожденная от оккупантов территория Белоруссии. Советские войска ушли далеко вперед, оставив

позади, в тылу, немало окруженных вражеских частей.

В эти дни в полк пришла новость: подполковник Ляховский назначен заместителем командира дивизии.

Полк принимает майор Стрельцов. [147]

Нового командира мы хорошо знаем. Это один из самых опытных летчиков полка, участник боев на

Халхин-Голе. За проявленный там героизм награжден орденом Красного Знамени. Молодежь охотно

летала с ним на задания, полностью доверялась богатому опыту своего командира.

Старожилам полка был памятен довольно неприятный эпизод, происшедший со Стрельцовым.

Впоследствии все стало на свои места, и он оказался прав, но случившееся чуть было не стоило ему

жизни.

...Случилось это еще на Миус-фронте. В полку был парковый день, и все самолеты подвергались

тщательному осмотру. Немало оказалось таких, которые нуждались в ремонте, и вышестоящая инстанция

дала на это разрешение.

Но вот в разгар ремонтных работ на аэродром прилетел генерал и приказал срочно отправить на

выполнение боевого задания одну группу. С трудом удалось отобрать только пять самолетов. Уже на

старте еще один «ильюшин» был задержан из-за обнаружившейся течи охлаждающей жидкости.

В воздух поднялось лишь четыре самолета. Повел группу Стрельцов. А через несколько минут он

передал по радио:

— Возвращаюсь. Мотор работает с перебоями. Четверка сбросила бомбы на полигоне и села.

Стрельцов доложил генералу о причине возвращения. Генерал подозвал Клубова и приказал опробовать

мотор.

Клубов вскочил в кабину, запустил двигатель, опробовал его на всех режимах. Тяга хорошая, показания

приборов устойчивы. Инженер недоумевал.

— Парашют! — приказал генерал.

Надев парашют, генерал ловко вскочил на крыло, сел в кабину, запустил мотор, вырулил на старт и

взлетел.

«Ильюшин» носился над аэродромом, выделывая всевозможные фигуры. Мотор работал ровно и

ритмично.

— Я был бы очень рад, если бы на всех самолетах так хорошо работали двигатели, — сказал генерал, соскочив с крыла только что севшего штурмовика. — [148] Стрельцов просто трус. А за это

расстреливают на фронте.

Это было неожиданно и для Ляховского, и для нас, а особенно для самого Стрельцова. Ляховский знал

его как летчика высокой отваги, честного, прямого и очень порядочного человека. Мы, молодые летчики, да и многие ветераны-сталинградцы, учились у него искусству побеждать противника. И вдруг — трус!..

Нет, тут что-то не так. И Ляховский поспешил к телефону.

Вскоре в полк прибыл заместитель командира дивизии полковник Прутков. Он хорошо знал каждого

летчика и должен был разобраться в случившемся, чтобы доложить подробности лично командующему

Воздушной Армией. Генерал Хрюкин знал Стрельцова как отважного воздушного бойца — смелого, бесстрашного, решительного.

— Я Стрельцову верю. Пусть летает! — ответил командующий.

Вечером Стрельцову сказали об этом. Он молчал. Только на осунувшемся, бледном лице стал появляться

румянец: летчик приходил в себя после нескольких часов тяжелейших переживаний.

Вскоре состоялся очередной боевой вылет, и Стрельцов повел на задание группу. Мотор его самолета

работал с перебоями. С риском для жизни Стрельцов продолжал полет и выполнил боевое задание. После

этого мотор подвергли тщательной проверке и нашли неисправность: лопнул кулачковый валик.

Когда Стрельцов узнал об этом, он подошел к разобранному двигателю, взял из рук техника злополучную

деталь, подержал, словно взвешивая, а потом, размахнувшись, швырнул ее далеко в поле...

* * *

26 июня воздушная разведка обнаружила несколько десятков вражеских эшелонов на участке железной

дороги Орша — Толочин. Командование приняло решение не дать им уйти в тыл.

— Вам, товарищ Недбайло, — сказал новый командир полка, ставя передо мной боевую задачу, — надо

нанести удар по вражеским эшелонам и задержать их отправку. [149]

И снова моя группа в воздухе. Идем правее Орши. Среди зелени полей и лесов темнеет узкая длинная

ленточка, уходящая далеко на юго-запад. В нескольких местах она словно бы прикрыта небольшими

полосочками. Над ними — белые дымки. Это эшелоны!

Снижаюсь и, пролетая справа от железной дороги, считаю составы на указанном участке. Их

насчитывается двадцать три!

Решаю нанести удар в десяти-двенадцати километрах восточнее станции Толочин, «запереть» составы, а

потом разделаться с ними.

Идем плотным боевым порядком под углом градусов в двадцать к железной дороге, сбрасываем бомбы на

один из эшелонов и, став в «круг», начинаем «утюжить» составы. В воздухе противника нет. Наши

истребители начеку. А внизу пылают цистерны, рвутся боеприпасы, и от вагонов только щепки летят.

Покончив с одним эшелоном, переходим к другому, за ним — к третьему...

Через два дня мы узнали, что нашим наступающим войскам достались в качестве трофеев эшелоны

противника с техникой и награбленным фашистами имуществом, которые так и не могли проследовать

через станцию Толочин: удиравшим гитлеровцам было не до ремонта разрушенного нами участка

железнодорожного пути.

4.

Фронт катился все дальше и дальше на запад. Мы продолжали поддерживать наши наступающие войска, штурмовали отходящие колонны автомашин, «обрабатывали» эшелоны на станции Городзики, наносили

удары по вражеской группировке, оказавшейся в так называемом Минском «котле». Инициатива на земле

и в воздухе прочно перешла в наши руки.

Теперь риска было меньше, и я постепенно вводил в строй молодежь.

Каждый из молодых летчиков уже совершил по нескольку боевых вылетов, правда, в упрощенных

условиях, каждый четко представлял, как вести себя в бою. Киреев летал со мной в паре и надежно

прикрывал меня с тыла.

«Будет превосходный летчик!» — радовался я успехам новичка. [150]

Стремительное наступление советских бронетанковых и мотомеханизированных частей вызвало в

войсках противника панику, деморализовало их, и гитлеровцы тысячами сдавались в плен. Длинные

вереницы сложивших оружие вражеских солдат медленно брели на восток. Но в тылу наших

наступавших частей остались окруженные группировки противника, не спешившие складывать оружие и

не терявшие надежды пробиться к своим.

Утром 8 июля одна из таких организованных группировок — при этом довольно многочисленная —

подходила к Минску с юго-востока. Танки, артиллерия, автомашины с живой силой быстро двигались по

лесной дороге к переправе через реку Свислочь. В этом месте нам и предстояло нанести по колонне

противника бомбово-штурмовой удар.

...Местность отлично просматривается. Ищу цель.

То, что предстало перед моими глазами, поразило меня: по лесной дороге двигалась вражеская колонна, растянувшаяся на километры. Голова ее уже достигла Свислочи. На широкой поляне у переправы

скопилось множество машин и разнообразной техники.

«Сейчас мы вам поможем ликвидировать пробку!» — подумал я, выводя группу в правом пеленге на

цель.

Бомбы легли точно. Теперь — наш безотказный «круг»! Противник явно не ожидал такого: нет зенитного

прикрытия, не бьют «эрликоны». Это хорошо, особенно, если учесть, что сегодня половина группы —

молодежь.

«Круг» постепенно смещается в сторону дороги. Горят машины, разбегаются в панике гитлеровцы. А мы

жмем на гашетки.

Вдруг рядом промелькнули какие-то темные капли. «Что такое? — напрягаю мысль. — Подобного еще не

приводилось видеть!»

И тут же замечаю, что огонь ведется из танковых орудий. Стволы приподняты кверху, и каждый раз над

серо-зелеными «коробочками» поднимается облачко порохового дыма.

— Внимание, по самолетам бьют из танков. Осторожно! — предупреждаю ведомых и тут же бью по

танкам реактивными снарядами. Земля стремительно летит мне навстречу, отчетливо вижу мечущихся

фашистов. [151] Набираю высоту, а мой стрелок ведет огонь из пулемета. Смотрю, как действуют

летчики. Но что это с Киреевым? Пора выводить машину из пикирования... Что он делает?!

— Выводи, выводи! — кричу ему по радио. Но тут же замечаю предательскую струйку пламени и дыма, бегущую из-под самолета.

Вдруг горящий штурмовик огромным снарядом вонзается в скопление вражеских танков и автомашин.

Выплеснулось, покатилось, полилось вдоль колонны оранжево-белое пламя — и запылал на лесной

дороге гигантский костер.

Эх, Киреев, Киреев! Как же это случилось? Дорого заплатит враг за твою гибель! И пятерка самолетов

снова устремляется в атаку.

Последний заход. Я долго смотрю на высоко взметнувшееся над лесной дорогой пламя. То пылает сердце

бесстрашного юноши — моего ведомого, для которого этот боевой вылет стал полетом в бессмертие.

...Весть о подвиге отважного сокола облетела весь фронт. Политуправление посвятило ему специальную

листовку, в которой рассказывалось о героическом поступке комсомольца Николая Киреева,

повторившего подвиг экипажа капитана Гастелло. Вместе с Киреевым погиб и его воздушный стрелок

Сафонов, тоже до конца выполнивший свой священный долг перед любимой Родиной.

Однажды перед вечером у командного пункта нашего полка появился худощавый, вылощенный,

причесанный «под фюрера» немецкий летчик в сопровождении конвоира-пехотинца, вооруженного

винтовкой.

Увидев вышедшего из землянки офицера-авиатора, конвоир скороговоркой выпалил:

— Товарищ майор! Примите под расписку этого фрица. Ваш один «горбатый», — простите, ваш

штурмовик — так «юнкерсу» влепил, что он сразу свечой запылал. Только этот, — конвоир кивнул на

офицера, — с парашютом успел выпрыгнуть. Ну, мы его с сержантом и сцапали. Наш командир велел к

вам его доставить. Только, говорит, расписочку возьми, что сдал его в надежные руки. Так вы, пожалуйста, примите этого душегуба...

Немец поднял голову и высокомерно произнес: [152]

— Я есть официр! Я буду требовайт... — и, торопливо расстегнув кожаную куртку, под которой блеснули

кресты, стал доставать из нагрудного кармана какой-то документ.

— Требовать будем мы! — перебил гитлеровца майор Стрельцов. — А пока что поговорим кое о чем.

— Я ничего не буду сказать! — истерически выпалил пленный. — Я зольдат, я давал присяга майн

фюрер!..

— Ну, что ж — можете не говорить. Только это будет нами учтено. Часовой! — позвал Стрельцов

солдата. — Отведите пленного пока что на «губу».

— Вас ист «губа»? — глаза гитлеровца расширились, растерянно забегали. — Я не хочу «губа»!

Международна конвенция э-э...

— О конвенции вспомнил, шкура! — не удержался подошедший к КП Дмитрий Жабинский. — А бомбы

швырять на санитарный поезд, а раненых расстреливать — тогда о конвенции не думал?!..

Дмитрий покраснел, глаза его налились кровью, кулаки сжались.

— Успокойтесь, он сейчас по-иному заговорит! — шепнул Дмитрию Стрельцов.

Гауптман понял, что проиграл, и низко опустил голову.

— Я буду шпрехен... Что надо коворить? У меня в фатерланд есть маленькие киндер, — словно бы

оправдывался гауптман.

Майор Стрельцов поморщился:

— У многих из нас тоже были дети!

Пленный, осторожно ступая, спускался в землянку.

...Через час оперативники сверили показания гитлеровца с разведывательными данными. Почти все

сходилось. И рано утром следующего дня две группы «ильюшиных», ведомые мной и Жабинским, отправились на штурмовку вражеского аэродрома.

Запылали на стоянках машины. Выплеснули пламя цистерны. Ни один фашистский самолет не смог

подняться в воздух. Хорошенький «фейерверк» получился!..

Вскоре наступило затишье. Измотанный непрерывными боями, летный состав отдыхал, одновременно

готовясь к новым сражениям.

...Шагаю по притихшему аэродрому — и словно вижу его впервые. Передо мной — обыкновенное поле!

С одной [153] стороны — лес, с другой — деревушка. Пьянящий дух разнотравья. Звон кузнечиков.

Пение птиц над головой. Тонкостволые красавицы-березки, в задумчивости остановившиеся на краю

оврага, покачивают ветвями. И непривычная тишина.

Выбираю укромное местечко и растягиваюсь на траве. Как это здорово — отрешиться от волнений и

тревог, полежать с полчасика, дав отдых уставшему телу!.. Хочу отвлечься, но не получается. Гляжу в

небеса — и вижу боевые схватки. И нет уже тишины — гудят, ревут моторы, стучат отрывистые очереди

пулеметов. Болит душа: не всем суждено выжить. Вот и Коля. Еще одного замечательного парня не

стало...

— Толя! Тебе письмо из Изюма!

Оборачиваюсь — передо мной Катюша. Присела, протягивает «треугольничек».

— Спасибо!

Читаю — и чувствую на себе Катюшин взгляд.

— А ты похудел, осунулся, — вздохнула она. — Устал?

— Не так устал, как замотался...

Катя легко провела пальчиками по моим шрамам.

— Не болят?

— Нет. Только бриться неловко...

— Знаешь, я загадала: если увижу аиста — мое счастье сбудется, — щурясь от солнца, сказала Катя.

Я улыбнулся.

— Если не секрет — скажи, в чем же оно?

— Какие у меня от тебя секреты? — Катя нахмурилась. — Хочу, чтобы скорее кончилась эта проклятая

война, чтобы мы скорее победили фашистов...

— И я того же хочу!

— А тогда мы поедем на Волгу... Ты когда-нибудь был на Волге? — девушка оживилась.

Я покачал головой:

— Нет.

— Она широкая, полноводная! — Катюша говорит, словно декламирует. Лицо одухотворенное, глаза

сияют. — А красивая какая!.. Нет, рассказать о ней невозможно: ее надо видеть!..

«Надо видеть, — мысленно повторяю я. — А если собьют? И поедет Катюша на Волгу одна, без меня»...

— О чем ты сейчас думаешь? — Катя всегда заполняла паузу этим вопросом. [154]

— Ребята наши все время перед глазами... Киреев...

— Ты хочешь сказать, что и с тобой может это случиться? Ты не должен так думать, слышишь, не

должен. С тобой такое не случится. Я это хорошо знаю!

Катюша осторожно поцеловала уже затянувшиеся рубцы на моем лице.

— Я смотрела сегодня на карту: скоро мы будем у границы. Значит, скоро и войне конец!

— Тогда и о свадьбе можно будет поговорить, — вставил я в тон ей. Весело переговариваясь, мы шли

через притихший аэродром. Закатное солнце играло на стеклах кабин штурмовиков. Шумел лес, пахло

увядающей листвой.

Близилась осень.

Глава девятая

1.

Забрызганный маслом, закопченный от мотора до самого стабилизатора рулит к краю летного поля

штурмовик. В фюзеляже — рваные дыры. В правом крыле — тоже. Диву даюсь! Как только он добрался?

Кто же это в кабине? Номера машины не разобрать, но по тому, как зарулил, как занял место на стоянке, определяю: самолет Брандыса.

Мотор ревет во всю мощь, словно силится доказать: хоть и трудно было в бою, хоть и досталось машине

— а я живой, несломленный, сильный.

Вдруг басовитый гул его переходит в дискант. Успокаивается, перестает дрожать машина, выпрямляется

причесанная ветром жухлая трава.

Наконец летчик глушит мотор. Винт уже остановился, но летчик не спешит покинуть машину. Отвалился

на спинку сидения, закрыл глаза, расслабился. Видно, очень устал.

Такое бывает с каждым из нас после упорного боя, где каждая клеточка организма, каждый нерв, каждый

мускул напрягаются до наивысших пределов.

...Анатолий Брандыс вылетел в паре с Владимиром Фогилевым. На подходе к цели встретились с

«хейнкелями [155] », вынудили их сбросить бомбы на головы фашистов и заставили уйти восвояси.

Штурмовики пошли дальше, отыскали цель — замаскированные в кустарнике танки и

бронетранспортеры, — нанесли бомбовый удар. Затем проштурмовали пехоту. Вот там и угодила машина

Брандыса под огонь «эрликонов».

Анатолий отдыхает. Но вот подбегает к машине Владимир Фогилев, вскакивает на крыло, открывает

фонарь.

— Что с тобой?

Брандыс открывает глаза, смотрит, не мигая, выпрямляется:

— Жалко... Машину жалко! Придется теперь на земле отсиживаться, ждать, пока отремонтируют. А

время — вещь необратимая...

— Да будет тебе переживать! Залатают машину ребята, да так, что и не узнаешь!..

— Утешаешь?

— Правду говорю. А сейчас глянь вон туда. Видишь, ребята в футбол играют, нас приглашают.

Усталость словно рукой снимает. Доложив командиру эскадрильи о результатах вылета, Брандыс —

плотный, тяжеловатый — заспешил к футболистам. Минута — и он уже со всей ватагой носился по

полю, норовя покрепче поддать по мячу. Игра шла без всяких правил. Просто ребята отводили душу, давали разминку уставшим от «малоподвижной работы» ногам.

— Это еще что?! — перекрывая шум футбольной возни, грохнул над полем густой бас Стрельцова. — Да

вы же после такой «зарядки» не то что ходить, в самолет забраться не сможете!

— Товарищ майор, все на пользу пойдет! — отозвался Брандыс.

— А, ты уже здесь? — обрадовался Стрельцов. — Ну, давай-ка руку. Спасибо тебе и за танки, и за

«хейнкелей»! Твой самолет в ПАРМ придется отправить. Но ты не огорчайся: долго он там не

задержится. Я распорядился, чтобы его восстановили в первую очередь...

И командир полка тут же сам включился в игру. Она помогала снять нервное напряжение и усталость.

...Возвращается из боевого вылета Николай Соколов. Садится, заруливает. Парторгу полка Уманскому не

терпится. Вскакивает на крыло. [156]

— Николай, тебе из дому письмо!

Соколов неторопливо снимает краги, шлемофон, и, взяв плотный конверт, углубляется в чтение. В глазах

появляются радостные огоньки.

— Смотри, парторг! Земляки мне нашу «районку» прислали!

На лице Александра Тимофеевича Уманского — загадочная улыбка.

Лишь спустя некоторое время узнал я, что это парторг послал в районную газету очерк о бывшем

колхозном механизаторе, а ныне прославленном летчике Николае Соколове. К очерку была приложена и

фотография. Так и узнали на родине героя о его боевых делах.

А он сидел в кабине, держал в руках уже прочитанную «районку» и тихо, раздумчиво говорил — не то

парторгу, не то просто размышляя вслух:

— У нас сейчас уборка... Трудно приходится односельчанам, ой, как трудно!.. Тракторов нет. Людей мало

— одни женщины да старики остались. Ну, подростки еще есть...

Николай оживился.

— Я до войны трактористом был. Неплохо работал — поэтому, видимо, меня ребята из «районки» и

помнят. Вот закончится война, непременно к ним в редакцию зайду. В гости...

Но не сбылось. В тот же день Соколов не вернулся из боя...

* * *

Ведомым стал у меня Виктор Молозев. Летает хорошо, смелый, «чувствует» мой маневр, реагирует

быстро.

Ни к кому из новичков особых претензий нет: стараются ребята, на земле и в воздухе учатся, постигают

тактику, овладевают искусством неотразимых атак. Один лишь лейтенант Обозный задает хлопот.

Становление его как боевого летчика явно затянулось.

Работаю с новичками так, как работали в свое время со мной мои наставники и учителя. Подмечаю

хорошие качества, даю возможность ребятам развивать их, проявлять инициативу. В этом нелегком деле

очень много помогают мне парторг эскадрильи старший техник-лейтенант Борис Поповский и комсорг

Николай Никифоров.

Наш комсомольский вожак — воздушный стрелок [157] у моего заместителя Давыдова. Энергичный, смелый, заводила во всем, работать с людьми умеет и любит, может поднять их на любое дело. Любит его

комсомолия, уважают все.

* * *

Тем временем войска Белорусского фронта освобождали уже Литву. Наш полк чаще всего помогает

танковым частям и подразделениям, уходящим все дальше и дальше на запад.

Однажды утром привычный распорядок был нарушен: объявили построение. Многим летчикам, в том

числе и мне, вручили награды. Затем «слово взяли» артисты. Сколько радости принесли нам их песни, частушки, стихи и шутки!

А потом вместе с гостями усаживаемся за традиционный праздничный стол.

Хлопочут сияющие официантки, звучат шутки и смех.

Вдруг над ухом шепот:

— Третью эскадрилью — на ка-пэ!

Оборачиваюсь — посыльный. На лице виноватое выражение:

— Приказано передать...

На меня выжидающе смотрят «мои» ребята.

— Давыдов, Масленцев, Кожушкин — со мной. Ведомым — на стоянку!..

На КП меня ждал командир полка. Когда он ушел из-за стола, я и не заметил. Сейчас командир строг и

озабочен:

— В районе Сынтовты прорвались вражеские танки. Ваша задача — нанести штурмовой удар...

Надо спешить. Быстро прокладываем на картах маршрут — и по самолетам! Проходят считанные

минуты, и наша шестерка уже в воздухе. К нам присоединяются «яки».

Связываюсь со станцией наведения и получаю разрешение на штурмовку. По курсу внизу слева уже вижу

Сынтовты. Там все горит. Сквозь дымную пелену лишь кое-где просматривается земля. Вот они, зловещие черные «коробочки»! Идут в боевом порядке и ведут огонь — то тут, то там вспыхивают и

гаснут огоньки.

— Приготовиться к атаке! Я — «Коршун»-ноль три. Работаем с «круга»... [158]

Устремляюсь вниз. В небе вздымаются дымные шары: это ведут огонь зенитки среднего калибра. Не

обращаю на них внимания — снаряды рвутся значительно выше. Все увеличиваясь в размерах,

«коробочки» принимают четкие очертания танков. Выбираю цель, «прилипаю» к прицелу. Учитываю

скорость движения, ветер — и пускаю эрэсы. Тут же выравниваю машину и сбрасываю шестьдесят

четыре противотанковые бомбы из одного люка.

Ведомые поступают точно так же.

Захожу еще раз: два танка уже горят. Выполняем третий заход... Шестой. В небе перехлестываются

трассы «эрликонов», несутся навстречу огненные пунктиры.

Вдруг замечаю, что из «круга» вываливается кто-то из ведомых и со снижением уходит.

— Командир, Обозный ушел! — докладывает Дмитрий Матвеев.

Бросаю взгляд на цель: три танка полыхают, три дымят. Докладываю станции наведения результаты

штурмовки. Затем собираю группу в «кулак». Снижаемся и догоняем Обозного. Не успел еще нажать

кнопку передатчика, чтобы спросить его о том, что произошло, как услышал голос:

— Я подбит... Ранен...

— Обозный! Я — «Коршун»-ноль три... Прямо по курсу — площадка. Садись на «живот»!

Раненый летчик может истечь кровью и потерять сознание. Значит, пока есть силы — надо садиться.

— Я дотяну домой! — слабеющим голосом отвечает Обозный.

— Немедленно садись! Приказываю! — крикнул я. — Выполняй команду!

Но раненый не отвечает. Его самолет уже у самой земли. Садится? Нет! «Стрижет» кусты, цепляет

правой плоскостью землю, вздымает вихри пыли вперемежку с дымом. Это конец!..

Сердце сжалось от боли: еще двух крылатых воинов лишилась наша эскадрилья...

...День клонился к вечеру. По пути в столовую встретил Николая Тараканова. На его груди огоньком

горит Золотая Звезда. Мрачно протягивает руку — знает уже о гибели Обозного.

В просторной летной столовой светло: шесть «снарядных» [159] ламп горят ярким синеватым пламенем.

Все уже собрались. Ждем командира полка и замполита. Вот и они — заходят, садятся. Официантки

подают ужин. Командир встал, тихо начал:

— Наш праздник омрачился трагическим случаем. Жизнь как бы еще раз напоминает нам, что победа

достигается дорогой ценой. Есть у нашего народа такая традиция — поминать тех, кого не стало...

Все скосили глаза на пустующие места за столом. Молча поднялись. На минуту-другую в столовой

зависает звенящая тишина. Каждый про себя клянется отомстить врагу за погибших товарищей, навсегда

сохранить в душе их светлые образы.

2.

А дни уже совсем по-осеннему пасмурные. Все реже балует нас солнце, все чаще плывут над головой

тяжелые облака, и небо становится каким-то чужим, а земля — неуютной.

Наши войска уже приблизились к границам Восточной Пруссии. Сопротивление врага нарастает. Еще бы

— оплот немецкого юнкерства под угрозой!.. Гитлеровское командование спешно перебрасывает сюда

свежие резервы, вводит в бой новые танковые соединения, снимает с других фронтов авиацию, шлет

артиллерию.

Бои идут днем и ночью. Ожесточенные схватки ведутся за каждый метр земли. Накаляется обстановка и

в воздухе. Теперь плохая погода все реже принимается в расчет: надо помогать наземным войскам, надо

бомбить. И от восхода солнца до заката гудит моторами наш фронтовой аэродром.

Я как-то подсчитал: за десять дней на новом участке фронта моя группа вылетала на выполнение

шестнадцати боевых заданий. Штурмовали огневые позиции артиллерийских и минометных батарей, наносили удары по вражеским аэродромам, нередко в небе вступали в схватки с самолетами противника, контролировали коммуникации фашистов. В этих вылетах крепли крылья наших новичков. Ребята

набирались опыта, «нюхали порох», держали экзамен на боевую зрелость. В результате повышалась

боеспособность эскадрильи, ее готовность к выполнению все более сложных задач. [160]

Особенно возросла нагрузка у инженерно-технического состава: кроме обычной подготовки самолетов к

бою, надо было одновременно переводить технику на осенне-зимнюю эксплуатацию.

Я как командир должен был заботиться о постоянной боевой готовности. В этом много помогали мне

опыт и знания нашего инженера — старшего техника-лейтенанта Дмитрия Алексеевича Одинцова.

Собранный и подтянутый, он во всем любил порядок. Когда ни придешь на стоянку — у каждого

самолета лежат аккуратно свернутые чехлы, стремянки на месте, инструмент и необходимый инвентарь

— в исправности.

Как и я, он опирался в своей работе на комсомольскую организацию, возглавляемую Николаем

Никифоровым. Горячий, задорный это был народ! Не считались ребята ни с временем, ни с усталостью.

Надо к утру отремонтировать самолет — сделают! В свою очередь Николаю Никифорову много помогал

парторг Борис Васильевич Поповский. Он часто бывал среди летной молодежи, готовил передовых

воинов к вступлению в партию.

— В отношении к делу проявляется сознательность человека, его политическая зрелость, — часто

повторял Борис Васильевич.

Эту зрелость постоянно демонстрировали все наши авиаторы, несмотря на то, что многие из них были

совсем еще юными. Но они обладали главными качествами — беззаветной любовью к Родине, высоким

чувством патриотического долга.

* * *

Между вылетами я, как правило, нахожусь либо на стоянке самолетов третьей эскадрильи, либо на КП

полка. И тут и там дел невпроворот.

Сегодня день на редкость ясный, солнечный. Но он уже на исходе: близятся сумерки. Заглянул в

диспетчерскую. Там поминутно звонят телефоны, и Катя зовет то одного, то другого офицера «на

провод». По обрывкам фраз, по тону разговоров, по характеру вопросов и ответов нетрудно определить: обстановка на фронте усложняется.

Вот звонкой трелью залился до этого молчавший «первый» аппарат. Его «голос» — сигнал на бой. Мы

уже [161] знали: если командир разговаривает по «первому» — будет вылет.

Катя поспешила за командиром. Неужели вылет? Ведь уже почти вечер. Взлететь еще можно, а вот как

садиться?!

Неудобно присутствовать при разговоре командира, и я, покинув диспетчерскую, захожу в отсек

начальника штаба.

Вдруг распахивается дверь:

— Недбайло! Командир вызывает. Скорее!..

Стрельцов — уже подполковник — предельно кратко излагает боевую задачу:

— Под Вилкавишками прорвались танки дивизии «Великая Германия». Командный пункт фронта под

угрозой окружения. Любой ценой надо остановить их.

Стрельцов испытующе смотрит мне в глаза.

— Понял вас! Разрешите выполнять?

— Выполняйте! Летчиков предупредите о сложности и ответственности боевого задания, — добавил

командир, провожая меня к двери. — На подходе к аэродрому четко держите радиосвязь...

Задачу своим летчикам я ставил уже буквально на бегу: ведь каждая секунда на счету.

— По самолетам!

Идем в боевом порядке «клин», спешим. В паре со мной летит Виктор Молозев. У Давыдова ведомый

Новиков, у Карпеева — Васильев. В четырех-пяти километрах от предполагаемой линии боевого

соприкосновения перестраиваю группу в правый пеленг и связываюсь со станцией наведения. Слышу:

— «Ландыш»-один работать по цели разрешает...

Тем временем видимость ухудшилась. Солнечный диск уже коснулся линии горизонта, и яркие лучи

слепят глаза. Перестраиваю группу в «круг» с левым разворотом и, пристально всматриваясь вниз, ищу

вражеские танки, прикидываю, как лучше зайти на цель. Но вот в шлемофоне раздается голос:

— Вас атакуют двенадцать «фоккеров» — будьте внимательны!..

Это осложняет обстановку. Решаю навязать противнику свою волю. Радирую:

— Будем вести оборонительный бой с «круга»! [162]

Осматриваю воздушное пространство, ищу в нем врага. Истребители идут со стороны солнца. Вначале

они кажутся черными точками, но постепенно увеличиваются в размерах. Да, их двенадцать! Вот они

набрасываются на четверку прикрывающих нас «яков», пытаясь оторвать их и сковать боем. Это

противнику почти удается: две пары «фоккеров» завязали бой с парой Як-9, а восемь «фокке-вульфов»

пытаются рассеять мою группу. Но не так-то просто разомкнуть наш безотказный «круг»! Да еще пара

«яков» ходит над нами правым кругом. Нет, фашисты не рискнули приблизиться и пошли на хитрость.

Две пары «фоккеров» растаяли в слепящих солнечных лучах. А две пары, улучив удобный момент, атаковали моего ведомого Молозева сверху и снизу.

Ведущий моего прикрытия решил атаковать нижнюю пару. Я успел заметить лишь огненную трассу — и

вот уже один из «фоккеров» пошел к земле, оставляя за собой дымный шлейф.

И в это мгновение я ощутил сильный удар в грудь. От боли даже губу прикусил. Перед глазами все

поплыло, затуманилось. Беру себя в руки. Чувствую — жив. Стучит сердце, есть в руках сила. «Держись, командир! Ты должен помочь ребятам... Ты еще не выполнил задания!..» — приказываю себе.

Осмотрелся. Иду ниже последнего ведомого. Между нами образовался разрыв. А на него летят огненные

трассы. Определяю: «фоккер» справа, чуть выше меня. Вот он в прицеле: мгновенная реакция — и

восемь реактивных снарядов срываются с балок, огненной струей вонзаясь в сигарообразное тело

вражеского истребителя. Брызнуло пламя, и понесся к земле, разбрасывая обломки, горящий клубок. За

спиной гулко застучал турельный пулемет. Вторая пулеметная очередь сотрясает машину.

— Командир! Еще один стервятник падает! — кричит по СПУ Матвеев.

— Молодец, Дима! — отвечаю ему, не скрывая радости.

А тем временем к группе возвращается пара «яков», что вела бой с «фоккерами». Отбились от врагов

наши истребители, устояли.

Итак, первый этап пройден. Начинаем второй. [163]

Землю окутывают сумерки. С каждой минутой они сгущаются. «Удастся ли отыскать цель? Не ударить

бы по своим!» — тревожит мысль. Зрение адаптируется медленно, но тут на выручку приходят

артиллеристы: они обозначили цели воздушными реперами, и над вражескими танками вспыхнули один

за другим четыре огонька, через секунду превратившиеся в четыре белых мячика.

Теперь осталось лишь выбрать цель и, главное, наверняка ударить по ней.

Снижаюсь. Бронированные машины ползут, выплескивая огонь.

— Внимание: атака! — передаю ведомым команду. — Каждый выбирает цель самостоятельно...

Полетели вниз ПТАБы. Еще заход, еще... Шесть бронированных чудовищ застыли на месте, горят.

— «Ландыш»-один! Я — «Коршун»-ноль три, разрешите кончать работу?

— Молодцы, «Коршуны»! Молодцы! Вам «первый» объявляет благодарность. Работу закончить

разрешаю.

Полминуты — и группа собрана в «кулак». Новый метод сбора оправдал себя, и мы с успехом применяем

его. Все шесть «илов» и четыре «яка» возвращаются домой. На душе радостно — задание выполнено!

Одновременно растет тревога: ведь сумерки уже сгустились, как произойдет посадка?..

Связываюсь с командиром полка.

— Поле посадки обозначаем кострами, — сообщил он.

Мне уже видны вдали тонкие пунктиры огоньков, обрамляющих прямоугольный участок поля. Там нас

ждут с такой же тревогой. Ведь посадка — один из самых сложных элементов, требующих от летчика

высокого искусства управления машиной, произведения расчетов, «видения» и «чувствования» земли. А

тут еще сумерки!

— «Коршуны»! Посадка с ходу, внимательней с расчетом! — предупреждаю летчиков и, левым

разворотом отделившись от группы, снижаюсь. В таких плотных сумерках мне еще не приходилось

совершать посадку. Машина словно зависает над землей. Плавно беру штурвал на себя — и жду, сейчас

колеса коснутся земли. Толчок, самолет словно бы подпрыгнул. Еще небольшой толчок — и машина, подрагивая, бежит между [164] двух рядов костров. Все! Теперь можно заруливать на стоянку.

Выключаю мотор. Расстегиваю лямки парашюта и пристально наблюдаю за посадкой остальных. Вот

уже шестой совершает пробежку. Какие молодцы, мои ребята! Теперь — к командиру на доклад: вражеские танки атакованы, командный пункт фронта в безопасности, в воздушном бою сбито три

«фоккера».

Да, но почему такая усталость? И отчего так болит грудь?

Машинально оглядываю себя. На груди в куртке замечаю дырочку. Просовываю палец и нащупываю

кусочек металла. Достаю — пуля. Немного сплющенная, с заусеницами. Стал размышлять: откуда?

Неужто ударилась о бронестекло и срикошетила в замок парашютных лямок? А он как раз над нервным

узлом груди. Да-а, и на сей раз смерть меня обошла.

...Подходят летчики, докладывают о результатах боевого вылета.

— Спасибо, товарищи! — говорю им совсем не уставные для такого случая слова и направляюсь на

командный пункт.

3.

И снова большое поле приютило наши «илы», а нас принял под свои крыши населенный пункт, название

которого не на всех картах сыщешь, — Балгудзей. Домики словно бы забежали в лес — вокруг них и

близ хозяйственных строений — семейки деревьев. Ветки на них уже голые: осень. Опавшие листья

плотным грязно-желтым слоем устлали землю, и от нее идет острый прелый дух.

Стоянка моей эскадрильи на этот раз оказалась в нескольких минутах ходьбы от командного пункта

полка. Под свой командный пункт мы приспособили какое-то строение из закопченных бревен: не то

сарайчик, не то баньку. Там же и место моего ночлега.

Пообедав, летчики укрылись на нашем КП от холодного ветра. Технический состав — на совещании, которое проводит Одинцов. А я хожу по стоянке, осматриваю машины, наблюдаю, как ветер треплет

концы самолетных чехлов, а в ушах звучит упрек, высказанный мне командиром полка: [165]

— А кто за вас должен думать о людях эскадрильи?

Дело в том, что Стрельцов проверял на новом месте состояние укрытий для личного состава на случай

бомбежки. Оказалось, что только в первом звене об этом позаботились вовремя.

— Хорошо, что вам на голову ни разу не сыпались бомбы! — сердито выговаривал мне Стрельцов. — А

если налет — что тогда?..

Вижу, спешит ко мне адъютант эскадрильи Егоров, передает приказание Стрельцова срочно явиться в его

«кабинет».

— Вот что, — обращаюсь к Егорову. — Немедленно организуйте рытье щелей во втором и третьем

звеньях. Продумайте с инженером, как это лучше и быстрее сделать. О готовности доложите...

У входа на командный пункт встречаю двух наших штабных офицеров. Веселые, чему-то улыбаются. «С

чего бы это?» — пытаюсь уловить связь между их настроением и вызовом к командиру, но так ни к чему

и не прихожу. Стучусь в дверь командирского «кабинета».

— Присаживайся. Сейчас должны подойти Семейко и Беда. Надо потолковать кое о чем, — говорит

Стрельцов и звонит кому-то по телефону. Майор Иванов наклоняется ко мне:

— Сегодня обстановка позволяет отметить третью годовщину полка. Надо прикинуть, как это сделать.

А вот и командиры первой и второй эскадрилий. Стрельцов встал из-за стола, подошел к Леониду Беде:

— Вам присвоено воинское звание «капитан». Поздравляю! — и, крепко пожав комэску руку, по-

отцовски обнял его, поцеловал.

От души поздравили Леонида и мы. Затем сели за рабочий стол командира. Обсуждаем, как организовать

торжественную часть: поэскадрильно построить личный состав, зачитать приказ, рассказать о боевом

пути, о наших героях, поздравить людей, пожелать им новых успехов и побед. Замполит посоветовал

вместе с парторгами и комсоргами эскадрилий обсудить, как лучше провести юбилейный вечер

гвардейцев.

Что сказать людям? Мне еще никогда не приходилось выступать перед большой аудиторией, и я, конечно,

[166] волновался: получится ли у меня, как надо? Советуюсь с Поповским, Никифоровым. Вместе

решаем.

И вот началось...

Принимаю доклад своего заместителя, выхожу на середину, здороваюсь, поздравляю авиаторов. Затем

Егоров зачитывает приказ по полку. Слушаем его и словно заново проходим славный боевой путь от

Сталинграда до Севастополя, от Орши до границ Восточной Пруссии. А полк-то какой! 259 авиаторов

удостоены высоких правительственных наград! Двум летчикам присвоено звание Героя Советского

Союза!

В приказе отмечается боевое мастерство летчиков и поистине героическая работа летно-технического

состава. Объявляется благодарность многим нашим авиаторам. Лица воинов озаряются: приятно, когда

твой труд замечен.

Смотрю на ребят и радуюсь: замечательные люди! Жаль только, что очень редко видимся мы вот в такой

праздничной обстановке.

— Каждый из вас совершил не один подвиг, — говорю я, волнуясь. — За три года позади осталось

тридцать аэродромов. Вы сроднились в боях, возмужали. Летный и технический состав — это одна

крепкая, дружная семья... Пройден большой и трудный боевой путь, и пройден со славой...

Говорил, а на меня смотрели глаза моих боевых товарищей — понимающие, дружелюбные. От этого

сразу стало легко и волнение исчезло.

Лишь только закончилась торжественная часть, как в небе послышался нарастающий гул. С юга на

бреющем шел Ил-2.

— Дивизионное начальство прилетело! — сообщил Егоров.

Самолет планирует, выравнивается у земли, совершает посадку и рулит поближе к командному пункту.

Там уже маячат фигуры встречающих. Любопытство влечет туда и меня. Ах, вот кто вел самолет! —

Наум Федорович Ляховский — заместитель командира дивизии! И начальник штаба дивизии гвардии

полковник Березовой. То-то я и приметил: уж очень знакомым показался мне «почерк».

Гости поздравляют с праздником. Вскоре прибывает группа политработников во главе с заместителем

начальника [167] политотдела дивизии подполковником Морозовым.