В кабинете психоаналитика. Эмоции, истории, трансформации - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Антонино Ферро (Начало книги) #1

В кабинете психоаналитика

Эмоции, истории, трансформации

Антонино Ферро

ISBN 978-5-6049000-1-7 (рус.)

Переводчики Анна Казанская и Елена Кислова

Главный редактор Сергей Князев

Научный редактор Анна Казанская

Редактор Ирина Тепикина

Корректор Нина Карпинская

Верстальщик Мария Гусева

Издательство Beta 2 Alpha

beta2alpha.ru

Книга, наверное, самого знаменитого итальянского психоаналитика, многолетнего президента Итальянской психоаналитической ассоциации, развивает концепцию аналитического поля, основанную на мышлении Биона и Баранже, предлагая ее оригинальную интерпретацию. С этой точки зрения пересматриваются такие важные темы психоанализа, как критерий анализируемости и завершения анализа, трансформации, которые происходят во время сеанса, тупиковые и негативные терапевтические реакции, сексуальность и сеттинг. В дальнейшем раскрываются концепции самого автора: различные подходы к пониманию образов и персонажей, возникающих во время сессий, непрерывные сигналы пациента об эмоциональной турбулентности поля, функция «рассказчика», которую берет на себя аналитик, колеблющийся между фиксацией-обнаружением конкретного смысла и удерживанием возможности дрейфа смыслового направления. Психоанализ представлен под углом зрения личной истории пациента, которую они вместе с аналитиком трансформируют и выстраивают заново, делая ее богаче и свободнее.

Книга будет интересна психоаналитикам и психотерапевтам других направлений, а также широкому кругу образованных читателей, интересующихся психологией.

Все дороги ведут в мир.

Предисловие переводчика

К этой книге (так же, как и к другим книгам Антонино Ферро) написано уже много предисловий на разных языках (на семи? на девяти?). Это «путешествие за тридевять земель» происходит так стремительно, что вслед за «ковром-самолетом» летит больше вопросов, чем ответов. Но траекторию полета как будто предугадывает универсальная «морфология сказки» нашего соотечественника Владимира Проппа (1928), на которую ссылается А. Ферро в другой своей книге — «Психоанализ как литература и терапия» (1999). Читатель уже догадывается, что я пытаюсь условно разложить эту траекторию на «общекультурный вектор» и «психоаналитический вектор».

Работы Ферро трансформируют сложившиеся представления о психоанализе, причем не только у широкого читателя и профессионалов смежных областей, но и у самих психоаналитиков. в нашей стране узких специалистов по клиническому психоанализу пока еще мало, поэтому мне кажется уместным сначала сказать несколько слов о том, как изменился психоанализ в последние десятилетия.

Техника клинической работы стала более разнообразной, а психоаналитики ведут себя более естественно — «как в жизни». «Двадцать (и даже десять) лет назад некоторые аналитики воздержались бы от того, чтобы ответить смехом на шутку пациента, сейчас большинство из них не станет скрывать своего удовольствия от шутки, но затем проанализирует ее, если нужно», — писал в 1987 году известный американский автор старшего поколения Арнольд Купер¹.

Еще быстрее меняются, а точнее, создаются профессиональные обычаи у нас. На моей памяти лет десять тому назад некоторые коллеги избегали произносить на сеансах психоаналитической терапии местоимение «я», как будто отвлекали внимание от своей персоны, стараясь говорить что-то вроде; «Возникает ощущение, что вы...».

Суровый «памятник психоанализу», из которого сначала слова не вытянешь, а потом, как Командор Дон Жуана, разящий наповал мощной интерпретацией эдипова конфликта, встречается, кажется, только в кино.

Особенно резко контрастирует с таким карикатурным представлением о психоанализе подход, который предлагает Ферро. «Слабые», «ненасыщенные» интерпретации вплетаются в оживленный диалог с пациентом. Происходит что-то вроде постоянной совместной интерпретации, расширяющей возможности самовыражения пациента. Такая техника работы особенно эффективна для лечения детей, подростков, а главное, пациентов с тяжелыми личностными проблемами, т. е. с дефицитом символизации, описанным в классических работах Мелани Кляйн и ее школы.

Повышению эффективности психоаналитического лечения нарциссических, пограничных и психотических расстройств личности во многом способствовал отказ рассматривать пациента только как объект анализа, а аналитика — только как нейтральный инструмент анализа. Внимание к поведению и состоянию аналитика на сеансе, интерес к взаимодействию в диаде пациент-аналитик особенно характерны для интерсубъективного направления. В США это авторы, творчески отталкивающиеся от новаторских идей я-психологии X. Кохута², в Европе и Латинской Америке — психоаналитики, развивающие соответствующие аспекты наследия У. Биона. Среди них заметное место занимает автор этой книги.

Индивидуальность аналитика

«С самого начала моей психоаналитической практики, — пишет Антонино Ферро в краткой автобиографии, — я интересовался анализом пациентов с тяжелыми психическими нарушениями, а также лечением детей и подростков. С теоретической точки зрения, мое внимание привлекали разные модели, существующие в психоанализе, в частности потому, что мне было важно понять научные позиции Другого. Это научило меня глубоко уважать (и все лучше узнавать) людей, чьи теоретические подходы отличались от моего.

Позднее я с энтузиазмом воспринял концепцию психоаналитического поля, предложенную Вилли и Мадлен Баранже в Аргентине. Кроме того, я с огромным увлечением изучал труды Уилфреда Биона. Мне посчастливилось работать с коллегами в разных странах мира, с представителями различных течений в психоанализе. Я всегда высоко ценил их точки зрения, что не помешало мне определить — иногда очень четко — свои собственные позиции».

В обыденной ли жизни, в творчестве ли, яркая индивидуальность не закрывается от чужих влияний, они ей не опасны, наоборот, они ей необходимы, как воздух. Она осуществляется в них.

Эта идея кажется утрированной и доведенной до крайности в искусстве постмодернизма, когда для создания произведения используются только цитаты, только коллажи, только предметы, созданные руками других (чужими руками? нерукотворные?). Четкого определения постмодернизма не существует. Одни считают, что это совокупность течений в современном искусстве, другие — что это скорее «умонастроение, интеллектуальный стиль» современной эпохи. Этот стиль можно почувствовать как протест, как преодоление или одухотворение индивидуальностью стандартного массового продукта. Но можно ощутить то же самое как диалог, как единственно возможный способ существования человека в мире, текста — в контексте.

Не так ли, если говорить об аналитической диаде, индивидуальность пациента должна «осуществляться» и «развиваться» в аналитическом контакте или в контексте индивидуальности аналитика?

Некоторые авторы говорят о «психоанализе эпохи постмодернизма» и спрашивают: а психоанализ ли это? В одной из своих работ Ферро употребляет метафору «психокатализ». Напомню, что катализатор способствует химической реакции, но не расходуется в ней и не влияет на ее направление. Таким — нейтральным и взаимодействующим — должен быть аналитик. Как можно на практике оставаться таковым?

«Слабые натуры», как сказали бы в начале XX века, в эпоху так называемого модернизма — в период зарождения психоанализа вынуждены отгораживаться и даже агрессивно защищаться от мощных посторонних воздействий, которые, будучи не переработанными, «не переваренными», могут быть разрушительными. Антонино Ферро часто использует простые и емкие кулинарные метафоры о количестве и качестве пищи, которую можно усвоить. Но в его книгах нет числа примерам, образам, картинам из всевозможных областей жизни и во всех литературных жанрах. И я отсылаю читателя, например, в конец второй главы. Сумасшедший мальчик отгораживается от чужого фантазией об отдельных квартирах. Слишком маленькая девочка разбивает разноцветную карусель из венецианского стекла, не умея еще обращаться с такой сложной конструкцией. Эти персонажи, появляющиеся в рассказе пациентки, ориентируют аналитика относительно линии «стоп».

Дитя и мать

Итак, каким же образом индивидуальность психоаналитика может взаимодействовать с незрелой, хрупкой, плохо интегрированной индивидуальностью пациента, не подчиняя ее себе? Где же нейтральность аналитика, защищающая пациента от вторжения, а аналитика — от агрессии пациента? Но зададим встречный вопрос: нейтрален ли родитель по отношению к маленькому ребенку? И если нет, то разве он ломает этим психику ребенка и подчиняет ее себе?

Бион пишет об особом состоянии аналитика, сравнимом с состоянием матери в контакте с младенцем. Характеризуя это особенное состояние reverie — мечтания, грез, созерцания, которым мать встречает движения и лепет ребенка, придавая им или предугадывая в них смысл жестов и слов, просьб, Бион использует слово благоговение (awe). Мне кажется особенно важным в России, где психоаналитическая традиция отсутствовала в культуре целые десятилетия, подчеркнуть то, как непросто аналитику достигать такого состояния, вернее, распознавать его в себе. Это умение можно только перенять от «матери»-аналитика и «матери»-супервизора.

Эпоха модернизма на рубеже XIX и XX веков — эпоха бурного освоения пространств и соприкосновения культур — наверное, нуждалась в нейтральности восприятия другого климата и чужих стилей. В наши дни человек привычен к переменам климата, контактов и контекстов, пересказывая их на своем языке и таким образом трансформируя их для себя и встраивая в них свои смыслы. На первый план выходит не значение как предметная отнесенность текста, а его смысл для слушающего. Отсюда вытекают задачи постмодернизма — объяснить себя Другому и понять себя через Другого³. По-видимому, для этого требуется некая «постнейтральность» — привычное состояние путешественника, новичка, вновь прибывшего.

Здесь я хочу по-своему сформулировать тот смысл, который давно угадываю, но еще никогда не излагала на бумаге: аналитик как дитя. Работы Антонино Ферро помогли мне сформулировать мою мысль более четко. Аналитик — это комментатор текста пациента, это историк клинического случая. В этом смысле аналитик — это не предок, а потомок пациента, хотя и как гарант сеттинга, и как объект переноса он, конечно, является чаще всего родителем.

Эта метафора, во-первых, дает мне еще и еще раз ощутить, что «вернуться вспять» и исправить прошлое пациента-«родителя» невозможно, можно только анализировать. А значит, мне легче освободить себя как аналитика от желания вторгаться в жизнь пациента и яснее понять знаменитое высказывание Биона о том, что у аналитика не должно быть «ни памяти, ни желания».

Во-вторых, дитя играет предметами «взрослого» обихода, вкладывая в них свой смысл, дитя слышит не общепринятое, конвенциональное значение слов, а нечто стоящее за ним, до него. Не такое ли слушание — цель аналитика?

В-третьих, образ «аналитик как дитя» предлагает некий дополнительный критерий успешности анализа. Психоанализ успешно идет тогда, когда пациент-«родитель» становится способным передать свою историю аналитику-«ребенку», когда они создают общую историю. Родитель, дающий возможность ребенку анализировать себя и трансформировать смысл их общей истории, позволяет психической жизни продолжаться. Нельзя сказать, что прошлое «исправлено», а родители стали «лучше», но психическое здоровье — это и есть осмысленная общая история.

Совместное создание историй

Подобно тому, как дитя снова и снова комментирует для себя историю своей семьи и историю своей культуры, психоаналитик комментирует историю, доставшуюся ему от пациента. Из заметки на полях (семена), из сноски внизу страницы (рассада) примечание аналитика прорастает вверх (в аналитическое поле). Оно (возьмем метафору из издательского дела) попадает в основной текст, и история, которую рассказывает пациент, оказывается трансформированной. Не то же ли самое происходит у подростка с воспоминаниями детства? Не об этом ли писал Выготский: «Ребенок мыслит, вспоминая, а подросток вспоминает, мысля»⁴? Еще раньше об этом писал Фрейд, создавая снова и снова комментируемый (например, Томэ, Чешир⁵, Файмберг⁶) неологизм Nachträglichkeit, который можно переводить как ретроактивная атрибуция (придание смысла задним числом) или как последействие?

Последействие как будто все-таки изменяет историю. Вообще говоря, эта мысль вполне тривиальна. Ведь прошлое уже прошло, а значит, история существует только в умах современников. Искренний «римейк» классического произведения не столько адаптирует его для новых «варваров», изучающих «иностранный» язык прошлого, сколько пытается благоговейно, если воспользоваться выражением Биона, вознести его на доступную «режиссеру» здесь-и-сейчас вершину, открывающую обзор прошлого (и будущего?).

Точка обзора

Вы можете воспринимать эту книгу с разных «вертексов», «вершин», точек зрения — в зависимости от того, где вы находитесь и что занимает ваши мысли. Предложу три варианта на выбор читателя.

«Учебная аудитория»... где кто-то почувствует, что абстрактные понятия Биона становятся наглядными, простыми и емкими, приобретая именно этот неожиданный (а на самом деле как раз ожидаемый от теоретической концепции) смысл емкости, контейнера для наших порой запутанных или разрозненных чувств и мыслей (на сеансе ли психотерапии, в общении ли с учеником, ребенком, приятелем или родителем).

«Кабинет психоанализа»... где ваше поле зрения сужается и ограничивается одной из наблюдательных вершин поля аналитического. Кому-то может показаться, что потрясающий клинический материал переполняет его теоретический контейнер, возникает искушение что-то переосмыслить и переструктурировать, развесить эти «клинические картины» в своем собственном рабочем кабинете. Но именно это и предполагает данная книга, об этом она и написана. Во всяком случае даже аналитики, не разделяющие теоретических взглядов Ферро, признают его клиническую работу очень эффективной.

«Психоаналитическая кухня»... где мы можем узнать, из каких первичных элементов состоит пища, каковы они на вкус, на вид и на этикетке (в учебной аудитории). И если «повар» купил их уже в банке (в контейнере) на деньги-этикетки (тоже полученные в банке-контейнере), то кто же их законсервировал (и откуда же в банке появились деньги, этот символ цивилизации)? Но это уже переход от эмпирики снова к теории — круг замкнулся.

Итак, сформулированное Фрейдом триединство теории, практики и исследования в психоанализе. Повторюсь: именно потому, что психоанализа так долго не было в нашей культуре, новаторством у нас выступает скорее клинический психоанализ, а не научные исследования⁷ и, может быть, как раз «кухня» — подробный разбор элементов происходящего — станет первичным для тех, кто еще не сталкивался вплотную с психоаналитической теорией и практикой.

Негативная способность

Независимо от наблюдательного пункта, в котором мы находимся, каждый из нас — отчасти заоблачный философ, отчасти приземленный прагматик, отчасти приспособившийся пациент, отчасти растерявшийся врач.

Особенно важно последнее — сохранять в себе эту неуверенность, негативную способность (термин Биона, заимствованный им у английского поэта Китса). Психоаналитик, всегда хорошо вооруженный знанием теории и техники, более того, хорошо знающий пределы этих знаний (находящийся на депрессивной позиции по М. Кляйн), работает плохо. Бион писал, что состояние аналитика должно быть подобно состоянию психики на параноидно-шизоидной позиции. Психоаналитик должен с тревожной бдительностью ожидать опасной новизны и быть подвержен неудержимым порывам спасти и спастись.

На этом фоне крылатая формула Биона «ни памяти, ни желания» кажется менее понятной. Однако, на мой взгляд, противоречия тут нет. Дело в том, в русском языке нет достаточного количества синонимов для дифференциации оттенков значений слов из ряда желание, хотение, нужда, необходимость. Бион имел в виду, что психоаналитик может ощущать «нужду спасти», в крайнем случае острое «хотение помочь» здесь-и-теперь, но не стойкое зрелое желание (desire) вылечить этого пациента.

Еще раз хочу подчеркнуть, как трудно на практике достигать состояния мечтания, грез, созерцания, о котором говорит Бион, как долго надо этому учиться и как опасно знать, что что-то запомнил и чему-то научился. Ваш «младенец» рискует лишиться трепетных материнских рук. Справится ли он с трудной задачей постмодернизма одухотворить безликие продукты массовой культуры?

Аналитический третий: «Альфабетизация» и перевод с итальянского

Ребенок наследует историю и культуру, например, азбуку (кириллицу или латиницу) в зависимости от места рождения. Аналитик-как-дитя комментирует то прошлое, которое предоставил ему пациент-как-родитель. Аналитик-как-мать угадывает будущее пациента-как-младенца.

Психоанализ вообще возник, а психоанализ каждого отдельного человека проходит при незримом участии «третьего» — цивилизации, культуры, «отца», создающего «сеттинг» для диады «мать-дитя». Я опять воспользуюсь метафорой, несмотря на то, что метафоры часто кажутся шутками.

Иногда говорят, что античность — это детство западного человечества, там зарождалась европейская культура, те способы символизации, которым мы все обязаны своим духовным существованием. В таком случае Греция и Италия — это наш внутренний мир, и живут в нем «греки и римляне». Их движения в их внешнем пространстве — это наши движения души (э-моции). Их действия — это наши мысли.

Поэтому стоит ли удивляться, читая на греческих грузовых фургонах слово «метафора», что означает «перевозка» (мебели), а на углах итальянских домов таблички с философскими сентенциями SENSO UNICO — «единственный смысл», т. е. «одностороннее движение» (автомобильного транспорта)? Должно быть, тем, для кого итальянский — родной язык, легче подставлять конкретные значения самых приземленных фактов, вещей, образов, цитат — «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, как этот одуванчик у забора...» (А. Ахматова) — в смутно, но надежно вырисовывающуюся красивую и простую формулу «стихотворения». И позволять себе оставлять пациента без этой самой формулы, этой все насквозь увязывающей «сильной, насыщенной интерпретации», не заботясь о нахождении единственного смысла, научного определения — ведь все уже увязано кем-то третьим — природой, культурой, латынью, из которой большая часть этих научных терминов и произошла...

Конечно, перевод с одного языка на другой — дело субъективное. Ведь переводчик смотрит «со своей колокольни» — «вертекса», «вершины» аналитического поля.

Анна Казанская,

кандидат психологических наук,

член Международной психоаналитической ассоциации