В лесах Карелии

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

— Сергей Иванович, — обратился нарком Малышев к своему заму Ковалеву, — ты когда в последний раз в Валдае был?

— Летом, месяца четыре назад, когда лесопункт в леспромхоз преобразовали.

— Как ты смотришь на Полещука, что он за человек?

— Человек, по-моему, солидный, администратор неплохой, да и дело лесное знает — больше года работал директором Олонецкого леспромхоза. Прокурором был и даже председателем райсовета. Человек в республике известный.

Малышев по привычке провел пятерней по лицу и взял себя за подбородок. Задумавшись, минуту помолчал.

— Как же он, бывший прокурор, сам на скамью подсудимых сел? Их там, кажется, всех судили...

— Да, все начальство, кроме Полещука, попало в штрафной батальон. А его как хромого — к нам в мастера на лесопункт. Он и работал мастером до организации Валдайского леспромхоза. А потом — директором.

— Помнится, ты и хлопотал об этом? — улыбнулся Малышев.

— Я. А что случилось, почему про Полещука спрашиваешь?

— Так. Ты с этим грязным делом по лесоперевалочному комбинату сам знакомился или слухами пользуешься?

— Сам все дело смотрел. Полещук в начале войны был назначен директором Идельского лесоперевалочного комбината Главснаблеса СССР. Трудились они неплохо, древесину выкатали всю, план по отгрузке выполняли. А потом... попали на удочку этих толкачей из южных районов страны... Брали у них взятки и много лесу без нарядов отправили, а деньги прикарманили. С лесом-то как тогда было... Хуже сегодняшнего, каждое бревно на вес золота.

— А кто заправлял? В хороводе без заводил не бывает. Втянуть в такую грязь все начальство предприятия...

— Заправлял сам директор. Полещук.

Малышев уставился в глаза Ковалева своими карими улыбчивыми глазами. Потом беззлобно спросил:

— Так как же ты такого гуся мне в директора сосватал?

Ковалев понимал, что Малышев не случайно заговорил о Полещуке: зачем-то понадобились дополнительные данные. Но нарком не хочет говорить об этом.

— Эх, Александр Иванович, конь о четырех ногах и то спотыкается. С кем беды не бывает! За свою вину Полещук немало перетерпел. С его ногой целый день по лесу бродить... тут не сразу скажешь, где легче, в штрафном батальоне или за сто километров от фронта. Да и биографию ему пришлось заново начинать. Мастером он работал самоотверженно, себя не щадя.

Малышев очень серьезно посмотрел на Ковалева.

— Ha-ко, почитай бумагу. Что скажешь?..

Бумага, адресованная ЦК Компартии республики и Наркомлесу Карелии, гласила: коллектив Валдайского леспромхоза принимает обязательство заготовить и вывезти в первом квартале 1944 года семьдесят тысяч кубометров, то есть выполнить два плановых задания, и призывает коллективы всех леспромхозов Карелии последовать их примеру... Она была подписана директором и главным инженером леспромхоза, парторгом, рабочим комитетом и группой передовых рабочих.

Прочитанное не произвело на Ковалева никакого впечатления. Возвращая бумагу Малышеву, он буднично проговорил:

— Трепотня. Им придется возить по девятьсот кубометров в день, даже с хвостиком. План мы им утвердили в объеме тридцати пяти тысяч, по четыреста пятьдесят кубов в день, — молодцами будут, если это выполнят. У них возможности в пределах четырехсот кубов.

— Трепотня, говоришь? — уже совсем деловым тоном проговорил Малышев, засовывая бумаги в папку. — А некоторые товарищи считают эти обязательства важнейшим политическим документом. Вот так, милый человек. Предлагают на основе этого документа развернуть соревнование всех лесозаготовителей Карелии. Понимаешь? Нам с тобой в первом квартале будущего года придется два плана выполнять. Потянем? Хватит силенок?

— Если выполним один, была не была — любой ценой достану бутылку водки, сяду за стол, выпью всю, а потом двое суток буду отсыпаться.

Малышев опять заулыбался.

— Неужто меня не позовешь? У меня своя водка будет.

— Тогда позову. Две бутылки на двоих — как раз.

— Ну ладно, — проговорил Малышев, — шутки шутками, а сегодня в восемь вечера у Солякова совещание по этому вопросу. Давай-ка пойдем оба.

***

Вечером у Солякова собрались все члены бюро, заместители председателя Совнаркома, ответственные работники отделов ЦК и Совнаркома. Соляков зачитал письмо леспромхоза, предложил поддержать почин валдайцев — организовать республиканское соревнование на основе их вызова и попросил присутствующих высказаться.

Последним должен был выступить Малышев.

— Петр Васильевич, — обратился он к Солякову, — я очень давно был в Валдае и не смогу доложить подробно и обстоятельно. А товарищ Ковалев был там недавно: занимался организацией Валдайского леспромхоза.

— Ну что ж, — согласился Соляков, — докладывайте, товарищ Ковалев.

Ковалев видел настроение присутствующих, понимал, что вынужден выступить против уже обговоренного и продуманного крупного мероприятия и вполне может остаться в одиночестве со своими возражениями.

— Петр Васильевич, — начал он, — товарищи, я в трудном положении, но обязан сказать. Не знаю, как родился на свет этот документ, но я уверен, что родился он по недоразумению.

Участники совещания задвигались, оборачиваясь к Ковалеву. Только Малышев продолжал сидеть спокойно. Соляков тяжело посмотрел на Сергея. На его переносице легла глубокая складка.

— Объяснись! — негромко, но строго приказал он Ковалеву.

Ковалев сказал, что обязательства валдайцев вдвое превышают возможности. Четыреста, максимум четыреста пятьдесят кубов — столько они возить могут.

— Но они уже возят по семьсот с лишним! — выкрикнул работник Совнаркома.

— Головой отвечаю, что больше четырехсот пятидесяти кубов они возить не могут, нечем.

В кабинете Солякова стало шумно.

— Александр Иванович, — обратился Соляков к Малышеву, — ты что скажешь?

— Я полностью поддерживаю Ковалева, Петр Васильевич. И с обязательством товарищей из Валдая, и со сводками, поступающими от них в последние дни, творится что-то непонятное. А разобраться с ними по-настоящему до полного ледостава на Выгозере нет никакой возможности: отрезаны от мира.

Соляков постучал по столу карандашом. Стало тихо. Сердитым взглядом он уставился на Ковалева и, двигая желваками, проговорил:

— Вы, Ковалев, поезжайте в Валдай, разберитесь на месте. Мы будем ждать неделю. Докажете свою правоту — хорошо, не докажете — пеняйте на себя.

Когда вышли с совещания, Ковалев обратился к Малышеву:

— Что будем делать, Александр Иванович, как мне попасть в Валдай?

— Попробуй из Сегежи пароходом по Выгозеру. Там, правда, ледостав уже начался, но попытаться можно. Иного выхода нет. Через Сумпосад в это время не попадешь. Возьми «Толстика» и «Экспортлес-7», у них корпуса крепче других пароходов, да и надежнее двумя идти.

***

Два парохода по очереди ломали лед, девяносто километров льда — от Сегежи до Валдая. Капитаны пароходов слезно умоляли Ковалева не задерживаться на берегу дольше трех часов, чтобы не зазимовать в Валдайской бухте.

Прибыли вечером затемно. По пути в контору леспромхоза Ковалев зашел на конюшню — там тускло светил огонек керосинового фонаря. В конюшне поперек прохода лежала дохлая лошадь.

— Эй, друг, — крикнул Ковалев человеку с фонарем, — топай сюда. Кем работаешь?

— Конюхом.

— Как же коней на работу выводите? Через эту, дохлую, прыгают?

— А они уже недели три никак не прыгают.

— Значит, эти кони недели три уже не работают... А остальные, с другой конюшни?

— Та конюшня пустая, все здесь.

Ковалев сильно потер щеку — нащипало на морозе. В голове пронеслась какая-то чертовщина: «Лошади не работают, значит, трелевки нет. Нет трелевки — нет вывозки, потому что запасов на верхних складах еще недавно у них не было».

— Друг, — обратился он к конюху, — позови мужиков на помощь и убери дохлую лошадь. Через час мне доложишь. Я в конторе буду. Понял?

— Понял... — недовольно пробурчал конюх. — Начальству все уши с этой лошадью прожужжал, а что толку? Одному за хвост мне не вытащить...

— Будь здоров. Через час — в контору.

Полещук не мог скрыть замешательства, увидев Ковалева. Деланно заулыбался, растопырил руки, словно хотел обнять.

— Сергей Иванович!.. Ты-то какими судьбами? Пароходы мы видели на подходе, удивлялись всем леспромхозом — в такую пору через лед рискованно, — ну, а чтобы замнаркома ехал... вот уж в жизни бы не догадался.

— Пойдем на нижний склад, пока не стемнело.

— Какой нижний склад, что ты, Сергей Иванович, вовсе уж не по-христиански... Я рядом живу, хозяйка чай сгоношит, согреешься с дороги, а потом хоть к черту на рога приказывай. Раз торопишься, велю лошадку запрячь, они у меня хорошие, съездим быстро куда захочешь. Я ведь понимаю: пароходам здесь не зимовать.

— Лошадок твоих я видел. Надевай полушубок, веди на нижний склад.

Директор недовольно передернул плечами, влез в полушубок и впереди Ковалева захромал к нижнему складу.

— Ты, Алексей Тихонович, — попросил Ковалев, — веди меня по узкоколейке, а не тропинкой.

— Здесь же значительно ближе, Сергей Иванович. Сам говорил — торопишься.

— Здесь ближе, Алексей Тихонович, а там виднее.

— Что же там хочешь увидеть, Сергей Иванович?

— И на узкоколейке, Алексей Тихонович, и на нижнем складе хочу я увидеть одно: ты лес возишь или нас за нос водишь?

Полещук круто остановился и повернулся к Ковалеву.

— Да ты что, Сергей Иванович, шутишь? — И, помолчав несколько секунд, добавил: — Или кляуза на меня какая поступила?

— Веди на узкоколейку и дальше на нижний склад! — резко проговорил Ковалев. — Мне часа через три надо всё закончить.

— Что всё-то, Сергей Иванович, что всё?

— А вот погуляем с тобой здесь, потом полистаем немного в конторе, ты и поймешь, что мне надо.

На узкоколейной железной дороге легким пушком лежал неочищенный снег. Было совершенно ясно, что в последние дни по ней никто не проезжал. На нижнем складе штабеля леса уже утопали в густых сумерках позднего вечера, но ровный нетронутый снег на верхних бревнах не оставлял сомнений: несколько последних дней лес в штабеля не укладывали.

— Вот так, Алексей Тихонович, — вздохнув, проговорил Ковалев, — теперь ясно, что ты уже давненько лес не трелюешь и не возишь. А заготовляешь ли?

Полещук отшатнулся от Ковалева. Засунув руки в карманы полушубка, он смерил его взглядом с головы до ног и заговорил грубым, громким голосом:

— Провоцировать меня приехал? Понадобилась старая грязь по идельскому делу! Хочешь меня на дурачка взять? Как это я лес не трелюю и не вожу? Ты конторские документы смотрел, в отчетность нашу заглядывал? Не-ет, смотрите, каков! Явился в леспромхоз, ничего не посмотрел, ни с кем не поговорил и — хлоп директора обухом по лбу. Или ты шутник, Сергей Иванович?

— Пойдем в контору, там и дошутим.

Вернейший способ обнаружить приписки — сравнить статистические данные с бухгалтерскими. Ковалев был уверен, что этим способом он сразу определит размер приписки (а она неизбежна, ведь леспромхоз лес не возит, но показывает ежедневно по семьсот кубов) и Полещук вынужден будет выложить всю правду на стол. На это уйдет не больше часа. Каково же было его изумление, когда бухгалтерские данные совпали со статистическими из куба в куб.

Ковалев был на конюшне, на узкоколейке и нижнем складе — в леспромхозе творится что-то неладное, данные по вывозке фальшивые, вывозкой леспромхоз последнее время вообще не занимается... Статистическим данным он не верил ни на копейку, но не верить бухгалтерским не мог. Что же это? С такой мистификацией он столкнулся впервые.

Полещук, стоя за директорским столом и опираясь на него кулаками, победно смотрел на Ковалева. Лицо его было бледным и злым. Немного выждав, он деланно улыбнулся и заговорил примирительно:

— Ты бы, Сергей Иванович, с этого и начинал. Лесник ведь ты не сегодняшний, дело знаешь. Зачем же нервы зря на кулак наматывать? И без этого все как в котле варимся. Пошли чай пить.

Внезапно Ковалев вскинул голову и, уставясь на директора, закричал:

— Конюха, конюха ко мне! Давай мне сейчас же конюха!

— Какого конюха? Бог с тобой, Сергей Иванович, здоров ли ты?

Ковалев вскочил и пулей вылетел из кабинета. Через несколько секунд он вернулся, ведя за рукав конюха, который, как было велено, ждал приехавшего начальника в приемной директора.

Ковалев схватил стул, подсунул его под конюха, сам сел напротив и, впившись в собеседника глазами, начал спрашивать:

— Скажи, пожалуйста, ты конюх или старший конюх?

— Старший.

— Значит, все лошади у тебя на учете? Сколько их у тебя?

— Было пятьдесят четыре. В этом месяце две сдохло. Одну вы видели. Убрали мы ее сейчас, за поселком закопают. Тут, понимаешь...

— Сколько лошадей выходит на работу в последние дни? — перебил его Ковалев.

— Выходили, понимаешь, все. Лошадей не хватало, меня крыли, что я им трелевку сдерживаю. Уж обзывать всякими словами начали...

— А потом?

— Потом стали брать все меньше. Дошло до того, в последние дни только на хозяйственные работы лошади по четыре берут. Может, они опять на бабах трелюют, но ведь резона нет, когда кони без дела стоят... — И он вопросительно уставился на директора.

Полещук уже не стоял, а сидел в кресле и переводил воспаленные глаза с конюха на Ковалева и обратно.

Ковалев поблагодарил конюха и разрешил ему идти домой.

— Ну, — обратился он к директору, — что скажешь?

— Что ж, конюха допросили, — криво улыбаясь, ответил Полещук, — теперь возьмитесь за уборщицу, за ассенизатора. На целый месяц работы хватит.

— Значит, ты, Полещук, правды мне рассказать не хочешь? — зло, упершись взглядом в глаза директора, спросил Ковалев. — Так черт с тобой, тебе же хуже. Вызови ко мне главного инженера и главного бухгалтера!

Вскоре доложили: ни того, ни другого найти не могут.

— Спрятал ты их, — спокойно проговорил Ковалев, обращаясь к Полещуку.

— Прошу не оскорблять, — так же спокойно, но веско отпарировал директор.

— Ничего, найдем... — и Ковалев вышел в бухгалтерию. Там он отобрал десять лицевых счетов рабочих, проживающих в центральном поселке, и приказал десяти служащим леспромхоза оставить работу и явиться в кабинет директора.

— Вот что, товарищи, — обратился он к ним, — здесь лицевые счета десяти рабочих. Я вам зачитаю фамилии, а вы обязаны будете в течение пятнадцати минут привести их ко мне сюда. Если надо — бегите бегом, через час я должен уехать, иначе пароходы здесь зазимуют. Все понятно?

Спустя четверть часа почти все вызванные были в кабинете директора. Первой, к кому обратился Ковалев, была женщина лет тридцати пяти, худая, невысокая.

— Сколько вы получили денег в последнюю получку?

— На руки?

Женщина назвала цифру. Ковалев посмотрел по лицевому счету и по ведомости на выдачу зарплаты. Цифры совпали.

— За что же выплачены эти деньги?

— Кузьма, наш печник, перекладывал печи в детском садике, так мы с Серафимой кирпичи подносили, глину мяли... Что велено, то и делали.

Ковалев показал Полещуку лицевой счет. Там значилось, что сумма выплачена за трелевку древесины. Полещук молча отодвинул от себя счет.

— А на трелевке леса вы не работали? — спросил женщину Ковалев.

— Работала, как же не работать. Весной трелевала на лошади, да потом врачи запретили, в груди у меня что-то теснит.

Еще у трех человек оказалась такая же картина: люди были заняты на вспомогательных работах, а в лицевых счетах у них значилось, что они заготовляли, трелевали или возили лес.

— А нет ли среди вас таких, которые сами не знают, за что им деньги начислили? — обратился Ковалев к рабочим. Вперед вышла широкоплечая круглолицая женщина лет сорока, лицо обветренное и не по-женски широкие кисти рук.

— А вы кем будете, дорогой товарищ? — обратилась она к Ковалеву.

Ковалев назвал себя и коротко объяснил цель приезда.

— Собрание бы надо, — веско заявила женщина, — что ж вы нас, несколько человек, втихомолку допрашиваете.

Ковалев разъяснил, почему не может провести собрание, и поделился своими сомнениями. Дирекция леспромхоза, чтобы совпали статистические и бухгалтерские данные, выплачивает деньги, заработанные на вспомогательных работах, как за заготовку, трелевку и вывозку древесины. Не исключена, сказал он, выплата денег за вообще не выполненные работы.

— А он что же, не хочет вам честно рассказать? — ткнула женщина в сторону директора пальцем.

— Он говорит, леспромхоз и в самом деле каждый день по семьсот кубометров возит.

Рабочие зашумели. Некоторые, в том числе стоящая впереди женщина, рассмеялись.

— Летом были дни, — заговорила она, — действительно возили по четыреста кубометров, хорошо работали. А теперь... — она махнула рукой, — теперь никто ничего не делает, живем — с боку на бок на нарах кантуемся, а деньги платят аккуратно, даже больше, чем летом. Спрашиваем — за что? Говорят, так надо, начальству виднее. К нам теперь и мастера не заходят, поговорить не с кем, живем, как кроты.

Она вплотную подошла к Ковалеву и, наклонившись к нему, с болью в голосе негромко проговорила:

— Разберитесь вы в нашем хозяйстве, товарищ, неладно мы живем, совсем неладно. От незаработанных денег люди осатанели, облик человеческий терять стали. Ты посмотри, что в самой конторе делается. Ты думаешь, почему там темно, свету и сейчас нет? Ведь в нижний этаж конторы как в нужник ходят. Господи, — всплеснула она руками, — словно светопреставления ждем. Да где ж это в России видано?

Ковалев встал, поблагодарил рабочих, пожал всем руки и пообещал навести порядок в леспромхозе, как закончится ледостав.

— Теперь скажешь всю правду? — резко обратился он к Полещуку.

— Мне нечего говорить. Любой разумный человек будет верить бухгалтерским документам, а не каким-то бабьим сказкам.

— Так черт же с тобой! — закричал Ковалев. — Сиди в тюрьме, может, там ума наберешься. Сволочь ты последняя, а не директор, и нам говорить с тобой больше не о чем.

Двое суток пробивался Ковалев из Валдая до Сегежи, все это время думал о Полещуке и души его не раскусил.

Ревизия, посланная в Валдай, когда установился санный путь, полностью раскрыла аферу Полещука. На суде он сказал, что пошел на приписки, желая «выйти в люди» после идельского дела. Надеялся, что за всю зиму в Валдай не приедет кто-либо, способный разобраться в его махинациях, а летом можно будет спрятать «концы в воду» при сплаве леса. Считает, что в одном ошибся: не думал, что найдется хоть один рабочий, кому даровые деньги придутся не по душе...

Присудили Полещука к пяти годам, главбуха — к восьми. Главному инженеру, молодому парню, только что отозванному из партизан, где он себя блестяще проявил, дали три года условно.

Ковалев с женой и ребенком занимал маленькую комнату в нижнем этаже деревянного дома на Сорокском острове в Беломорске. Во втором этаже дома было общежитие «холостяков» — работников Наркомлеса, семьи которых находились в эвакуации.

В воскресенье, прослушав по радио сводку Совинформбюро, Ковалев уселся перед небольшим зеркальцем и начал старательно бриться. Через пару минут жена укоризненно заметила:

— Ну нельзя же так! Опять у тебя слезы на глазах. Неужели трудно наточить лезвие, чтобы эта процедура была не так мучительна?

— Сто раз уже точил его о стакан, больше не точится. Вот... слышала сводку Совинформбюро?

— При чем тут сводка?

— Если такими темпами и дальше фрицев погонят, скоро будем бриться новыми лезвиями!

— Ну а пока брейся, пожалуйста, так, чтобы твоих страданий никто не видел.

Ковалев прекращает бриться, некоторое время бездумно смотрит на свое отражение в зеркале, потом решительно стирает с лица мыльную пену.

— Пойду наверх. У Михаила Петровича Медведева опасная бритва, золингеровская, ее даже точить почти не приходится — такая сталь. Даст побриться.

Наверху, в комнате, где жили двенадцать человек, пахло плохим табаком и спиртным. По древесному углю и кусочкам материи, разбросанным по столу, Ковалев догадался: «Денатурат, черти, пили!» В углу за печкой-голландкой человек восемь, кто стоя, кто сидя на кровати, о чем-то шумно спорили. Попросив у Медведева бритву, Ковалев спросил:

— О чем они там?

— О чем попало. Можно ли вести серьезный разговор после стакана этой пакости?

— Очищают-то ее хорошо?

— Какое хорошо! Пропустят один раз через толченый уголь — и пьют. Смотреть противно.

Ковалев подошел к спорщикам.

— Чепуха все это! — громче других кричал крепко подвыпивший начфин Громогласов. — Были бедняки, середняки и кулаки. И все! А подкулачников-твердозаданцев вы сейчас выдумали. Дали бы вам еще по стакану, появились бы какие-нибудь подсреднячники.

— Да бросьте, товарищи, его слушать, — уговаривал остальных главбух Лаврентьев, — он в те годы из города не вылезал, о жизни в леспромхозах понятия не имеет...

Ковалев оглядел спорящих, слегка улыбнулся и молча отправился к себе добриваться. Не было смысла ворошить тяжелое прошлое. Он-то отлично знал, что в начале тридцатых годов на лесозаготовках работало значительное число так называемых твердозаданцев. Это были деревенские мужики, которым часто по совершенно необъяснимым причинам приклеивали клички подкулачников и утверждали на сезон лесозаготовок твердое по количеству подлежащих заготовке кубометров древесины задание, за невыполнение этих заданий их строго наказывали.

Ковалеву пришлось работать с твердозаданцами во многих местах, но случай с одним из них, происшедший на участке Чуччу-Юрка Олонецкого района, особенно отпечатался в его памяти.

***

Февраль 1931 года. В лесу все сковано морозом и густо посыпано снегом. Только небольшая речушка не хочет подчиняться общим правилам и продолжает перекатывать по-зимнему черную воду через порог, облепляя его валуны белой пеной. Ниже порога расположились невысокие штабеля экспортных бревен, заготовляемых на лесопункте для продажи в Финляндию.

В хвосте одного из штабелей на толстом бревне сидит Федот Савельев — полный плечистый мужик лет сорока, в кафтане из серого домотканого сукна и таких же штанах, заправленных в кожаные сапоги. Он сосредоточенно ест краюху хлеба и временами посматривает на свою рыжую лошадь, шагах в двадцати от него жующую сено. Лошадь в хозяина: здоровенная, с широкой грудью и отвислым задом.

Перед мужиком стоит начальник лесопункта Каталов, невысокий, очень подвижный человек лет тридцати. Он громко отчитывает мужика, размахивая рукой перед самым его носом.

— Ты понимаешь, Федот, что из-за вас, твердозаданцев, у меня все дело горит? Не будь вас, я бы план выполнял! Остальные лесорубы нормы делают, а ваш брат, твердозаданец, проваливает все к чертовой матери! Ты на сколько полумесячное задание выполнил?

Федот почти не слушает ругань начальника. В его голове медленно ворочается мысль: «Действительно, видать, кончились те времена, когда из лесу по нескольку мешков муки и пшена привозили. Даже сахар бывал... Теперь здесь хрен заработаешь! Лошадь надо сохранить — вот что тут главное. Овса бы поболе...»

— Наполовину, — нехотя отвечает он на вопрос начальника.

— Стрелять таких надо! — кричит Каталов. — Паразиты несчастные, вы только о том и думаете, как навредить Советской власти, у вас в голове... — и на Федота сыплются обвинения в самых тяжких прегрешениях против народа, власти и существующих законов.

Федот доедает краюху, утирает рот широкой ладонью, медленно поднимается с бревна, двумя руками поддергивает штаны и молча уходит к своей кобыле.

— Саботажники проклятые, — ворчит вслед мужику начальник, — доберусь я до вас, неправда.

Поздно вечером на лесопункт приехал директор леспромхоза. Властный могучий атлет (в прошлом паровозный машинист) считался на территории леспромхоза богом, царем и воинским начальником. В районе других предприятий не было, а леспромхозом командовал он, следовательно, рассуждали мужики, он и есть главный начальник. Директор знал об этих суждениях, привык к ним и уверовал в свое единоначалие.

Поговорив с Каталовым, директор сдвинул в его кабинете два стола, снял с ног фетровые бурки и, прикрывшись своим полушубком, улегся прямо на бумаги, раскиданные по столу.

— Утром завтрак сюда принесут, — сказал, прощаясь с директором, Каталов, — столовую еще не достроили. Во сколько подать прикажете?

— Давай в шесть. В лес поедем вместе с рабочими.

Ознакомившись на второй день с делами, директор убедился, что план по лесопункту проваливается только из-за невыполнения заданий твердозаданцами. Некоторые из них работают неплохо, но задания утверждены большие и выполняются процентов на восемьдесят-девяносто. Многие нормы выполняют лишь наполовину.

— Собрать вечером этих саботажников в контору, — сунул он под нос Каталову список с подчеркнутыми фамилиями, — буду с каждым сам разбираться.

Вечером в большой комнате рядом с кабинетом начальника лесопункта маялись человек тридцать мужиков. Сидели на табуретках и стульях, на столах, на корточках вдоль стен. В комнате было жарко, пахло непросохшей овчиной и потом. В ожидании вызова к директору мужики много курили. С трудом рассматривавший цифры старичок бухгалтер беззлобно ворчал:

— Шли бы курить на улицу. Уже дышать нечем. Из-за вас все женщины домой ушли, а у нас работа срочная: отчет готовим.

Наконец вызвали первого. Высокий мужик с длинной бородой встал, снял шапку, оглядел всех остающихся в комнате, словно прощался с ними надолго, и вошел в кабинет начальника лесопункта.

О чем говорили в кабинете — неизвестно, но по шуму и отдельным выкрикам Каталова мужики догадывались, что ругают там крепко. Минут через пять твердозаданец вышел, ошалело посмотрел на вопросительно уставившихся на него сотоварищей, обтер лицо шапкой и, втянув голову в плечи, юркнул в наружную дверь.

— М-мда-а, — протянул бородатый детина лет сорока, — кому следующему? Парят, видать, сегодня с веничком!

Словно предчувствуя, что вызвать могут именно его, он загодя снял потрепанную шапку, сшитую из заячьей шкурки.

— Митрофанов! — выкрикнул, высунувшись из двери, Каталов.

Говоривший мужик вскочил, точно его подбросило. Быстро обмахнув крестным знамением нижнюю часть лица, он боком вошел в кабинет начальника.

Третьим вызвали Федота. Он встал, не торопясь поддернул штаны и, не снимая шапки, степенно направился в кабинет.

— Федот Савельев? — спросил директор леспромхоза, рассматривая какую-то бумагу.

— Федот Никифоров Савельев, — уточнил Федот.

— Ты, Савельев, долго будешь еще саботировать выполнение твердого задания?

— А тебе какое дело? — спокойно и довольно громко ответил Федот.

Директора, давно отвыкшего слышать у себя в хозяйстве хотя бы отдаленный намек на возражение, выпад Федота отбросил вместе со стулом назад, к стенке.

— Ты... ты, кулацкая сволочь, — захрипел он, — понимаешь, что говоришь? Ты знаешь, с кем разговариваешь?

— Мне задание устанавливал сельсовет, — прервал директора Федот, — значит, Советская власть, перед ней мне и ответ держать, а вы с Каталовым тут при чем? Ваше дело показать мне, с какой делянки в какой штабель лес везти, и принять его правильно.

Вскочивший на ноги и перегнувшийся через стол директор тяжело дышал в сторону Федота. Он с величайшим наслаждением хватил бы огромным кулаком по этой, как ему казалось, самодовольной харе, но... существовали законы, вынуждавшие сдерживаться даже его.

— Милиция-то есть на лесопункте? — закричал он на Каталова. — Или эти прохвосты в совершенно разнузданном состоянии у тебя ходят?

— Есть, есть милиционер, — вскочив со стула, ответил Каталов.

— Вызывай его сюда и посади эту кулацкую сволочь на двое суток в холодную баню! Там поймет, перед кем надо отвечать за выполнение задания.

Каталов в пылу усердия метнулся к двери и — остановился. Сам не зная зачем и почему, тихо проговорил:

— Кулаков у меня на лесопункте нет. Он не кулак, а твердозаданец.

— Тебе что сказано? — взревел директор, и начальник лесопункта мигом скрылся за дверью кабинета.

И Федота Савельева посадили в холодную баню.

Баня была маленькая, одновременно мыться в ней могли человека четыре, не больше. Топилась по-черному. Предбанника не было вовсе, да и нужды в нем никто не видел: из барака, стоявшего метров за семьдесят, даже по морозу бегали париться нагишом, засунув ноги в валенки. Окошко было совсем крохотное, без стекла. Зачем его прорубили — неизвестно, мылись всегда с зажженной лучиной или фонарем, а окошко чем-нибудь затыкали. Для дыма под самым потолком была особая дыра с задвижкой.

Милиционер с Каталовым подперли банную дверь снаружи, и Федот остался один. Он медленно обвел вокруг себя взглядом, не увидел ничего и закричал:

— Эй, Каталов, или ты, милиционер, скажите, пусть принесут что-нибудь окно заткнуть, ночью холодно будет, уж с вечера на мороз тянет.

— Ладно, сиди знай, — уже издалека ответил Каталов.

— Эй, эй, — продолжал Федот, — и насчет ужина Аннушке скажите! Ей откуда знать про ваши незаконные фулюганства?!

Вскоре принесли старую фуфайку и Федот заткнул окно, а потом явилась повариха Аннушка с кашей в миске.

— Одна? — спросил Федот, показывая пальцем на миску.

— А ты три ждал? — огрызнулась Аннушка и, махнув фонарем, собралась уходить.

Для Федота, в соответствии с его комплекцией, и трех поварешек было бы немного. Но он уже привык к железному закону лесопункта: не выполнившим дневную норму — одна поварешка, выполнившим — полторы, перевыполнившим — в соответствии с перевыполнением.

— Ты слушай, — обратился он к Аннушке, — там у меня на нарах сундучок небольшой есть, Корниловы знают, пусть который-нибудь возьмет в нем хлеб, сегодняшнюю пайку, и принесет сюда. Не подыхать же мне здесь с твоей каши.

— Ладно, — проворчала повариха и стала старательно подпирать дверь бани.

Федот нащупал возле каменки полено, вынул большой нож из постоянно висевших на поясе ножен, отщипнул лучину, зажег ее и пристроил к полку, прижав сверху камнем, вытащенным из каменки. Стало довольно светло. Подумал: «Ничего, надышу, будет теплее. Зато здесь места для спанья больше и воняет меньше». Он нащипал еще несколько лучин и взялся за миску с кашей. «Что же они хлеба не несут, — подумал про Корниловых, — или сами ужинать сели?»

Федот с утра не ел ничего горячего, был голоден и ждать больше не мог. Через три минуты с кашей было покончено. «Не беда, хлеб съем потом... может, смекнут даже чаю горячего принести... Обязательно принесут, как же...»

Но время шло, а никто не приходил. И есть хотелось, и пора было ложиться спать. Федот сменил лучину и стал старательно прислушиваться — не заскрипит ли снег под ногами Корниловых. Напрасно. Было тихо, словно ночью на кладбище. Тогда он снял сапоги и улегся на полке, подложив шапку под голову и погасив лучину.

«Холодновато, черт бы их побрал, а главное — голодно. Неужели Аннушка не сказала Корниловым про хлеб? Не должно этого быть. Она хоть и кажется жадноватой при раздаче из бачка, но баба аккуратная и самостоятельная. Значит, Корниловы почему-то не несут. А почему?»

Он снова встал, зажег лучину и стал осматривать темные углы бани. Через минуту лицо его расплылось в широкой улыбке. «Наказали, называется, в холодную посадили, турки! А посмотреть, куда садишь — ума не хватило. Тоже, хозяева...»

Между полком и каменкой лежала добрая охапка сухостойных дров.

Скоро в бане стало тепло, дым стлался только у самого потолка пеленой на две четверти, не больше. Федот закрыл задвижку и забрался на полок. Там было настолько тепло, что пришлось снять кафтан. Можно было бы спать, и значительно лучше, чем в бараке, но спать голодным... «Теперь бы в самый раз хлеба с горячим чаем. Почему же не принесли?» — снова подумалось в адрес Корниловых. Еще немного поворочавшись, Федот уснул.

В число твердозаданцев Федота Савельева привели своеобразно сложившиеся обстоятельства. Жил он бедно. Своего хлеба еле хватало до середины великого поста. Но семья Федота голодом никогда не сидела. В начале поста уезжал он на лесозаготовки и привозил оттуда муку, крупу и даже чай с сахаром. «Федот — мужик самостоятельный, за ним семья как на печке живет. Землицы бы ему прибавить...» — так говорили о нем односельчане.

Когда стали организовывать колхоз, Федот одним из первых задрал руку вверх и закричал на все помещение:

— Записывай меня: Федот Никифоров Савельев!

Но дома дела повернулись иначе. Выслушав Федота, дородная жена уперлась кулаками в бедра и пошла на мужа, как раньше ходили с рогатиной на медведя.

— Ты каким местом думал, когда записывать велел? Какой такой колхоз? Как так отдать в чужие руки и землю и скотину? Видите ли, делить заработок по отработанным дням... — передразнила она мужа, вертя пятерней под самым его носом. — Ты мой день с днем Наташки Кривой хочешь смешать? Да она за месяц не сделает того, что я за день наворочаю! Да я тебя такого — окончательно обозлившись и хватая Федота за шиворот, закричала она, — сейчас же вышвырну из дома!

После небывалой семейной баталии Федот Савельев продолжал жить в единоличном хозяйстве, молча расписываясь в извещениях о все возрастающем налоге.

После рождества жена однажды внесла в избу треть мешка муки и сказала:

— Вот, тут все. Не хватит и до масленицы, не то что до поста. Овса еще есть, буду побольше примешивать, а ржаная вся. Что будем делать?

Федот минуты две тупо смотрел на мешок с мукой, потом перекинул взгляд, до краев наполненный злобой, на лицо жены, сорвался со скамейки, схватил с гвоздя кафтан и шапку и, тыча ею в лицо жены, заорал:

— Или ты будешь работать со мной в колхозе, или детей будешь кормить одна, без меня!

В этот вечер в красном уголке было колхозное собрание. Федот бросился туда, приняв твердое решение навсегда покончить с единоличным хозяйством.

Народу в красном уголке было полно. Вошедший Федот сквозь густую пелену табачного дыма увидел на сцене стоявшего и что-то говорившего председателя колхоза, сидевших за столом секретаря партячейки и третьего, незнакомого, очевидно приезжего, человека. И первое, что услышал он, были слова председателя:

— Жена Федота — одноличка, сам Федот — чистейший обезличка!

Зал дрогнул от грянувшего хохота. Смеялись все, смеялись закатываясь. Что же вызвало смех? То ли то, что председатель случайно выразился в рифму, или понравились эпитеты, употребленные им, или просто подвернулся случай повеселиться — неизвестно. Но Федот правильно понял, что народ смеется над ним и его женой, над их поведением, над их упрямством. И это было хуже смерти.

Он ошалело выскочил на улицу и начал хватать ртом свежий морозный воздух, словно судак, выброшенный на берег. Потом нагнулся, зачерпнул большую горсть снега и хватил его полным ртом. Это помогло. Федот повел мокрой ладонью по лицу и вздохнул полной грудью.

Зло наполняло все его существо. Никогда, ни один человек не смеялся над ним, никто не говорил о нем плохо. И вот... смеются всей деревней, смеются тогда, когда он плюнул на строптивость своей жены и с открытым сердцем пошел вступать в колхоз. Нет, стерпеть такое было выше сил Федота Савельева.

Звезды, рассыпанные по ясному морозному небу, весело подмигивали с высоты, будто подразнивая взбешенного человека. Федот зло показал им кулак.

В это время кто-то вышел из красного уголка и направился к Савельеву. Это был Петр Корнилов.

В семье Корниловых было три брата: старший Петр, средний Андрей и младший Николай. Каждый имел свой добротный дом, свое хозяйство. Когда шло раскулачивание, Корниловых не тронули, хотя были они самыми богатыми не только в своей деревне. Сумели доказать, что наемным трудом не пользовались. Но то, что во время нэпа поторговывали скотом — знали, а некоторые даже говорили, что они пошаливали с контрабандой через родственников, живших в Финляндии. Поэтому их в колхоз принимать не стали, а записали в подкулачники.

— Что, Федот Никифоров, звезды подсчитать пробуешь? — без тени издевки спросил Корнилов.

Не успевший прийти в себя Федот начал несвязно бормотать:

— Да вот, понимаешь... всегда муки хватало до поста, а теперь... придется ехать на лесозаготовки до масляной... совсем, понимаешь...

— В лесу теперь не мука, — спокойно, негромко перебил его Корнилов, — кончились прежние времена. Там при новых порядках себя с лошадью не прокормишь, а о семье и толковать нечего.

До взбешенного Федота не сразу дошло сказанное Корниловым.

— Подожди, Петр Николаев, — недоверчиво возразил он, — может ли быть такое на самом деле? И мы и отцы наши чуть не полгода кормили семьи мукой и крупой из лесу...

— А чего угадывать? Скоро все в лесу будем, сам увидишь новые порядки. Колхозники по труддоговорам поедут, а которые единолично живут, тем твердое задание в фестметрах будут устанавливать. Не выполнишь его — привлекут к ответственности.

— К какой-такой?

— Как саботажника.

— А мука, горох? Семья-то как жить будет?

— Властям до этого интереса нет. Им фестметры подай. В Финляндию, слышно, на золото лес менять будут.

Федот не любил Корниловых. На собраниях и просто среди мужиков называл их кулаками и контрабандистами. Но за пустых болтунов он их не считал. И сейчас, хоть нехотя, поверил рассказу старшего Корнилова.

— Как же жить будем, Петр Николаев? — с тревогой спросил он. — У меня муки на две недели осталось. Дети же...

Корнилов помолчал, посмотрел на звезды, потом, словно что-то прикидывая в уме, неторопливо проговорил:

— Завтра воскресенье... приезжай часов в двенадцать ко мне на своей вислозадой, мукой помогу.

Сказанное шибануло Федота точно обухом. Ушел из дому с твердым намерением вступить в колхоз и этим раз и навсегда покончить с бедностью, всю жизнь наступавшей на пятки, а вместо этого завтра может оказаться должником Корнилова.

«Занимать, да еще у кого... у Корнилова, этого кулака и контрабандиста? — молнией промелькнула мысль в голове. — Да я лучше...» Но ему тут же представилась жена с полупустым мешком в руках и двое детей, которых он, отец, обязан кормить...

— Так неужто на себе не унесу, Петр Николаев... ведь я еще... — хмуря брови, смущенно проговорил Федот.

— На лошади приезжай, возьмешь два мешка. Мука у меня фабричная, в казенных кулях. Нам с тобой, Федот Никифоров, друг друга выручать надо.

На второй день, стоя на запятках дровней, вдоль всей деревни вез Федот два больших мешка муки. Встретившийся председатель колхоза положил на морду лошади ладонь и спросил:

— Слушай, Савельев, долго будешь еще упрямиться? Ведь пора бы уж...

Федот подъехал к председателю вплотную и выставил ему прямо под нос большой кукиш.

— Вот тебе и твоему колхозу. Видел?

После этой истории Федота Савельева тоже стали называть подкулачником. А он, словно заблудившийся в лесу, ходил, не видя выхода из создавшегося положения.

Когда сельсовет стал устанавливать подкулачникам твердое задание на заготовку леса, такое задание получил и Федот Савельев.

Сейчас он работал на одном лесопункте с Корниловыми, спал на нарах рядом с ними, только задание он выполнял наполовину, а Корниловы, единственные из твердозаданцев, на сто процентов.

Утром, когда Аннушка пришла с завтраком, Федот сидел возле горящей лучины и задумчиво смотрел в каменку, где горело несколько сухих поленьев.

— Федот, да у тебя здесь не хуже, чем на квартире начальника. Светло, тепло...

— А сам я чем хуже его?

— Так это все знают, что если бы начальников подбирали из лодырей, ты давно был бы директором леспромхоза!

— Ну ладно, ладно, затараторила, труженица... Давай кашу. А пайку хлеба на сегодня принесла? Ага, вот это — дело! Ее надо в сундучок положить, а вчерашний хлеб съесть сегодня. Ты не знаешь, почему Корниловы мне вчера хлеба не принесли?

— Так-таки не принесли? — с укоризной спросила Аннушка, ставя миску с кашей на пол возле Федота. — Худые у тебя приятели, Савельев, вовсе, я считаю, худые. Подпираешь ты их иногда своим языком, а я бы им морду знаешь чем намазала?

— Ты мне про хлеб говори, а не мели, чего не спрашивают. Намазала... — передразнил он повариху. — Ты им сказала про хлеб?

— При всех сказала, — со злостью ответила Аннушка, — и мужики слышали, и сам Каталов тут же был, слышал.

Это заинтересовало Федота. Он не сомневался, что Аннушка его просьбу выполнит, а вот почему Корниловы могли не выполнить, сам он додуматься не мог ни вечером, ни утром.

— Что же они сказали?

— В бараке Каталов вроде собрания проводил, насчет плана кричал, ругал твердозаданцев. Почему, говорит, Корниловы выполняют задание, а такие, как Савельев, только наполовину. И велел Корниловым высказаться.

— Ну и что?

— Старший Петр выступал. Говорит, что Савельев мог бы не только выполнять, но и перевыполнять, у него самая сильная лошадь в деревне. Но не хочет, значит. Начальства, говорит, не уважает, директору против власти слов всяких наговорил, вот и сидит в холодной. Остальным всем, говорит, об этом примере тоже надо бы подумать. А потом еще добавил, что за такие разговоры могут и не в баню послать, а куда-нибудь подальше. Хитрый этот черт чернобровый, говорит, а сам на Каталова глазом... этак...

— Врешь, Анна! — прохрипел Федот. — Я против власти...

— Буду врать... спроси у мужиков, — огрызнулась повариха.

Федот привстал и замер ни сидя, ни стоя, неотрывно глядя Аннушке в лицо. Потом схватил миску с кашей, бросил туда пайку хлеба и, молча отстранив с дороги повариху, вышел из бани.

К бараку шел он медленно, вразвалку, немного согнувшись и втянув голову в плечи. О том, что он посажен был милиционером на двое суток, а уходит самовольно через одну ночь, Федот даже не подумал. Он бы и не понял сейчас, если бы ему сделали замечание по этому поводу.

Рванув дверь барака, он тут же столкнулся с Петром Корниловым, собравшимся уходить в лес и на ходу застегивавшим кафтан. Молча уставился Савельев в черные глаза Корнилова. Взгляд был тяжел, по лицу катались желваки. Корнилов остановился, ожидая, когда заговорит Савельев. А тот, не опуская глаз, нагнулся, вынул из-за голенища ложку, взял из миски кусок хлеба и, стоя перед Корниловым, стал завтракать. Ел он быстро, плохо прожевывая, бросая сердитый взгляд то в миску, то в глаза Корнилову. Продолжалось это минуты три. Кончив есть, Федот негромко, без видимой злобы, хотя она в нем бешено клокотала, спросил:

— Значит, ты меня, Петр Николаев, за два мешка муки купил? Так, так... А как думаешь, не продешевил я? — и, не ожидая ответа, облизывая ложку, направился к своему месту на нарах.

Минут через двадцать Федот садился в свои дровни, чтобы ехать в лес. Лошадь спокойно стояла, ожидая, когда хозяин шевельнет вожжами и скажет свое всегдашнее «но-о». Но вместо этого ее вдруг сильно стегнули по отвислому заду ременным кнутом. Это было чем-то новым, непонятным. Кнут в хозяйстве держался только для порядка, для пущей важности. Кобыла удивленно повернула голову назад, словно желая посмотреть, что случилось с хозяином. Но тут же последовал вдоль спины второй, еще более сильный удар. Лошадь рванулась и пошла тяжелым неуклюжим галопом.

Всю дорогу, пока Федот ехал до делянки, его душила неуемная злоба на Корниловых. Действия директора леспромхоза, приказавшего посадить его в баню, были беззаконием, с которым, как он понимал, человеку иногда приходится сталкиваться. А с Корниловым совсем другое. «Они ее, эту власть, — размышлял Федот, — ненавидят с первых дней ее рождения. Она у них, как кость в горле: ни выплюнуть ее, ни проглотить. Не дает развернуться Корниловым, бьет по рукам, так и тянущимся к наживе. И эта сволочь про меня плетет, что я директору против власти слова говорил! — Федот нервно дергается на дровнях, бьет вожжами по лошади. — Они, видите ли, задание полностью выполняют, а Федот Савельев наполовину. Да как у него, сукиного сына, язык повернулся? Он думает, что я тоже верю в его выполнение плана на сто процентов? Как бы не так, нашел дурака! Вот только надо заняться, приглядеть, какие он финти-клинти с этими процентами вытворяет. Я займусь, от меня не спрячешь! Шалишь, Петр Николаев, я покажу, кто из нас против власти, я тебя расшифрую, а летом помогу пограничникам вашего двоюродного братца зануздать, как он с той стороны границы заявится».

Приехав на делянку, Федот по обыкновению начал разворачивать сани с подсанками под погрузку бревен. Но подсанки пристали между двумя елями и никак не хотели надлежаще развернуться в след саней. Лошадь остановилась. Федот сильно хватил ее кнутом. Кобыла присела на задние ноги, натужилась в полную силу, рванула и... осталась на месте. Взбешенный Федот швырнул вожжи, схватил с саней аншпуг и по пояс в снегу бросился к подсанкам. Поддев их одним концом аншпуга, он серединой его оперся об одну из елей и всей силой навалился на второй конец. Подсанки хрупнули и развалились.

Не меньше минуты ошалело смотрел Федот на лошадь, лес, сломанные подсанки. Вдруг вся злость, накапливавшаяся в нем с самого утра, вылилась наружу, и здоровенный мужик завыл так, как воют некоторые женщины на похоронах или на пожаре. Затем последовала разухабистая площадная брань, и рассвирепевший Савельев бросился рубить топором остатки подсанок.

Успокоившись таким нелепым образом, Федот бросил на коник дровней несколько нетолстых бревен, наскоро перехватил их веревкой и поехал на биржу.

При въезде, где производилась приемка бревен, из будки вышел хромой приемщик со скобкой и рубочными листками.

— Что-то ты, Федот Никифоров, сегодня рано с возом приехал, или случилось что?

— Не твое дело, — огрызнулся Федот. — Случилось... Черт вас начальников разберет, что вы за люди. Поставят его небольшим прыщиком на гладком месте, он сразу в чирея раздувается. Принимай давай, — вдруг заорал он на приемщика, — чего рот раззявил!

Приемщик удивленно посмотрел на расходившегося мужика и захромал в сторону подсанок принимать бревна.

— Эй, Савельев, так у тебя подсанок нет, как же ты возить будешь?

— Сказано: не твое дело, принимай без задержки.

Через полчаса Федот снова приехал с таким же возом.

Приемщик внимательно посмотрел на него, но принял молча и быстро.

Когда Федот явился с четвертым возом, приемщик подозрительно спросил:

— Ты, Савельев, не с чужой делянки бревна берешь? Что-то ты сегодня больно быстро разъездился.

— С какой брал, с той и беру. Твое дело принимать, а не вопросы задавать. — Потом ворчливо продолжил: — Тоже в чиреи начал раздуваться.

В обеденный перерыв, сидя на бревне с куском хлеба в руках, Федот тяжело соображал: «Что-то сегодня получается не так. Всегда делал три ездки за день, а сегодня к обеду с пятым возом явился. Правда, возы поменьше, но... непонятно». Почесав в затылке, он перестал думать на эту тему и принялся за хлеб.

Откуда было знать Федоту, что изрубив со злости подсанки, он поломал издавна сложившуюся технологию вывозки древесины на крестьянских санях с подсанками с близких расстояний. Деды и отцы, Федот и все крестьяне Карелии возили лес на дровнях с подсанками одним методом независимо от расстояния. Каждое бревно хитроумно увязывалось так, чтобы воз не рассыпался во время барахтанья лошади в снегу на лесосеке и не опрокинулся на крутых поворотах узкой лесовозной дороги. Способов увязки было много, каждая семья передавала свой способ из поколения в поколение, но все они требовали огромной затраты времени. Получалось так, что при коротких расстояниях лошадь до восьмидесяти процентов времени стояла под погрузкой и разгрузкой и только около двадцати — находилась в пути, то есть работала. Выбросив же подсанки и перестав увязывать каждое бревно, Федот Савельев сократил простои лошади до минимума, а нахождение в пути увеличил до максимума.

Даже в последующем, когда лес стали возить на санях «панкореги» и увязка бревен была полностью ликвидирована, вывозка с близких расстояний без подсанок в большинстве леспромхозов была сохранена как наиболее производительная.

Кончив со своей краюхой хлеба, Федот подошел к лошади, доедавшей сено, поправил шлею и, потрепав ее по шее, ласково проговорил:

— Кажется, Зорька, нам с тобой сегодня козырная карта выпала. Доедай, доедай, я подожду.

Вечером, как всегда, в дальнем конце барака Аннушка выдавала из бачка кашу. Мужики стояли в очереди с мисками в затылок друг другу. Когда подошла очередь Федота, Аннушка зачерпнула поварешку, вылила ее в Федотову миску и потянулась за миской следующего мужика.

— Зачерпни мне вторую, — негромко проговорил Федот.

Повариха полуудивленно-полупрезрительно посмотрела на Федота, но, поняв это как просьбу несправедливо обиженного человека, зачерпнула ему еще треть поварешки. Тогда Федот своей большой рукой взял ее за руку, зачерпнул полную поварешку и вытряхнул в свою миску. Это было уже за пределами допустимого. Аннушка истошно закричала:

— Ты что сегодня — белены объелся? Я ему, симулянту несчастному, почти полторы порции наложила, а он еще силой целую захватил!

— Захочу — еще поварешку сама положишь, — негромко проговорил Федот.

В очереди зашумели. Кто-то сзади крикнул:

— Это он после холодной бани тремя порциями каши согреться хочет, гоните его!

Федот отошел в сторону и стал спокойно есть. Шум понемногу затих. Через несколько минут в барак вошел хромой приемщик и громко крикнул:

— Товарищи, сегодня Федот Савельев выполнил на вывозке леса три с половиной нормы!

Через две недели в конторе, в большой комнате рядом с кабинетом начальника, на стульях, табуретах и принесенных из барака скамейках сидели лесорубы. Все в комнате не поместились, поэтому человек пятнадцать стояли в кабинете, а больше двадцати толкались в сенях. В дальнем углу комнаты стоял стол, накрытый кумачовой материей. За столом сидели председатель рабочкома леспромхоза, председатель сельсовета и начальник лесопункта Каталов. Курить было запрещено.

— Товарищи, — начал, вставая со стула, Каталов, — наш бывший твердозаданец, а теперешний самый передовой рабочий, ударник, уважаемый Федот Никифорович Савельев вот уже две недели выполняет на вывозке древесины дневные нормы на триста процентов. Использовав преимущества вывозки с коротких расстояний, Федот Никифорович внедрил свой совершенно новый метод работы. Он стал возить лес без подсанок и этим существенно сократил время на разворот саней и увязку бревен на возу. Давайте поаплодируем Федоту Никифоровичу и попросим его выступить и рассказать о своем новом методе.

Зал дружно зааплодировал. Раздались одобрительные возгласы. Кто-то громко крикнул:

— Давай, Федот Никифоров, скажи мужицкое слово. Не все начальству говорить.

До выступления Каталова Федот сидел спокойно. Но когда начальник лесопункта несколько раз назвал его Федотом Никифоровичем, он расчувствовался. Его часто звали Федот Никифоров, это было обычным и в деревне и на лесопункте, но Федотом Никифоровичем его не звали нигде и никогда. Он встал, схватился двумя руками за штаны и... остановился. Ох уж эти штаны! Из-за них сейчас Федот чувствовал себя самым разнесчастным человеком. Не было и нет на лесозаготовках одежды лучше, чем штаны и кафтан из домотканого сукна. Но эта проклятая Анфиса, обшивающая одеждой всю деревню, именно Федота наградила такими штанами, которые держатся только на бедрах и застегиваются значительно ниже пупа. Рубаха из таких штанов вылезает, а ремень всегда оказывается пряжкой на голом животе между рубахой и штанами.

— Что ж ты мне сшила? — спросил разобиженный Федот у Анфисы после первого же облачения в обновку. — Всем шьешь как шьешь, а мне издевки ради, что ли?

— За твоим животом, Федот Никифоров, не угонишься, — ответила ехидная портниха, — все едят в меру, не жиреют, а у тебя вечно пузо распущено. Куда только жена твоя смотрит?!

Сказал бы он ей тогда про пузо, да нельзя было, в деревне кроме нее никто даже портков не шил.

Но стоять столбом долго не будешь, и Федот, решительно поддернув штаны, вышел к столу президиума.

— Про то, как я выполняю по три нормы в день, Каталов уже сказал. Тут говорить больше нечего. Лошадь у меня здоровая, расстояние вывозки короткое, возить можно без подсанок. А я вот что хочу сказать: красный флаг, который должны давать лучшему лесорубу, валяется где попало. Принесите его сейчас же сюда и отдайте мне. И еще: чтобы с завтрашнего дня впереди меня в лес никто не ехал, а ехали бы сзади, всем обозом сразу, а не когда кто захотел.

Он прервал свое выступление, оглядел всю комнату, кашлянул в кулак и продолжил:

— А насчет того, как работаю, — приходите на делянку и посмотрите, секретов я из своей работы не делаю. — И он пошел на свое место.

Вечером того же дня Федот в бараке большими гвоздями намертво прибивал переходящий вымпел к своей широкой лавочной дуге. Кто-то попробовал подшутить:

— Ты, Федот Никифоров, флаг-то другим вовсе отдавать не собираешься, что ли?

Федот, сидевший с дугой и вымпелом на полу, посмотрел снизу вверх на говорившего и серьезно ответил:

— Не ты ли собираешься у меня отобрать? Чтобы впереди обозу с красным флагом ездить, дружок, надо руками порабатывать, а не языком. Так-то вот. До самого конца сезона впереди ездить буду я.

На следующий день утром от барака к лесу вытянулся длинный обоз в пятьдесят пять лошадей. Впереди, с красным флагом на дуге, ехал Федот Савельев. У него в санях с кувалдой в руках сидел Каталов.

— На кой черт ты велел мне эту кувалду везти? — допытывал он Федота. — Теперь уж нечего секретничать, больше полпути проехали, скоро на биржу сворачивать.

— Вот скоро и узнаешь, — спокойно ответил Федот. — Все в лес поедут, а мы с тобой на биржу свернем. Там сразу и скажу и покажу.

На бирже Федот подвел Каталова к длинному, но не особенно высокому штабелю, внимательно осмотрел нижний ряд, взял у него кувалду и стал сильно бить ею по комлевым торцам бревен. Он бил по всему ряду. И по мере его ударов глаза Каталова все больше вылезали из орбит — он им отказывался верить: в большей части бревен после удара сердцевинная часть на несколько сантиметров уходила во внутрь.

— Федот Никифорович, что же это такое?

— А не догадываешься?

— Нет.

— Это значит, что в бревно со стороны комлевого среза загнан кляп, чтобы скрыть наличие в нем дупла или трухлявой комлевой гнили.

— Но позволь, ничего же не заметно... как же так?

— Еще бы было заметно... знатоки делают, не впервой в лес явились.

— Но как?

— Очень просто. Свалят толстую сосну, а в ней или напенная гниль, или дупло. Что прикажете делать? Ты же берешь только здоровые бревна...

— Это по договору с финнами так.

— Хорошо. Но ему-то с бревном что делать? Нужно отторцевывать. А сколько для этого резов лишних сделаешь? Иногда пять-шесть. Часа два-три с ним провозишься. Вот, чтобы без этой возни, без траты времени, загоняют в торец кляп, мочатся на него и затирают снегом. До самой весны не увидишь, пока таять не начнет.

— Но ведь это вредительство, Федот Никифорович?!

— Этих названий я не знаю, это не по моей части. Но если финн даже с малейшим изъяном бревна не берет, как же он дырявое брать будет?

— Не только не будут брать, придерутся летом на приемке, скажут, заведомый брак поставить хотите, приемку прекратят...

— Этого я не знаю.

— А чей это штабель, знаешь?

— Вот оба эти штабеля — Корниловых.

— И в обоих..?

— Только в нижних рядах.

***

Выездная сессия Верховного суда республики привлекла Корниловых к строгой уголовной ответственности.

Ковалев старается отогнать воспоминания, настроить себя на что-нибудь, не связанное с лесом, и... еще глубже утопает в них. Его захлестывают мысли — разрозненные, нецеленаправленные, отрывочные, но... все про лес.

«Да-а, лесок карельский... кормил, поил и от северных ветров спасал ты много поколений карельских жителей... Откуда взяли эту поговорку: «Карел кору ел»? Какая же нужда есть кору, если на лесозаготовках можно было заработать и муку, и крупу, и даже чай с сахаром иногда. Я родился в одном из самых каменистых районов Карелии, там по сей день пашут больше сохой, чем плугом, но чтобы кору кто ел... А дичь, а рыба, которую радивые мужики засаливают на зиму полными бочками... Овсяную муку к великому посту в хлеб примешивать некоторые начинали — это верно, ружья для охоты были далеко не у всех...»

«До войны в Карелии рубили около десяти миллионов, — меняет направление мысль Ковалева, — в этом году дадим около миллиона. Белбалткомбинат, который заготовлял больше половины довоенных объемов, уехал на Восток и не вернется. Сколько же лет понадобится нам, чтобы вновь Карелия давала по десять миллионов в год? Много, ох как много... Но немцы разрушили тысячи городов, сотни тысяч сел, при отступлении затапливают шахты, разрушают предприятия и железные дороги. На восстановление понадобится очень много леса... Не обяжут ли нас здесь работать так, как нам еще никогда и не снилось? А? В нашем современном положении ко всему надо быть готовым...»

Своими заботами, своей болью он не может не поделиться с женой.

— А ты думаешь, нынешнее хулиганское отношение к лесу не пресекут? — обращается он к ней. — Пресекут, да еще как. Подожди, война кончится, возьмутся и за лесохозяйственные дела, — с надеждой говорит он о будущем и, чуть помедлив, с болью о настоящем: — Нет, ты посмотри, что получается! Все леса закрепили за так называемыми основными лесозаготовителями, которые являются полноправными хозяевами в закрепленных за ними базах. Хозяевами лесов теперь оказались, кроме Наркомлеса, Главлесосбыт, бумажники, торфяники, рыбаки, промстройматериальцы, и кого только там нет! И все они работают по одному принципу: «Руби! Нужны бревна, нужны дрова!» И мы с Малышевым подписываем директорам бумаги: «Выясните, нет ли в защитных железнодорожных полосах или в других запретных зонах лесных массивов, близко примыкающих к железнодорожным станциям и разъездам». Сердце кровью обливается, а подписываем.

— Так на кого же вы жалуетесь о непорядках в если сами такие вещи делаете?

— На фашистов, будь они трижды прокляты на вечные времена! Гибнут не только леса. Гибнут люди, заводы, города и села. И чем больше мы сейчас дадим дров для паровозов, для госпиталей, чем больше ящиков для снарядов и мин получит фронт, тем меньше погибнет наших бойцов, больше — фрицев.

Неожиданный телефонный звонок прервал Ковалева: вызывали к председателю Совета Министров П. С. Прокконену.

— Слушай, Сергей, в Кемском и Колежемском госпиталях дрова кончаются. КЭЧ жалуется на тебя: не хочешь дать пару тысяч кубометров взаимообразно в счет фондов будущего квартала.

— Пусть Главлесосбыт выпишет наряды в счет будущих фондов — отпущу немедленно.

Прокконен трет больную руку, укоризненно смотрит на Ковалева.

— Неужели ты не знаешь Юринова? За что его сняли с наркомов? Он собственной тени боится. Выпишет он... Надо дать без нарядов.

— Павел Степанович, вы уполномоченный ГОКО по снабжению Кировской железной дороги дровами. Распорядитесь выдать дрова госпиталям взаимообразно за счет кировцев.

Прокконен вскочил с кресла, начал нервно ходить по кабинету.

— Знаешь, что со мной за это сделают? Ах, знаешь... А тебя судить мы не дадим. Выдай без фондов по тысяче кубов. Солдаты же там раненые, понимаешь или нет?

— Понимаю, Павел Степанович, Нужно — значит нужно.

Фашистов погнали с карельской земли. В середине июля 1944 года Ковалев, посланный для восстановления предприятий лесной промышленности на освобожденной территории, вернулся из длительной командировки.

— Рассказывай, рассказывай, где пропадал! — встретил его Малышев, остававшийся в Беломорске для руководства действующими предприятиями.

— Развозил директоров по будущим леспромхозам и лесозаводам, а потом с Дмитрием Петровичем Юриновым и военпредом объезжал освобожденную территорию, выяснял, сколько древесины оставлено противником.

— И сколько же вы насчитали?

— Ерунда. У железной дороги около девяноста тысяч, у грунтовых дорог — пятьдесят, в сплаве — двести, в лесу — двести пятьдесят. Приблизительно, конечно.

— Надо быстрее осваивать.

— Мобилизовали из числа проживающих на занятой территории полторы тысячи человек. Но возить нечем — нет лошадей.

— Пришел приказ наркома Союза. Выделяют тысячу лошадей из Монголии и тридцать автомашин. Как дороги?

— Дороги общего пользования в хорошем состоянии, но очень много мин. Каждый мостик, даже труба дорожная — заминированы. Под Пряжей подорвались две машины с продуктами. Назначенный главным инженером Ведлозерского леспромхоза Леонтьев, мой однокашник, шестнадцать лет вместе проучились, подорвался в трех километрах от леспромхоза...

— Скажи, но коротко — я сам скоро выезжаю туда — о состоянии предприятий.

— Лесозаводы Уницкий, Сунский и Петрозаводский лесокомбинат уничтожены начисто, словно их и не существовало; Соломенский... тоже заново надо строить; в Райконкосском стоит труба и голые кирпичные стены; на Ильинском есть досчатый цех с двумя рамами. В леспромхозах глубинные поселки в основном уцелели, но за все время оккупации нигде не вбито ни гвоздя для их поддержания; центральные усадьбы леспромхозов, кроме Пая, частично уцелели. Пай сожгли полностью. Там у них был лагерь, строили узкоколейку к Свири и разбирали вторые пути от Петрозаводска до Лодейного Поля. Мертвых закапывали на территории лагеря, то есть в самом поселке.

При отступлении поселок сожгли, а могилы сровняли с землей...

— Сволочи...

— Все производственные объекты — гаражи, мехмастерские, кузницы — полностью и повсеместно разграблены. Связь уничтожена. И вообще все, что было сделано из металла — увезено.

Пошли годы напряженнейшей работы по восстановлению разрушенного хозяйства и увеличению объемов лесозаготовок.

Утром Ковалев приходит в свой маленький кабинет во втором этаже дома напротив разрушенной гостиницы «Северная», садится в кресло и двумя руками берется за голову. Если бы кто-нибудь знал, как хочется спать! На фронте часто недосыпали, научились спать даже маршируя в строю. Но и фронтовое состояние не идет в сравнение с теперешним. Сейчас они с Малышевым спят по четыре, максимум пять часов в сутки. И так изо дня в день, из месяца в месяц уже несколько лет. Тяжело. Вчера Ковалев сказал Малышеву за обедом:

— Если доживу до пенсии, сяду писать воспоминания.

И назову их «Спать хочется».

— Не дотянем мы с тобой до этого, — просто ответил Малышев.

Ковалев закуривает папиросу и делает несколько глубоких затяжек. Становится вроде лучше. «Сегодня должен прийти Воронин с Тихомировым. Что-то в Деревянском леспромхозе дела совсем плохо пошли. Брюзжит много этот Воронин, с директоров мало спрашивает». Звонит телефон.

— Слушаю. Ковалев.

На другом конце провода заместитель председателя Совета Министров Моисей Фролович Иванов.

— Ты почему поставку дров городу прекратил?

— Фонды у города кончились.

— За счет республиканских грузи.

— У республики тоже нет.

— Новое дело! — кричит Иванов. — Город без дров оставить хочешь? А про партбилет в кармане забыл?

— По указанию республиканского правительства мы должны дрова и крепеж для шахт сдавать предприятиям Главлесосбыта еженедельно. За расход этих сортиментов не по назначению виновных приказано привлекать к уголовной ответственности.

— Знать ничего не знаю! Чтобы дрова городу грузились!

Иванов бросает трубку, а Ковалев углубляется в свои мысли.

«Дела идут плохо, план не выполняется, вот и нервничают все. А что предпринять при таком недостатке рабочих и лошадей — никто не знает. Придумали: заслушивать министерство на бюро ЦК каждый четверг. Для составления проектов решений надо время, а его и так не хватает. Работники райкомов и райсоветов в разговорах по телефону уже подтрунивают над этими «четверговыми» постановлениями».

Опять звонит телефон. Говорит Прокконен.

— Слушай, почему вы там с Ивановым договориться не можете? Есть фонды, нет фондов — все равно город без дров жить не может.

— А местная промышленность, Павел Степанович?

— Если бы кто другой сказал, я бы ему стал объяснять про нашу местную промышленность, а тебе... Короче говоря: через полчаса принеси мне на стол мероприятия по обеспечению города дровами до получения фондов на следующий квартал. — И кладет трубку.

С кипой бумаг входит начальник УРСа Нестеров.

— Подпиши, пожалуйста.

— Это что?

— Рацион питания по каждому леспромхозу и лесозаводу на следующий месяц с учетом продукции подсобного хозяйства.

Ковалев решительно отодвигает бумаги.

— К Александру Ивановичу. Приказано министрам и начальникам главков лично подписывать. Вот так. Уходи.

— Знаю не хуже тебя и был у Малышева. Он к тебе гонит, ты к нему, черт знает, зачем такой порядок придумали. Украду я, что ли?

— Ты не украдешь — другой украдет. Ладно, давай подпишу. — Лукаво спрашивает: — Можно не глядя?

— Да господи...

Ковалев не глядя подписывает около тридцати бумаг.

После ухода Нестерова поднимает трубку, звонит в производственный отдел Демешину:

— Михаил Федорович, подготовь проект распоряжения нашего Совмина из двух пунктов: обязать исполком Петрозаводского горсовета в трехдневный срок выделить нам двести человек на два месяца для сборки аварийной древесины. Обязать нас в счет фондов республики на следующий квартал отгрузить Петрозаводску пять тысяч кубометров дров. Дай мне завизировать и отнеси в Совмин Биттенбиндеру, скажи, что Павел Степанович велел через полчаса к нему на стол эту бумагу положить. Расскажи Николаю Петровичу Печерину, пусть в Главлесосбыт Рувзину позвонит, чтобы не ершился. Город вовсе без дров.

В кабинет входит начальник АХО.

— Сергей Иванович, Кемский райком и райсовет мобилизовали на лесозаготовки нашу Ольгу Ивановну.

— Какую Ольгу Ивановну?

— Корчагину, нашу лучшую машинистку.

Ковалев трясет головой, словно силясь разогнать привидение.

— Постойте, я ничего не понимаю. Расскажите толком.

— Ольге Ивановне дали отпуск. У нее родственники в Кеми живут. Она поехала к ним. Перед самым возвращением в Петрозаводск, отпуск кончался, ее мобилизовали заготовлять лес.

— Звонили в Кемь?

— Звонили. Говорят, постановление о мобилизации подписано ЦК и Совмином и без их бумаги не отпустим.

— Черт знает что! Готовьте коротенькое письмо в ЦК.

Вбегает словно сорвавшийся с цепи управляющий Южкареллесом Воронин.

— Сергей Иванович, это же... этому названия никакого нет. Если и дальше так пойдет...

— Садись и рассказывай толком.

— Гонку с дровами, которую из Подпорожья должны были прибуксировать в Петушки на перевалку, пароходство по указанию ЦК отбуксировало в Соломенное для электростанции.

— Непорядок, но на этот раз ничего, мы им решили дать пять тысяч кубов дров в счет будущих фондов. Я переговорю, чтобы они впредь без нас не командовали этими делами.

— Но в гонке была секция авиасосны, шестьсот кубометров.

Ковалев мгновенно побледнел. Каждая тюлька этого товара была на строжайшем учете.

— Выкатали?

— Не только выкатали, но уже распилили все на метровку!

Ковалев вскочил с кресла и рухнул в него обратно. Наконец его прорвало:

— А ты-то, ты, зная, что в гонке идет эта секция, о чем думал? Почему дал выгрузить и распилить? Это что — в один день все сделано? Пентюх ты несчастный! Садись сейчас же в машину, гони в Соломенное, может еще какая тюлька уцелела. Живо!!!

Ковалев в несколько затяжек выкуривает папиросу и звонит заведующему лесным отделом ЦК Ястребову.

— Нет, Андрей Яковлевич, так у нас ничего не получится. Тогда вы идите сюда, садитесь в наши с Малышевым кресла и руководите министерством. А мы пойдем, куда пошлет партия. Вот так.

— Подожди, ты о чем?

— Вы дали указание пароходству отбуксировать пудожскую гонку в Соломенное?

— Но электростанция же останавливается, весь город без света оставим. Я говорил тебе об этом. Ты что сказал? У республики фонды кончились. Мы что же, должны уговаривать жителей города, чтобы они посидели в потемках до фондов следующего квартала? Так, по-твоему?

— В гонке было шестьсот кубометров авиасосны. Вся сосна выкатана и распилена на метровку. Что прикажете доложить Москве?

Ястребов знал, что такое авиасосна. Говорить больше он не мог. В трубку Ковалев слышал только тяжелое дыхание.

— Андрей Яковлевич, я хочу знать одно: будете ли вы еще пытаться руководить производством помимо нас или нет? Если вы не откажетесь от этой практики, мы выносим вопрос на бюро ЦК.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Ястребов ответил:

— Выносить вопрос на бюро — дело ваше. Я могу только сказать, что это больше никогда не повторится.

Позвонил Малышев:

— Кончай музыку, пошли обедать.

Возвращаясь с обеда, Ковалев увидел у себя в приемной сидящего на стуле седого человека с потрепанной синей фуражкой на коленях.

— Вы ко мне, дедушка?

— К вашей милости, если позволите, — вставая, тихо ответил старичок. Он оказался крепким среднего роста широкоплечим человеком. Волосы на его голове и красивая борода начинали уже слегка желтеть...

В кабинете Ковалев уселся в кресло и пригласил сесть посетителя.

— Ничего, мы постоим, для нас это привычное. Вы, значит, руководите теперь Кареллесом?

— А вас что интересует?

— Меня зовут Михаилом Алексеевичем Медведевым. Живу я уже несколько десятков лет в Тихом Наволоке, знаете такой?

Ковалев утвердительно кивнул головой.

— Работал много лет, — продолжал старичок, — в старом Кареллесе. Поднимал затонувшие катера, перегонял пароходы по сухопутью... Слышали, может, однажды пароход был перегнан из Топозера в Пяозеро вдоль реки Софьянги? Это моя работа. И топки тогда не гасили, восемнадцать верст посуху проехали. Тяжести поднимать часто приходилось. Дымовую трубу Лососинского комбината в Петрозаводске — железная была труба — после ленинградских специалистов я окончательно на место ставил.

Ковалев выскочил из-за стола, схватил один из стульев, подставил его рядом со столом и за плечи усадил Медведева.

— Я во время войны, — продолжал тот рассказывать, в Тихом Наволоке все время прожил, но вы не сомневайтесь, ни одного часа я на оккупантов не проработал. Жил рыбной ловлей, себя, жену кормил, и соседям иногда помочь удавалось. Вы Василия Александровича Баранова, хирурга, знаете? Его ведь, наверное, все знают...

— Конечно, знаю, — подтвердил с интересом слушавший Ковалев.

— Так мы с ним вроде приятелей уже два десятка лет. Можно у него про меня спросить.

— Что вы, Михаил Алексеевич, я вам и без Баранова верю. С каким делом вы ко мне пришли?

— У вас ведь после войны, наверное, не все еще суда подняты? Много было затоплено в Онежском озере, в Сямозере, Сегозере, да и в Выгозере, я слышал, топили.

— Не поднято еще, Михаил Алексеевич, пятнадцать пароходов, шесть катеров и одиннадцать варповальных лодок. Мы тут заключили было договор с Аварийно-спасательной службой, да дорого берут и не спешат...

— Ох, не связывайтесь вы, — простите, не знаю, как вас по имени-отчеству величать...

Ковалев назвался.

— Не связывайтесь, Сергей Иванович, ни с какими организациями. Вы не смотрите, что я седой, я вам ваши суда подниму быстрее всех этих организаций. И затрат больших не надобно. Мне вы платите, как мастеру на лесозаготовках, без всяких, конечно, там премий и надбавок, они нам со старухой ни к чему. Восемь человек мне рабочих надо. Я их сам найму. Им-то разрешите мне платить по-настоящему. Я люблю, чтобы работали хорошо и все светлое время. За хорошую работу придется платить.

— А оборудование какое, Михаил Алексеевич? Механизмы?

— Надо два небольших плашкоута, их мы сами быстро там же, в Тихом Наволоке, построим, да четыре лебедки. Эти пусть нам из ваших складов дадут. Трос еще нужен от двадцати двух до тридцати шести миллиметров. Вот и все.

— И вы этими средствами беретесь...

— В эту навигацию я всего уже не успею, а к середине будущей все ваши суда будут на поверхности. А ремонтировать механизмы на них, в порядок суда приводить вы Мухина наймите, есть у нас такой. Немножко по субботам выпить любит, но не беда, я за ним присмотрю.

И этот старый человек сдержал свое слово, оказал неоценимую услугу карельским лесозаготовителям.

После ухода Медведева позвонил директор Питкярантского совхоза Максимов (министерство имело свой совхоз):

— Сергей Иванович, сено-то косить кто будет? У меня людей нет, я с полевыми работами не справляюсь.

— Мы тебя с этим делом связывать не будем, занимайся своей пахотой. Сена надо заготовить пятнадцать с половиной тысяч тонн. Леспромхозы пошлют свои бригады во главе с мастерами. Косить приказано по четырнадцать часов в сутки. Возглавят все это дело Саловский с Дичем. Будь здоров.

Вошли Воронин с Тихомировым. Поздоровавшись и усадив вошедших возле своего стола, Ковалев устремил свой взгляд на Тихомирова. Смотрел долго. Тихомиров заерзал на стуле.

— Чего ты так на меня, Сергей Иванович?

— Не узнаю, Николай Александрович.

— Очень изменился? — скривив горькой улыбкой лицо, спросил Тихомиров.

— Нашего брата, Николай Александрович, по делам узнают.

— Не могу я больше, Сергей Иванович, — вспыхнул Тихомиров, — понимаешь — не могу. Монголки лес возить не могут, они дикие, не объезженные; людей не хватает, запчастей к мотовозу нет, паровозом ездить нельзя — дорога на соплях висит. На строителей никакой управы, они сами с усами. Прошу: подбейте дорогу балластом по-настоящему, а они только зубы скалят...

— А ты расскажи, — перебил его Ковалев, — как работают электропилы и трехбарабанные лебедки на трелевке.

— Лебедки на погрузке работают, а на трелевке с ними ничего сделать не можем, не получается. А пилы... Сергей Иванович, — взмолился Тихомиров, — разберись ты сам хорошенько. Таскать за собой по нескольку сот метров кабеля, двоим держаться за одну пилу... электростанция через каждые полчаса портится и чуть не тридцать человек садится в простой... Ты сосчитай, ведь производительность на человека при таком деле получается меньше, чем с лучковой пилой!

— Тяжело, значит, Николай Александрович?

— Тяжело... — выдохнул Тихомиров.

— Тяжелее, чем нам с тобой было одиннадцатого ноября 1941 года между Верхней Уницей и десятым разъездом, когда первая рота нашего батальона полегла полностью?

— Так там же, Сергей Иванович, — отшатнулся на стуле Тихомиров, — совсем другое было. Там...

— А когда вы с остатками бригады Григорьева через Елмозеро на плотах переправлялись, а вас из пулеметов поливали, тебе легче было?

Тихомиров вскочил со стула, словно ужаленный.

— Ты мне не говори про это, Сергей Иванович, — закричал он, — не говори! Про те ужасы напоминать...

— Нет, черт возьми, — встал с кресла Ковалев, — я вправе тебе говорить об этих делах. Что ж ты пришел ко мне о трудностях рассказывать... монголки плохо работают, кабель за собой тяжело таскать, шпалы подштопать некому... Протухать начинаем, как куриные яйца в теплом месте. Не мне тебя учить работать, сам не хуже меня умеешь. Чтобы через неделю все электропилы были задействованы и лебедками лес трелевался! Понял? А вы, — обратился он к управляющему Воронину, — помогите ему запчастями к мотовозам и другим, что нужно.

Настойчиво зазвонил телефон. Беря трубку, Ковалев протянул руку Тихомирову и Воронину. — Все с вами, идите.

Звонил первый заместитель министра иностранных дел республики Тимофей Федорович Вакулькин.

— Слушай, приходи сейчас к нам, дело есть,

— Раньше шести не приду.

— Так уж восьмой час. Иди.

— По какому делу?

— Не телефонный разговор, придешь — узнаешь.

В здании бывшего Карелдрева разместилось Министерство иностранных дел. У Вакулькина большой, хорошо отделанный кабинет.

— Ты у нас числишься в резерве на большую должность в одном из будущих наших посольств, — сразу приступает он к делу. — Мы пока занимаемся учебой. Тебе надлежит два раза в неделю приходить к нам на четырехчасовые занятия.

— Не буду.

— Решение ЦК.

— Нету. Если бы было, мне бы показали.

Вакулькин поднимает трубку, звонит заведующему отделом кадров ЦК Лебедеву.

— Андрей Петрович, Вакулькин говорит, здравствуйте. У меня сидит Ковалев. Не хочет подчиняться вашим указаниям и ходить к нам на занятия... Да, понял. — И обращается к Ковалеву: — Идем в ЦК.

— Ты почему не выполняешь указаний ЦК? — строго спрашивает Лебедев Ковалева. — Дисциплину забыл? Так мы напомним.

— Покажите решение ЦК.

— Решения нет, есть устная договоренность руководства.

— Не буду ходить, некогда.

— Пошли к Сергею Петровичу!

Сергей Петрович Логинов, секретарь ЦК по кадрам, петухом наскакивает на Ковалева.

— Не подчиняться ЦК? Ты думаешь, мы тебя к порядку не сумеем призвать? Ты понимаешь значение этого мероприятия? Ах, не понимаешь? Тем хуже для тебя. Пошли к Геннадию Николаевичу.

У Куприянова все четверо выстроились в шеренгу, словно солдаты. Первый секретарь вышел из-за стола, поздоровался со всеми за руку.

— Ну-с, с чем явились?

Логинов начал горячо докладывать о недисциплинированности Ковалева, о его непослушании и непонимании важности мероприятий, проводимых Министерством иностранных дел республики. Внимательно выслушав, Куприянов вплотную подошел к Ковалеву и негромко, как спрашивают о здоровье, спросил:

— Каждую ли ночь, Сергей Иванович, удается домой спать уходить?

— Почти каждую, Геннадий Николаевич, — бодро ответил Ковалев.

— Идите к себе, работайте, мы тут с товарищами еще поговорим.

«Вот и закончилась моя дипломатическая деятельность», — подумал Ковалев, выходя из ЦК.

Сейчас он будет говорить с райкомами и райсоветами о выводе людей по мобилизации в леспромхозы, потом обзвонит предприятия, спросит, как сегодня работали, будет ругаться, выслушивать и записывать их просьбы. После двух часов ночи начнет разбирать сегодняшнюю почту. Около четырех часов они с Малышевым пойдут домой — закончится рабочий день Ковалева.

Вечером Малышев позвонил Ковалеву:

— У тебя никого нет? Заходи, посидим вместе. Обругал министр с головы до ног.

— Салтыков?

— А кто же еще? Заходи...

Малышев обходится с Ковалевым, как с сыном. Воспитывает его с довоенной поры, когда впервые послал работать директором леспромхоза. Исподволь, без подчеркнутости, натаскивает в житейских делах, в вопросах организации крупного лесозаготовительного хозяйства. Живут они в одном доме, в смежных квартирах. На работу идут и возвращаются всегда вместе. Ни одного важного вопроса они не решают, не посоветовавшись друг с другом.

— Что еще можно придумать? — спрашивает Малышев присевшего на диван Ковалева. — Через три года, то есть к 1950 году, вывозку надо увеличивать до семи с половиной миллионов, а мы с тобой дай бог, если два в этом году вытянем.

— Надо дополнительно доставать людей и лошадей.

— А где достанешь? Из колхозов мобилизовано больше сорока процентов взрослого населения, треть лошадей...

Ковалев рассмеялся.

— Ты чего хохочешь? Тут плакать надо. В колхозах хозяйства тоже начисто разорены, восстанавливать надо.

— Нет, я вспомнил вчерашнюю перекличку у Куприянова.

— Чего там смешного?

— Ребольский секретарь Мефентьев докладывал... району, говорит, план вывозки колхозным транспортом установлен сто пятьдесят кубометров. Выделили для этого одну лошадь. А леспромхоз отдал ее под разъезды уполномоченному ЦК, поэтому выполнение плана по району равно нулю.

Малышев сморщился, махнул рукой. Минуту помолчав, продолжил:

— Из городов мобилизовали пятьсот человек, аппаратам леспромхозов задания по заготовке леса установили... а толку? Обещают вместо увезенных пленных уголовников послать. Как думаешь, выиграем?

— Хрен редьки не слаще. Насмотрелся я на них. Подойдет к сосне, обойдет ее кругом, осмотрит всю сверху донизу, словно белку ищет. Потом похлопает по стволу: «Не бойсь, не трону». И сядет на перекур.

— Значит, опять толку не будет. А что еще придумывать?

— Намечается одна операция, раньше не успел рассказать. Утром приходили товарищи, лес им нужен до зарезу. У них все свое: одежда, обувь, питание. Наше дело — дать лесосеку, инструмент и средства для вывозки.

Глаза Малышева заискрились огоньком. Он вскочил с кресла.

— Ну-ка, ну-ка, что там у тебя, что ж ты молчишь?

— Я исполу предложил. Они заготовляют, трелюют, вывозят к железной дороге МПС. Половина вывезенного — нам.

— А людей сколько?

— До трех тысяч называют.

— Когда договорились оформить договор?

— Дня через три-четыре вернутся. Просили семьдесят процентов, но я сказал, что больше пятидесяти — ни бревна. Поехали к своим хозяевам «добро» получить.

— Пожадничал ты немного, вдруг спугнем...

— Не спугнем. У них безвыходное положение: проговорились, что Госплан фондов не дал.

— Приведи их ко мне, как появятся. А лошадей у них нет?

— Лошадей нет. С этой тысячи, что из Монголии привезли, толку никакого. Маленькие, не объезженные, в снег не идут. Директора лаются, говорят, издевки ради послали.

— Лаяться все умеют, для этого большого ума не надо. А если бы не было сейчас этих малюток, на чем бы вообще возили? A-а, вот то-то и оно. Теперь у нас в плане миллионами уже кубометры исчисляются, на себе не вывезешь. От Сапожкова насчет лошадей что-нибудь слышно?

— Знаешь, Александр Иванович, этот всемогущий Сапожков, я считаю, не что иное, как обыкновенная сволочь. И все его чудеса объясняются очень просто, с лошадьми, во всяком случае.

— Он нам с тобой, Сергей, такие дела делает, каких никто другой не сделал бы. Этого ты отрицать не можешь.

— Согласен. Но ты знаешь, как он их делает? С транспортом сейчас везде плохо. Далеко ли то время, когда в колхозах бабы на себе пахали. А Сапожков получает для нас в разных местах сотни лошадей. Получит партию лошадей и раздаст ее «злачным» организациям на пару недель. За это они его озолотить готовы. Вот и все его «всемогущество».

— Но он и по другим делам...

— Я думаю, метода у него одна: подкуп и жульничество. Ну и нахальство такое, какого не сыщешь. На днях пришла партия лошадей из Вильнюса. Начальник станции подводит меня к последнему вагону и говорит: «Вот этот вагон лично вам адресован». Открыли. Там в одной половине стоит красавица кобыла в серых яблоках, а в другой — трофейная мебель.

— Что ты говоришь? — изумленно воскликнул Малышев.

— Я вагон переотправил в Пяжиевосельгский леспромхоз. А с этим жуликом, Александр Иванович... Я перестану себя уважать, если не посажу его куда следует.

— И правильно сделаешь, — проговорил Малышев. Заложив руки за спину, он опять стал ходить по кабинету,

— Будет ли толк, Сергей, с этих электропил? — снова обратился он к Ковалеву.

— Обязательно будет, Александр Иванович, обязательно.

— Так чего же ты с ними тянешь? Вот и в сегодняшнем разговоре министр меня попрекал, что пилы у нас несколько месяцев без толку валяются.

— У нас Готчиев и Пякконен дают замечательные результаты на электропилах, но распространяем мы их опыт пока еще очень плохо.

— Где они сейчас работают?

— В Кяпписельге и в Лобском.

— Вот и вези туда немедленно лучкистов из всех леспромхозов, пусть переучиваются на электропильщиков. Учти, что все новое не уговорами, а дубиной часто вколачивать надо. Покруче будь в этих делах. С трелевочными тракторами-то что слышно? Что это за штука?

— Наряды на сорок машин с Кировского завода получили уже два месяца назад, но их пока никто в глаза не видел. Не грузят. Говорят, осваивают производство.

Малышев подошел к столу, поднял трубку одного из телефонов и вызвал к себе заместителя начальника отдела материально-технического снабжения Прохорова.

— Ну как, Василий Тихонович, трелевочные трактора КТ-12 хороши, хвалят их директора? Небось лошадей полтыщи заменят на трелевке? — совершенно серьезно спросил Малышев у вошедшего Прохорова.

— Откуда мне знать, Александр Иванович, я их во сне не видел.

Малышев вплотную подошел к снабженцу и беззлобно, будничным голосом спросил:

— Тебе, Василий Тихонович, приходилось хоть раз в жизни смотреть, как зимой на лошадях лес возят? Не дрова для своих нужд, а бревна на государственных лесозаготовках?

— Нет, Александр Иванович, не приходилось.

— Там до пояса в снегу бьются и люди и лошади, даже в самый сильный мороз с людей пот течет, а с лошадей хлопья пены валятся. Как думаешь, с чего бы это?

— Александр Иванович, — прижал обе руки к груди Прохоров, — Сергей Иванович знает, во все концы телеграммы давали, жаловались на завод... не грузят.

— А что, после телеграмм людям и лошадям стало легче на делянке?

— Александр Иванович...

Малышев положил руку на плечо Прохорова.

— Поезжай быстренько на завод, здесь всего четыреста верст, и привези трактора. Понял? Исправь свою ошибку и никогда больше не повторяй. Ты на очень важной работе, Василий Тихонович, помни это.

Прохоров молча выпятился в дверь.

Ковалев знал, как умеет ругать Малышев! Однажды во время войны 1939/40 года Ковалеву крепко досталось от него за непоставку вовремя двадцати четырех тысяч шпал для строительства дороги Петрозаводск — Суоярви. Бегом бежал тогда Ковалев от треста до вокзала, вскочил на площадку товарного вагона и на лютом морозе проехал восемьдесят километров, чтобы скорее попасть в леспромхоз. Четыре шпалорезки леспромхоза работали круглосуточно, не останавливаясь ни на минуту, и четверо суток Ковалев не покидал их, ни разу не заходил к себе на квартиру. «Пятьсот реальных в смену, пятьсот, без этого домой не отпущу», — хрипел он рабочим. К концу недели все двадцать четыре тысячи шпал были отгружены по назначению. «Но как сумеет Прохоров трактора привезти, не представляю», — думал Ковалев, глядя вслед ушедшему снабженцу.

А Малышев, уже забыв про трактора, сел на диван рядом с Ковалевым и проникновенно, с ноткой тревоги в голосе, заговорил:

— Плохо у нас, Сергей, в Южкареллесе, очень плохо. Не тянет Воронин, не получится из него настоящего управляющего. Время сейчас тяжелое, работать надо энергично, продуманно, а он ходит, словно через месяц рожать собрался. Как ты думаешь, кого бы нам на трест поставить?

Ковалев посмотрел Малышеву в глаза. Была в них озабоченность и налет тоски. И тогда Ковалев решительно сказал:

— Отдайте Южкареллес мне.

Малышев отшатнулся от Ковалева, словно ожегся, и впился в него глазами.

— Ты что, Сергей, ты что?

— На время...

— И первым замом и управляющим?

— Да, пока человека хорошего подыщем.

— Но ведь у Южкареллеса не только больше половины министерского плана, но и восстановление всех леспромхозов...

— Вот пускай и руководит им первый заместитель министра.

Малышев обхватил плечи Ковалева своей сильной рукой и, глядя своими карими глазами в его серые глаза, растягивая слова, спросил:

— Ты серьезно это, Сергей?

— Вполне.

— А выдержишь?

Ковалев рассмеялся:

— В 1936 году на практике в Кондопожском мехлесопункте я у Тидена, а потом у Башмачникова на четырех должностях работал: мастером по погрузке, плановиком, статистиком и личным секретарем начальника мехлесопункта. Матрац, свернутый в трубочку, держал у себя за спиной. Разворачивал его тут же у стола часа на два в сутки. Ничего, выдержал. Хотелось в академию с большими деньгами вернуться, эти молодцы мне все четыре жалованья полностью выплачивали. Справлюсь, Александр Иванович, не бойся, и двух зарплат просить не буду.

— Позвоню Куприянову?

— Звони.

Куприянов полностью одобрил предложение и приказал завтра же перевести трест Южкареллес в нижний этаж министерства, выделив там кабинет Ковалеву как раз под его министерским кабинетом.

Положив трубку, Малышев долго сидел за столом в задумчивости. Потом медленно подошел к продолжавшему сидеть на диване Ковалеву и тихо заговорил:

— Счастливый ты человек, Сергей. Молодой, на десять лет моложе меня. И все дороги перед тобой открыты. Смотри, у Куприянова твое предложение даже йоты сомнения не вызвало, уверен, что ты справишься. Да-а, широкие дороги перед тобой открыты, далеко пойти можешь.

— Нет, Александр Иванович, мои дороги за пределы Карелии ни в какую сторону не пойдут. Из Карелии я никогда никуда не уеду.

В дальнейшем жизнь покажет, что Ковалев останется верен своему слову: звали его и в Архангельск, когда ликвидировали Карельский совнархоз, и в Москву, когда восстанавливали министерства. Не поехал.

— Что ж, и здесь работы хватит, — помолчав, продолжил разговор Малышев. — Сядешь в мое кресло, хозяйство вырастет, работать будет над чем.

— Что-то у тебя настроение испортилось, Александр Иванович, не я ли виноват со своим предложением?

— Нет, Сергей, не ты. Я ведь понимаю свое положение. Закончит страна залечивать послевоенные раны, и жизнь зашагает вперед семимильными шагами. А я куда со своими шестью классами? Кому я буду нужен?

Ковалев испугался тона, которым была сказана эта фраза. Тоска, глубокая тоска в ней была и — безысходность.

— Что ты, Александр Иванович, ты еще...

— Не надо, Сережа, не надо. Я человек взрослый. Ты же знаешь, что я работу свою люблю, работать умею. И не сами шесть классов меня тревожат...

— Так что ж ты тогда в хандру...

— Постой, не перебивай. Беспокоит меня то, что из-за этих шести классов живу я не полной жизнью, как полагается нормальному человеку, а только половиной. Понял?

Ковалев отрицательно помотал головой.

— Объясни, пожалуйста.

Малышев нахмурился, помолчал и, уперев взгляд в другой конец кабинета, заговорил:

— Давай я тебе на нашем лесниковском языке объясню. Вот идешь ты по сосновому бору в хороший солнечный день. И видишь красивую могучую сосну. И хоть крона у нее уже начинает округляться, стоит она как богатырь под зеленой шапкой. Подходишь ты к этому дару природы, любовно похлопываешь рукой, осматривая высокий ствол сверху донизу. И вдруг видишь, что с одного боку на нем серая полоса.

— Сухобочина, — невольно вставил Ковалев.

— Да, сухобочина. Может и не гнилая, а здоровая, но сухобочина. Значит, эта сосна живет не всем своим стволом, а только той частью, которая не охвачена сухобочиной. Так и я: живу только материальной стороной жизни, а духовная сторона у меня мертвая, как та самая сухобочина у сосны.

— Но, Александр Иванович, не ты один...

— Подожди, подожди, не перебивай. Я о себе говорю, а не о других. Ты в театрах комедии, драмы и трагедии смотрел?

— Смотрел.

— Оперы и оперетки слушал?

— Слушал.

— Балетом любовался?

— Любовался.

— Без книг жить не можешь?

— Не могу.

— А я этого ничего не смотрел и не слушал. Но не в этом главная беда. Бог с ним, не сумел раньше — сумел бы потом, будем и мы жить по-человечески. Беда заключается в том, Сергей, что не тянет меня ни в оперу, ни на балет, ни за книгу. Потребности не чувствую! Понимаешь ты это или нет?

Он тяжело замотал головой и схватился за нее руками.

— Вот куда привели меня мои шесть классов! Они не дали мне открыть дверь в духовную жизнь, в мир прекрасного, а без него человеческая жизнь — только полжизни.

***

Через несколько дней директор ленинградского Кировского завода, глядя на телеграмму с широкой красной полосой, велел секретарю вызвать парторга, главного инженера и заместителя директора по снабжению и сбыту,

— Вот слушайте, — обратился он к собравшимся, — я вам прочитаю телеграмму. «Высшая правительственная. О вручении уведомить. Ленинград. Кировский завод. Директору. Прошу срочно отгрузить Петрозаводск Минлеспрому Карелии сорок трелевочных тракторов. Прохоров».

Он опустил руку с телеграммой.

— Ну, что скажете?

— Можем отгрузить хоть завтра, — буднично ответил заместитель директора.

— Хоть завтра... — передразнил его директор. — За этим, что ли, я вас звал? Кто такой Прохоров? Вот зачем звал! Всех знаю: Тевосяна, Первухина, Косыгина... Кто Прохоров? Новый? Может, я пропустил что? Вы где-нибудь читали?

Все молча отрицательно покачали головами.

— Значит, — продолжал директор, — он находится в командировке в Петрозаводске и оттуда телеграфирует. Мы им должны трактора? — обратился он к заместителю.

Тот подошел к телефону, куда-то позвонил и ответил директору:

— Сорок штук. Пока не отгружены.

Вошла миловидная женщина-секретарь и сообщила:

— Товарищ Прохоров!

Все встали. В кабинет неторопливой пружинистой походкой входил мужчина средних лет, высокий, плотный, с выхоленным породистым лицом, одетый в дорогой, хорошо отглаженный костюм. С видом, полным достоинства и независимости, он подошел к директору и, протягивая широкую мягкую ладонь, представился:

— Прохоров.

Директор несколько торопливо пожал протянутую руку и начал было представлять своих сослуживцев. Но вошедший, протягивая руку остальным, продолжал называть свою фамилию: «Прохоров, Прохоров». И только подавая руку заместителю директора по снабжению и сбыту, прибавил к своей фамилии «заместитель начальника отдела материально-технического снабжения Минлеспрома Карелии».

Все раскрыли рты. Немую сцену первым нарушил директор. Он взорвался таким смехом, что женщина-секретарь открыла дверь, чтобы посмотреть, что случилось. Директор хохотал безудержно. Он подошел к стоявшему Прохорову и, обнимая его, силился спросить:

— А как же... это тебе удалось... ха-ха-ха!.. ведь высшая правительственная... телеграф... право имеют только...

— Полдня девчат уговаривал, товарищ директор, полдня, поверьте совести, и без толку. Спасибо, начальник УРСа дал коробку шоколадных конфет. Поддались, чертовки.

— Садись, садись, — продолжая смеяться, усаживал Прохорова директор. — А моей секретарше ты как...

— Попросил назвать вам мою фамилию, сказал, что вы знаете, и издали показал копию телеграммы на таком же бланке.

— Ну, это черт знает... — проворчал главный инженер.

— Нет, ты его не ругай, не ругай, — переставая смеяться, вступился за Прохорова директор. — Конечно, не всякий на такую аферу пойдет, но ты скажи, кто теперь может усомниться в том, что Прохорову эти трактора нужны до зарезу. Не-ет, мы еще далеки до того, когда такие снабженцы будут не нужны!

— Товарищи, — взмолился Прохоров, встав со стула и прижав обе ладони к груди, — поверьте, не от хорошей жизни иду на все: люди по грудь в снегу бьются вместе с лошадьми, из последних сил выбиваются. Ведь для вас, для Ленинграда, в первую очередь лес заготовляем...

— Нам фондов на лес Госплан полностью не дает, — перебил Прохорова заместитель директора, — приходится часть самим заготовлять. Карелы нам помогли, дали хорошую делянку на станции Таржеполь.

— Так, милый ты человек, — вскинулся на него директор, — выходит, что мы совсем бессовестные люди. Они нам и лес заготовляют, и делянку для самозаготовок хорошую дали, а мы им кукиш? Фонды по тракторам не отовариваем? Когда отгрузишь?

— Завтра.

— Сам проследи, чтобы все сорок ушли, — уже с металлом в голосе проговорил директор.

Куприянов звонит Малышеву:

— Слушай, ты в этом году сколько дашь по вывозке? Четыре миллиона?

— Не дотянем, Геннадий Николаевич, — виновато отвечает Малышев, — не хватает ни людей, ни лошадей, ни механизмов...

— А через год надо десять давать. Как же ты...

— Семь с половиной, Геннадий Николаевич, пятилеткой так предусмотрено.

— Мы хотим ставить вопрос о передаче тебе лесозаготовительного треста бумажников в Сегеже, леспромхоза Кировской дороги на кочкомской ветке и лесокомбината Главлесосбыта в Пудоже. С ними на пятидесятый год получится десять миллионов. Ты как на это смотришь?

— Я могу только приветствовать, Геннадий Николаевич, но для этого надо просить...

— Подожди, это не все. У тебя сейчас уровень механизации вывозки около двадцати процентов, так?

— Так.

— А по остальным видам работ и того меньше. А в пятидесятом году ты должен все фазы производства механизировать чуть ли не до семидесяти процентов. Это же само не придет, под это надо и механизмов просить уйму и инженерные кадры.

— Да-а, — тяжело вздыхает Малышев, — и все это уже через год...

— Ты не вздыхай, а посади-ка сейчас Ковалева и Досталя, пусть сочиняют проект постановления. Предусмотрите все, что нужно для заготовки в пятидесятом году десяти миллионов кубометров. Рабочих записывайте семейных, и не меньше двадцати тысяч семей. Ссуды на хозяйственное обзаведение тысяч по десять на каждую семью, лошадей просите, сено, механизмы подсчитайте на весь объем работ, записанный в пятилетке, Западно-Карельскую дорогу учтите... В общем поработайте над этим документом хорошенько. Мы с тобой вместе в Москву с ним поедем.

— Понял, Геннадий Николаевич, — бодро отвечает Малышев.

В большом кабинете члена бюро Совета Министров СССР по лесной, бумажной и деревообрабатывающей промышленности Воронова, справа от двери, стоит солидный письменный стол с приставленными к нему маленьким столиком и двумя мягкими креслами. Прямо от двери, вдоль окон, — длинный стол для заседаний, обитый зеленым сукном. По обеим сторонам стола расставлены стулья, обтянутые кожей.

В торце этого стола сидит хозяин кабинета, Иван Емельянович Воронов. Сбоку, слева от него, — первый секретарь ЦК Компартии Карело-Финской республики Куприянов, министр лесной промышленности Малышев и главный инженер этого министерства Досталь.

Воронов — человек лет сорока, с умными глазами, чуть повыше среднего роста, с залысинами и редеющими волосами, начинающий слегка полнеть. Облокотившись о стол и положив голову на ладони, он внимательно читает какую-то бумагу. Закончив читать, поднимает глаза на присутствующих. Смотрит бесстрастно, словно хочет сказать что-то будничное. Сторонний наблюдатель понял бы сразу, что прочитанное не произвело на него впечатления. Вдруг глаза Воронова загораются веселым огоньком, на лице появляется подобие улыбки.

— Интересные вы люди — карелы, — и он расцветает в улыбке. — Со мной в академии целая группа училась из Карелии. Многих помню: Руликова, Кеттунена, Саксмана... Замечательные лыжники были, Ковалев учился... он ведь у вас сейчас работает... — Воронов делает паузу, что-то вспоминая. — Да-a, хорошее было время...

Постепенно лицо Воронова снова становится серьезным, он несколько секунд молчит, затем возвращается к начатому:

— Интересные, говорю, вы люди. Понаписали просьб на четырех страницах, а подо что просите — ни слова. Кто ж такие бумаги по Москве носит?

— Иван Емельянович, мы собираемся наращивать объемы заготовок до десяти миллионов кубометров... — бодро начинает Досталь.

Воронов бросает в сторону Досталя неприязненный взгляд, перехватив который, главный инженер немедленно умолкает.

— Подо что просишь? — снова обращается Воронов к Куприянову, словно и не слышал реплики Досталя.

— Иван Емельянович, — солидно начинает говорить Куприянов, — до войны у нас было две лесозаготовительные организации: леспромхозы Наркомлеса СССР и Белбалткомбинат Наркомата внутренних дел. В целом по республике заготовлялось 9600 тысяч кубометров. Белбалткомбинат эвакуирован на восток, а предприятия Наркомлеса начисто разрушены войной. Сейчас в республике один основной заготовитель...

— Известные истины, — нетерпеливо перебил его Воронов, — кто не знает, что в Карелии была война... слава богу, уж три года как кончилась.

— Про войну в Карелии, может, и известно, а про лесные дела, я уверен, вы не все знаете.

Воронов недоверчиво посмотрел на Куприянова, но промолчал. Куприянов продолжал:

— Наркомлес до войны заготовлял в республике немногим больше четырех миллионов кубометров. Сейчас же мы ставим перед собой задачу: силами этих предприятий (Наркомлеса, я имею в виду) заготовлять ежегодно по десять миллионов кубометров. Вот для этого мы и приехали...

Воронов, поморщившись, пальцами обеих рук потирал залысины и молчал. Наконец он с улыбкой посмотрел на Куприянова и произнес:

— Не то, совсем не то, Геннадий Николаевич. Я считал, ты шире думаешь, размашистее.

— Мало? Ведь для этого по Наркомлесу на территории республики надо больше чем удвоить заготовки против довоенных объемов...

Воронов встал.

— Давай я сяду рядом с тобой, Геннадий Николаевич. Малышев, пересядь на другой стул. — И Воронов уселся рядом с Куприяновым.

— Чуть не вся европейская часть государства, — проникновенно заговорил он, — лежит в развалинах. Разрушены сотни городов, несметное количество сел, десятки тысяч предприятий. Страна принялась за восстановление. Но нужен материал. И в первую очередь — лес!

— Так мы же даем...

— Что даем? Каких-то несчастных три-четыре миллиона кубов, а просите под них двадцать тысяч рабочих, две тысячи лошадей, сено и черт его знает что. Даже четыреста километров железной дороги широкой колеи по своим скалам и болотам просите проложить...

— Но освоить леса западной Карелии можно только...

— Подожди. Никто вам ничего не даст, пойми. Сейчас никого тремя миллионами не убедишь. Восстанавливают энергетику, металлургию, угольную промышленность, машиностроение, оборонные предприятия. Вот чем сейчас заняты и в Госплане, и в других ведомствах. Ваши просьбы рассматривать не будут, некогда.

— Ну, это мы еще посмотрим. Как это рассматривать не будут? — возразил Куприянов. — Сам говоришь, лес всем нужен до зарезу.

— Все правильно, — хлопнул ладонью по столу Воронов, — но заход нужен не такой, нужна вовсе другая метода решения вопроса.

— Какая?

— Нужен небольшой документ за подписью самого...

— Товарища Сталина? — дуэтом спросили Куприянов и Досталь. Карие глаза Малышева впились в Воронова так, словно ставить эту подпись или не ставить — решалось сию минуту.

— Только так, — подтвердил Воронов. — Малышев, — обратился он к министру, — сколько в Карелии можно заготовлять леса?

— По пятилетнему плану предусматривалось в сорок втором году — до семнадцати миллионов кубометров, — бодро доложил Малышев.

— Ну, семнадцать, двадцать... — вяло проговорил Воронов и, помолчав несколько секунд, решительным тоном продолжил: — Вот, сочините коротенький документ, обязывающий Минлеспром СССР, Совет Министров и ЦК КП(б) Карело-Финской ССР довести объем заготовок леса в Карелии до двадцати миллионов кубометров в год. Я вам гарантирую подпись хозяина под таким документом. А тогда перед вами распахнутся двери всех министерств, и Госплана, и самого Совета Министров Союза.

Представители Карелии ошалело смотрели на Воронова.

Через несколько дней вернулся из Москвы Малышев. Войдя широким шагом в кабинет Ковалева, он положил на стол небольшую, в пол-листа, мелованную бумагу.

— Ну-ка, Сергей, прочитай, что здесь написано! — весело заявил он, широко улыбаясь. — Что ты на это скажешь?

Это было короткое распоряжение за подписью Сталина об увеличении заготовок леса в Карелии до двадцати миллионов кубометров.

Суть распоряжения не сразу дошла до сознания Ковалева. Он читал бумагу, потом несколько секунд бездумно смотрел на нее, снова читал, потом ему почему-то захотелось на ощупь оценить качество бумаги. Наконец, сжав виски, он просительно посмотрел на Малышева.

— Александр Иванович, голубчик, присядь, дай мне хорошенько вчитаться. — И снова уткнулся в несколько строчек распоряжения.

До сих пор Ковалеву приходилось иметь дело с десятками, сотнями тысяч кубометров; он стал заместителем наркома, когда Наркомат давал около миллиона кубов в год. А сейчас лежит перед ним этот документ...

Грандиозность предстоящего дела в несколько минут полонила беспокойную душу Ковалева-лесоруба.

Он круто поднялся с кресла, сделал несколько шагов по кабинету и, обняв Малышева за плечи, заговорил с воодушевлением:

— Эх, Александр Иванович, какие мы с тобой дела развернем! Вся Карелия наша преобразится. Построим десятки, а может, и сотни новых поселков, да не каких-нибудь, а со школами, больницами, клубами, с магазинами... Да что говорить! Будет в республике свое электричество, кино... — он снова забегал по кабинету. — Население увеличится, раздвинутся наши города... Дорог сколько понастроим! И Западно-Карельскую железную, без нее нам не обойтись. Будет дорога — оживится вся западная часть.

— Успокойся, сядь, — прервал Малышев. — Ты мне вот что скажи: сегодня с утра в Госплане республики было совещание. Работники и Госплана и Совета Министров считают, что в Карелии больше четырнадцати с половиной миллионов кубометров рубить нельзя, что, вырубая по двадцать, мы подорвем сырьевую базу и Карелия останется без леса. Это как?

Ковалев задумался. Он знал, что расчетная лесосека в республике немногим превышает четырнадцать миллионов кубов. Но знали об этом и в Москве. Тем не менее товарищ Сталин подписал распоряжение о доведении объема заготовок до двадцати миллионов. Значит, этого требуют интересы государства.

— Здесь же не сказано, Александр Иванович, что мы должны все время рубить по двадцать миллионов в год?

Не сказано. Стране нужен лес сейчас, нужен до зарезу. Страна залечивает раны, нанесенные войной. Вот и решило правительство пойти на временный переруб наших лесов. Подорвем ли базу? Если рубить по двадцать миллионов все время — лес вырубим лет за пятьдесят; если же достигнем двадцати миллионов через несколько лет, а потом, продержавшись недолго на этом уровне, снизим рубки до расчетной лесосеки — дело обернется совсем иначе, лесу хватит надолго.

Оба знали, что почти ничего не делается по лесовосстановлению, расчистке и мелиорации лесов. Производительность лесов в Финляндии была почти в два раза выше нашей.

— Представь себе, — сказал Ковалев, — что мы обеспечим производительность карельских лесов на уровне Финляндии. Тогда мы могли бы спокойно рубить по двадцать миллионов кубов в год. Без оглядки.

— Так какого же черта наши лесохозяйственники... — вспыхнул Малышев.

— Ничего не делают, хочешь сказать? Вот сейчас, Александр Иванович, я считаю, надо их заставить разработать коренные меры по лесовосстановлению и включить предложения в проект постановления Совета Министров СССР, который нам, очевидно, надо готовить во исполнение распоряжения товарища Сталина.

— Обязательно, — согласился Малышев. Потом он ухватился за подбородок и замолчал. Ковалев, отлично знавший своего министра, понял, что Малышева еще что-то тревожит. Мешать ему думать в таких случаях нельзя...

В плохо освещенном коридоре министерства Ковалева кто-то схватил за руку.

— Гражданин начальник, жалоба...

Ковалев бегло взглянул на человека. Тот был весь в лохмотьях. Лицо плохо просматривалось в сумерках.

— А ну, пошли со мной!

Войдя в светлый кабинет и на ходу указав на стул возле двери, Ковалев быстро прошел к себе за стол, посмотрел на посетителя, успевшего уже сесть, и... рассмеялся. Перед ним была копия Мустафы из фильма «Путевка в жизнь». Точная копия, только пришедший был старше. Опухшее лицо и довольно толстая шея черны от грязи.

На ватной фуфайке и таких же штанах не было места, откуда бы не торчала вата. Из узких щелочек под нависшим лбом на Ковалева смотрели колючие глаза. Руки с толстыми пальцами, лежавшие на коленях, по цвету почти не отличались от фуфайки и брюк. Наверняка вчерашний мелкий вор, «вшивая мелочь», как называли таких «солидные» уголовники в лагерях.

— Так на кого жалоба? — весело спросил Ковалев.

— На директора Деревянского леспромхоза.

— Чем он тебя обидел?

— Использует не по специальности, заставляет бревна грузить.

Ковалев едва сдерживает смех, ему даже не хочется сразу кончать этот веселый разговор.

— А специальность у тебя какая?

— Ражасёр.

— Режиссер, значит, — не в силах удержать улыбку, поправляет Ковалев. — Какой же ты режиссер?

— Киноражасер.

— Где ты учился, что кончал?

— Киноинститут. В Москве, на Красной площади.

— И какие фильмы пришлось ставить?

— «Броненосец „Потемкин”», «Путевка в жизнь», «Чапаев», — не моргнув глазом, отвечает «режиссер».

Ковалев снимает трубку и звонит в Южкареллес — это в нижнем этаже здания министерства.

— У вас там Тихомиров должен быть, найдите его — и ко мне, быстро.

Буквально через минуту в кабинет входит директор Деревянского леспромхоза и, закрывая за собой дверь, натыкается глазами на жалобщика.

— Ага! — вскрикивает он и тут же хватает оборвыша за шиворот. — Вот ты где! Мы его по всему району разыскиваем, а он в вашем кабинете сидит!

— Он жалуется на тебя, используешь не по специальности.

— Пусть сначала ответит за обворованный ларек, а потом идет на меня жаловаться. Можно я его?..

— Забирай, для этого и звал.

И директор уводит «ражасера», а Ковалев глубоко задумывается.

С кем работать, с кем поднимать и развивать хозяйство до двадцати миллионов? В сорок четвертом году привезли пятнадцать тысяч пленных немцев. А что в них толку? Разорять чужое хозяйство они мастера, а восстанавливать... тошно было смотреть. Потом немцев увезли. Привезли уголовников. С ними Ковалеву приходилось работать еще до войны. Не работа, а так, не бей лежачего. Эти не вспотеют. Через пару лет избавились и от этого счастья.

Свои, карельские, колхозы чуть не начисто лишили кадров. Большинство мужиков теперь в лесу работают. ЦК и Совмин республики видят это, но относятся с пониманием. Колхозам сущая беда, зато в лесу создалось ядро настоящих лесорубов, толковых, работящих, добросовестных. Но — мало! И все равно приходится заниматься вербовкой (вербуют в Белоруссии), к сожалению, вербовщики работают недобросовестно. Вот и появляются такие «ражасеры», и немало.

Ковалев вызывает заместителя начальника отдела кадров.

— Бондаренко, что у тебя там в Белоруссии делается?

— Плохо, Сергей Иванович. Не одни мы там, в десятки областей вербуют. А вербовщики одни и те же на всех.

— А что сделать, чтобы к нам шли в первую очередь?

— Да как вам сказать, — мнется Бондаренко, — с транспортом у них плохо. Районный уполномоченный по оргнабору ездит по району на попутных лошадях, а то и пешком ходит. Жди от него работы...

— Велосипеды?

— Какие велосипеды? — недоуменно спрашивает Бондаренко.

— В скольких районах для нас вербуют?

— В двадцати.

— Вот и подсунуть всем двадцати районным уполномоченным наши карельские велосипеды. Пусть помнят, на чьем транспорте ездят.

Бондаренко расцвел в улыбке.

— Конечно, Сергей Иванович! Но ведь двадцать велосипедов...

— Черт возьми, это не я, а ты должен соображать и ставить такие вопросы. Пиши адреса, я дам указание о немедленной отгрузке.

Не только с рабочими плохо. Некому руководить леспромхозами, лесопунктами, мастерскими участками. Война не разбирается, кто ты, руководящий или просто лесоруб. Теперь радуешься каждому мало-мальски грамотному человеку...

Управляющему сплавным трестом Николаю Ивановичу Прокофьеву показался подозрительным главный инженер Пудожской сплавной конторы, приехавший в Карелию по путевке Наркомлеса СССР. Свои подозрения Прокофьев высказал Ковалеву. Усталый, задерганный — дело было в четвертом часу ночи, — Ковалев накинулся на управляющего:

— Последний раз говорю: не перестанешь придираться к дипломированным инженерам — самого к чертовой матери прогоним. Понял?

А потом выяснилось, что этот «дипломированный» — бандит, на него объявлен всесоюзный розыск... Такая же история получилась и с Сикерко, главным механиком Беломорско-Сегозерской сплавконторы.

А Каспийцев? Как-то входит начальник отдела кадров: «Ну, Сергей Иванович, директора нашел — во! — и показывает большой палец. — На груди — полный иконостас. Штук десять орденов, тьма медалей. Лесник, говорит, у нас когда-то работал». — «Тащи скорее».

Вошел мужчина лет сорока пяти, высокий, широкоплечий, с выхоленными усами и легкой проседью в темных волосах. Обмундирование офицерское, орденов — без счета.

— Григорий Федотович, ты ли? Вот уж кого больше не чаял в жизни увидеть! — кинулся к вошедшему Ковалев.

Обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Садись, рассказывай, — попросил Ковалев.

Он знал Каспийцева с тридцатого года. Это была правая рука Мурмилло, тогдашнего директора Ковдского леспромхоза. Того самого Мурмилло, который на телеграмму обкома партии с требованием предоставить на два месяца комнату уполномоченному, посланному к нему на лесозаготовки, ответил по телеграфу: «Квартиры не дам точка Мурмилло точка». Потом Мурмилло был директором в Олонце, а Каспийцев в это время командовал Коверским лесопунктом.

Была у Каспийцева одна примечательная черта: бездонные, чистые, как утренняя роса, голубые, словно безоблачное летнее небо, детски наивные глаза. С такими глазами только в раю жить, а не на лесозаготовках работать. В эти-то глаза и смотрел сейчас восторженно и несколько встревоженно Ковалев.

— Рассказывай, пожалуйста, — повторил он просьбу.

— Воевал, видишь, — солидно начал Каспийцев, многозначительно проведя рукой по орденам, — потом осел в Западной Украине. Женился, с женой и сюда приехал.

Работал директором леспромхоза. Жил... как сыр в масле катался. У тестя с тещей свой дом, большущий сад, огород, фрукты, овощи... Меня называли «пан директор». У них только так.

— Так что ж ты сюда от такого житья?

— Потянуло. Понимаешь, Сергей Иванович, потянуло. Сил никаких нет, так потянуло. Переругался и с тестем и с тещей, послал их к чертовой матери, жену в охапку — и сюда. Не могу там, не привык. Вот, смотри мои документы и дай мне леспромхоз, от которого настоящим лесом, а не бирюльками пахнет.

Документы были в полном порядке.

— Ты меня, Сергей Иванович, — попросил Каспийцев, как только Ковалев вернул документы, — ты меня в самую дыру отправь. Есть ведь, наверно, такие леспромхозы? Знаешь, куда сам черт работать идти не желает.

Ковалева смутила такая просьба. С Западной Украины — в дыру? Странное рвение. Он искоса посмотрел на Каспийцева... Но эти глаза... они не оставляли сомнений.

— Руки чешутся по хорошей работе. Всю войну ждал настоящего дела. Посылай, не сомневайся.

И был послан Каспийцев в Поросозерский леспромхоз, в котором тогда только начинали разворачиваться дела. Прошло несколько месяцев. Одна за другой сгорели конторы во всех трех лесопунктах. Начисто сгорели, ничего не осталось. Главбух министерства В. Г. Григорьев, выезжавший на третий пожар, нашел на снегу возле сгоревшей конторы ведомость на выплату зарплаты на шестнадцать тысяч рублей. Он привез эту ведомость и отдал Ковалеву. Все росписи в получении денег были сделаны вечным пером, зелеными чернилами. Ковалев вспомнил, что видел у Каспийцева трофейную авторучку с золотым пером. И чернила... Заявление о приеме на работу Каспийцев писал такими же.

С вызванным через день Каспийцевым у Ковалева состоялся такой разговор:

— Гриша, у тебя деньги с собой есть?

— Есть немного, а что?

— Тогда садись за стол и пиши расписку на мое имя. Пиши, что обязуешься завтра вернуть в кассу Поросозерского леспромхоза взятые тобой взаимообразно шестнадцать тысяч рублей.

— Какие шестнадцать, что ты, Сергей Иванович?

Ковалев показал ведомость, привезенную с пожара.

Каспийцев, словно желая посмотреть поближе, протянул за ней руку.

— Не надо, Гриша, — спокойно проговорил Ковалев, — мы с тобой друзья не сегодняшние. И ручка твоя, и чернила твои, и рука твоя. Только расписывался ты попеременно, то левой, то правой.

— Но ведь это же... — попытался возмутиться Каспийцев.

— Не надо, Гриша. Ты умный человек, умнее и хитрее меня оказался. Вернее сказать, не ты, а глаза твои детские. Ну, да ладно, вперед мне наука, в жизни и это пригодится. У меня, Гриша, нет никаких доказательств, что все сто тридцать тысяч, сгоревших в этих конторах, находятся у тебя в кармане. Я их у тебя и не прошу. А эти отдай.

— Сергей Иванович, честное слово...

Ковалев рассмеялся.

— Не креститься ли собираешься, Гриша?

— А что? Перекрещусь...

Ковалев вышел из-за стола. Глаза стали злые. Каспийцев это видел.

«Обмануть его? — думал Ковалев. — Хорошо ли это? Но ведь он в глаза обманывает меня. И не одного меня...»

— Хватит дурака валять! Садись и пиши расписку, мне некогда. А нет — сейчас вызову милицию, и тогда будем говорить о ста тридцати. Будем искать концы. — И, сбавив тон, заговорил снова спокойно: — Отдай эти шестнадцать тысяч — и улепетывай от меня к чертям собачьим. Мне от тебя больше ничего не надо. Пиши.

Каспийцев сел в кресло Ковалева, взял ручку и обмакнул в чернильницу.

— Нет, Гриша, пиши своей авторучкой.

— Дома оставил, этой напишу.

— Хочешь, в карман полушубка залезу? Авторучка у тебя в кармане.

Каспийцев вынул авторучку. Немного подумав, положил ее на стол.

— Не буду писать, посадишь.

— Последний раз говорю: не будешь — посажу, напишешь — отдай деньги в кассу и уезжай к чертовой матери! Да завтра чтобы вместе с главбухом были у телефона, мне нужно его подтверждение, что деньги в кассу отданы.

На второй день вечером Каспийцев с главбухом сообщили, что деньги в кассу леспромхоза возвращены. Ковалев позвонил в Спасскую Губу секретарю райкома Ксенофонтову, рассказал ему все и посоветовал сегодня же выехать в леспромхоз, под видом отчета привезти Каспийцева на бюро, исключить из партии и тут же арестовать. Так все и было сделано.

Чистые голубые глаза обошлись в сто с лишним тысяч рублей...

***

С полным правом Карелия может гордиться кадрами своих лесозаготовителей. Уцелели оставленные в тылу такие замечательные директора леспромхозов, как Пахомов, Курочкин, Глазов, Мамонтов; отозваны с фронта и вернулись после войны Дружинин, Тихомиров, Ефимов, Лебедев, Флюгрант, Брагин, Николаев и многие другие. С такими людьми можно решать любые задачи. Но их мало, чтобы поднять огромное хозяйство на двадцать миллионов кубов. Мало — приходится брать случайных людей.

Кадры постоянных рабочих лесных предприятий Карелии известны по всему Союзу. Кто не знает таких, как Готчиев, Пякконен, Вуорила, Мокеев? Их тысячи. Но и этого мало, приходится постоянно завозить, вербовать, вербовать...

В Москве заменили руководство Министерством лесной промышленности Союза ССР. Новый министр всю отрасль поднимал на дыбы. Все старое, сложившееся в лесопромышленном хозяйстве в течение десятков и даже сотен лет, безжалостно выбрасывалось на свалку. Умный, решительный, целеустремленный человек, не знавший никакой устали и не дававший покоя подчиненным, ставил хозяйство на принципиально новые рельсы.

Прекратилось строительство лесозаготовительных предприятий «на глазок», по наитию старых лесопромышленников, — теперь строили только по проектам; запретили строить бараки, вместо них специальные цехи лесозаводов выпускали стандартные щитовые дома; вместо лучковой пилы и лошади на лесосеку потоком пошли электропилы, трелевочные тракторы, автомашины и паровозы. Старые кадры руководителей с четырех- и семиклассным образованием (новый министр называл их «ваньками») заменялись людьми с высшим специальным образованием.

Даже само здание министерства было отделано совершенно заново. Казалось, новый министр хочет подчеркнуть: все прежнее для него неприемлемо.

Вот он сидит за столом в кабинете и собственноручно распределяет по лесопромышленным организациям узкоколейные рельсы. Дойдя до строчки «Минлеспром К-ФССР», министр ненадолго задумывается. Потом нажимает кнопку звонка и бросает появившейся в дверях женщине: «Росса ко мне!»

Секретарь министра звонит главному инженеру производственного управления: «Лев Владимирович, к министру!»

В приемной министра Росс увидел сидящего на диване Малышева.

— A-а, Александр Иванович, здорово! Чего сидишь?

— Да вот жду приема, да Нина Фроловна не пускает: занят, говорит.

— Посиди, я ему о тебе напомню.

— Слушай, Росс, — обратился министр к вошедшему в кабинет главному инженеру, — ты ведь в Карелии работал. Сколько, по-твоему, им надо узкоколейных рельсов?

— Когда я там работал, Георгий Михайлович, об этих вещах помину не было. Да зачем гадать, в вашей приемной сидит Малышев.

— Позови, — буркнул министр.

Он мельком взглянул в лицо вошедшего Малышева и, не вставая с кресла, словно нехотя сунул свою мягкую, выхоленную ладонь в большую руку бывшего каменщика.

— Малышев, сколько вам нужно узкоколейных рельсов?

— На будущий год, Георгий Михайлович? — несколько растерянно спросил Малышев.

— Сейчас сколько нужно? — чуть повысив тон, переспросил министр.

Александр Иванович не был готов ответить.

— Георгий Михайлович, — схватившись по обыкновению за подбородок, обратился он к министру, — разрешите, и позвоню в Петрозаводск. Это — одна минута...

— Вы кто такой? — вскинул глаза на Малышева министр. — Вы что кончали?

— Шесть классов только, Георгий Михайлович, — тихо ответил Малышев.

Министр медленно поднялся с кресла, не скрывая брезгливого выражения лица, осмотрел стоявшего перед ним Александра Ивановича с головы до ног, быстро сел обратно и крутнулся в вертящемся кресле в противоположную сторону. Он заговорил с Россом на какую-то тему, не имеющую к распределению рельсов никакого касательства. Казалось, о присутствии в кабинете министра одной из союзных республик он забыл.

Александр Иванович был совершенно шокирован всем происшедшим. Прежний министр относился к нему очень хорошо, принимал всегда по-товарищески. А сейчас... Но вопросы-то, с которыми он приехал, надо решать. Он неловко переступил с ноги на ногу и обратился к министру:

— Георгий Михайлович, у меня вопросы...

— Кто вам, Малышев, разрешил выезд из Петрозаводска в Москву? — резко прервал его министр.

— Я приехал с первым секретарем нашего ЦК, у меня целый ряд...

— Ах, с первым секретарем... так вы к нему и идите. У меня с вами все!

Когда Александр Иванович был уже у двери, министр крикнул ему вслед:

— Учтите, Малышев, мне не нужны работники, не знающие, что такое дисциплина.

Несколько раз союзным министром ставился вопрос о замене Малышева, но ЦК Компартии Карелии согласия не давал. В январе 1950 года уехал секретарь ЦК Куприянов, и через несколько дней Ковалев получил телеграмму от министра Союза, в которой говорилось: решением руководящих органов Малышев отстраняется от занимаемой должности, и Ковалев до приезда нового министра должен принять дела. Вскоре место Малышева занял толковый, уже немолодой инженер Школьников, работавший до этого начальником крупного лесозаготовительного главка. Но работал он в крае, где лесозаготовки были делом далеко не первостепенной важности. И работалось там спокойно. А в Карелии лесом занимались все: ЦК, Совмин, все министерства и ведомства, райкомы и райсоветы, органы контролирующие и юридические. И повседневно. Помощь лесозаготовители получали огромную, но и нервотрепку приходилось переносить такую, какая была по плечу далеко не каждому.

Через два года Школьникова перевели на работу в институт. Вместо него назначили Новикова. Это был грамотный, спокойный, добродушный человек. Но он проработал ровно девять месяцев... Хозяйством стал руководить Ковалев.

Январской ночью 1955 года едет Ковалев на «козлике» из леспромхоза домой. Дорога совершенно забита снегом, на открытых местах не видно даже колеи — замело. Свистит и завывает беспросветная метель. Только изредка фарам удается выхватить из снежного месива несколько деревьев у дороги. Иногда машину начинает толкать во все стороны. Но шофер ведет ее спокойно, уверенно, молча. В этом хозяйстве шоферы работают десятилетиями. Они давно отучились отличать день от ночи, плохую погоду от хорошей. И с ненужными разговорами к «хозяину» не лезут.

Настроение у Ковалева совсем плохое. В лесу он увидел такое, чего не видел никогда в жизни. Снег так глубок, что трактора не могут заехать на лесосеку. Садятся поддоном картера на снег, а гусеницы вертятся в снегу, не доставая до твердой земли. Трактористы и сцепщики вынуждены, утопая по грудь в снегу, тащить грузовой трос на себе, цеплять его за стоящее дерево и, наматывая на лебедку, затаскивать трелевочный трактор на лесосеку. Производительность — меньше половины обычной, люди вымотаны до крайности.

Лошади — по брюхо в снегу, ногами не достают до земли. Воз они вытаскивают из лесосеки рывками, прыгая, точно зайцы. Пена с коней валит хлопьями. Трелевщики в полном отчаянии: с первого января одиннадцать суток непрерывно шел снег, а теперь уже третьи сутки метет пурга.

Образованный человек живет сложной духовной, интеллектуальной жизнью. У хозяйственников же, типа Ковалева, в голове в основном цифры и мысли о взаимоотношениях с людьми. Они почти не бывают в театрах и кино, мало общаются с людьми в семейной обстановке, информацию черпают исключительно из газет и на всевозможных совещаниях, книги читают только урывками.

Вот и сейчас у Ковалева в голове вертятся ряды чисел, цифры, цифры и цифры. У него неплохая память, это отмечают многие. Он помнит не только планы и их исполнение по предприятиям, но и массу другой информации.

Толчки и дергание машины, рев мотора, когда «козлик» выползает из сугроба, свист и завывание пурги не мешают думать. Все это давно стало привычным, будничным. Ковалев напряженно подсчитывает, как может закончиться первый квартал. Если в феврале и марте сложатся идеальные условия для работы, все равно дела поправить не удастся. Чудес на свете не бывает, снега в лесу до конца зимы не убавится. Значит, счет надо вести исходя из сегодняшней обстановки.

И он считает. Чем дальше счет, тем страшнее. Недодача в первом квартале может составить миллион кубометров.

А что за это причитается? Отстранение от должности и строгий выговор в партийную карточку. Как минимум.

Ковалев горько улыбается. Разве в этом дело? Никогда он этого не боялся, готов ехать работать в леспромхоз в любой день, благо специальности никто отобрать у него не может. Его страшит другое. Десять лет как стихла война. В прошлом году в Сочи познакомился он в санатории с председателем райсовета с Орловщины — там родилась его мать. «Как у вас там живут?» — с живейшим интересом спросил Ковалев председателя. «Плохо живем, никак из землянок не вылезем». — «То есть как — из землянок? Неужели десять лет в землянках живете?» — «Живем. У нас на Орловщине бои были ужасные, все поразорили, а отстраивать нечем». — «Стройматериалов нет?» — «Стены-то в селах слепили бы быстро, крыши соломой покрыть можно, а вот стропила сделать не из чего, леса нет». — «И поэтому — в землянках?» — с чувством горечи, недоверия к рассказчику и, подспудно, своей вины переспросил Ковалев. «Только поэтому», — спокойно ответил председатель.

Вспомнил тогда Ковалев, как в 1921 году после пожара, когда семья их оказалась в безвыходном положении, забрала мать детей и уехала к себе на родину, на Орловщину. Приехали — а там голод. Днем в церковной ограде поп по нескольку гробов оптом отпевает.

Но не одно это осталось в его детской памяти. Многолюдные села, дома, окруженные фруктовыми деревьями, пасеки, где его кормили медом, бескрайние поля черной земли, большой (по тамошним понятиям) дубовый лес, огромный фруктовый сад... Это родина его предков.

И теперь там люди живут в землянках потому, что лесорубы мало дают государству. Мало, мало.

Через несколько дней после приезда Ковалева из Сочи домой председателю райсовета пошла телеграмма: «Ваш адрес на станцию Зелегощ отгружено пять вагонов бревен для поделки стропил».

Пришел ответ: «Областное руководство реквизировало все пять вагонов зпт говорят зпт других местах нужнее».

Долго сидел над этим ответом Ковалев. И надо же было именно в этот момент войти начальнику планового отдела. Улыбочка до ушей: «Поздравляю, Сергей Иванович, квартальный план выполнили на сто два процента...»

Словно ужаленный вскочил Ковалев с кресла.

«Да иди ты со своими процентами, — заорал он, комкая обеими руками положенную перед ним сводку, — знаешь куда? Нужны они мне, как... Лес нужен, а не твои дурацкие сто процентов, понял? Много лесу! Надо, чтобы все предприятия работали изо всех сил, день и ночь, круглосуточно...»

И вот теперь, в первом квартале этого года, Ковалев недодаст государству больше миллиона кубометров. И придумать он ничего не может. Пурга лютует две недели подряд. Лютует... Но люди все еще живут в землянках. Скажи им про пургу — легче им станет?

Вернувшись из командировки, Ковалев утром собрал у себя в кабинете всех сотрудников аппарата и рассказал об увиденном в лесу, о возможной недодаче минимум миллиона кубометров. Любит он свой аппарат и гордится им. Таким специалистам, как Коновалов, Котельников, Попов, Умнов, Преображенский, Печерин, Демешин, Медведев, Мильчук, Ерохин, Юшкевич, Пименов, Сумароков, — цены нет. Они посвятили себя делу целиком. Отлично знают работу, трудятся, совершенно не считаясь со временем...

— Что будем делать?

Любимый метод работы Ковалева: собрать людей, затеять спор и, отойдя в сторону, слушать, что будут говорить подчиненные. Так было и сейчас. Посыпались предложения одних, тут же отвергаемые другими. Кричать разрешалось хоть всем сразу. Страсти накалялись. Через несколько минут в кабинете было словно на восточном базаре.

— Надо просить дополнительно трактора и автомашины!

— Господи, какой он умный! Кто тебе их даст?

— А если и дадут — людей не хватит!

— Мобилизовать с лесозаводов и бумкомбинатов...

— И из других предприятий и организаций!

— Хватит мобилизаций, всю жизнь на этом не продержимся.

— Уполномоченных послать во все леспромхозы...

— Проснулся, они там уже с третьего января сидят, директорам работать мешают.

Ковалев молча и спокойно слушал. Все было не то, не проклевывалась нужная идея. Наконец поднялся начальник планового отдела Степан Петрович Ерохин и попросил Ковалева угомонить спорщиков.

— У меня есть предложение, — заявил он. — Во многих леспромхозах шоферы работают по двенадцать часов, передают машину один другому, не заглушая мотора. (Ковалев заулыбался и спрятал лицо в ладони. Это он начал исподволь распространять довоенный опыт трактористов, работавших по двенадцать часов с оплатой по восьмичасовой норме.) Почему бы это не сделать общим правилом? А во-вторых: нельзя ли организовать трелевку тракторами ночью и чтобы трактористы тоже передавали трактора, не заглушая мотора?

Поднялся невообразимый гвалт,

— Спросонья он, не выспался!

— Где это ты слышал, чтобы ночью трелевали?

— Он в лесу десять лет не был, думает, что там освещение, как в парке культуры и отдыха.

Ковалев уже ходил по кабинету, сосредоточенно грызя палец. Изюмина найдена! Уже есть над чем думать!

Встав на свое место за столом, он подытожил результаты совещания.

— Стоп! Прошу прекратить галдеж! Решаем так: производственный отдел обзвонит всех и посоветует распространять опыт шоферов, работающих по двенадцать часов с оплатой по восьмичасовой норме. Приказов издавать по этому поводу нельзя. А насчет трелевки в ночное время — я сам поеду в Маленьгу и попробую там все организовать.

— Почему в Маленьгу?

— Там у нас самый умный главный инженер, Ерминингельд Александрович Васильев. Если уж с ним не сумеем сделать, значит, нечего с этой идеей и возиться.

— А как ночью будете валить лес?

— Никак. Днем повалим столько, что хватит для круглосуточной трелевки.

— А разделка? — спросил кто-то уже совсем тихо.

— Разделочные площадки можно осветить ярче, чем парк культуры и отдыха. — Ковалев сделал небольшую паузу. — Но надо понять, товарищи: даже в случае удачи мы все равно в первом квартале отстанем. Надо думать, как нам работать в другие кварталы. Лес государству мы обязаны отдать полностью.

На второй день, поздним вечером, Ковалев лежал животом на большой карте, разложенной у него в кабинете. Вошли начальник производственного отдела министерства Преображенский и начальник отдела сплава Умнов.

— Ну-ка, прилягте, — обратился к ним Ковалев, — посмотрим одну вещь вместе.

Умнов с Преображенским легли друг против друга. Ковалев начал водить тупым концом карандаша вдоль рек и дорог, где жирными красками были обозначены узкие полоски леса.

— Без этих полос и водный режим в реках рушится, и дороги зимой все занесло бы, — сказал как бы сам себе Умнов.

— Да-а, — задумчиво протянул Ковалев, — плохо было бы без этих полос. Да мы и с ними сильно рыбе навредили, горизонты воды плотинами постоянно меняем, а дно рек бревнами замостили. — Вдруг его глаза весело заблестели, он словно обрадовался, вспомнив что-то. — Ну-ка, Юрий Николаевич, ну-ка, расскажите ему, как нас с вами старик в Шале отбрил.

Умнов начал рассказывать Преображенскому:

— Зашли мы в Шале в один дом чаю попить. В доме старик, высокий, седой, борода чуть не до пупа. Попросили самовар поставить, закуска-то у нас с собой. Старик самовар поставил. Тут Сергея Ивановича и дернуло вопрос задать: «Дедушка, а лосося мужики из вашей деревни много ловят?» — «Прежде ловили, — нехотя так отвечает, — а теперь какая ловля? Теперь и к празднику красной рыбы не видим». — «А почему, дедушка? — спрашивает Сергей Иванович. — Вот и по Онежскому озеру раньше, говорят, сто тонн в год вылавливали, а теперь редкость. Не ловится?» — «Где ж ему ловиться, когда его нет! Был лосось и в Онеге, и у нас в Водле был, да загубили его. Люди с черствой душой и пустой головой. Они и загубили. Им государство лес велело рубить. Ну и руби на здоровье. Дерево созрело, не растет больше ни в длину, ни в толщину — руби его для дела, не давай ему на корню портиться. А они как? Зашли в лес с топором и давай махать во все стороны без разбору. И все срубленное — в реку...» — Старик вздохнул, глубоко так, повернулся на лавке лицом к реке и, глядя на нее через окно, говорит: «Гнали по ней, матушке, и раньше сплава. Но разве так? Сплавляли немного и только в то время, когда никакой рыбе сплав помехой не был. Ранней весной гнали по большой воде. А теперь плотину построили, сплав гонят от ледохода до ледостава, все дно реки бревнами усыпали, и не поднимают ведь. Рыбе нереститься нет никакой возможности...»

Ковалев помнил каждое слово. Помнил, как растревожил старого человека тот разговор. Умнов продолжал:

«Раньше здесь, — говорит старик дальше, — что делалось, когда лосось на нерест шел? Неделю во всех деревнях вдоль Водлы полная тишина соблюдалась. Бабы в реке белье не полоскали. Да что говорить... — старик тут руку, словно указующий перст, вверх поднимает. — В церквах колокола не звонили. Вот как дело велось! И все чтобы, значит, его, лосося, не тревожить. Так-то вот... Простите, а вы кто будете, я и спросить забыл». Мы переглянулись, и я ответил, что мы по сплавным делам, «Начальники?» — зыркнув на нас глазами, спросил дед. «Небольшие, дедушка, мы только так, посмотреть здесь кое-что...» Но все было уже напрасно. Дед схватил ведро и в сердцах залил угли в самоваре. «Нет для вас у меня самовара, — решительно говорит, — вы реку загадили, из нее вам и пить!»

— Вот вам и полоски вдоль рек, — задумчиво произнес Ковалев.

— А вы, Сергей Иванович, — спросил Умнов, — к чему это разговор о полосках начали? Чего вы вдоль них карандашом водите?

Ковалев, словно не слыша вопроса, обратился к Преображенскому:

— Александр Михайлович, на сколько, ты считаешь, вырастет производительность, если лес возить не так, как мы возим, а без трелевки, прямо с полукилометрового расстояния к реке или к дороге?

— Она удвоится, — не задумываясь ответил начальник производственного отдела.

Умнов посмотрел сначала на Преображенского, потом вопросительно уставился на Ковалева. Ему показалось, он начинает понимать его мысль, и от этого начальнику сплава стало не по себе.

— Сергей Иванович, неужели вы...

— В этих полосках, включая пограничную, больше тридцати миллионов кубометров леса. Я буду просить только два.

Все трое быстро поднялись с пола. Карта им больше была не нужна.

— Это неправильно! — резко проговорил Умнов. — Я говорю это не как начальник сплава, а как человек, как гражданин.

— Да-a, за такое дело добром нас не помянут, — растягивая слова, поддержал Преображенский.

Ковалев сел в кресло и с горечью посмотрел на сослуживцев. В его глазах было столько безысходной тоски, что собеседникам стало по-человечески жаль его.

— Неужели вы, милые товарищи, — тихо заговорил он, — рассчитывали на добрую память потомков о нас, людях, уничтожающих самое дорогое, что дала природа человеку, — лес? Говорят, самое ценное — золото, платина, драгоценные камни. Чепуха! Эта ценность — условная, полумифическая. Пусть люди договорятся считать самым ценным не золото, а какой-нибудь красивый сплав. Что от этого изменится в жизни общества? Ничего. А лес? Лес не заменишь ничем. Вырубят люди лес — не будет кислорода, не будет жизни на земле! У шведов закон: вырубил дерево — посади два. Чтобы оно выросло на земле, а не на бумаге. А наши лесохозяйственники ходят, словно нищий с дырявой сумой. Мы уничтожаем единственное богатство республики, а они только глазами пилькают. У них грош в кармане да прадедовская мотыга в руках. Нет, не знаем мы, какое это богатство — лес... — Ковалев тяжело вздохнул и на несколько секунд замолчал. Потом продолжал так же задумчиво: — Сейчас все внимание у нас уделяется строительству электростанций, добыче угля, нефти, металла. Лесохозяйственникам во сне не снятся ассигнования, которые выделяются этим отраслям. А правильно это?

Он потер лицо руками, опустил голову в ладони и замолчал. Чувствовалось, что ему тяжело говорить, но говорит он давно выстраданное, выношенное в сердце годами. Начальники отделов молча смотрели на Ковалева. Таким они его не видели еще никогда.

— Неправильно! — сам себе ответил Ковалев. — Живем сегодняшним днем. И нефть, и уголь, и металл можно заменить, человечество додумается до этого, обязательно додумается. А лес, — повторил он, — ничем не заменишь.

— Как же... после таких-то слов еще и на запретные полосы покушаться? — не выдержал Умнов.

Ковалев долго молчал. Он словно весь ушел в себя и не слышал восклицания начальника сплава. Потом хрипло, через силу выдавил:

— Не могу я недодать миллиона кубометров. За этими бревнами горести сотен тысяч наших русских людей. Не могу...

— Но как же вы там организуете дело, — спросил Преображенский, — к каким поселкам вы привяжете эти длинные узкие полоски? Что же, люди будут за десятки километров на работу ходить?

— Нет. Сойдет снег, я их поселю прямо на местах работы, поселю в палатки, в шалаши. Срубим эти два миллиона с удвоенной производительностью и перекроем недодачу миллиона в первом квартале.

— Запретили жить в бараках, а вы их в палатки, в шалаши, — недоуменно процедил Умнов.

— Придется потерпеть. Ничего не поделаешь. Есть предложения лучше — давайте.

***

Секретарь ЦК Вторушин, ведавший лесом, быстро понял Ковалева и охотно согласился с ним. Но когда дело пошло на рассмотрение в Совет Министров, Ковалеву пришлось поволноваться.

— Не давать! — единодушно заявили члены президиума Совмина. После длительных дебатов первый заместитель председателя Стефанихин, он же председатель Госплана, почти закричал:

— Уймите, уймите этого человека, ведь он и Левашовский бульвар в городе вырубит!

Четыре раза выступал Вторушин, на десятки вопросов пришлось отвечать Ковалеву, пока наконец председатель Совмина Прокконен не подытожил обсуждение:

— Конечно, давать санкцию на такое дело — почти преступление. Но и недодать государству больше миллиона кубометров древесины, когда каждый куб идет на вес золота, когда страна еще не залечила послевоенных ран, — тоже преступление. Наша задача — из двух зол выбрать меньшее. Есть предложение удовлетворить просьбу Минлеспрома республики. Но ты, Ковалев, пойми, на это мы идем в последний раз.

Тяжелый год — тяжелые последствия. Недодача первого квартала оказалась даже больше, чем предполагал Ковалев. А летом на лесозаготовках зимний прорыв не покрывают. Это правило почти не знает исключений. Карельские лесозаготовители ценой вырубки двух миллионов кубометров в прибрежных и придорожных полосах добились этого исключения: задолженность была сокращена на восемьсот тысяч кубометров.

Десятки тысяч людей перешли для этого в шалаши, в палатки, работали по двенадцать часов в сутки.

Правительственная комиссия, приезжавшая в первом квартале из Москвы, нашла, что в республике принимаются все меры, возможные в сложившихся условиях, но план Минлеспрому Карелии не был уменьшен ни на один кубометр. Ограничились тем, что освободили леспромхозы от выплаты штрафов за недопоставку потребителям древесины в первом и втором квартале 1955 года.

Вечером Ковалева вызвал к себе председатель Совмина республики Прокконен.

— Вот, еду на тебя батрачить, — сказал он, улыбаясь и указывая Ковалеву на кресло возле стола. — После того как ты ушел сегодня с бюро, посоветовались и решили, чтобы я съездил в Москву по лесным делам. Надо просить помощи у правительства Союза, своими силами нам дел не поправить. Сколько у тебя недостает оборотных средств?

— Шестьдесят три миллиона.

— Ну вот, где я тебе такие деньги возьму?! Таких дыр нашим бюджетом не заткнешь. Придется просить... Но ведь убытки у тебя не только из-за прорыва на лесозаготовках, разгильдяйства в хозяйстве еще много...

— Не хватает руководителей, которые деньги считать умеют.

— А ты учи. Наделаешь еще раз столько убытков — в тюрьму посадят. Продумай хорошенько, собери директоров леспромхозов специально для разговора о деньгах. Годовые отчеты по всем леспромхозам заслушали?

Прокконен вел разговор настолько добродушным тоном, что упоминание о перспективе быть посаженным в тюрьму Ковалев попросту пропустил мимо ушей.

— По всем, Павел Степанович, — ответил он, — да разве в этом дело?

— В чем же?

— Директора у главбухов учиться стесняются, а больше учиться негде. Не курсы же мне открывать! Кто хозяйством руководить будет, пока они учатся?

— И многие денег не знают?

— Большинство. А делают вид, что знают. Чтобы настоящего директора вырастить, Павел Степанович, надо большие рубли положить...

— Еще какие вопросы для Москвы?

— Наряды на вербовку рабочих надо просить тысяч на двенадцать...

— Подожди, ты же получил на восемнадцать тысяч человек из Белоруссии?

— Правильно. Из них я привезу тысяч пятнадцать. В том числе тысячи три с вокзалов да пару тысяч летунов...

— Какие еще летуны?

— Появилась такая категория людей, живут только за счет вербовки. Завербуется где-нибудь в Молодечно для Вирандозера, едет целую неделю за казенный счет. Приезжает — и к заместителю директора по кадрам. Без предисловий снимает штаны. А там грыжа чуть не до колена, к физической работе не пригоден. Плати обратный проезд. Так и вербуется с места на место.

— А медицинские справки?

— Вербовщики деньги получают с головы. Поэтому ничему удивляться не надо.

— Все равно много просишь. Не дадут.

— Может, и дадут. Там тоже понимают, что настоящих я получу не больше пяти тысяч человек.

— Ладно, запишем рабочих. Еще чего?

— Насчет ускорения строительства Западно-Карельской железной дороги. Противно смотреть, как чешутся. Только-только до Гимол дошли. Надо же новые предприятия создавать, как же мы двадцать миллионов давать будем? По южной Карелии уже давно расчетную лесосеку перерубаем...

Прокконен задумался. По тому, как собирались хмурые складки на его лице, как глаза затягивались дымкой раздумья, можно было догадаться: его беспокоит какая-то серьезная невысказанная мысль. Молчание продолжалось довольно долго. Наконец он перевел взгляд на Ковалева и негромко спросил:

— Сергей Иванович, откровенно выложи всю правду, как на исповеди: можно у нас в Карелии по двадцать миллионов заготовлять? Иль нельзя? Подорвут эти миллионы сырьевую базу республики? Хватит ли нашего леса на веки вечные, или уже дети наши будут ругать нас за то, что мы жили только сегодняшним днем и не думали о будущем?

Для Ковалева вопрос был не нов. Но никто не ставил его так прямо. Он низко опустил голову и начал придвигать кресло ближе к столу.

— Мне было бы легче отвечать, Павел Степанович, если б вы этот же вопрос поставили несколько иначе.

— Как?

— Считаю ли я оправданным некоторый подрыв лесосырьевой базы республики в условиях крайней необходимости для страны, донельзя разоренной войной?

— Значит, если мы будем рубить по двадцать миллионов в год, сырьевая база будет подрываться?

— Будет. Лес пострадает, если заготовлять больше четырнадцати с половиной миллионов.

— А мне рассказывали, что ты... чуть не задохнулся от радости, когда прочитал распоряжение о двадцати миллионах.

— Это насмешники, Павел Степанович. Не задохнулся. Но я обрадовался, это точно. Дело ведь в чем? Чтобы рубить двадцать миллионов, надо вовлечь в эксплуатацию все леса республики. У нас западные и северо-западные леса почти нетронуты — отстает строительство Западно-Карельской дороги. Второе: нас обязали давать по двадцать миллионов в год, но нигде не сказано, что все двадцать — за счет рубок главного пользования. Не меньше двух миллионов мы могли бы брать за счет прочих рубок. Третье: нужно развернуть серьезную, настоящую работу по восстановлению лесов, по их мелиорации, по увеличению продуктивности древостоев. Без этого мы, беря по двадцать миллионов, нанесем непоправимый ущерб нашим лесным запасам, мы их исчерпаем в три-четыре десятилетия. Пока что на восстановление нам не дают ни денег, ни техники. И последнее: я считаю, что Карелия в это трудное время должна давать по двадцать миллионов кубометров, но не долго, максимум два-три года.

Прокконен, внимательно выслушав, провел рукой по лицу, широко улыбнулся:

— Ты говорил хорошо, но очень наивно. В жизни получится совсем не так. Миллионы в план тебе будут записывать, а что нужно под их обеспечение... фьюить, — и он провел здоровой рукой по несуществующей бороде, — там начнется разговор другой. Протрешь не одни штаны в приемных министров. Ладно, что еще просить в Москве?

— Надо, Павел Степанович, на строительство новых поселков дополнительно миллионов пятнадцать денег просить.

— Освоишь?

— С одним трестом не освою. Нужен второй строительный трест. Попросите у Орлова.

— Еще что?

— Давайте снова поставим вопрос о самозаготовителях. Надоели они хуже горькой редьки, в ногах путаются, кадры переманивают.

— Сколько их еще осталось?

— Больше тридцати. Около трех миллионов заготовляют.

Прокконен долго молчал, слегка теребя больную руку. Потом тихо заговорил, словно объяснял сам себе:

— Дурацкое, конечно, дело — самозаготовки. А почему они существуют, да еще разрастаются? Вроде поганок в лесу... Лес всем на строительство нужен, нужен до зарезу. Вот и ищут люди, где деревце срубить. Много, конечно, и жулья, на беде руки греют... Гнать надо, гнать. А нам — наращивать объемы заготовок и обязательно культурно вести дело. Ты давай все эти вопросы обговори еще в отделе и прими участие в подготовке проекта постановления Совета Министров СССР. Надо туда входить.

У себя в кабинете Ковалев долго думал: что вложил в свое «фьюить» председатель Совмина? У Прокконена опыт общения с руководством большой, он на всяких работников в директивных организациях насмотрелся.

Резко зазвонил телефон. Из Москвы звонил министр.

— Ковалев, здравствуй. Завтра вечером тебе надо быть у меня.

— По какому вопросу, Георгий Михайлович?

— Приедешь — узнаешь. Руководитель хозяйства должен уметь отвечать на все вопросы в любое время. Будь здоров.

Когда на второй день вечером Ковалев вошел в приемную министра, там, кроме секретаря, сидел еще один человек.

Ковалев поздоровался с секретарем и поклонился сидящему человеку.

— Вы не знакомы, Сергей Иванович? — быстро проговорила секретарь министра. — Это министр Литвы товарищ Курис.

Курис — высокий сухощавый шатен с открытым добродушным лицом, ласковыми карими глазами. Выглядел он немного старше Ковалева.

Не успели Ковалев с Курисом перекинуться несколькими словами, как обоих вызвали к Орлову. Министр и начальник управления сырьевых баз министерства стояли возле длинного стола — не в центре кабинета, а у самых окон, оба рассматривали какую-то большую карту, разложенную вдоль стола.

Орлов вяло подал руку Ковалеву и Курису, снова повернулся к карте, словно забыв о вошедших, и минуты две молча ее рассматривал. Потом быстро прошел к себе за письменный стол, на ходу указав Курису и Ковалеву на два мягких кресла возле небольшого приставного столика. Начальник управления сырьевых баз остался у карты.

— Вот что, дорогие товарищи, — заговорил Орлов, — есть указание вышестоящих органов об организации на территории Карелии леспромхоза, подчиненного Минлеспрому Литвы. — Орлов сделал паузу и посмотрел на обоих министров. Курис не сводил с Орлова глаз, подавшись в его сторону насколько позволяло глубокое кресло. Ковалев же сдвинул брови и поджал губы: «Еще одного самозаготовителя навязывают. Я голову ломаю, как старых убрать, а они новых стряпают».

— Ты, Ковалев, должен понять, — словно прочитав мысли Ковалева, продолжил Орлов, — что это не самозаготовитель, а леспромхоз наш, родной для тебя и для меня. Кубометры, заготовленные этим леспромхозом, не будут, конечно, засчитываться в выполнение плана Карелией, но в план Минлеспрома Союза они входить будут. — Видя, что выражение лица Ковалева от этого разъяснения ничуть не смягчилось, министр решил сразу поставить точки над «i». — Вопрос этот в Совете Министров решен, и карельским руководителям я уже позвонил. Ясно все?

— Ясно, Георгий Михайлович, — поспешил ответить Курис.

— Это должен быть первоклассный леспромхоз, — повысил голос Орлов, — с планом полмиллиона кубометров в год, не меньше, с сырьевой базой миллионов тридцать добротнейшего леса, оснащенный новой техникой, работающий по последнему слову передовой технологии. Понял, Курис?

— Понял, Георгий Михайлович, — бодро ответил сияющий Курис.

— Ничего ты еще не понял. Ты считаешь, этот человек, — он показал рукой на Ковалева, — сидит и думает, как бы помочь своему новому другу Курису организовать хозяйство, как ему выделить получше лесной массив для этого леспромхоза... Наивный человек! Ковалев сидит и думает, как бы тебя загнать в такое болото, из которого никаким трактором не вытащить. Поэтому я и вызвал вас обоих к себе. Мы сейчас должны договориться по всем вопросам. Ковалев, есть такой кусок леса с тяготением к железной дороге МПС?

— Нет, Георгий Михайлович, такого куска нет.

— А поменьше?

— Все, что можно было задействовать к железной дороге, Георгий Михайлович, все работает. К сплаву такой кусок надо искать.

— Пошли к карте, — скомандовал Орлов.

Ковалев сразу понял, что спорить нельзя. Спор приведет к одному: в Петрозаводск выедет группа работников с заданием министра найти хороший кусок леса, и он будет найден, даже в ущерб Карелии. Но ему было страшно обидно, что в лесах, закрепленных за его хозяйством, будет работать литовский леспромхоз. Его, Ковалева, вынуждают идти на огромные перерубы южных массивов и в то же время заставляют отдать такой кусок леса за будь здоров! Нет, такого леспромхоза не будет в Карелии. Как все получится — он еще не знает, но этому не бывать, это точно!

— Ну-с, давайте посмотрим предприятия, тяготеющие к железной дороге. Показывай, Сергей Иванович.

Через пятнадцать минут министр убедился, что свободных массивов с примыканием к железной дороге нет.

— Показывай к сплаву, — распорядился Орлов.

Ковалев решил вести себя так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в государственном понимании им, Ковалевым, этого вопроса. Он накрыл ладонью лесной массив в районе деревни Клюшина Гора.

— Георгий Михайлович, — твердо проговорил он, — в Карелии лучшего места не найти. Запасы здесь больше тридцати миллионов, на гектаре кубов по двести (у нас такие запасы на гектар можно встретить только в Пудожском районе), сплав небольшой: немного по реке, а потом через Гимольское озеро на станцию Гимольская на перевалку. Западно-Карельская дорога подошла к Гимолам. Лучшего места не найдете.

— А с автомобильным сообщением как? — спросил Курис.

— Вот здесь, в Кудамгубе, у нас лесопункт, дорога до него приличная, а дальше до Клюшиной Горы нужно подправить. Просите у Георгия Михайловича дорожные механизмы.

Все снова склонились над картой. Ковалеву стали задавать десятки вопросов, на которые он старался отвечать без обмана, но и с долей делового оптимизма, чтобы не насторожить Орлова и Куриса. Наконец, все оторвались от карты. Орлов подошел к Курису, положил ему руки на плечи и твердо произнес:

— Ну, Курис, Ковалева упрекнуть в непонимании дела нельзя. Забирай в этом районе тридцать миллионов кубов и организуй хозяйство. Леспромхоз должен быть показательным. Если у тебя дела пойдут хуже, чем у карел, они тебя заедят на своих активах и конференциях. Директор леспромхоза должен быть в чине твоего заместителя... Не егози, не егози, дам штатную единицу. Техснабом твоим по этому леспромхозу буду я, понял? Завтра же подсчитай, что нужно из механизмов, — все дам новенькое! Пошли для начала туда группу специалистов, пусть организуют все как следует. Покажи этим упрямым карелам, как надо строить производство. Жить-то там есть где для начала? — вдруг задал он вопрос Ковалеву.

— Большая деревня почти пустует, Георгий Михайлович, — отвечал Ковалев. — Это родина нашего Павла Степановича Прокконена.

— Ну, тем паче порядок мы должны там соблюдать. Передай ему привет и расскажи, какое предприятие я там создать собираюсь.

Прокконен выехать в Москву не смог, и было решено отправить Ковалева и министра финансов Котомина. Прокконен напутствовал:

— Самое важное — восполнить недостаток оборотных средств. Остальные вопросы тоже не будут для вас легкими, но помните все время: шестьдесят три миллиона — главное.

Ковалев с Котоминым решили начать дела с Министерства лесной промышленности.

— Так полегче пойдет, — пояснил Ковалев, — здесь у меня знакомых много.

Позвав к себе первого заместителя, министр очень внимательно выслушал Ковалева и тут же решил:

— Второй строительный трест я тебе организую, приказ будет завтра же подписан; денег на строительство пяток миллионов дам, только ты проследи за освоением; нарядов на вербовку рабочих тысячи на четыре тоже дадим. А все остальные вопросы будем решать у вас в Карелии, я скоро к вам подъеду.

— Георгий Михайлович, — задал вопрос Ковалев, слушавший министра словно во сне, — так быстро решались дела, — а деньги?

— Какие деньги?

— Шестьдесят три миллиона на покрытие недостатка оборотных средств.

Орлов с наигранным добродушием широко развел руками.

— Не-ет, милочки, с этим вопросом вы не ко мне. Вы идите к министру Звереву. Знаете такого? Вот и идите, он обязательно поможет.

К министру финансов СССР Звереву Котомин с Ковалевым попали тоже довольно быстро.

— Что-то нам сегодня неестественно везет, — прошептал Ковалев Котомину, когда секретарь министра пригласила их пройти в кабинет, — не к добру, наверно.

Зверев, не дослушав объяснений о перерасходе средств, прервал Ковалева и будничным голосом, не повышая тона, спросил у Котомина:

— А ты куда глядел?

Котомин от неожиданности начал, заикаясь, что-то объяснять про небывало глубокий снег, про недостаток рабочих...

— Ладно, сиди уж, — перебил его Зверев, — снегом его, видите ли, занесло... — Он вызвал секретаря и попросил быстренько пригласить к нему всех членов коллегии, которые у себя на месте. Через пять минут министр пояснял членам коллегии:

— Вот, из Карелии министры. Один Орлова, — мотнул он головой в сторону Ковалева, — второй — наш. Проели шестьдесят три миллиона. Орлов со своим разберется, а нашего, Котомина, надо наказать. Я предлагаю объявить ему строгий выговор. Нет возражений? Ну, а деньги... что же с ними поделаешь... давать придется.

Вспотевший, красный как рак, Котомин трясущимися руками безуспешно старался расстегнуть ворот форменного кителя.

— Я... я прошу, товарищи...

Сидевший рядом с ним член коллегии, улыбаясь, положил ему руку на плечо, ласково посоветовал:

— Не петушись, не петушись напрасно, иди богу молись.

Выйдя из министерства на улицу, Котомин схватил Ковалева за рукав.

— Ну, ну... что же это такое? Ведь тобой заработанный выговор взяли и влепили мне... а он... тьфу! Пойдем тогда, хоть коньяку выпьем, ведь не обедали сегодня.

В декабре приехал в Петрозаводск министр лесной промышленности СССР Орлов. Его сопровождали заведующий лесным отделом Госплана СССР, несколько работников Минлеспрома и проектного института. Когда хозяйством руководил Школьников, министр уже приезжал в Карелию. Он оказал очень большую помощь, выделив несколько сот машин и тракторов, много других механизмов и запчастей, а главное — денег на восстановление предприятий. Ковалев был уверен, что и теперь министр окажет помощь в главном — освоении новых лесных массивов, — что позволило бы сократить перерубы в южной и средней Карелии. Вопросы эти требовали немедленного решения: в Пудожском районе и частично на северо-западе республики были только восстановлены довоенные леспромхозы. Новые предприятия из-за недостатка средств там не строились.

Западно-Карельская железная дорога была построена меньше чем на четверть. С примыканием к ней построили один Лахколамбинский леспромхоз; в стадии строительства были Поросозерский и Гимольский леспромхозы.

Хозяйство нуждалось в автомашинах, тракторах, других машинах и запасных частях.

В первый же день, после посещения ЦК Компартии республики, Орлов спросил Ковалева, весело потирая руки:

— Ну-с, куда ты нас повезешь? Учти, день сегодня ломаный, надо недалеко от города. Есть у тебя что-нибудь, кроме Шуйско-Виданского? Там я уже бывал.

— Карта лесов Карелии на столе, Георгий Михайлович, поедем, куда прикажете.

— Давайте в Матросы, — подсказал второй секретарь ЦК, — это близко и не надо с железной дорогой связываться.

— Поехали, — решительно скомандовал министр.

Между Матросами и городом встретили машину с бревнами.

— Куда везут? — спросил министр Ковалева.

— Местная промышленность. Везут на станцию Шуйская. Там у них нижний склад и цех переработки.

— А лесопункт, куда мы сейчас едем, тоже к железной дороге возит?

— Нет, он возит на сплав. Нижний склад прямо в поселке у реки.

— А почему не к железной дороге?

— Расстояние вывозки удлиняется на тридцать километров. Мы стараемся везде возить как можно ближе — не хватает около трехсот автомашин.

Лицо Орлова, словно выточенное из мрамора, было спокойно, но глаза сверкнули в сторону Ковалева.

— Видал, Иван Иванович, — обратился он к начальнику отдела Госплана, — вы там меня каждый день за волосы таскаете, чтобы я сегодня давал крепеж, балансы, шпалы, строительные бревна, а они здесь все это спокойно к сплаву вывозят, им не к спеху, они плевать хотели на спешку.

— Но, Георгий Михайлович, — начал было оправдываться Ковалев, — ведь относительно автомашин...

— А я не с вами разговариваю, — бесцеремонно бросил министр и продолжал, обращаясь к работнику Госплана: — Перед самым отъездом сюда вызвали меня в ЦК и предупредили о необходимости резкого увеличения отгрузки крепежа. Шахты стоят, крепежа не хватает. А эти молодцы у нас на местах, видишь, что выделывают?

На лесосеке было много непорядка. Тракторный волок проложен плохо, деревья валили на стенку леса. Министр с кислой миной на лице долго молча смотрел на работу трактористов и вальщиков. Потом, повернувшись к сопровождающим, спросил:

— Из местного начальства есть кто-нибудь?

Представился молодой технорук лесопункта.

— Образование?

— Высшее лесотехническое.

Не сделав техноруку ни одного замечания, министр накинулся на Ковалева.

— На лесосеке у вас кавардак, лес вы возите к сплаву вместо железной дороги... Вы о чем думаете, товарищ Ковалев? Кто вам разрешит так дальше работать?

Выслушать объяснения Ковалева на обратном пути министр категорически отказался. На второй день все поехали в Пудожский район. До Медвежьегорска в одном вагоне ехал министр со своими работниками, во втором — секретарь ЦК, начальник Кировской железной дороги и Ковалев. Дальше поехали на автомашинах.

В Пяльмском леспромхозе директор Васильев, переведенный сюда с должности главного инженера Маленгского леспромхоза, очень толково и обстоятельно рассказал о состоянии дел в хозяйстве и о перспективе развития леспромхоза.

— Какова проектная мощность? — глядя на карту леспромхоза, спросил министр.

— Триста тысяч кубометров в год, — ответил Васильев.

— А почему не шестьсот?

— Нельзя шестьсот, — вмешался в разговор Ковалев, — вырубим при таких объемах всю базу за пятнадцать лет.

Министр молча уставился на Ковалева. Он его рассматривал так, словно они встретились впервые. Внимательно, с ног до головы и обратно и снова снизу вверх. В комнате воцарилась тяжелая тишина.

— Вы, Ковалев, — министр лесной промышленности союзной республики, а думаете, мне кажется, о чем угодно, но не о пользе народного хозяйства.

И, наклоняясь снова над картой, министр стал давать конкретные указания по перепроектированию леспромхоза на шестьсот тысяч кубометров в год. Ковалев не слушал. «Надо оспорить, — думал он, — но как? Доводов сильнее у меня нет». Он понимал, что убедить министра почти невозможно, что Орлов дает указание прямо главному инженеру проектного института, не подчиненному Ковалеву. И потом это глубокомысленное молчание начальника лесного отдела Госплана СССР и второго секретаря ЦК Компартии Карелии...

— Георгий Михайлович, — решился Ковалев, — леса Пудожского района, а следовательно и Пяльмского леспромхоза, являются почти единственной сырьевой базой Кондопожского бумкомбината. Комбинат реконструируется с резким увеличением мощностей. Мы же лет через пятнадцать его без сырья оставим.

Министр оторвался от карты, круто повернулся в сторону Ковалева и впился в него злыми глазами. Было очевидно: возражения крайне раздражали его.

— Вы где работаете, товарищ Ковалев, в лесной или в бумажной промышленности? Может, вас бумажники к себе работать возьмут, попроситесь. Отпущу.

В Пудожском леспромхозе организация лесосечных работ министру понравилась. А главное — понравился лес. Он с восхищением смотрел на могучие ели, высота которых достигала двадцати восьми метров.

Министр энергично переходил по пояс в снегу от одной бригады к другой, разговаривал с рабочими, интересовался не только их работой, но и бытом. На второй день, заканчивая совещание в леспромхозе, распорядился:

— Леспромхоз преобразовать в трест. Лесопункты — в леспромхозы. Все предприятия укрупнить, увеличив объем вывозки в два раза. Понятно? — обратился он к главному инженеру проектного института. Тот молча кивнул головой и стал что-то записывать в свою записную книжку.

— Все согласны? — вдруг спросил министр, обращаясь к присутствующим. В кабинете директора леспромхоза, где проходило совещание, воцарилась тишина. Все молчали.

— Я считаю, — поднялся Ковалев, — организацию треста на базе леспромхоза и реорганизацию лесопунктов в леспромхозы правильной. Но с перестройкой предприятий, с удвоением объема заготовок не согласен. Мы вырубим сырьевую базу за два десятка лет и оставим Кондопогу без сырья. Нам надо не удваивать объемы на прежних местах, а строить новые леспромхозы в нетронутых еще массивах.

— Я ваше мнение по этому вопросу знаю, — спокойно отпарировал министр, — оно меня больше не интересует.

В Медвежьегорске в вагон пришел один из москвичей и пригласил секретаря ЦК и начальника Кировской дороги на ужин в вагон министра. Ковалева не приглашали.

Он попросил проводницу подать ему ужин и стал спокойно обдумывать создавшееся положение. «Что ж, Орлов прав. Он требует, чтобы указания выполнялись. Для этого нужно немедленно отстранить от должности меня. Министр — очень умный человек и отлично это понимает. Но у меня скорее отсохнут руки, чем я подпишу задания на укрупнение предприятий с удвоением их мощности. Лес — не завод. Нет, Георгий Михайлович, я уже слишком много ущерба нанес карельским лесам, с меня хватит. Строить предприятия в не освоенных еще массивах — пожалуйста, руки по швам, молчу, согласен, давайте деньги. А так, как вы хотите, — слуга покорный, директором леспромхоза работать стану, с меня хватит».

Две недели ездил министр по Карелии. Со многими непорядками пришлось ему встретиться на местах. Но он не ругал директоров леспромхозов или управляющих трестами. Вся ругань сыпалась на голову Ковалева. Ковалев, и без того не толстый, похудел за это время еще на несколько килограммов.

Приехали в Пийтсиекский леспромхоз к директору Никулину. На лесосеке работают несколько лебедок Л-19. И как работают! Рабочие вьюном вертятся возле лебедки и сложного тросового хозяйства.

— Никулин, — спрашивает министр у директора, — какая производительность?

— Сорок два кубометра, Георгий Михайлович.

— Позвольте, так это же значительно выше, чем на тракторной трелевке...

— Выше, Георгий Михайлович, — весело отвечает Никулин.

Министр круто повернулся в сторону Ковалева.

— Мне правильно докладывали, что вы с товарищем Брюховым — ярые противники внедрения этих лебедок?

Брюхов — бывший заместитель министра лесной промышленности СССР — работал начальником группы лесной промышленности Совета Министров Союза ССР.

— Правильно, — ответил Ковалев.

— Объяснитесь.

— Вы видите, Георгий Михайлович, что остается на лесосеке после работы лебедки? Ничего! Даже зимой лесосека напоминает черноземное поле, кое-где покрытое клочками снега. Уничтожается все живое. А нам с Сергеем Алексеевичем Брюховым не хочется, чтобы после нашей смерти вместо лесов оставалось мертвое поле.

— Росс! — крикнул министр.

Подбежал начальник технического управления министерства.

— Запишите в блокнот: моим приказом за хорошую организацию работы лебедок Л-19 наградить директора Пийтсиёкского леспромхоза товарища Никулина именными золотыми часами.

Возвращаясь из лесосеки в товарном узкоколейном вагоне, министр спросил у Ковалева:

— Никулин инженер?

— Нет, у него пять классов. До войны у меня в леспромхозе мастером работал. Сейчас он потому директор, что ставить некого.

— Росс, вычеркните насчет золотых часов Никулину. Придумаем что-нибудь другое...

Орлов оставался верен себе.

Вернулись в Петрозаводск из поездки вечером. Тут же было принято решение: завтра в десять утра собрать заседание бюро ЦК Компартии республики для обсуждения итогов поездки министра по Карелии. Ковалев не был удивлен, услышав, что ему приходить на бюро не надо. Он уже около пятнадцати лет почти ежедневно имел дела с высшим партийным органом республики и знал бытующие там порядки. Нет, его не снимут с занимаемой должности заочно, этого не разрешает устав партии. Но утром вопрос будет обговорен, а вечером или через несколько дней бюро заслушает его отчет о проделанной работе и освободит от занимаемой должности. Как же иначе понимать такой факт: обсуждают принципиальнейшие дела хозяйства без самого руководителя?

Долго не мог уснуть в тот вечер Ковалев. Не личная судьба беспокоила его, нет. Он не был выскочкой, не по случайному везению занял большую должность. И должность-то эта не давала фактически ничего — радовало душу только сумасшедшее обилие дел, — зато начинал сдавать когда-то крепкий организм.

Уснуть не давала мысль: будет ли завтра принято решение об удвоении мощности существующих леспромхозов? От этого зависело — жить ли лесам Карелии.

Утром, уже надевая пальто, чтобы идти на бюро, министр приказал Ковалеву:

— Велите быстренько дать мне справку, сколько составил ежегодный прирост по вывозке древесины за годы вашего руководства.

Через несколько минут справку передали министру. Он бегло посмотрел ее содержание.

— Кто составлял справку? Пусть немедленно явится ко мне со всеми материалами.

Через минуту пришел начальник планового отдела Ерохин. Министр внимательно просмотрел бумаги, потом снова взглянул на справку и негромко проговорил, пожав плечами:

— Черт знает что, за такой прирост не снимать надо, а орденом награждать...

Он несколько секунд подумал, медленно свернул справку, положил ее в карман и вместе с начальником отдела Госплана выехал на бюро.

В справке значилось, что прирост по вывозке древесины в хозяйстве составил от миллиона двухсот тысяч до полутора миллионов кубометров в год.

Через два часа министр и начальник отдела Госплана вернулись. Оба весело улыбались. Глаза Орлова были теплыми и ласковыми. Снимая пальто в комнате отдыха, он крикнул в открытую дверь кабинета:

— Росс, Сучков, пишите, быстро приказ о мерах помощи карельскому хозяйству. Через четыре часа мы выезжаем в Москву, торопитесь. А ты, Сергей Иванович, — продолжал он, входя в кабинет и впервые за всю поездку называя Ковалева по имени-отчеству, — садись рядом и выкладывай все твои просьбы. Подготовил, наверное, бумаги?

— Подготовил, Георгий Михайлович, — протягивая стопку бумаг в двадцать с лишним листов, ответил Ковалев.

Министр положил руку на стопку и, внимательно глядя в глаза Ковалева, спросил:

— Тут все правильно, Сергей Иванович, все по-деловому?

— Здесь нет бумаги о выделении тракторов и автомашин, Георгий Михайлович, и нет решений о деньгах для строительства новых предприятий. Это я просил бы записать в приказе.

— Запишем. Сколько просишь тракторов и машин?

— Триста сорок тракторов и четыреста машин.

— Ты же триста машин называл?

— Да, Георгий Михайлович. Триста, если возить в основном к сплаву, как возили до сих пор.

— А если дам четыреста?

— В будущем году увеличим вывозку к железной дороге на миллион кубометров.

— Слышишь, Иван Иванович, — закричал министр, обращаясь к работнику Госплана, — что он говорит? Черт возьми, только из-за миллиона кубов к железной дороге стоило поездить по Карелии. Росс, запишите в приказе триста сорок трелевочных тракторов и четыреста автомобилей. По маркам — подскажет Ковалев.

И он, не читая, стал подписывать подготовленные бумаги по материально-техническому снабжению.

На вокзале, перед тем как сесть в вагон, министр обнял Ковалева за плечи и отвел от группы отъезжающих и провожающих.

— Я уверен, Сергей Иванович, что ваше хозяйство не сбавит темпов прироста и будет всегда в порядке. Я верю в вас. Вам нужно помочь инженерами. Займусь этим. А все, что записано в приказе и письмах, вы получите полностью. Сам прослежу.

И надо отдать ему должное: хозяйство Ковалева получило все обещанное, до гвоздя!

Что произошло на бюро, Ковалев не знает до сих пор. Но ему кажется, что министр решил вместо рискованной торопливости проявить крайне необходимую осмотрительность.

Весной 1956 года министерство переезжало из деревянного дома напротив гостиницы «Северная» в новый каменный дом на углу проспекта Карла Маркса и улицы Комсомольской. В нижнем этаже нового дома хороший узел связи, но республиканское управление не подключает его к общей сети потому, что Ковалев не дал в Поросозере помещения под узел связи.

Отделы министерства все же переезжают, а министр продолжает вечером сидеть в своем кабинете и разговаривать с трестами по телефону.

Вчера перед заседанием бюро ЦК Ковалева вызвал к себе секретарь ЦК Лубенников.

— Слышал, что с согласия колхозников большая группа колхозов вливается в состав совхозов?

— Слышал.

— Но есть колхозы, и таких порядочно, которые ни в какой совхоз не вольешь, территориально не подходят. Колхозники оттуда просятся к тебе.

— Работать в леспромхозах?

— Да не-ет! Что ж ты, колхозы распускать собрался? Речь идет об организации на базе этих колхозов подсобных хозяйств, подчиненных леспромхозам.

Ковалев замахал руками:

— Спаси бог, одни убытки.

— И это ты считаешь ответом коммуниста, работающего на большой государственной работе? — с ноткой горечи спросил Лубенников.

На бюро Ковалев почти без возражений дал согласие принять без малого девяносто колхозов. Но когда стали говорить о колхозах бывшего Сегозерского района, поднялся на дыбы.

— Нет, товарищи, это не дело. Был в Паданах райком, райсовет со всеми своими отделами, руководили они леспромхозом и колхозами. Теперь там все ликвидировали, оставили одного Брагина с аппаратом леспромхоза, и этому Брагину вы хотите подчинить все колхозы района! Не согласен, принимать не буду.

Поднялся шум. Неожиданно Лубенников внес предложение:

— Давайте, товарищи, не будем сегодня спорить, устали все. Отложим этот вопрос на несколько дней.

И вот сидит Ковалев, закончив разговоры с трестами, и думает: «Почему Лубенников внес такое предложение, и как обернется дело с организацией подсобных хозяйств на базе колхозов? Когда-то подсобные хозяйства были во всех леспромхозах, выращивали не только картофель и овощи, даже зерновые сеяли. В Питкярантском совхозе было тысяча гектаров пахотной земли, три тысячи — сенокосов. Совхоз «Вичка» имел пять теплиц, площадью около двух тысяч квадратных метров, сто тридцать четыре парника. А рыбы ловили до восьми тысяч центнеров. Да, не прожить было бы нашим лесорубам без продукции подсобных хозяйств. Но все это было тогда, когда питались по карточкам, когда нечего было есть. Как только продовольственный вопрос решился, директора забросили все подсобные хозяйства. Будут ли они заниматься ими теперь на базе колхозов? Палкой всего делать не заставишь...»

Вошла начальник административно-хозяйственного отдела.

— Сергей Иванович, мы перевозим имущество кладовой АХО. С этой штукой что делать, может выбросить? Уже давно там валяется...

Это был большой нож с полированной деревянной ручкой, сделанный из плоского напильника.

— Нет, нет, вы его не бросайте. Дайте-ка мне.

Ковалев взял нож одной рукой за конец лезвия, другой — за рукоять и глубоко задумался. Человек надолго запоминает случаи, когда его жизнь висела на волоске. История недалекого прошлого, связанная с этим ножом и его владельцем Степаном Ремневым, стала ярко всплывать в памяти Ковалева.

***

Степа Ремнев был послушным сообразительным ребенком и из него мог выйти хороший человек и неплохой работник, какими были у них в роду все, если бы не его внешность: жесткие, как проволока, темно-рыжие волосы, конопатое лицо, совершенно несуразный нос с вывернутыми ноздрями и желтые кошачьи глаза.

Из-за наружности мальчику не было прохода в деревне ни в дошкольное время, ни во время учебы. Рыжий, Курносый, Конопатый — вот прозвища, которые он слышал от всех. И он исподволь дичал: подолгу не возвращался из школы, а в воскресные дни не являлся домой с утра до вечера — уходил километра за два в поле к одинокой елке, под которой убило молнией отца, когда Степану было восемь лет.

У матери, кроме него, было на руках еще двое ребят, но она дала возможность сыну закончить восемь классов и потом отвезла его в город.

Через два года Степан закончил ФЗУ и поступил на небольшой завод слесарем по ремонту тракторов и автомобилей.

А еще через два года он был осужден на десять лет лагерей строгого режима за убийство.

Полностью отсидев срок, в первых числах марта 1948 года Степан Ремнев вышел на свободу. Это был здоровый детина тридцати лет, широкоплечий; с хмурым взглядом из-под рыжих бровей, с руками, длиннее обычных, и широкими натруженными ладонями. И владели им только два чувства: ощущение свободы и желание уйти подальше от этих мест и зажить там, где старые дружки не смогут разыскать его.

При посадке в общий вагон (а не в мягкий, как поют в своих песнях уголовники) седой проводник вскинул глаза на Ремнева.

— По литеру? Ишь ты, поперек всей России, значит? Ну, ну, в добрый час, молодой человек, больше не попадайся. Проходи.

Через три недели Ремнев стоял перед столом начальника отдела кадров одного из леспромхозов Карелии.

— Так, так, — говорил начальник, разглядывая Ремнева с ног до головы, — из заключения, значит. Что ж, теперь работать надо. Что делать умеешь, Степан... — начальник посмотрел в документ, — Степан Васильевич?

— Умею ремонтировать тракторы и автомашины и валить лес. Лучше пошлите на лесоповал.

— На лесоповал? — улыбнулся начальник. Это слово нигде, кроме лагерей, не употреблялось. — Ну что ж, далековато попадать, но ты парень здоровый, тебе проехать несколько десятков километров на автомашине и пройтись восемь километров пешком — одно удовольствие. Не так ли?

— Это куда же? — спросил просто так Ремнев. Ему было безразлично, куда ехать, подальше — даже лучше.

— Можно на машине прямо до лесопункта, но это далеко. Ты поезжай так: сорок километров проедешь, а потом восемь верст пройдешь до лесопункта пешком... — и начальник обстоятельно стал рассказывать Ремневу, когда и откуда пойдет машина, что он должен сделать, чтобы завтра утром выехать к месту назначения.

На второй день Ремнев, продрогший в кузове грузовика, с удовольствием спрыгнул у перекрестка с конной дорогой и зашагал в сторону лесопункта.

Был теплый день конца марта. Сосны, умытые снегом, с обеих сторон плотно обступали узкую дорогу, змейкой ползшую между деревьев.

Уже минут через двадцать Степан согрелся и шел, бездумно размахивая одной рукой, во второй он нес самодельный деревянный чемодан, сделанный еще в лагере. Думать было не о чем. Что было раньше — не хотелось вспоминать, что будет в будущем — Степан знать не мог.

Километров через пять внимание Ремнева привлек какой-то предмет, блеснувший на краю дороги. Это были карманные серебряные часы с позолоченным ободком. Степан поднял их и стал внимательно рассматривать. Часы шли. «Значит, — смекнул Ремнев, — потеряны недавно». Он обратил внимание, что на циферблате вместо названия фирмы-изготовителя изображен позолоченный крестик.

Завернув находку в тряпочку, заменявшую носовой платок, и сунув ее в карман, Степан зашагал дальше. Скоро слева, на крутом берегу реки, показался поселок из нескольких десятков небольших рубленых домов с магазином и столовой в центре, пекарней на одном конце и баней на другом.

У первого же встретившегося мужика Ремнев спросил:

— Скажи, пожалуйста, как пройти в вашу контору?

— На работу, что ли, к нам? Сейчас в конторе никого нет, обеденный перерыв. Ступай прямо на квартиру начальника, он сегодня в поселке. Видишь, вот дом со скворечней, там и живет Иван Федорович, со стороны реки заходи...

— Да я подожду, — перебил Ремнев, — чего ж прямо на квартиру.

— Иди, иди, не смущайся. Он у нас мужик свой, примет тебя, как всех. У него это дело без волокиты.

Мужик пошел дальше, а Ремнев остался стоять. Его смутило выражение «примет тебя, как всех». «Значит, — задумался он, — уже первый встречный узнал во мне заключенного. Как-то ко мне отнесутся, когда узнают, что я за птица? Хорошего, кажется, и здесь ждать не приходится».

Он и хотел-то только, чтобы люди дали ему спокойно работать, спокойно жить. Не надо больше ни «красивой жизни», ни драк, ни выпивок со своими дружками. Опять в лагерь — ни за что на свете! Дальше его душа могла жить только на свободе. Иначе — лучше не жить.

Постояв в раздумье несколько минут, Ремнев пошел, куда ему указали.

Начальник лесопункта Иван Федорович Кондратьев, местный житель, человек лет сорока, сидел за столом и обедал. Его жена, под стать мужу крепкая женщина с простым приятным лицом, подавала на стол и грела самовар. На стук в дверь супруги в два голоса ответили: «Да, да, войдите!»

Ремнев увидел чистую комнату (которая была и кухней), налево в дальнем углу обеденный стол и обедающего хозяина, хозяйку, с интересом посмотревшую на него, и начинавший кипеть самовар в ближнем правом углу. Справа же была дверь в другую комнату.

— Здравствуйте, — проговорил он, снимая шапку и поглаживая рукой по коротким жестким волосам.

— Здравствуйте, — ответил начальник, кладя ложку на стол и глядя на вошедшего. — Новенький? Ставь чемодан, раздевайся, садись за стол, здесь и потолкуем.

— Не-ет, что вы, — смущенно проговорил Ремнев, — я в конторе подожду, это меня тут какой-то направил...

— Правильно направил, правильно, — вставая и подходя к вошедшему, спокойно проговорил Кондратьев, — с дороги надо поесть. Раздевайся, будем знакомиться.

— И чаек как раз подоспел, — приветливо проговорила хозяйка, — с дороги тоже очень хорошо.

«Они же не могут не видеть, что я из заключения, — подумал Ремнев. — Что ж они?» Он поставил чемодан на пол и стал медленно раздеваться, чувствуя скованность во всем теле.

— Ну вот, теперь познакомимся, — протягивая руку, с улыбкой проговорил начальник. — Иван Федорович Кондратьев, начальник лесопункта, а это моя жена, Елена Федоровна. А тебя как зовут?

— Степан Ремнев.

— А отчество?

— Васильевич, — смущенно ответил Ремнев.

— Давай, Степан Васильевич, за стол, хозяйка не любит много раз приглашать. А сегодня тем паче, уже с полчаса на меня ворчит.

— Да на тебя не ворчи, так я не знаю, что и было бы... Вот, Степан Васильевич, потерял он отцовскую память — серебряные часы, потому я и поворчала перед вашим приходом. Жалко — ведь десятки лет вещь в доме...

— Найдутся твои часы, — спокойно проговорил хозяин, — не где-нибудь потерял, у себя на лесопункте. Ешь веселее, Степан Васильевич.

Ремнева удивила спокойная уверенность начальника лесопункта в том, что часы обязательно найдутся. И тут же обожгла мысль: «Я же нашел какие-то часы, не о них ли речь?»

— Знаю, что принесут, если найдет кто-нибудь, — продолжала хозяйка, — они у нас заметные. А если не найдут, тогда что? Снег растает, вода в них попадет, заржавеют... Летом, конечно, принесут, летом их легче найти, серебро на снегу тяжело увидеть.

— Увидят, — продолжая есть, уверенно возразил хозяин и, обращаясь к Ремневу, пояснил: — Ободок у них позолоченный, на солнце золото далеко видно.

Степана бросило в жар.

— А какой фирмы часы? — спросил он.

— Неизвестно. Вместо названия фирмы у них золотой крестик на циферблате нарисован.

Степан засунул руку в карман, развернул тряпочку и вынул часы.

— Не эти?

Кондратьев взял часы, посмотрел на них с улыбкой, откладывая в сторону, тем же спокойным тоном проговорил:

— Ну, вот и нашлись. И суток не прошло. Твоей критике, Елена Федоровна, — шабаш!

Ремнев подумал: «Взял, словно я ему полено дров с улицы принес... Ничего пока в этой Карелии не понятно. И леспромхозе не спросили, за что сидел, здесь встречают будто гостя... Почему начальник с женой были уверены, что часы им обязательно принесут? Что, у этих карел порядки такие?»

— Вот спасибо вам, Степан Васильевич, вот спасибо, — зачастила Елена Федоровна, — спасли отцовский подарок от порчи! Вот хорошего гостя к нам сегодня бог послал!

После обеда хозяин закурил, предложил Ремневу.

— Нет, Иван Федорович, спасибо, не курю, не научился.

— Неужто в лагере без курева можно? — удивился Кондратьев.

— В лагере и без него тошно, а с ним еще хуже. Доставай, спорь, дерись...

— А за что сидел? — так же просто, как про курево, спросил Кондратьев.

Этого вопроса Ремнев ждал уже три недели. Он знал, что его обязательно зададут, без этого не обойтись. После любого лишения свободы на тебя начинают смотреть косо, а у него за плечами десять лет лагерей! Что сейчас должен сказать ему человек, к которому он просится на работу? И Ремнев решил высказать Кондратьеву все, что было у него на душе.

Полчаса длился рассказ Степана Ремнева. Он никогда раньше так много не говорил, потому что по натуре своей был молчуном, любил лучше послушать других, и ни перед кем никогда так не раскрывал своей души.

Кондратьев слушал его не перебивая, согнувшись и уперев руки в колени. После окончания Степановой исповеди медленно выпрямился, глубоко посмотрел в глаза собеседника и тихо проговорил:

— Да-а, тяжелая штука — эта жизнь, ох, какая тяжелая! Приятная, потерять ее никто не хочет, а тяжелая. Я рассказам о легкой жизни никогда не верил, а про «красивую жизнь», что ты рассказал, вообще впервые от тебя услышал. Теперь тебе надо бы вторую половину жизни прожить хоть нелегко, но по-человечески. Так я понимаю?

— Так, — прошептал Ремнев.

— Тогда, Степан Васильевич, — ласково продолжил начальник, — подними голову выше и гляди веселее. Поставим тебя сразу начальником над бригадой, значит — бригадиром. Лес валить и шестью человеками командовать. Будешь хорошо работать — все потихоньку на свое место встанет, заживешь, как все. А если огрехи в работе допустишь — все твои подчиненные без заработка из-за тебя могут остаться. А у них дети. Это помни каждый день. С людьми будь аккуратен, требуй строго, но справедливо. Нет, я думаю, на свете ничего хуже несправедливого наказания человека. И в то же время должен ты быть ласковым и внимательным. Тогда тебя будут слушаться и уважать. А куда я тебя помещу? — вдруг задал он вопрос, но не Ремневу, а своей жене, словно та была комендантом поселка. — У нас, видишь, общежитие маленькое, всего восемь человек там, и свободных мест нет.

— К Изотовым, — подсказала жена, — третьим человеком к Изотовым.

— Верно говоришь — к Изотовым. Пойдем мы к ним вечером, когда Алексей с работы вернется, а сейчас, Федоровна, постели постель Степану Васильевичу, пусть пару часиков отдохнет.

Вечером Кондратьев с Ремневым пришли к Изотовым. Квартира их оказалась копией квартиры начальника лесопункта. Хозяева сидели за столом, ужинали.

— Хлеб да соль, — проговорил Кондратьев и тут же начал снимать с себя полушубок и шапку. — Раздевайся, Степан Васильевич, — обратился он к Ремневу, — здесь тебе приземляться надолго.

Хозяйка выскочила из-за стола, желая, видно, помочь вошедшим повесить одежду.

— Проходите, проходите, Иван Федорович; снимайте фуфайку, молодой человек, вешайте на гвоздик, — затараторила она.

— Вот знакомьтесь, — начал Кондратьев, проходя к столу, — хозяйку зовут Верой Ивановной, хозяина — Алексеем Изотовым. Детей нет, живут вдвоем. А это, — указал он на Ремнева, — Степан Васильевич Ремнев, ваш постоялец, у нас работать будет.

— А ты, Иван Федорович, только порог перешагнул с новым человеком, мы сразу угадали, что жильца к нам привел, — живо проговорила хозяйка, симпатичная шатенка лет тридцати, с овальным лицом, правильным небольшим носом и веселыми глазами. Муж ее, широкоплечий невысокий человек с открытым круглым лицом, серыми насмешливыми глазами, белесоватый, улыбчивый, посмотрел на вошедших и продолжал ужинать.

— Об этом догадаться можно было, когда квартиру получали, — ответил Кондратьев. — На двоих таких квартир не дают. Обманула ты меня тогда насчет беременности, или на самом деле нечаянно получилось?

— Нечаянно, Иван Федорович, нечаянно, вот те крест. Алексей говорил тогда, чтобы работу немедленно бросала, не послушалась, дура. Впервой ведь у нас, Иван Федорович, вот и не уберегла по неопытности.

У хозяина квартиры плясали в глазах искорки. Он улыбнулся и, положив ложку на стол, обратился к Ремневу.

— Видал, Степан Васильевич, наши порядки? Я — вкалывающий до одури в этой богом проклятой делянке стахановец, первостатейный человек и всеми уважаемая личность, я — просто Алексей. Она же, нигде не работающий элемент, сидит целыми днями у окна и зевает во всю ширину рта, она — Вера Ивановна! Есть справедливость в этой семье или нет, как ты думаешь?

— Разболтался, балабон, — сразу же отреагировала хозяйка, — человека свежего напугает. Вы, Степан Васильевич, не обращайте внимания на эти его выкрутасы, он человек хороший, но жить не может не балабоня. Я не работаю... — передразнила она мужа, — да если бы я пошла на работу, ты прибежал бы следом и унес бы меня домой на руках. Садитесь, Степан Васильевич, кушать.

— Не хочет, — за Ремнева ответил Кондратьев, — мы только что из-за стола. Кровать-то ему куда поставите?

— Да здесь и поставим, в этой комнате, — ответила хозяйка, — пусть она будет у нас немного столовой и немного спальней. Не возражаете, Степан Васильевич?

Ремнев не ответил ничего, он чувствовал себя белой вороной, случайно залетевшей в стаю обычных.

— Ну, о себе Степан Васильевич вам сам расскажет, — проговорил, вставая, Кондратьев, — а мне пора в контору, люди ждут. — И попрощавшись со всеми, вышел.

Для Ремнева опять наступили тяжелые минуты. Рассказывать начальнику — это одно, а рассказывать людям, которые завтра же могут передать твой рассказ в приукрашенном виде всему коллективу, — это совсем другое. «Но рассказывать надо всю правду, иначе нельзя», — решил Ремнев и с чувством, точно бросался головой в прорубь, начал свой рассказ.

Окончив, он прямо посмотрел в глаза хозяину и хозяйке. «Что, как они?» На лице Веры Ивановны отразился откровенный испуг. Она и не пыталась скрыть его. Широко раскрытыми глазами смотрела в лицо рассказчика, боясь пошевелиться. Когда тот кончил, она, сцепив пальцы, тихо проговорила:

— Господи, ужас-то какой!

Алексей сидел согнувшись. После восклицания жены поднял голову, негромко сказал:

— Нам до всего этого касательства не должно быть никакого. Все это было в прошлом. А за прошлое Степан Васильевич сам отчитался. И на этом все. Ты, Вера, бабам своим лишнего не болтай, им лишнее знать даже вредно. Был, мол, в лагере, а за что и сколько сидел — не знаю, я с ним не сидела. Поняла? Ну и ладно. Главное, Степан, — повернулся он в сторону Ремнева, — как ты себя на работе покажешь. Отсюда — все! Где ты работать договорился?

— На валке.

— Вот, вот, самое для тебя место, для такого битюга, — заулыбался Алексей, — там можно себя показать. А насчет этого как ты? — он щелкнул себя по горлу и залился веселым заразительным смехом.

— Да провались ты с этим своим, — закричала Вера Ивановна, — житья нет от этой проклятой водки.

— Вот, видал? — продолжая улыбаться во весь рот, показал Алексей пальцем на жену. — Потребляю пол-литра на два дня, а крику сколько. Ставь давай «половинку»!

— Сегодняшнее выпил.

— Приезд надо отметить, — уже серьезно проговорил Алексей, — ставь.

Степан уже засыпал, когда в соседней комнате послышался шепот:

— А не зарежет он нас, а, Леша?

— Зарежет.

— Я тебе серьезно говорю, ведь зарезал же человека, десять лет отсидел...

— Серьезно — зарежет, перед сном нож точил, я видел.

— Никогда с тобой серьезно нельзя поговорить, шут какой-то гороховый, а не человек.

В бригаде Степана было семь человек: вальщик с помощником, откопщик снега и четыре сучкоруба. Разделение труда строгое, взаимопомощи никакой. Таких бригад работало четыре от одной передвижной электростанции. Механиком электростанции был некто Цыпленкин — человек непутевый, пьяница. Кроме него во всех четырех бригадах не было ни одного человека, знакомого с двигателем внутреннего сгорания и станцией в целом.

В первый же день работы, сразу после обеда, при валке толстой сосны пила остановилась. Ремнев разогнулся и вопросительно посмотрел на помощника. Тот скучно проговорил:

— Опять наш Цыпленкин забарахлил, опять будем сидеть часа полтора, если не больше.

— Часто случается?

— Почти каждый день.

— Что ж механика не гонят, или станция совсем плохая?

— Станцию недавно из капитального ремонта привезли. Механик плохой, трезвым почти не бывает.

— Ну-ка я к нему схожу, — проговорил Ремнев и пошел к станции, стоявшей от них метров за триста. Сучкорубы и помощник вальщика уселись на сваленной елке.

— А знаете, кто бригадир-то у нас? — приглушенно, с ноткой таинственности, спросила одна из сучкорубов, обращаясь ко всем сразу.

— Кто?

— Из заключенных.

— Откуда узнала? — с интересом встрепенулась вторая.

— Чего узнавать, это его обличье показывает, — спокойно проговорил помощник вальщика, — а работать, видно, умеет, пилу в руках держит не впервой.

— Ой, товарищи, — с тревогой заговорила третья, — как же мы с заключенным...

— Сама ты заключенная, — прервал ее помощник вальщика, — человек в чем-то проштрафился, отсидел положенное и опять пришел на работу. Чего, не понимаю, раскудахтались?

— А страшный-то какой, глаза и те рыжие...

— Сейчас он нашему Цыпленкину голову отвернет, вот увидите.

Скоро показался Ремнев. Женщины начали разглядывать его, как диковинку, точно утром не видели.

— Ну что, — спросил помощник, — долго Цыпленкин обещает нас в сидячем положении продержать?

— Карбюратор у него плохо отрегулирован, горючее подает с перебоями. Надо вечером поковыряться.

— Значит, сегодня больше работать не будем?

— Почему не будем? Станция работает. Пошли, — бросил Степан помощнику.

Женщины многозначительно переглянулись и взялись за топоры. Помощник, когда подошли к дереву, спросил:

— Ты, Степан, что, в цыпленковских делах понимаешь?

— Я слесарем по ремонту автомашин и тракторов два года работал, двигатель внутреннего сгорания знаю.

В конце дня, когда свалили последнее дерево, помощник негромко, словно сам для себя, проговорил:

— Выходит, у нашего Цыпленкина лафа кончилась? Хорошо бы так... Ведь часами просиживали, особенно по утрам.

А через две недели в конторе у начальника лесопункта с Ремневым состоялся такой разговор:

— Ну, как работается, Степан Васильевич? Ты, брат, молодец, в четырех бригадах одним махом со всеми простоями покончил. Может, механиком на передвижную электростанцию пойдешь?

— Спасибо, Иван Федорович, я поработаю вальщиком. Наша станция исправно будет работать, мы с механиком друг друга поняли, можете не сомневаться. Я по другому делу пришел.

— По какому?

— Работаем все со строгим разделением труда, каждый делает только свое дело и деньги получает тоже за свое. Не совсем ладно получается.

— То есть как — неладно? Разделение труда — основа нашего производства. Да, говорят, не только нашего, а и повсеместно, и на заводах, и везде.

— Ну да, может, и так, Иван Федорович, может, и так. Я вот что хотел сказать: простои при этом получаются большие, кубометры теряем.

— Так, так...

— Ты же сам, конечно, сотни раз видел, как вальщик с помощником сидят, ждут, когда откопщик со своим делом справится, сучкорубы тоже часто сидят, ждут, когда им хлыстов навалят...

— А бригадир зачем? Не-ет, ты роль бригадира не принижай. Бригадир должен командовать, руководить делами в бригаде, не давать людям зря сидеть.

— Что я могу сделать, скажем, с откопщиком, если у него снег глубокий и он не успевает откапывать хлысты?

— Заставь его успевать, поговори с ним...

Кондратьев был разумный руководитель, думающий человек. Он понимал, что Ремнев говорит дело, а он, начальник лесопункта, занимается демагогией. Он сам многократно задумывался над тем, как избавиться от простоев, вызываемых строгим разделением труда на лесозаготовках. Его мучили не только простои, но и огромные потери древесины — прямое следствие этого разделения труда.

Трелевщик получает деньги только за стрелеванную древесину. Останутся бревна на лесосеке не стрелеванными — ему наплевать. Грузчик на верхнем складе получает только за погруженные бревна. Останется часть из них лежать на верхнем складе и портиться — ему дела нет. Вот и валяются, гниют заготовленные бревна по всему лесу в очень больших количествах. А что ты будешь делать? На последнем республиканском совещании в Петрозаводске опять строго сказали: «Четкое разделение труда в бригаде — основа организации лесосечных работ». Вот и попробуй...

— Ты что хочешь, Степан?

— Я прошу разрешения провести в моей бригаде опыт: трелевщиков включить в состав бригады, лес принимать от нас не на делянке, а на верхнем складе, заработок начислять сразу на всю бригаду.

— А потом?

— Что — потом?

— Заработок-то как делить будете?

— Об этом мы в бригаде договоримся.

Кондратьев заерзал на стуле. Ему и хотелось ухватиться за доброе дело, и пугала неизбежная кара.

— Значит, полная отмена разделения труда? — хрипло выдавил он.

— Этого я не знаю. Я, Иван Федорович, в качестве опыта...

— А если меня в качестве опыта с этого стула... фьють?

— Мы только попробуем.

— Попробовала одна девка... Нет, давай так: ты переговори с бригадой обо всем, толком переговори. Я трелевщиков к этому разговору подошлю, а потом мне скажете. Особенно о разделении заработка внутри бригады постарайтесь придумать что-нибудь умное. Понял?

А еще через две недели Кондратьев направился в леспромхоз просить разрешения на перевод всех бригад лесопункта на работу по методу, предложенному Ремневым, с распределением заработка внутри бригады по коэффициентам.

Вечером с улицы ввалился и встал у порога весь мокрый Алексей. Он снял с головы шапку, встряхнул ее и посмотрел на пол. Под ним уже была лужа. Жена замахала руками и бросилась к мужу.

— Ну куда же ты, куда такой лезешь? Смотри, уже целое озеро под тобой. Разденься в сенях.

— А оттуда в портках или вовсе нагишом? Я насквозь мокрый, все надо сменить на сухое. Снизу вода, все кругом тает, сверху дождь идет. Мокрые почти с самого утpa. А изволь вкалывай, план надо выполнять. Чертово производство, кто его только придумал!

— Иди, иди, наговоришься за столом, я ужин готовлю. Степан скоро придет. Нижнее я тебе вынесу в коридор.

— С тебя сегодня двойная порция, так?

— Да иди ты, христа ради, иди. Сдалась ему эта водка проклятая, чтоб ей неладно было!

Переодевшись, Алексей уселся возле стола на стул, закурил и после нескольких затяжек спросил:

— А как ты думаешь, надолго у Степана такой выдержки хватит?

— Ты про что?

— Убить человека, отсидеть огромный срок в лагерях — это, брат, не шутка. Таких в святые угодники неохотно принимают. А он ведет себя и дома и на производстве — лучше не придумаешь. Значит, натуру свою силится переделать. Без срывов навряд ли это бывает, не слыхал я о таком что-то.

— Неужто он... — растерянно проговорила Вера Ивановна, — неужто что с ним случится? Очень хороший человек, на редкость. Такому бы да красоты немного...

— Вот, вот, вашему брату только бы насчет красоты... Ты смотри у меня...

Дверь приоткрылась, высунулась голова Степана.

— Вера Ивановна... A-а, и ты дома, Алексей? Будь другом, выдвинь мой чемодан из-под кровати, достань там пару исподнего белья, сверху лежит, брось мне сюда в сени, насквозь промок, надо переодеться.

Через полчаса все трое сидели за столом. Перед каждым тарелка супа, посреди стола общая миска с кашей.

— А положенное? — спросил Алексей.

Вера Ивановна молча встала, достала из буфета пол-литра водки и поставила перед Алексеем. Тот взял бутылку, умильно посмотрел на нее и, прижав к груди, шутовски закричал:

— Милая ты моя, отрада ты единственная, не будь тебя, давно бы я перекочевал на тот свет, на черта мне сдалась такая жизнь!.. — И он так хлопнул ладонью по донышку, что пробка выскочила к другой стене, прихватив за собой изрядную струю водки.

— Половина твоей водки выскочила, — сообщил он Степану.

— Мне хватит, наливай.

Выпили по граненому стакану. Алексей, понюхав корочку хлеба, глубоко втянул в себя воздух и взялся за ложку. Поболтав в тарелке, проговорил:

— Суп трататуй, по краям картошка...

— За столом-то, бесстыжий! — укорила Вера Ивановна.

Перед кашей Алексей стал разливать оставшуюся водку.

— Тебе больше не причитается? — спросил у Степана.

— Договорились же, что я больше ста пятидесяти никогда пить не буду.

— Правильная договоренность, очень умная. Кто же дрова Верочке пилить и колоть каждый день будет, кто воду на себе потащит за полкилометра, если мы оба пьяны будем? — и Алексей вылил остатки водки в свой стакан.

— Вот ты мне скажи, — выпив водку и понюхав кусочек хлеба, обратился он к Степану, — почему в нашей лесной промышленности так пакостно жить?

— Ешь, Степан, кашу, не слушай его болтовни, теперь его понесет, как всегда. Вот съедим все вдвоем, а ему оставим миску облизывать, и так будем каждый день делать, может, тогда кончит болтать за столом.

— Почему пакостно? — спросил Степан.

— Ну разве угольщики, металлурги, да хоть кого ни возьми, — так живут? Благоустроенные поселки с Домом культуры, больницей, школой, каменные дома с водопроводом, канализацией, асфальтированные улицы — вот они как живут. А мы?

— У тебя что же, дом плохой? — задиристо спросила Вера Ивановна.

— У меня ладно, рубленый. А много ли таких поселков? Это не для нас строили, потому и рубленый. А у других лесозаготовителей что? Где попало живут, лишь бы дождь на голову не лил. Я же до лесозаготовок, Степан, на шахте работал, уголек добывал. Там жизнь на нашу совсем не похожа, против нас — точно в раю живут.

— Чего ж ты из рая в ад сам добровольно перескочил? — спросила жена.

— Надоело угольную пыль глотать, думал в лесу все, как на шахте, плюс свежий воздух. А тут... Вот еще пару лет понюхаю этой благодати и — к едрени-фени, обратно подамся на шахту. Поедем?

— Поезжай один, мне и здесь хорошо.

— Нет, серьезно, — продолжал Алексей, — мне много в этих лесных делах не понятно. Почему, например, в лесу нельзя строить таких поселков, какие строят для угольщиков?

— Там работа на одном месте, может, на сотню лет, а у нас на три-четыре десятка, не больше. Нет резона строить, как у них, я так думаю, — ответил Степан.

— Да оттяпай нашему лесопункту кусок леса побольше, чтобы тоже хватило на сотню лет, и строй поселок не хуже шахтерского. Почему нельзя?

— Далеко будет на работу ездить.

— Эка напугал: далеко ездить! Построй хорошую дорогу, дай автомашину — я тебе хоть к черту на рога поеду. Конечно, по такой дороге, как мы сейчас ездим, за двадцать километров душу вытрясет, по такой и скот нельзя возить. Нет, ты мне давай настоящую, с твердым покрытием. Ведь о ста годах разговариваем.

— Не знаю я этих дел, не думал никогда.

— А я тебе скажу: не тем глазом, каким надо, начальство на лес смотрит. Привыкли дешевенький получать и так, чтобы забот от него поменьше было. А того не понимают, что долго люди в таких условиях жить не станут, бежать из леса начнут.

— Куда?

— Где лучше, а лучше, чем в лесу, — везде!

— Хватит болтать, — вмешалась Вера Ивановна, — твоим разговорам конца не будет, каждый вечер придумает что-нибудь. Давайте спать.

Пришел июнь — с теплом, ранними цветами и летней рыбалкой. Как-то вечером Алексей сказал:

— В следующее воскресенье поедем на рыбалку. Ты, Степан, лосося когда-нибудь ловил?

— Где я его мог ловить? Я вообще на рыбалке ни разу в жизни не был. Только из тарелки.

— Тогда так: я поеду с кем-нибудь на пару за лососем, а вы с Верой поезжайте на другой лодке ловить окуней; может, и язь клюнет.

— Я без тебя не поеду, — заявила Вера Ивановна.

— Все вместе поедем, только в разных лодках. Я вас не беру потому, что вы мне мешать будете. Лосося надо умеючи ловить, а вы оба не умеете. А потом — я ведь могу и не поймать ничего, лосось не говорил, что он меня заждался в реке, может и хвост показать, а вы-то на уху наверняка наловите.

— Куда же поедем? — спросил Степан.

— На третьем километре вниз по реке есть два больших порога, а между ними плес метров четыреста. Taм лосось, перебравшись через первый порог, как бы отдыхает, прежде чем во второй порог подниматься.

— А мы?

— Вы встанете над нижним порогом, будете ловить окуней и язя, если придется. Только смотрите: осторожнее над порогом, не сорвитесь с лодкой вниз, там шутки плохие.

В следующее воскресенье, рано утром, на двух лодках поехали: Алексей с шестнадцатилетним соседом Николаем и Вера Ивановна со Степаном. Корзинку с едой и отпитой до половины поллитровкой Вера Ивановна взяла в свою лодку, вторую бутылку Алексей спрятал во внутренний карман, надев для прикрытия ненужной припухлости пиджака брезентовый плащ.

— Зачем ты плащ надел? — спросила мужа Вера Ивановна, подозрительно осматривая его фигуру. — Ни одного облачка на небе.

— Потому, что надо. Сама у меня запросишь, когда время для этого придет.

Через верхний порог первым спустил лодку Алексей. Вторую лодку спускала Вера Ивановна, чувствовавшая себя на воде, как дома у плиты. Все обошлось благополучно. Вера Ивановна бросила якорь метрах в шестидесяти выше порога, недалеко от берега, в стороне от стремнины. Алексей остановился метров за сто пятьдесят выше их, бросив якорь почти на стремнине.

Клев у Веры Ивановны и Степана начался почти сразу. Через полчаса у них было уже больше десятка хороших окуней. Они радовались хорошему началу, чудесной погоде и весело переговаривались.

Алексею тоже повезло. Он ловил на блесну, прилаженную к тонкому шнуру. Шнур наматывался на консервную банку, внутри которой была вделана деревянная перекладина. После нескольких забросов Алексей громким шепотом проговорил:

— Есть, Николай! Наверняка лосось!

Шнур натянулся, как струна, и пошел круто вверх по течению. Если бы Алексей был в нормальном состоянии, он дал бы лососю погулять, выводил бы его то опуская, то подтягивая шнур. Но к тому времени он уже успел выпить в два приема припрятанную бутылку и в азарте сразу стал сильно наматывать шнур на консервную банку, а потом, бросив это приспособление в лодку, уцепился прямо за шнур и в полную силу потянул его на себя. Через пару минут лосось выскочил из воды и, пролетев несколько метров по воздуху, выбросил блесну изо рта.

Посыпалась отборная ругань. Николай с презрением посмотрел на незадачливого рыболова.

— Пить-то, дядя Алексей, надо было после того, когда лосося в лодку затащишь, а не за полчаса до рыбалки. Теперь жди его не меньше двух часов, если он не досадился. А нет, так и вовсе не возьмет больше.

— Сиди знай, тоже наставник нашелся. Что же, по-твоему, один лосось на всю реку, что ли? Вот сейчас второго подцеплю.

И Алексей снова начал забрасывать блесну. После четвертого же заброса он швырнул в лодку свое приспособление и двумя руками схватился за шнур.

— Е-есть голубчик, и поздоровее первого, сразу чувствуется. Нет, шалишь, теперь я уйти тебе не дам, не да-ам. Давай, Колька, рукавицы, руки шнуром порежу. Да не те, господи, кожаные давай.

Борьба человека с рыбиной длилась больше пятнадцати минут. Наконец лосось резко рванул вверх по течению и понесся, вырывая из рук Алексея шнур. Весь потный, с выпученными глазами, забыв все на свете, кроме бьющейся на крючке рыбины, Алексей, держась за конец шнура и сильно опираясь левой ногой о борт лодки, резко нагнулся вперед. Лодка перевернулась.

Вера Ивановна со Степаном не видели, что произошло со второй лодкой. Они услышали крики, когда Алексей с Николаем плыли уже по самому стрежню реки. Алексей одной рукой придерживал Николая, второй выгребал, стараясь выйти со стрежня к лодке жены.

— Николая спасайте, Николая, — кричал он обычным для него балаганным тоном, — мне-то уж ладно, со мной чего возиться... пожито... лосося только жаль, на целый месяц закуска... Николая хватайте...

— Греби, Степан, — закричала Вера Ивановна, вытаскивая якорь, — теперь все от тебя зависит. Утащит их в порог, если на минутку опоздаем.

Степан изо всех сил налег на весла. Вера Ивановна быстро развернула корму к плывущим как раз в тот момент, когда они чуть не проплыли мимо лодки.

— Бросай весла! — крикнула она Степану. — Скорей сюда на корму! Хватай Алексея за шиворот. Лешка, держи Николая обеими руками. Тащи, Степан, через корму.

Через несколько минут все рыболовы были в одной лодке. Они тяжело дышали, таращили глаза друг на друга, не в силах начать внятного разговора.

— Николай, — первым заговорил Алексей, — в корзине, вон возле тебя, есть бутылка с водкой. Дай-ка ее сюда, надо это дело отметить.

Николай достал из корзины бутылку и тут же кинул ее в воду. В ту же секунду, бросив на мальчишку взгляд, полный укора и величайшего презрения, не вымолвив ни слова и не скинув плаща, Алексей животом вперед бросился в воду. Не успели оставшиеся в лодке прийти в себя, как он уже махал саженками вслед за удалявшимся горлышком бутылки.

— Степан, Степан! — в ужасе закричала Вера Ивановна. — Алексей, немедленно обратно!

Но было поздно. Горлышко бутылки стремительно неслось к порогу и уже через несколько секунд оказалось у первых камней. Алексей, очевидно поняв всю несуразность своего поступка, повернул обратно. Он что-то громко крикнул, но что именно, разобрать было нельзя. Сильные взмахи рук уже не продвигали его вперед, вверх по течению, и он, вместе с развевающимся на воде плащом, медленно пятился к порогу. Степан изо всех сил рванул лодку по направлению к порогу, но в это время сильная струя подхватила Алексея и он исчез между камнями в пене бушующей воды.

Через год Степан и Вера Ивановна поженились. Все жители поселка отнеслись к этому одобрительно, хвалили за то, что не нарушили срока, положенного для траура по умершему. А еще через год, поздним осенним вечером, Вера Ивановна мучилась у себя на кровати в предродовых схватках. Приезжая акушерка и две женщины-соседки выгнали Степана на улицу, чтобы не мешал. Он ходил взад-вперед возле своей половины дома, чавкая сапогами по густой грязи, не в силах оторвать взгляда от окна второй комнаты.

«Господи, как она там? — думал Степан. — Ведь первые роды, а ей уже тридцать третий год. Эх, если бы все обошлось...»

Он понимал, что для него это событие — особое. Сейчас должно появиться на свет существо, которое навсегда порвет невидимую, но все еще существующую связь сегодняшней жизни Степана с его прошлым. Его уважали в поселке, никто ни словом не напоминал о лагерях, но ему самому казалось, что в жизни не хватает какой-то очень важной вехи. Этой вехой должен был стать ребенок.

Когда, наконец, женщина затихла и за окном раздался истошный и требовательный крик младенца, Степан бурей ворвался в комнату.

— Где он, как? Покажите...

Он был страшен в эту минуту. Акушерка, не знавшая раньше Степана и увидевшая сейчас взлохмаченные рыжие волосы и готовые выскочить из орбит кошачьи глаза, мгновенно заслонила спиной новорожденного и, протестующе вытянув руки, закричала:

— Куда вы, куда? Что с вами? Не смейте подходить!

— Покажите... — опуская протянутые было руки, попросил он с мольбой в голосе, и акушерка невольно отодвинулась в сторону.

Рядом с женой Степан увидел маленькое сморщенное существо с мокрыми волосиками. Схватившись за голову обеими руками, он круто повернулся и пулей вылетел на улицу. Жена поняла состояние мужа. Она тихо улыбнулась и закрыла глаза.

С этого дня в жизни Степана Ремнева появилась определенность. Теперь он жил, чтобы вырастить и сделать счастливой свою дочь. На воспоминания о прошлом был поставлен крест. В лесу работал Степан так же хорошо, как и раньше. Дома он делал все, что было надо для блага дочери и жены. В нем исчезла скованность, он освободился от необходимости не забывать о прошлом. Теперь он был «как все».

Прошло полтора года спокойной, счастливой жизни Степана Ремнева. Однажды вечером его вызвали в контору. Начальник лесопункта Кондратьев весело сообщил:

— Пришла бумага, Степан, предлагают срочно командировать в Петрозаводск человека на краткосрочные курсы механиков по ремонту трелевочных тракторов. На два месяца. В леспромхозе говорят, что через годик-полтора всех лошадей из лесу долой, полностью переведем трелевку на тракторы. Мы решили тебя, Степан, послать. Ты человек самостоятельный и обычные трактора, говоришь, ремонтировать тебе приходилось. Как смотришь?

— Надо с Верой посоветоваться, дочурка же...

Вера Ивановна сразу же ухватилась за предложение.

— Поезжай, обязательно поезжай. Иди давай согласие, пока Иван Федорович другому не предложил. Будешь, по крайней мере, работать в поселке, в мастерской. Леночка к тебе на работу будет приходить.

Этот аргумент решил все. На секунду Степан представил себя в мастерской, в дверь которой входит маленькая девочка в синем платьице и с таким же бантиком в золотистых волосах, — и побежал в контору. Через несколько дней он был уже в Петрозаводске.

До конца учебы оставалось две недели, когда Ремнев получил телеграмму: «Леночка тяжело заболела выезжай Вера».

Почему-то с первого дня рождения Леночки Степан так уверился в полном благополучии своей дальнейшей жизни, что, получив телеграмму жены, не сразу придал ей особое значение. Но часа через два, посреди урока, он вдруг представил дочь, лежащей в сделанной Степаном кроватке. Она была красная-красная, дышала тяжело и прерывисто. Ее золотистые волосы прилипли к мокрому лбу. «А вдруг умрет, — мелькнула в голове мысль, — а я здесь, далеко от нее...» Степан почувствовал, как волосы зашевелились на голове. «Если бы я был там...» Не задумываясь больше, он поднял руку.

— Что у вас, Ремнев?

— Разрешите мне выйти, со мной плохо.

Преподаватель пожал плечами. — До конца урока осталось... — он посмотрел на часы, — восемь минут. Если уж вам очень... что ж, идите.

Степан сорвался с места и побежал прямо к директору курсов.

Прочитав телеграмму, директор уставился в лицо Ремнева.

— Ну?

— Дочь маленькая при смерти.

— Тут сказано «тяжело заболела».

— Да.

— Ну и что? Чего ты ко мне прибежал?

— Отпустите домой на несколько дней.

— Сейчас? Ты считал, сколько до конца учебы осталось? Две недели.

— Я быстро вернусь.

— Ты неделю проездишь, учебу сорвешь. Не отпущу. И что ты вздумал? Дочь заболела! — передразнил он Ремнева. — У кого же дети не болеют? Ты слышал от кого-нибудь, чтобы дети росли и не болели? Так не бывает.

— Тяжело больна.

— У меня двое детей и оба были по десять раз тяжело больны. Не валяйте дурака, товарищ Ремнев, идите и учитесь.

— Товарищ директор....

— Что «товарищ директор», что? У меня для всей Карелии учится только двадцать человек, каждое место на вес золота. Двести обучали бы — и то бы не хватило. А я буду выпускать девятнадцать вместо двадцати только потому, что у него дочка заболела. Все! Не отпущу ни при каких обстоятельствах. Идите!

«Куда же еще идти, к кому обратиться?» — думал Ремнев, выйдя из кабинета директора. Он совсем не разбирался в инстанциях вышестоящих органов и чувствовал себя сейчас совершенно беспомощным. Вдруг его осенило: «Министерство лесной промышленности в Петрозаводске! Курсы, конечно, им тоже подчинены».

В отделе кадров министерства ему сказали то же самое, что сказал директор курсов, только немного повежливее. Но вышедшая вслед за ним женщина шепнула:

— Зайдите к нашему замминистра, поплачьте в жилетку, может отпустит.

Ремнев не бывал у начальства выше начальника отдела кадров леспромхоза и директора курсов. И он ни за что бы не решился пойти к заместителю министра, если бы не навязчивая мысль о том, что без него с Леночкой может случиться самое плохое. Необходимость немедленно быть возле дочери могла сейчас загнать его хоть в преисподнюю.

Ковры на полу кабинета, портреты Ленина и Сталина на стенах, мебель, о какой Ремнев никогда даже не слышал, произвели на него ошеломляющее впечатление. Он столбом встал у двери и принялся молча вертеть в руках телеграмму.

— Ну, что у вас? — спросил Ковалев. — Проходите поближе.

Степан продолжал стоять на месте.

— Что у вас в руках? Ну-ка покажите мне, — проговорил Ковалев, видя растерянность посетителя.

Степан подошел к столу и молча протянул телеграмму. Заместитель министра прочел, устало посмотрел в лицо Ремнева и с ноткой раздражения спросил:

— Чем же я должен помочь?

— Скажите директору курсов, чтобы отпустил меня на несколько дней домой.

Ковалев снова посмотрел на посетителя и стал медленно покачивать головой.

— В леспромхозах, дружок, вас несколько десятков тысяч человек. Если я буду решать такие вопросы помимо управляющих и директоров, то что же в нашем хозяйстве получится? Ну-ка сообрази. Не могу я за них решать, права не имею. Ты у директора курсов был?

— Был, он не пускает.

— Значит, нельзя, надо учиться.

— А если у меня дочка...

— Будем надеяться, что все обойдется благополучно, — прервал Степана Ковалев, — слава богу, лечить за последнее время стали значительно лучше. Конечно, бывает всякое. У меня тоже недавно трехлетняя дочь умерла.

Он не подумал, что последней репликой не помог посетителю, а сделал ему еще больнее. Но ошибка заключалась не только в этом — Ковалев не захотел внимательно поговорить с посетителем, не узнал, кто перед ним стоит. На Ремнева он посмотрел как на одного из десятков тысяч, работающих в лесных предприятиях.

Степан ушел совершенно обескураженный. «И этот не хочет меня понять, не желает разобраться в деле, — думал он, — ну что стоило ему поднять одну из телефонных трубок и дать указание директору отпустить меня. Нет, видно, на чужое горе всем наплевать».

Вечером в общежитии Степан решил посоветоваться с другими курсантами. Он обстоятельно рассказал все, умолчав только о своем прошлом. Ребята внимательно слушали, а когда он кончил, сосед по кровати спросил:

— Ну и что?

— Не могу я учиться, когда у меня дома дочь лежит тяжело больная.

— Тю-ю... У меня девчонку мать в ясли носит. Она три дня в яслях, две недели дома. Болеет, и половину времени тяжело. Так мне, что же, из-за этого с курсов уходить? Выбрось, Степан, из головы. Она еще сто раз тяжело переболеет, прежде чем вырастет.

— Не могу я, убегу, если не отпустят, — сам не зная как, проговорил Степан.

В ответ зашумели все присутствующие. Ремневу стали доказывать, что это мальчишество, что надо гордиться такими курсами, а не о побеге думать, что они не позволят ему сделать такую глупость.

Всю ночь Степан промучился в кровати. Ему мерещилось, что он снова одинок, работается в лесу плохо, его не только не уважают, но называют уркой, рыжим, конопатым. Утром он пошел на курсы в совершенно развинченном состоянии.

Возле первой же «забегаловки» Ремнев остановился, подумал: «Выпью полтораста граммов, иначе сегодня не учеба».

Еще вчера на уроке Степану показалось, что достаточно ему быть возле Леночки и она выздоровеет. Поэтому он и бросился к директору, не дождавшись восьми минут до звонка. В дальнейшем эта мысль не оставляла его ни на минуту. Сейчас же, после выпитого стакана водки, она еще глубже вклинилась в голову. Он потерял самообладание и попросил еще стакан. Через полчаса Ремнев не мог уже думать ни о чем другом. «Скорее, скорее домой... но они не хотят меня отпустить... плевали они на мою Леночку... сволочи...» Злоба на директора и заместителя министра в пьяной голове росла, как снежный ком.

Ковалев сквозь двойную дверь своего кабинета услышал необычный шум в приемной. «Что бы это могло значить?» — подумал он и потянулся к кнопке звонка. В это время дверь распахнулась и в кабинет ввалился сильно пьяный рыжий детина. На его руках висели секретарь и начальник АХО. Это был Ремнев. Стряхнув с себя женщин, он, пошатываясь, направился к сидящему в кресле Ковалеву.

— Ты меня отпустишь или нет? — держась левой рукой за письменный стол, спросил он заплетающимся языком.

— Пошел вон! — закричал Ковалев, узнавший в пьяном человеке вчерашнего посетителя. — Проспись сначала, а потом приходи в это учреждение.

Дальше все произошло быстро: Ремнев изогнулся вправо, наклонился и через секунду над головой Ковалева блеснул нож. Ковалев не успел подумать о том, что может с ним случиться через мгновение. Он даже не успел испугаться. Совершенно непонятно, почему именно сейчас вспомнился приятель, руководивший после войны восстановлением Беломорско-Балтийского канала и уехавший после окончания работ в Ивдель.

— Ты не из Ивделя явился? — спросил он Ремнева спокойно.

Ремнев дико посмотрел на него и... пропустил момент для удара. В следующую пару секунд рука его обмякла и стала медленно опускаться.

Только теперь Ковалеву стало страшно. Но он тем же спокойным тоном проговорил, протягивая руку:

— Дай сюда нож, порежешься еще в таком состоянии.

Ремнев безропотно повиновался.

— А теперь иди в общежитие и проспись хорошенько. Нож пусть останется у меня, не надо им баловаться попусту. Проспишься — завтра утром заходи ко мне. Понял? Обязательно заходи, ждать буду.

Совершенно безвольный, обмякший Ремнев медленно поплелся из кабинета.

Ночью Степан проснулся от сильной головной боли. Стал перебирать события вчерашнего дня и с ужасом понял, что он покушался на жизнь заместителя министра.

«Господи, — вскочил он на ноги и схватился за голову, — что же со мной теперь будет? — И ему представился весь ужас положения, в котором он оказался. — Если бы я не был судим и бросился с ножом на него — посадили бы. А сейчас, после моих десяти лет..?» Дальше ему представилась картина: в поселке узнают о случившемся, бросятся к жене... Жена, дочь... И обессилевший Ремнев рухнул на постель.

Утром он проснулся раньше всех. Оказалось, что спал в верхней одежде и в сапогах. Быстро прибрав постель, Степан вышел на цыпочках во двор. Было по-летнему тепло. Солнце светило с безоблачного неба, заливая двор утренними лучами. На Онежском заводе призывно загудел хрипловатый гудок.

«Боже мой, что делать, неужели мне никто не может помочь?» Он сел на лежавшее возле крыльца недлинное бревно и схватился за голову. «Поехать домой, проститься с женой и дочкой и...» И вдруг он вспомнил слова заместителя министра: «Утром заходи ко мне, обязательно заходи, ждать буду».

Ремнев вскочил как ужаленный. Он не стал думать, зачем его звали. Нашелся какой-то выход из тупика, и этого сейчас было достаточно. Он опрометью бросился к министерству, но догадался, что еще рано. Подумал: «Похожу вдоль реки» — и начал вышагивать по берегу Лососинки.

В девять часов Ремнев был в приемной Ковалева,

— Проходите, — сухо сказала секретарь, окинув недобрым взглядом вчерашнего пьяницу.

Ремнев вошел в кабинет и медленно опустился на колени возле двери. Ковалев вскочил с кресла, подошел к нему.

— Вставай, милый человек, так не полагается, — проговорил он, тщетно стараясь за плечи поднять здоровенного детину. Ремнев еще ниже опустил голову и уперся лбом об пол.

— Вставай, говорю, домой отпущу.

Ремнев решил, что он ослышался и продолжал оставаться в том же положении.

— Вставай, вставай и первым же поездом поезжай домой. Если с дочкой действительно тяжело, позвони мне из конторы лесопункта, постараюсь помочь... — И Ковалев повел огорошенного Ремнева к столу.

— Садись на этот стул и слушай. — Он набрал на одном из телефонов номер и проговорил в трубку:

— Здравствуй, Игорь Васильевич. Зайдет сейчас твой курсант... как твоя фамилия? Ремнев. Зайдет Ремнев, отпустишь его на семь дней по семейным обстоятельствам... знаю, знаю... все знаю. Сделай так, чтобы он сегодня же первым поездом уехал. Понял? Ну, будь здоров. — И, повернувшись к Ремневу, продолжил:

— Слушай, Ремнев, о вчерашнем — я насчет ножа говорю — никто пока знать не должен, понял? Никто! Я никому рассказывать не буду, и ты до поры помалкивай. Так, брат, надо, иначе нельзя. Такие дела остынуть должны. А нож, — он широко улыбнулся, — пусть у меня останется, на память. Ну, бывай здоров, кланяйся от меня жене и дочку поцелуй. Выздоровеет она у тебя, обязательно выздоровеет.

Не веря своим ушам, молча вышел Ремнев из кабинета.

Однажды по поселку, где жил Ремнев, шли ставший уже министром лесной промышленности Карелии Ковалев, управляющий трестом, директор леспромхоза и начальник лесопункта. Теплый июльский день клонился к вечеру. Рабочие уже вернулись из лесу и занимались своими делами по дому. В поселке было тихо. Только на берегу реки детишки с удочками спорили, чья из пойманных рыб крупнее. Навстречу начальству шел человек с ребенком на руках.

— Товарищ министр, — обратился начальник лесопункта, — ваш крестник с дочкой идет, Ремнев, Степан Васильевич.

Министр собрал складки на лбу, что-то вспоминая, и через пару секунд весело заулыбался.

— Ну, как он здесь, как работает, как дочь у него?

— Золотой работник, товарищ, министр, весь мехцех на нем держится. А дочка... вот она у него на руках. Любовь у них — такой и в книгах не описывают. С рук отца не сходит, только на работу отпускает. А он, как вернется из мастерской, поест и — пока спать не уложит — вот так и марширует с ней по поселку.

Они поравнялись с Ремневым. У него на руках сидела трехлетняя золотоволосая голубоглазая девочка.

— Здравствуй, Ремнев, — первым поздоровался министр, — узнаешь?

— Как же я могу вас не узнать, товарищ министр?! — хрипло проговорил Ремнев, и они поздоровались за руку.

— Дай-ка мне твою дочку подержать, экая она у тебя красавица растет. Егор Васильевич, сфотографируй нас с Леночкой на память, — обратился он к управляющему трестом, — жаль только карточки получатся не цветные, волосы Леночки будут не того цвета. Ну да ничего, давай.

Передавая девочку обратно отцу, министр заглянул в его глаза. Они были влажными.

— Ну что ж, Степан Васильевич, — проговорил министр, — поздравляю тебя с возвращением в семью честных советских людей, от всей души поздравляю!

***

Вот о чем напомнил министру нож, принесенный из кладовой административно-хозяйственного отдела.

Воспоминания воспоминаниями, но что делать с колхозами бывшего Сегозерского района? Лубенников не такой человек, чтобы надолго оставить вопрос нерешенным. Опять поставит на бюро ЦК.

«Не буду принимать, Брагин хоть и очень хороший директор, но все же не железный, чтобы выдерживать такую нагрузку. Весь район на плечи одного человека взвалить хотят. Не буду принимать, министерство Союза подключу».

Резко зазвонил телефон. Говорил Лубенников.

— Ты почему не в новом здании сидишь?

— Связисты бунтуют, не хотят подключать мой узел связи к общей телефонной сети.

— Опять чего-нибудь не поделили?

— Они просят помещение в Поросозере, а у меня сейчас ничего нет, будет месяца через два. Помогли бы, Леонид Игнатьевич, а?

— Ты мне еще своего нового дома не показал. Через полчаса приду смотреть.

Через полчаса Лубенников с Ковалевым ходили по кабинетам нового здания.

— Как, нравится, Леонид Игнатьевич?

Лубенников быстрым взглядом окидывает Ковалева. В его глазах доброжелательность и насмешка.

— А ведь я тебя, Сергей, более догадливым считал. Неужели ты не понял, что я не только ради новоселья пришел? — И, сразу став серьезным, продолжил: — Прими сегозерские колхозы.

Ковалев молча сел в кресло. «Нет, с этим человеком я спорить не умею... Он так или иначе убедит меня в своей правоте».

— А по телефонам своим можешь разговаривать на здоровье, они у тебя все работают, — весело проговорил Лубенников.

Десятки миллионов бревен ежегодно плывут по порожистым рекам Карелии. Плывут россыпью, каждое бревно само по себе. В Карелии почти нет рек, по которым можно проплавить хоть три бревна, связанных вместе...

По небольшим и средним озерам бревна плывут в кошелях, буксируемых катерами. По Онежскому и Ладожскому озерам — в гонках или в судах. Тысячи людей заняты на сплаве леса. С ранней весны до поздней осени бегают они с баграми по бревнам, напоминая канатоходцев в цирке. О многих из них рассказывают легенды... И все же урон от сплава огромен: гибнут люди, несмотря на опыт и мастерство, засоряются реки и озера корой и топляками, десятки тысяч кубометров с величайшим трудом заготовленной древесины уходят в невозвратные потери.

Но обойтись без сплава при таком объеме работ нельзя. Понадобится несчетное количество автомашин для вывозки леса непосредственно к железной дороге, огромные денежные средства и дорожная техника для строительства дорог...

Ковалев со вторым секретарем ЦК Компартии республики Вторушиным идут по берегу реки Кемь вдоль порога Кинтезьма. Могуч порог. В семикилометровой толще скалы пробил он себе извилистый проход. Скала держит на своих плечах несколько миллиардов кубометров воды озер Верхнего, Среднего и Нижнего Куйтто.

Ах, как хочется этой огромной массе воды рвануться вниз по руслу широкой реки Кемь, разыграться на просторе полей прибрежных деревень и в лесных низинах, покрытых ельником, стереть все на своем пути... Но скала встала намертво. Сердится вода, стараясь вырваться на простор, кипит и пенится в пороге, в огромных рваных валунах, разбросанных по дну семикилометрового порога, — но тщетно.

Сегодня из озера в порог пропускают приведенные кошелями из Ухты сорок тысяч кубометров бревен. Директор сплавной конторы Фарков ушел на пропуск, в исток реки, а Ковалев с секретарем решили пройтись вдоль порога, посмотреть, как расставлены рабочие, которым обеспечивать пропуск бревен через порог. Они не дошли до конца порога, а километрах в четырех от истока повернули обратно и идут навстречу плывущим уже бревнам.

— А что, Сергей Иванович, — обращается секретарь к Ковалеву, — если заломит в таком пороге, что тогда делать?

— Не приведи бог, — недовольно отвечает Ковалев.

— А вот тогда, у Васильевского моста, почему ты себя так вел? Я ведь до сих пор не уразумею. Дело прошлое, расскажи.

— Зачем старое поминать... Обошлось — и слава богу.

— Нет, ты давай поделись. Тогда я приставать к тебе не стал, вид у тебя был какой-то злой до неузнаваемости. А теперь расскажи.

— У Васильевского моста было чудо, а культурным людям в чудеса верить не полагается.

И в голове Ковалева проносится картина этого «чуда».

Весна 1955 года была исключительно многоводной. По улицам западной части поселка Чална люди разъезжали на моторных лодках. Ковалев с управляющим сплавным трестом двое суток в отчаянии мотался между Верховской запанью на реке Шуе и Бесовецким мостом: от горизонта воды до прогонов деревянного моста оставалось двадцать сантиметров. Не выдержит запань — от моста духу не останется.

Сорвало Кривецкий мост, Пудожский район тоже оказался отрезанным от соседней области; заместитель Ковалева по сплаву Палагичев с несколькими сотнями отборнейших сплавщиков уже несколько суток без сна ведет работы по спасению — любой ценой — Гурьевского моста возле самого Пудожа.

В такой обстановке второй секретарь позвонил Ковалеву:

— Давай съездим в Олонец, посмотрим, как у них со сплавом.

— Там ничего опасного нет, лес в двух запанях: ниже и выше Торосозера. Коренную запань, правда, еще ставить не начали, быстрое течение не позволяет.

— Вот и давай съездим, а вдруг с торосозерскими запанями что случится?

Что будешь делать? Пришлось ехать. В Пряже их машину остановил стоявший посреди дороги первый секретарь райкома партии Воронов.

— Беда, товарищи, звонили из Олонца, сорвало запань ниже Торосозера, шестьдесят тысяч кубометров несет в Ладожское озеро.

Второй секретарь с тревогой посмотрел на Ковалева.

— Что делать?

— Ехать в Олонец как можно быстрее.

В Торосозере было спокойно, Верхняя запань надежно держала поступающий с верхотин лес. Нижняя запань, сорванная паводком, была на шесть километров ниже. Оттуда лес, заполняя всю акваторию реки, шел вниз, к не поставленной еще коренной сортировочной запани. Теперь между лесом, идущим сплошным потоком, и Ладожским озером было только одно препятствие: Васильевский мост в селе Ильинском.

— Где Ермачков? — вылезая из машины, спросил Ковалев у секретаря Олонецкого райкома — в райком они заскочили, чтобы узнать обстановку.

— Директор сплавконторы на Васильевском мосту.

— Есть связь? Что сообщает?

— Телефон в сельсовете. Только что Ермачков подходил, звонил. Говорит, тысяч десять повисло на мосту. Лес прибывает полным ходом.

Ковалев укоризненно посмотрел на секретаря райкома. «Лучше бы сказал, что от Луны оторвался большой кусок и упал на крышу райкома. Умнее было бы».

— Васильевский мост при такой воде не выдержит и двух тысяч кубов, товарищ секретарь, — недовольно проворчал он, садясь обратно в машину.

— Но он звонил...

— Не поняли вы друг друга.

Крутые берега обычно спокойной реки Олонки, сейчас до краев наполненные паводком, еле сдерживали величавое стремление воды, несущей на себе несметное количество бревен. Одни из них плыли плавно, без суеты, словно купчихи, идущие из церкви домой, другие вели себя шаловливо, как дети, отсидевшие долгую зиму в избе из-за отсутствия обуви и одежды и теперь выпущенные на веселый весенний двор. Эти стукались между собой, толкали толстые бревна, переворачивались на плаву. И все вниз по реке, все ближе к огромному, как море, озеру.

Еще не доезжая до моста, Ковалев услышал знакомый гул и треск большого залома. Через несколько минут показался и его «хвост».

На остановившуюся, как застывшая лава, ленту из дерева сильным течением реки наслаивало все новые и новые тысячи бревен. Они налезали друг на друга, корежились, поднимались дыбом, иногда с гулким треском ломались пополам.

Длина этого деревянного чудовища превышала триста метров. Голова его покоилась на свайном основании хилого деревянного моста.

Подбежал бледный, с трясущимися губами директор сплавной конторы Ермачков. Он начал сбивчиво, бестолково отвечать секретарю ЦК на вопросы. Ковалев даже не слушал. Как зачарованный смотрел он на эту лавину страшной силы и на удерживающий ее дряхленький деревянный мост, готовый вот-вот развалиться от старости.

Никогда и никому не поверил бы Ковалев, услыхав о таком явлении. Но сейчас он своими глазами видел чудо.

«В чем же дело, что здесь происходит?» — собрав складки на лбу и кусая губы, думал Ковалев. Не сказав никому ни слова, он быстро пошел от машины к мосту. Секретарь ЦК, директор сплавконторы и секретарь райкома шли следом. Долго молча стоял Ковалев на Васильевском мосту и смотрел на длинный залом. На большей части бревна были уже неподвижны, но в его конце продолжался процесс стихийного нагромождения.

— Ну, чего ты уставился в одну точку? — с крайней нервозностью обратился к нему секретарь ЦК. — Надо что-то предпринимать, иначе, Ермачков говорит, через два часа весь лес будет в Ладоге.

Ковалев молчал.

— Можно было бы попробовать ошлаговать толстым тросом, миллиметра на тридцать два, понадобится всего несколько километров, но у меня толще двадцати двух нет. Нельзя ли где быстро достать, Сергей Иванович? — суетливо проговорил Ермачков.

Ковалев ничего не ответил. Он то мерил глазами всю длину залома, то, остановившись на какой-то точке, впивался в нее глазами и, казалось, забыл все на свете. По залому ходило несколько десятков сплавщиков. Они бесцельно тыкали баграми в бревна, иногда начинали артелью вытаскивать какое-то одно из общего хаотического нагромождения.

Вдруг Ковалев, указывая на сплавщиков, обратился к Ермачкову:

— Позови сюда четверых, пусть подойдут к самому мосту.

Он быстро сбежал с моста на залом и, указывая подошедшим сплавщикам на отдельные бревна, осевшие на свайные опоры моста, негромко стал командовать:

— Вот это попробуйте тихо-о-онечко повернуть вокруг продольной оси. Теперь вот это... еще вот это...

Через несколько минут Ковалев вбежал обратно на мост и закричал директору:

— Всех с залома долой, всех до единого! Не пускать на залом ни души, поставить круглосуточную охрану! Не сметь шевелить ни одного бревна!

И Вторушин, и директор сплавконторы ошалело смотрели на Ковалева.

— Вы считаете, он сейчас пойдет? — наконец шепотом спросил Ермачков.

— Я тебе говорю: поставить круглосуточную охрану. Не шевелить ни одного бревна. Начнет падать вода — быстро ставь сортировочную запань и начнешь потихоньку разбирать залом.

— Значит, вы считаете...

— Я ничего не знаю и ничего не считаю. Изволь делать то, что тебе приказывают.

— Подожди, Сергей Иванович, — вмешался в разговор секретарь ЦК, — ты здесь не один. С меня тоже спросят, если лес в озеро вынесет. Почему даешь такое указание? На чем основаны твои расчеты?

Как мог объяснить Ковалев, что у него в данном случае за душой нет ничего, кроме практики, наития и готовности пойти на риск? Кто даст ему санкцию рисковать и положиться на интуицию? А отвечать секретарю надо.

— Я беру эту операцию на свою ответственность и буду отвечать за нее с начала до конца! — негромко, но решительно проговорил Ковалев.

— Нет, позвольте, — перешел на «вы» секретарь ЦК, — мы не мальчики, чтобы в таком деле играть в жмурки. Выкладывайте.

— Все выложено, товарищ секретарь. Если вы отвергаете мое решение — принимайте ответственность за спасение древесины на себя.

И, немного подождав, Ковалев спросил:

— Не принимаете? Ермачков, извольте выполнять!

Возвращались молча. Тогда Вторушин рассердился на Ковалева и с тех пор никогда не начинал разговора про Васильевский мост. Сейчас, два года спустя, очевидно под впечатлением обстановки, он попросил Ковалева объяснить свое поведение у моста.

— Вот ты про чудо и расскажи, все равно без дела идем.

— Чудо было, — начал рассказывать Ковалев. — Помните, я колдовал с четырьмя сплавщиками на заломе возле самого моста?

— Помню.

— Я их попросил слегка пошевелить несколько бревен, прижатых к сваям. Бревна шевелились. Следовательно, они не были прижаты силой залома, а сами слегка наваливались на сваи. Значит, не мост сдерживал залом, а что-то другое.

— Что же тогда?

— Этого я и сегодня не знаю. Никто не знал этого и никогда не узнает. Важно, что все обошлось благополучно.

— Так что же ты чудом называешь?

— Чудо, что залом образовался буквально в нескольких метрах от моста. А на сваях моста осели отдельные бревна, отвалившиеся от залома. Вот и все.

— Что ж ты мне тогда этого не объяснил?

— Была только догадка, доказать было ничего невозможно. Началом всякого залома, вы знаете, является всегда «виноватое» бревно. Где оно было, во что уперлось на плесовом участке реки? Разве я или кто-либо другой смогли бы ответить на такой вопрос?!

И они молча пошли дальше.

Через несколько минут секретарь обратился к Ковалеву:

— А почему бревна больше не плывут? Ты замечаешь, вроде перерыва получается...

— А черт их знает, может, и заломило где-нибудь.

Так и оказалось. Через полкилометра они подошли к залому, в котором было уже не меньше тысячи кубометров, и на разборке его работало восемь сплавщиков.

А сверху, по пенившейся воде, валом шел лес.

«Если сорок тысяч кубометров сядут на камни, — подумал Ковалев, — то мне это обойдется в сотни тысяч рублей. А трудозатраты, задержка четырехсот тысяч кубометров в Ухте? Нет, залом нужно вскрыть немедленно, любой ценой!»

— Идемте скорее, — обратился он к секретарю, — до барака меньше трех километров осталось, надо сюда побольше людей!

— Ты иди, а я здесь останусь, — возразил секретарь. — Вели прекратить выпуск древесины из кошелей в реку, если не все выпустили.

В бараке Ковалев застал двадцать восемь обедающих сплавщиков. Тут же стоял директор сплавконторы.

— Всю древесину из кошелей в реку выпустили?

— Всю, Сергей Иванович, — весело ответил директор, — четырнадцать часов без передыху проработали.

— На четвертом километре залом.

Несколько рабочих неприязненно посмотрели на Ковалева, но есть перестал один бригадир.

— Опять идти? Что вы, Сергей Иванович, креста на вас нет. Нас на ветру шатает: ну-ка постойте четырнадцать часов на такой работе! А вы — снова идти! На пропуске через порог отдельная бригада стоит, им и разбирать залом.

— Они напартачили, пусть сами и разбирают, — выкрикнул кто-то из рабочих.

Директор начал нервно ходить вокруг стола и заглядывать в миски, словно выход на работу зависел только от того, как быстро эти миски опустеют.

— Все правильно, товарищи, — согласно проговорил Ковалев, — тем паче что пропуск сорока тысяч та бригада взяла на подряд. Но не мне вам объяснять, что такое залом на этом пороге. Бригада не справится с заломом, иначе я к вам не пришел бы. А тогда что прикажете делать?

— Все равно — не можем, — хором ответило несколько голосов.

И тогда Ковалев пошел на то, что применялось крупным начальством в очень редких, экстраординарных случаях, неизбежных при проплаве миллионов кубометров леса по порожистым карельским рекам.

— Сто рублей на багор! Кончай обедать.

Все положили ложки на стол и уставились на Ковалева. Директор заулыбался и стал быстро потирать руки.

Бригадир медленно поднялся со скамейки, обвел взглядом всех членов бригады и тихо выдавил:

— Значит, дело серьезное... надо идти. Матвей, — обратился он к одному из сплавщиков, — достань из-под моего топчана водку. Литр на четверых. И сала побольше. Налегай, ребята, на сало, другого помощника у нас нет.

Минут через сорок на разборке залома работало уже около шестидесяти человек — обе бригады в полном составе. Рабочие, разделившись на три группы, по указанию старшего втыкали крючки багров в бревно и под общий «Э-э-эх!» сразу или в несколько приемов вытаскивали бревно из огромной массы таких же бревен в надежде наскочить на «виноватое» и — рассыпать весь залом.

Секретарь ЦК, Ковалев и директор сплавконторы смотрели на работу сплавщиков с берега. Ковалеву стоило большого труда удерживать секретаря от выхода на залом. Каждый, кому приходилось смотреть на разборку залома, знает, как тяжело смотрящему на дело со стороны удержаться от подсказок работающим сплавщикам. Человеку кажется, что не это, не это, а именно вот то, почти соседнее бревно и есть «виноватое». И он страшно возмущен недогадливостью рабочих, их непослушанием (только работающие, а не наблюдатели знают, откуда вытаскивать, где искать «виноватое» бревно, — и они действуют, не обращая внимания на подсказки начальства), он готов сам схватить багор и броситься на разборку.

Разбирали больше двух часов. Вдруг все нагромождение бревен шевельнулось, словно какая-то неведомая сила приподняла тысячетонную массу немного кверху и начала ее медленно раскачивать. Передние бревна быстро помчались вниз по порогу, а на них сзади стали налезать новые, мгновенно наслаиваясь, становясь дыбом и даже переворачиваясь.

— Берегись! Пошла-а! — не своим голосом закричал директор. — Спасайся на оба берега!

Но это был крик с перепугу, никому не нужный, кроме самого кричащего. Сплавщики, как муравьи в разворошенном муравейнике, быстро перескакивая через бревна и образовавшиеся проталины, убегали к берегу. Двое не успели убежать. Один, как канатоходец, вскочил на толстое бревно и, балансируя багром, помчался вниз по течению. Метров через триста он бухнулся в воду и благополучно приплыл к берегу.

Второго ударило бревном. Он упал на разваливающийся залом, его понесло вниз в большой куче бревен и выбросило изуродованным на берег в километре ниже залома.

Долго стоял Ковалев над телом сплавщика. Вдруг стало тягостно, словно на него взвалили непомерно тяжелый груз, который давит, ломает тело, сгибает ноги. Казалось, серая, слегка колеблющаяся пелена окутывает все окружающее. Смерть на производстве — для него не новинка. Ему ежегодно приходится принимать участие в расследовании разнообразных несчастных случаев, нередко со смертельным исходом. Повторяемость притупляет реакцию. Иногда успокаиваешь себя: что поделать, таково производство. Но бывает и другое. Вспомнишь об оставшихся сиротами детях, о том, сколько им придется вынести невзгод, чтобы пробиться в люди без отца, — начинаешь задумываться: не много ли повисло на твоих плечах смертей?

На фронте такие мысли не приходили. Не приходили и раньше, когда Ковалев был моложе, в расцвете физических и духовных сил, когда он считал, что нужно выкладываться без остатка, была бы только от этого польза общему делу.

В леспромхозе, где он работал во время войны, умерло много людей. Работали до четырнадцати часов, а питание было плохое. Но фронт требовал вооружения, а для перевозки оружия нужны были дрова. И Ковалев почти спокойно поднимал людей, пиливших дерево с корня и вдруг сунувшихся лицом в снег. Он уже привык, что это — мертвый. У войны свой счет.

Уже в мирное время в одном из леспромхозов произошел тяжелый несчастный случай. Вечером на квартиру, когда Ковалев заканчивал ужин, после которого полагалось снова идти на работу часов до трех утра (таков был тогда порядок), позвонил председатель Совета Министров:

— Ты слышал о случившемся?

— Нет, ничего не знаю.

— Немедленно на станцию, возьми спасательный поезд железнодорожников и поезжай в леспромхоз. Распоряжение о поезде дано.

В этом леспромхозе участок узкоколейки от нижнего склада до седьмого километра из-за плохого рельефа был построен с крутыми спусками к поселку и большим количеством поворотов. Поэтому, когда вечерами везли из леса людей (тогда ездили стоя на платформах, вагончиков еще не было), платформы с бревнами отцепляли на разъезде седьмого километра, клали под колеса «башмаки» и дальше в поселок везли только людей. Так было всегда. Но сегодня случилось страшное: девушка-сцепщик не подложила «башмаков». И шесть платформ бревен, набирая скорость, двинулись вслед за ушедшим поездом, на четырех платформах которого, держась за бортики, стояли люди... Никто не успел спрыгнуть с платформы медленно движущегося поезда, когда в полутора километрах от поселка из-за поворота с большой скоростью выскочил состав с бревнами. Удар был настолько сильный, что паровоз отбросило в сторону на несколько метров, платформы помяло, а бревна по инерции рухнули на платформы с людьми.

Когда Ковалев прибыл к месту происшествия, там творилось что-то неописуемое. Родственники рабочих, узнав о случившемся, бросились искать своих. В темноте, освещаемой только белизной снега, ничего нельзя было увидеть, поэтому розыски проводились «на голос». Каждый выкрикивал фамилию, кричали сразу все. Некоторые пытались разобрать нагромождение бревен, но это вызывало крики и стоны придавленных.

Четырьмя сильными прожекторами осветили место катастрофы. Дальше следовало отогнать родственников и приступить к разбору бревен. Но люди не хотели уходить. Казалось, никакая сила не заставит их это сделать. Ковалев приказал стрелять вверх из ружей залпами — никто не обратил внимания.

— У вас нет пожарной машины? — обратился он к начальнику аварийного поезда.

— Три мотопомпы. Струей можно сбить человека с ног.

— Давайте быстро сюда!

Люди, над головами которых в свете прожекторов заискрились струи мотопомп, сначала опешили, не понимая, что это такое, но потом с еще большим усердием бросились разыскивать родственников.

Ковалев, охрипший от напрасных криков, приказал начальнику поезда:

— Направьте все три струи на людей.

— Может, одну сначала?

— Все три! Исполняйте!

Люди бросились за пределы освещенной площадки, куда не подавалась вода. Началось организованное спасение пострадавших.

И сейчас, стоя над утопленником, Ковалев вспомнил прошлые события. Не было у него такого состояния. Он принял тогда случившееся как стихийное бедствие. И не поставила тогда его совесть перед ним вопроса о его личной ответственности перед пострадавшими. Да, виноват бывает и стрелочник, но виноват и тот, кто такого стрелочника поставил.

А в прошлом году дело выглядело уже иначе. Пока Ковалев отдыхал в санатории в Гагре, наконец-то взяв отпуск, в его хозяйстве произошло несчастье: сгорел вагончик. Произошло это так: вечером рабочие сели в узкоколейные пассажирские вагончики, чтобы ехать домой. В один из вагончиков, в котором топилась «буржуйка», вошел рабочий с ведром этилированного бензина. Кто-то из рабочих потребовал, чтобы он немедленно вынес его. Вошедший поставил ведро недалеко от печки и поднес протестовавшему комбинацию из трех пальцев. «А этого не хочешь?» — спросил он с угрозой. Это был человек, неоднократно сидевший за хулиганство. Связываться с ним и выставлять его силой никто не захотел. «Ну и черт с вами», — проговорил возмущавшийся рабочий и перешел в другой вагон.

Поезд пошел к поселку. В пути в злополучном вагончике начался пожар. Вагон мгновенно охватило пламенем. Комиссия, организованная для расследования, нашла причину: то самое ведро, поставленное недалеко от печки...

После отдыха Ковалев явился на коллегию министерства, не имея ни малейшего представления о том, зачем его пригласили заехать в Москву по пути из Гагры в Петрозаводск.

Пока министр лесной промышленности Российской Федерации обстоятельно докладывал о чрезвычайном происшествии, Ковалев, уткнувшись взглядом в пол, думал: «Почему он не говорит о несчастных случаях при заготовке древесины? Почему молчит о десятках так называемых «единичных случаев с тяжелым исходом»? Это неправильно! Надо говорить об условиях, в которые поставлены лесорубы, о снабжении, когда не выбьешь самого необходимого. Слишком много производственного риска в лесу, часто неоправданного... А это все — организация дела. Слишком много допусков, приблизительности... Есть и твоя,

Ковалев, вина, есть, коли ты соглашаешься на этот риск, на допуски, на приблизительность...»

Под тяжестью нахлынувших мыслей Ковалев опускал голову все ниже, пока сидевший рядом начальник планового отдела не приподнял его за плечо и не шепнул на ухо: «Чего голову клонишь? Ты в Гагре был, а вместо тебя главный инженер оставался. А за технику безопасности по положению в ответе он, если бы ты даже никуда не выезжал».

Все это Ковалев знал, но не об этом он сейчас думал. Он перебирал в уме всю свою производственную жизнь, оценивал свое отношение к людям, работавшим под его началом.

Наконец, окончив доклад, министр обратился к Ковалеву: «Что вы, Ковалев, можете сказать по этому вопросу?»

Тяжело поднялся со стула Сергей Иванович. Медленно обвел взглядом всех присутствующих на коллегии и несколько дрожащим, но вполне внятным голосом произнес: «Это, товарищи, случилось у меня на предприятии, и за все в ответе я. Любое наказание приму как должное».

И сел. Он слышал, что на коллегии поднялся шум, выступали министр и его первый заместитель, несколько раз члены коллегии голосовали, что вообще не было в традициях этого министерства. Но Ковалев не вникал в происходящее.

«С работы снять! — услышал он резкий голос министра. — О дальнейшем использовании Ковалева на работе решит обком Карелии». Тут же был назначен преемник, который вместе с Ковалевым вечером выехал в Петрозаводск.

Дела в хозяйстве шли плохо. Начинался декабрь, и уже ясно проглядывало невыполнение годового плана. Ковалев с преемником сели за один стол и сделали попытку предпринять что-то для спасения плана. Они были старыми знакомыми и хорошо понимали друг друга.

Вечером Ковалева пригласили на бюро обкома. Он сидел в приемной Лубенникова, в кабинете которого должно было состояться заседание, и молча здоровался с членами бюро, проходившими в кабинет. Наконец пригласили Ковалева. Никто не смотрел на него. Так продолжалось минуты две. Потом Лубенников хриплым, надорванным голосом спросил:

— Ну, что мы с ним будем делать?

Все молчали.

— Есть предложение объявить ему строгий выговор. Нет возражений?

— Не-ет, — ответило несколько человек.

— Вот и все на сегодня, — объявил Лубенников.

Ковалев растерялся.

— А с делами как же, Леонид Игнатьевич? — подавленно спросил он.

— План выполняй годовой, вот как! Отдохнул, набрался сил — изволь выкладываться теперь.

— Так со мной же преемник приехал, вдвоем за столом сидим...

— Ну, это дело его, пусть сидит, если ему нравится.

Обком Карелии не согласился с решением министерства. Пока шло разбирательство, за столом руководителя лесного ведомства сидели двое. Министр не хотел отзывать назначенного им человека. Тяжело было Ковалеву. Но работал он не щадя себя.

...Ковалев остался на старой работе. Только теперь это уже во многом был другой человек...

Вот почему так тяжело было Ковалеву возле изуродованного бревнами сплавщика, вот почему он долго стоял перед телом, не отдавая никаких указаний. Потом покойника отвезли в деревню, к семье, а Ковалев бросил все и три дня занимался похоронами и устройством дел семьи погибшего.

Почти два года не заглядывал Ковалев в Клюшиногорский леспромхоз. Судя по сводкам, публикуемым в газетах, дела там шли плохо, план систематически не выполнялся. Директор леспромхоза Хейфиц, приезжавший к Ковалеву несколько раз, производил самое приятное впечатление. Ковалев при разговорах с директором в детали не входил, вопросы задавал поверхностные. В декабре, в командировке в Поросозерском леспромхозе, он ночевал в Кудамгубском лесопункте. Сказал директору Архипову: «Вели-ка к утру хорошую лошадь подготовить, хочу съездить к твоим соседям в Клюшину Гору. Надо посмотреть, что у них делается».

Дорога между Кудамгубой и Клюшиной Горой долго петляла среди старых сосен и елей, рано в ту зиму усыпанных снегом. Погода стояла теплая, градусов десять мороза. Монотонное покачивание бегущих санок, мертвая тишина глухого леса, сам вид полуторастолетних великанов не давали мыслям Ковалева уйти от лесных дел, задерживали их на том, что видел глаз. Тупые кроны сами подсказывали: лес надо рубить, скоро начнет портиться на корню. Значит, правильно сделали, что стали строить здесь леспромхоз? Правильно. Но почему это делает Минлеспром Литвы, а не Карелии? Разве средства, выделенные литовцам, в руках карельских лесозаготовителей дали бы меньшую отдачу? Говорят, что к этому делу нужно подходить по-государственному, надо подняться выше своих, карельских, интересов. А он, Ковалев, искренне считает всю эту возню с Клюшиногорским леспромхозом кабинетной выдумкой. Руководить им, несомненно, должны карельские организации, а не литовские. При таком положении государство продукции получит значительно больше. Правда, это решено в инстанциях и перерешать пока никто не собирается. Ковалев хватает кнут и бьет по лошади с размаху. Будто она виновата.

Директор Клюшиногорского леспромхоза тепло принял Ковалева и весь остаток дня водил его по объектам. Перед отъездом домой, сидя за чашкой чая, Ковалев спросил у директора:

— Значит, большая часть ваших рабочих навербована на вокзалах?

— К сожалению, так, — горестно подтвердил директор.

— Пьяницы?

— Пьют ужасно, Сергей Иванович.

— А вы не думали над тем, чтобы перестать сюда водку завозить?

— Но ведь начальник орса Поросозерского леспромхоза на дыбы! Он говорит, его дело торговать, а наше — бороться с пьянством.

— Ну, сильнее этой кошки мы зверя найдем. Вы сами- то как смотрите: прекратить завозить к вам спиртное и дешевый одеколон?

— Если бы можно было...

— Давайте попробуем. От нехватки спиртного еще никто не умирал.

«Ну вот, — подумал Ковалев, усаживаясь в санки, чтобы ехать обратно, — с моей стороны это, конечно, непорядочно, но пусть меня бог простит, не для себя стараюсь. Этот леспромхоз месяца через три будет пропит с потрохами и в разодранном состоянии передан мне. Это уж точно. А мы разгоним всю эту шушеру и за год поставим леспромхоз на ноги. Приличное хозяйство можно сделать».

В Поросозере, уже садясь в машину, чтобы ехать в Петрозаводск, Ковалев сказал директору Поросозерского леспромхоза Архипову:

— У меня, Иван Александрович, очень плохо с запчастями и к машинам, и к тракторам. А у соседа твоего в Клюшиной Горе все механизмы новые. Жаль, растащат все его хлопцы, на водку променяют.

— Да пить-то они там мастера. Не пропьют, так переломают.

— С сегодняшнего дня я запретил туда завозить спиртные напитки и дешевый одеколон. Ты через недельку пошли толковых парней посмотреть, как они живут. Понял? С запчастями у меня — полный зарез, Иван Александрович, полный.

На какую-то долю секунды лицо директора застыло в недоумении. Потом он засиял, глаза засверкали. Пожимая протянутую руку Ковалева, весело проговорил:

— Понял, Сергей Иванович. За запчастями к вам долго не приеду. Будем выкручиваться, ничего не поделаешь.

Через год Клюшиногорский леспромхоз в самом плачевном состоянии, с полностью разукомплектованными механизмами был передан в систему Минлеспрома Карелии. Еще одним самозаготовителем стало меньше.

Весной Ковалева вызвали на коллегию по поставкам балансов бумажникам. Ох, как тяжело ехать, когда план выполняется немногим больше, чем наполовину! И Москва кажется неприветливой, угрюмой, построенной вовсе не так, как тебе хотелось бы. Единственное утешение — хороший номер в гостинице «Москва», который всегда обеспечивает работник постпредства республики. Любит Ковалев эту гостиницу за тишину, за спокойный, деловой порядок. Но сегодня вечером в номере не сидится — надо разведать в министерстве обстановку, прочитать, если удастся, проект постановления, а главное — переговорить с нужными людьми.

Константин Михайлович Пантин — заместитель министра, ведающий сплавом и поставками древесины, встречает в своем кабинете Ковалева не особо приветливым возгласом:

— A-а, это ты?! Заходи-ка, заходи. С тобой-то нам придется серьезно разбираться. Садись, давай цифры сверим.

Пока Пантин сверяет цифры, Ковалев, сидя в глубоком кожаном кресле, наверное, в сотый раз рассматривает давно знакомый кабинет: панели, отделанные под красное дерево, верх, покрашенный под слоновую кость, лепной потолок, большую люстру и настольную лампу на огромном столе, крытом зеленым сукном, громоздкую, отделанную кожей мебель.

Простое приятное лицо заместителя министра склонилось над бумагами. «Тяжело ему здесь, — думает Ковалев, глядя на Пантина, — сплошная нервотрепка. А самое плохое, что он-то, Пантин, знает, почему поставки плохо идут, и понимает, чем нашему брату помочь надо, но — велика страна и размах работ велик, не хватает на все, не хватает. Подставляй завтра бока, товарищ Ковалев, вот так...»

— Ты что же делаешь, дорогой товарищ, — начинает ворчливым голосом Пантин, — крепеж на девяносто четыре процента, а балансы на пятьдесят два? Кто тебе дал право так работать? — Ковалев знает, что сейчас следует изобразить на лице озабоченность и вину, но отвечать ничего не надо — Пантин на его месте сделал бы то же самое. Шахты с наличием крепежа работают на пределе, за поставками партийные органы наблюдают каждодневно, а бумажники без балансов не останутся: «голубая кровь», как их называют лесники, меньше трехмесячного запаса никогда не имеют. Но завтра — коллегия по балансам, а не по крепежу, значит, ругать полагается за балансы.

— Ты знаешь, — продолжает Пантин, — что на вашей кондопожской бумаге центральную «Правду» печатают, или не знаешь? Ты...

— Наши бумкомбинаты, Константин Михайлович, обеспечены сырьем полностью, — перебивает Пантина Ковалев. Пантин вскакивает с кресла и начинает маршировать вдоль стола.

— Тогда еще хуже. Тогда тебя наказывать, если не судить, надо. Ты что же, дитятю из себя изобразить хочешь? Ты не знаешь закона, запрещающего себе брать, пока не выполнил поставки другим? Шалишь, приятель, завтра за все ответишь.

— Сами говорите, что Кондопога «Правде» поставляет. А другие комбинаты, может, районным газетам... — вяло оправдывается Ковалев.

— Хорошо, хорошо, завтра разберемся, кто кому поставляет, — с угрозой произносит Пантин и усаживается в кресло. Ковалев молчит, твердо зная, что вся эта ругань — формальное вступление к совершенно другому, милому душе заместителя министра разговору. Именно тем разговором он должен смягчить основного завтрашнего оппонента. Легче будет отчитаться за пятьдесят два процента балансов, если Константин Михайлович Пантин будет знать, что в Карелии неплохо складываются дела по сплаву. И он не ошибся. Помолчав минуту, Пантин, словно нехотя, задает вопрос:

— Ну, а со сплавом у тебя что?

Пантин сплавщик. Правда, и дела с поставками древесины он ведет неплохо, но обязанность эта для него — чистое наказание. Решает он вопросы отгрузок сотен тысяч вагонов древесины, по нескольку часов ежедневно спорит с министерствами путей сообщения и речного флота, честит по телефону периферию, а душа его — на сплаве. И не спросить про сплав он не может, душа не позволит.

Через полчаса Ковалев, улыбаясь, собирает все свои бумаги в папку и, подавая на прощание руку, просит Пантина:

— Завтра-то, Константин Михайлович, не ругайте очень за балансы, поправлюсь я, честное слово, поправлюсь.

— Ладно, ладно. Видишь, нашелся: план наполовину выполняет, а его еще и ругать не изволь! Вашего брата не ругай — вовсе лес грузить перестанете. Знаю я вас, вам ведь вывозку подавай, а там... Иди, спи.

***

На второй день в десять утра в кабинете министра началось заседание коллегии. Первым отчитывался управляющий трестом «Ленлес». У него план поставки балансов был выполнен на семьдесят процентов с небольшим. Его ругали минут сорок. Управляющий — тучный человек огромного роста — непрерывно вытирал платком лицо и шею. Пот катился с него градом. Он попросил разрешения расстегнуть пуговку воротничка и оттянуть галстук. Вскоре галстук оказался снятым, рубаха расстегнутой, и он, уже не стесняясь, вытирал платком вслед за лицом и волосатую грудь.

«Что же они сделают со мной? — думал сидевший через два человека от управляющего Ковалев. — Вот как инфаркты зарабатываются! Очень наглядно. И все сегодня словно с цепи сорвались. Хорошо бы меня ближе к концу. Устанут же они, должны устать...»

Вторым докладывал министр Российской Федерации Кудрявцев. У него с выполнением было немножко лучше, чем у предыдущего докладчика, а ругань устроили еще больше.

«Мне, грешному, — загрустил Ковалев, — в лучшем случае придется вечером строгача коньяком запивать за пятьдесят два процента. Без этого не обойтись, если даже последним буду отчитываться». И вдруг:

— Карелия. Ковалев, пожалуйста.

Не успел Сергей Иванович произнести и трех фраз, как его прервал министр:

— Слушай, а косачи сейчас сидят на березах?

Вопрос был настолько неожиданным, что растерявшийся Ковалев не успел ничего сказать, как в разговор вмешался первый заместитель министра:

— Какие же сейчас косачи, когда у нас в Москве лист уже с пятачок, а у них в Карелии почки, наверное, распускаются.

Министр изобразил брезгливую гримасу и уничтожающе посмотрел на зама.

— Послушайте, ну что у вас за привычка всегда вмешиваться в вопросы, в которых вы совершенно не разбираетесь! Вы знаете, как сидят косачи на березах? Вы понятия об этом не имеете!

Он вскочил с кресла, круто отодвинул его, щелкнул подтяжками и, возведя руки кверху, с блаженной улыбкой на лице закричал на весь большой кабинет:

— Гроздьями висят на березах! Вы понимаете, товарищи, гроздьями! Штук по пятьдесят на одной березе, если не больше! И подпускают вас почти вплотную. И вы начинаете стрелять... Надо с нижнего начинать, — закричал он, нагнувшись к первому заму, — обязательно с нижнего. Вы бы, конечно, с вашими познаниями засобачили в середину! Если вы стреляете в верхнего, он, падая, испугает всех остальных. Понимаете? — опять наклонился он к своему оппоненту. — Ковалев, как этого звали, который со мной ездил тогда?

— Филимонов, Иван Петрович.

— Во! Замечательный был человек, культурный, умница. Приятный человек во всех отношениях. Мы с ним... — и министр в полном восторге пустился рассказывать, как он ездил с Филимоновым на косачей. Ковалев стоял и не знал, что ему делать. Не могло быть и речи, чтобы жестом или репликой прервать рассказчика. Докладчик решил стоять спокойно столько времени, сколько потребуется для рассказа. Он знал, что министр совершенно не умеет стрелять, он из винтовки с оптическим прицелом за двадцать шагов с трудом попадает в коробку «Казбека». Но, убив косача (а их действительно министр однажды убил сразу шесть штук), он впадает в детский восторг, не поддающийся никакому описанию.

— Ковалев, сколько я тогда убил? — спросил министр, продолжая рассказывать.

— Шесть штук, Георгий Михайлович.

— Это я шесть. А мой напарник, по-моему, даже больше. И я значительно больше убил, но ведь снег был чуть не полутораметровый, не разыщешь и половины убитых. Вот как на косачей, милок, охотятся, — опять наклонившись к первому заму, назидательно проговорил министр. И вдруг, обратившись к Ковалеву: — У тебя, Ковалев, все?

Какая-то доля секунды понадобилась Ковалеву, чтобы твердо ответить:

— Все, Георгий Михайлович.

— Перерыв на двадцать минут! — объявил министр. Потом добавил: — Ковалев, вечером зайдешь ко мне, дело есть.

В приемной министра Пантин набросился на Ковалева чуть ли не с кулаками.

— Косачами, черт возьми, за балансы отчитался? Кто тебе позволил...

— Константин Михайлович, — тихо и устало проговорил Ковалев, — и вы бы на моем месте точно так поступили. Я уверен в этом. Разве дело в избиении? У всех не хватает автомашин и запчастей. И у меня их нет. И вы это знаете.

Пантин внимательно посмотрел Ковалеву в лицо, потом махнул рукой, плюнул и пошел в свой кабинет.

Вечером, когда секретарь министра попросила Ковалева зайти, министр сидел за столом, склонившись над какой-то картой. Поманив Ковалева к себе пальцем, он мотнул на карту головой и проговорил:

— Покажи-ка, какие реки от вас текут прямо в Финляндию.

Ковалев склонился над картой Карелии, которая лежала перед министром.

— Вот эти, — показал он две реки.

— Сплавлять по ним можно?

— По одной можно, по второй — не знаю.

Министр вопросительно поднял глаза на Ковалева. Он не привык к ответам «не знаю», тем паче в таких вопросах, как география вверенного хозяйства.

— Это потому, Георгий Михайлович, — пояснил Ковалев, — что в этом районе у нас ничего нет. Железная дорога подойдет туда лет через десять.

— А автомобильные дороги?

— От станции Кочкома приличная автодорога.

Немного помолчав, министр снял пиджак, повесил его на спинку кресла и, заложив руки под подтяжки, начал вышагивать по кабинету. Ковалев молча следил за министром глазами.

— Присаживайся, Сергей Иванович, не стой. Есть серьезное дело. Финны обратились к нам с неожиданной просьбой: организовать поставку древесины им с нашей территории сплавом непосредственно по рекам, пересекающим государственную границу. Есть мнение об удовлетворении их просьбы. Дело это, ты понимаешь, политическое. Ход выполнения наших обязательств в первые пару лет будет находиться под неослабным контролем. «Экспортлес» переговоры с финнами уже начал.

— Так у нас же на границе в этом районе ничего нет.

— Много где ничего нет. Организуешь там хозяйство специально для поставки древесины финнам. Торопись, в следующую навигацию надо им отдать уже не меньше полутораста тысяч. Чем нужно помочь — завтра скажешь. — И, протягивая руку, буднично закончил: — Ну, будь здоров, действуй.

Государственная граница между Союзом Советских Социалистических Республик и буржуазной Финляндией. Тщательно очищенная просека. Узкая автомобильная дорога от небольшого домика проходит под финским шлагбаумом мимо их пограничников и уходит дальше в глубь Финляндии. По этой дороге наша делегация идет встречать финнов к самой границе.

Возле границы все выглядит одинаковым: тот же лес, та же дорога, те же пограничники; даже птицы чирикают одинаково что на той, что на нашей стороне. Но когда стоишь между шлагбаумами в центре просеки, кажется тебе почему-то, что тянет с той стороны какой-то холодной струей. И это чувство не покидало Ковалева никогда, при любой погоде, в любой точке границы. А бывал он во многих местах.

Вообще Ковалев оказался человеком не «заграничным». Уклонялся от поездок за пределы Родины как только мог. Если ехал — значит, невозможно было отказаться.

Однажды явился к первому секретарю ЦК компартии республики Лубенникову и попросил:

— Леонид Игнатьевич, подпишите вот эту телеграмму в Москву. Я болен и выехать во Францию не могу. Вашей подписи поверят.

— Как не можешь?! Три недели во Франции, Париж... Ты что?

— Можно не ехать? — глухо спросил Ковалев. — У меня со сплавом неважно.

Долго смотрел Лубенников на Ковалева, потом вздохнул, молча подписал телеграмму и, возвращая ее, тихо, с большой теплотой проговорил:

— Деревяшка ты у нас... непутевый...

Нет, неуютно чувствовал себя Ковалев за границей.

Когда-то мать, работавшая акушеркой на две волости, уезжая на десять дней, оставила семилетнего Сережу в семье деревенского священника. Семья была культурная, гостеприимная. Поп, попадья и двое сыновей ухаживали за Сережей, как за дорогим гостем. А он, сдержанный и спокойный днем, ночью затыкал рот углом подушки, чтобы никто не слышал его горьких всхлипываний. Вернувшейся из командировки матери заявил, что он будет во время ее отлучек жить в своем доме один, пусть только кто-нибудь приходит доить корову. Остальные дела он сделает сам.

Попадья видела, конечно, по утрам мокрые от слез подушки и потом рассказала об этом матери. Мать молча улыбалась, но объяснений попадьи не слушала — знала, что ее младший очень плохо чувствует себя в чужой среде.

Взрослым, рассматривая лондонские, виндзорские, эдинбургские достопримечательности, Ковалев снова чувствовал себя, как в детстве у попа в гостях.

Сидя в «королевском» зале знаменитого отеля «Савой», где можно встретить самых именитых людей Англии, и глядя на танцующих девушек, причудливо украшенных разноцветными перьями, он поймал себя на том, что шепчет потихоньку: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том...» А перед глазами — просто случайная мишура, это скоро пройдет, надо немного потерпеть.

И ночью в номере думалось: «Хорошо живут, богато. Все действительно красиво, сделано на века. Но какое-то все чужое, холодное...»

Ковалев ворочается, нервничает. Включает настольную лампу на тумбочке и закуривает папиросу. «Чужое, чужое... Черт возьми, чего я мучаюсь?! Именно чужое, не родное, не русское. Поэтому и на душе муторно, поэтому и холодом от всего тянет. Не по мне!»

Много не передумаешь, пока идешь двести метров до шлагбаума. За финским шлагбаумом их уже ждут пограничники и представители крупнейшей в Финляндии лесодобывающей и лесоперерабатывающей фирмы «Энсо-Гутцайт». Парочка любезностей через шлагбаумы — и стороны сходятся посреди просеки. Приятные улыбки, рукопожатия, шутки. Затем все отправляются на нашу сторону.

Представляют финнов: погранкомиссар, выхоленный, хорошо сложенный аристократ средних лет; его заместитель; переводчик, длинный и гибкий, отлично владеющий русским языком. Фирму представляют: начальник лесного отдела Ройто (все время курит сигару, перекладывая ее из одного конца рта в другой), его заместитель Колихмайнен; переводчик фирмы Саяма — невысокий старый человек (через год уходит на пенсию), кисло смотрящий на все и всех, в том числе и на своих хозяев. Однажды, когда после официальной части стали пить водку, Ковалев шепнул ему на ухо:

«Странное дело. «Саяма» звучит по-японски, а вы человек явно русский. Прибавьте одну букву, получится «Саямаа». Станете финном».

Переводчик внимательно посмотрел на Ковалева и достаточно громко ответил: «Ну их всех к чертям собачьим, через год ухожу на пенсию, перестану батрачить. А насчет недостающей буквы — разрешите представиться снова. — Он встал со стула, протянул руку и теперь уже совсем громко отрекомендовался: — Петр Петрович Саямов, бывший помещик из-под Воронежа».

«Зачем же так громко, могут быть неприятности».

«Никаких. Говорю вам: через год ухожу на пенсию. А меня им вовсе трогать нельзя, слишком много знаю о делах фирмы».

За столом, покрытым зеленым сукном, — Ройто и Ковалев. Остальные расселись вдоль стен. Обменялись любезностями, сказали несколько фраз о погоде, и беседа между Ковалевым и Ройто началась.

Ройто сразу же облокотился о стол обеими руками, положил голову на довольно увесистые кулаки, перегнал сигару в другой угол рта и, слегка сощурившись, впился в Ковалева светло-голубыми глазами из-под белесых бровей. Ковалев спокойно сидел, сложив руки на груди.

— Фирма хотела бы знать, — заговорил Ройто, — сколько леса она получит от вас в эту навигацию?

— По договору, — спокойно ответил Ковалев через переводчика.

— Да, да, — согласно закивал Ройто, — по договору мы знаем. Нас интересует, сколько мы получим фактически?

— Ровно столько, сколько записано в договоре.

Ройто был обескуражен ответом Ковалева. Он вынул сигару изо рта и стал оглядывать своих подчиненных. Все молчали, только Колихмайнен пожал плечами.

— Видите ли, господин Ковалев, — снова заговорил Ройто, — мы располагаем совершенно точными данными о том, что построить плотину на этой реке вам не удалось. А без плотины река не пропустит и половины договорного количества. Вы, господин Ковалев, профессиональный лесозаготовитель и отлично понимаете, как важно фирме знать истинную цифру.

Ковалев улыбнулся и спокойно посмотрел в глаза Ройто.

— Сочувствую вам, господин Ройто, по поводу плохой работы информаторов. Плотина построена, работает, и вы получите в эту навигацию всю древесину по договору. Из куба в куб.

Ройто зло посмотрел на рыжего верзилу и прорычал по-фински:

— Мы с вами еще поговорим...

Он молча повертел в руке карандаш, положил сигару в пепельницу и, глядя исподлобья на Колихмайнена, спросил:

— Вам не кажется, Колихмайнен, что с такой информацией фирма не сведет концы с концами?

Колихмайнен деланно улыбнулся и пожал плечами, не вымолвив ни слова.

Ковалев решил, что разговор о плохой информации затянулся:

— Давайте покончим с первым вопросом. Теперь ставлю второй: мы готовы увеличить поставки древесины. Есть два пути: можем сплавлять по реке. И можем укладывать бревна в штабеля на нашей территории с вывозкой ее на вашу сторону вашими машинами.

Ройто пустил к потолку густую струю дыма, помолчал и наклонился к Ковалеву:

— Знает ли господин Ковалев, сколько можно сплавлять по реке?

— Полмиллиона.

— Вы хотите загрузить ее полностью?

— Да, можем загрузить, — подчеркнул Ковалев. — Но вы не будете там единственным потребителем, господин Ройто.

— Мы никого другого туда не пустим, это очень хорошая река, и лес пойдет прямо к нашим предприятиям, — задиристо проворчал Ройто.

— Я не о такой конкуренции, — улыбнулся Ковалев. — Мы строим железную дорогу, и весь лес, который не сумеем вам продать, будем увозить по дороге на внутренний рынок.

— Значит, нашим конкурентом на реке будет господин Ковалев, — пошутил Ройто. — Придется больше есть лука.

Ковалев недоуменно посмотрел на Ройто. Пояснил заместитель торгпреда СССР в Финляндии, пришедший с финнами:

— Господин Ройто всегда ест лук, когда едет на встречу с товарищем Ковалевым. Говорит — помогает.

Все рассмеялись.

— Так что вы скажете о второй половине моего предложения? — обратился Ковалев к Ройто. — Будете возить лес с нашей территории?

— Вот почему я ем лук, когда еду на встречу с господином Ковалевым, — весело проговорил Ройто, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Этим предложением он уже превращает меня из покупателя в подрядчика. Боюсь, что однажды окажусь у него в десятниках.

Все присутствующие дружно засмеялись.

— Шутки — вещь полезная, — продолжил Ройто, обращаясь к погранкомиссарам, — но я прошу сделать получасовой перерыв, чтобы мы могли обсудить предложения господина Ковалева.

Когда финны ушли совещаться на улицу, наш погранкомиссар обратился к Ковалеву.

— Сергей Иванович, а как могло случиться, что мы остались без плотины?

— В жизни, уважаемый товарищ, всякое бывает.

— Мне придется докладывать по начальству.

— Можешь спокойно докладывать, древесину всю выплавим. Говоришь, как случилось? У меня два строительных треста. Строительство плотины было поручено второму тресту. Послали прорабом на плотину одного инженеpa-гидростроителя, приехавшего к нам по путевке Минлеспрома Союза.

— Бродяга он был, а не инженер, — вмешался в разговор директор леспромхоза Флюгрант.

— Ты тоже хорош, — упрекнул его Ковалев, — за целую зиму делами на плотине не поинтересовался. Строили-то для кого? Для дяди из Конотопа?

— Ну, и что этот прораб? — продолжал интересоваться комиссар.

— Прораб пьянствовал. Пил один, пил с рабочими, девок и тех вином спаивал. А потом, узнав, что мы сюда едем, забрал деньги и сбежал в неизвестном направлении.

— Позвольте, товарищи, — возмутился комиссар, — это же черт знает как называется...

— А ты, между прочим, не возмущайся, комиссар. Все мы хороши. Слава богу, обошлось. Построили... сообразили.

— Времянку? И долго она продержится?

— До конца навигации. А потом мы ее сроем к чертям, чтобы и помину не было о таком позорище. И на этом же месте построим новую плотину, настоящую.

— А как же удалось времянку так быстро построить? — продолжал спрашивать комиссар.

— Ты видел, как там сделано? — вопросом на вопрос ответил Ковалев. — Отсыпана земляная плотина, сделаны пропускные ворота и лоток длиной триста метров через весь порог. А как удалось — спроси Флюгранта, он делал.

Вошли с улицы финны и заявили, что по реке они согласны принимать дополнительно любое количество древесины на условиях, которые будут обговорены в Экспортлесе, а по вопросу вывозки с нашей территории они дадут ответ завтра ровно в четырнадцать часов. Их погранкомиссар должен переговорить со своим начальством.

Когда финнов проводили, Ковалев сказал:

— Вот как работают: завтра в четырнадцать дадут ответ. А я это предложение четыре месяца пробивал.

— А насчет перевозки через границу катеров, закупленных в Финляндии, решили? — спросил Флюгрант.

— Нет, не решили. — И, обращаясь к погранкомиссару, стал рассказывать: — Чтобы таскать лес в кошелях по озеру, нужно четыре катера. Катеров у нас своих достаточно, могу дать сколько угодно. Но никак не перетащить их в эти места. Как быть?

Он раскурил папиросу и сделал несколько глубоких затяжек. Было видно, что тяжело рассказывать про эти катера.

— Есть автомобильная дорога в Финляндию. Можно везти по ней любую тяжесть. Вот мы и закупили катера в Финляндии, чтобы привезти по этой дороге. Закупили, все оформили, уплатили деньги. А когда коснулось перевозки, нам говорят: «Только через станции Лужайка и Выборг, там таможня. И больше никак».

Ковалев замолчал.

— Ну и что дальше? — живо спросил погранкомиссар.

— Дальше ничего. Я все инстанции обходил, которые имеют к этим делам хоть малейшее отношение. Везде одно: только через Лужайку. Может, через озеро попробуем? А, комиссар!

— Не так-то это просто — пробовать в таких делах...

— Я и не говорю, что просто. Но ведь выгода-то налицо. Ради этого и рискнуть можно. Поговорите со своим начальством, комиссар!

— Ладно, подумаем.

— Спасибо...

— Благодарить потом будете.

— И на этом спасибо.

По сей день ходят эти катера. Не один миллион кубометров древесины отбуксировали они для поставки на экспорт и на внутренний рынок. И теплеет на душе у Ковалева каждый раз, как увидит он военного человека в зеленой фуражке пограничника.

В мае 1957 года Верховный Совет СССР принял закон о реорганизации управления промышленностью и строительством. Вместо отраслевой структуры было введено управление по территориальному принципу. Первого июля был образован Совет народного хозяйства Карельского экономического административного района, объединивший более 120 промышленных предприятий. Ведущее место по-прежнему занимали предприятия лесной промышленности.

На заседании бюро обкома при обсуждении организационных вопросов Карельского совнархоза Ковалев сказал:

— Я считаю неправильным назначение меня заместителем председателя Совнархоза по лесу. Есть еще начальник управления лесной промышленности. Двух таких должностей не надо, мешать будем один другому.

— Не согласен! — вскочил председатель Совнархоза Кудрявцев. — Ковалев будет заниматься перспективами развития отрасли, а Ставров — руководить текущими делами. Ставров будет в прямом подчинении Ковалева.

— Правильно... — зашумело несколько членов бюро и членов совета.

— Возражение Ковалева отклонено единогласно, — стукнул по столу карандашом Лубенников.

С первых же дней работы Совнархоза руководство леспромхозами разладилось. Опытный, хорошо знающий дело Ставров старался скорее познакомиться с предприятиями, оперативнее реагировать на запросы с мест, активнее помогать. Но директора и даже управляющие трестами по старой привычке продолжали обращаться к Ковалеву. Они внутренне не принимали нового порядка, не выражая своего несогласия вслух.

Осенью Ковалев уехал в отпуск. Вернулся из санатория в первых числах декабря. Едва вошел в кабинет председателя Совнархоза, как услышал вопрос:

— Ты еще не отказался от своего предложения?

— Какого?

— Чтобы заместитель председателя по лесу и начальник управления лесной промышленности были в одном лице...

— И не передумаю никогда. Сама жизнь...

— Едем к Лубенникову, он нас ждет.

Лубенников, улыбаясь, поднялся с кресла и с протянутой рукой пошел навстречу Кудрявцеву и Ковалеву.

— Ты смотри, Александр Васильевич, как он отъелся на казенных харчах! — весело говорил он, поворачивая Ковалева, как цыган поворачивает лошадь перед покупателем. — Честное слово, никому санатории столько пользы не дают, сколько лесникам. Согласен? — обратился он к Кудрявцеву, но тут же шутейно скуксился: — Извини, забыл: ты тоже лесник.

Перестав вертеть Ковалева, секретарь обкома показал обоим на кресла.

— Так вот, насчет отъелся... — начал он, забирая в кулак подбородок. — Теперь и за двоих поработать можно?

— За двоих? — спросил Ковалев, отлично понявший, о чем идет речь.

— Ты же сам высказывался в том духе, что...

— Вы со мной не согласились, Леонид Игнатьевич, но я и теперь так думаю.

— Ну, тогда не о чем толковать, — быстро подытожил Лубенников. — Где твой Ставров? — обратился он к Кудрявцеву.

— В Пудоже, в командировке.

— Отзывай немедленно. А приказ о назначении Ковалева твоим заместителем по лесу и начальником управления издавай сегодня же. И сейчас же обзвоните все леспромхозы. Ты, Сергей Иванович, тоже позвони директорам, что вернулся, и про приказ председателя скажи. Все, — заключил он, а вслед крикнул: — План-то по лесу проваливаем вдребезги, посмотри, что надо сделать, и приходи ко мне завтра утром. Понял? Жду.

В 1960 году органы лесного хозяйства были подчинены предприятиям лесной промышленности. «Лесоустройство не подчинили, ну и бог с ним, на дела по лесовосстановлению оно влияние не оказывает».

Ковалев на радостях звонит брату:

— Слыхал?

— Слышал, слышал. Теперь твои молодцы так распояшутся, что от лесов рожки да ножки останутся. Рубить будут, где захотят. До сих пор хоть естественному росту леса никто не мешал, а теперь? И семенников не оставят, все вырубят, сами себе хозяева.

— Нет, Женюшка, шутить изволишь?! Аппарат-то лесохозяйственников ко мне переходит. Ты думаешь, позволю им бездельничать, как до сих пор? Начальник отдела лесопользования Минлесхоза не был в лесу тринадцать лет, директор Суоярвского лесхоза в лес не ходил шесть лет. Я все знаю. Лесничие, объездчики и лесники в лесу появляются только при отводе лесфонда и при весеннем освидетельствовании. Знаем, братик, все эти дела, и твоим любимцам придется начинать новую жизнь. Хватит простаками прикидываться, мол, работать нечем, механизмов не дают. Знаешь, какая у нас сила?

— Работать ты их заставишь, понимаю. И надо их поприжать, совсем обленились. А силой хвастаешь напрасно, не поможет она тебе в делах лесовосстановления.

— Почему?

— Денег не будет. Ты бы и пустил, скажем, весной на лесохозяйственные работы полтыщи тракторов, а кто леспромхозам расходы оплатит? Куда затраты отнесешь?

— Естественно, по статье «лесное хозяйство».

— А все средства на лесное хозяйство идут из бюджета. Относить эти расходы на вывезенный кубометр ты не имеешь права. А бюджет выделяет — слезы. Не только пятисот, но и пятидесяти тракторов не поставишь.

Ковалев, привыкший ворочать сотнями миллионов рублей, не подумал всерьез ни разу, что важнейшее дело лесовосстановления может безнадежно упереться в какие-то сотни тысяч. Однако сказанное братом его не обескуражило.

— Бюджет тоже люди составляют. Надо им объяснить — и деньги будут. Уверен.

— Будто никто не пытался! Несерьезный разговор.

— Знаю, что входили по делам лесного хозяйства много раз. Еще войдем. А механизмы теперь просить не будем.

— И механизмы попросишь. Твоя техника рубить может, а сажать — извини. И насчет денег не петушись. Достанешь деньги — молодец, но... дай бог нашему теляти волка съесть. Не ты первый.

Разговор с братом только подхлестнул Ковалева.

«Сначала — навести порядок внутри своего хозяйства, — думал он. — А деньги проскочат, когда поеду в Москву с планом на будущий год».

Надо было найти заместителя по лесному хозяйству.

«Котельникова поставить. У него специальное образование, правда, среднее. Хотелось бы высшее, но ничего. Зато при нем лишнего не поспишь, этот разбудит».

После заседания бюро обкома, на котором утвердили Котельникова, между ним и Ковалевым состоялся разговор.

— Высказываются, Алексей Васильевич, опасения. Вот передали нам лесное хозяйство: тут лесу еще расти надо, а нам рубить здесь удобней. Где захотят, там и срубят. И второе — лесонарушения увеличатся, ведь сами себя леспромхозы штрафовать не будут. Что скажешь?

— Скажу, — твердо ответил Котельников, — что оба опасения — чепуха. Места рубок будут утверждаться в трестах и у нас только с согласия отделов лесного хозяйства. Так?

— Правильно, — мотнул головой Ковалев.

— А относительно лесонарушений я прошу дать санкцию на внедрение такого порядка: пусть работники лесного хозяйства будут в лесу столько же времени, сколько там работают лесозаготовители. И чтобы в квитанциях, выписываемых бригаде лесорубов за произведенные работы, была запись лесничего, что лесонарушений в бригаде нет. Без такой записи денег бригаде не выплачивать.

Ковалев от радости даже выскочил из кресла и быстро заходил по кабинету.

— Готовь, Алексей Васильевич, обстоятельный доклад по всем делам лесного хозяйства. Соберем самое широкое совещание. Ты докладчик. Надо понудить работников лесного хозяйства не только работать, но и думать по-новому. Сосчитай хорошенько, сколько денег на будущий год надо просить из бюджета. Людей и механизмов мы тебе не пожалеем.

Ближе к осени, когда началось формирование плана на будущий год, Ковалев позвонил министру финансов республики:

— Слушай, сколько в расходной части бюджета на будущий год ты выделяешь денег на лесное хозяйство?

— Уровень прошлого года, — бойко ответил министр.

— Ты смеешься или серьезно?

— Я предвидел твои протесты, поэтому в своем проекте предусмотрел прирост на десять процентов. Не прошло в Минфине Федерации. Не хотят прибавлять ни копейки.

— Да пошел ты со своими десятью процентами! Мне надо увеличивать ассигнования на эти дела минимум в три раза.

— Триста процентов?

— Минимум.

— Ты нездоров. Иди домой, выпей таблетку и ложись спать. Так у нас не бывает. Триста процентов... — хмыкнул на другом конце провода министр.

— А на сколько ты планируешь увеличение доходов за счет штрафов за лесонарушения?

— Двенадцать процентов.

— Знаешь, дорогой товарищ, деньги я все-таки получу, а штрафов в будущем году ты не получишь и половины нынешних. Будь здоров, думай, чем эту дыру в приходах затыкать будешь.

В республике помочь Ковалеву не смогли.

— Откуда я тебе деньги возьму? — заявил председатель Совета Министров. — Бюджет предопределен по приходной и по расходной части. Снимать с просвещения, соцобеспечения или здравоохранения? Съезди сам в Москву, поплачь в жилетку.

В отделе Министерства финансов Федерации внимательно выслушали Ковалева. Симпатичная женщина средних лет достала из ящика стола большую ведомость и вместе с ним внимательно стала ее рассматривать.

— Это пока в общем-то черновики, товарищ Ковалев. Бюджет становится законом только после утверждения его на сессии Верховного Совета...

— Вы мне в ваших наметках прибавьте к общей сумме расходной части бюджета республики три миллиона, а о дальнейшем я дома сам договорюсь, — мягко подсказал Ковалев, стараясь быть предельно вежливым.

— Три миллиона... — женщина взяла арифмометр и, заглядывая в бумагу, начала быстро крутить.

— Нет, — через пару минут заявила она, — это несерьезно. Вы же просите только на увеличение расходов по лесному хозяйству.

Ковалев пустился рассказывать про Карелию, обрисовывать положение дел.

— Знаете что, товарищ Ковалев, — не дослушав, прервала его женщина, — попытайтесь-ка вы попасть к нашему министру. Только не заикайтесь, пожалуйста, о ваших трех миллионах, а просите предусмотреть увеличение расходов на лесное хозяйство по вашей республике ну... на несколько там процентов. Если убедите его, позовут начальника отдела, а он у нас болен. Приду я и постараюсь вас поддержать. Очень уж вы свою Карелию расхваливаете, хочется помочь.

— Я отлично все понял и заранее вас благодарю от всей души.

Ковалеву повезло. Через пару часов он сидел перед министром финансов Федерации и рассказывал ему почти то же самое, что до этого было рассказано женщине — заместителю начальника отдела.

Министр, невысокий человек с добродушным приятным лицом и умными глазами, внимательно слушал Ковалева. Вдруг он прервал его вопросом:

— А скажите мне, пожалуйста, что значит трелевка за комель и трелевка за вершину? Я спросил у лесного министра Кудрявцева в Совмине, а один товарищ мне говорит: вот если ты сядешь лесному министру на шею — это трелевка за вершину, если же Кудрявцев взгромоздится на твою шею — трелевка за комель. Похоже? Ха-ха-ха!

Ковалев искоса посмотрел на маленькую фигурку министра, мысленно сопоставил ее с большим и широкоплечим Кудрявцевым и невольно улыбнулся.

— Значит, похоже, — догадался министр. — Так вы что, просите денег на лесное хозяйство?

— Хотя бы удвоить по сравнению с этим годом.

— Ну, так не бывает, — макнул министр рукой и, подняв трубку внутреннего телефона, проговорил: — Зайдите- ка ко мне с наметками по расходам на лесное хозяйство.

Вошла женщина, у которой недавно был Ковалев.

— Что там, Клавдия Петровна, по лесному хозяйству у нас на будущий год по областям и автономным республикам? Вот из Карелии товарищ мне очень занимательные вещи рассказывает. Какой мы рост предусматриваем?

— Даем с превышением до пяти процентов областям с полезащитными лесами, остальным — на уровне этого года.

— А с ним что же делать? — мотнул министр головой в сторону Ковалева. — Он уже больше получаса у меня отнял.

— Он был у меня. Может, в качестве исключения приравнять их к этим областям и дать пять процентов? — полуутвердительно-полувопросительно проговорила женщина.

— Товарищи... — в позе молящегося прижал обе руки к груди Ковалев.

— Ладно, ладно, — прервал его министр, — прибавьте ему, Клавдия Петровна, еще пару процентов. Он меня тут некоторым лесным терминам научил. Теперь я знаю, что значит трелевать комлем вперед, — и министр опять весело рассмеялся.

Ковалев сделал еще одну попытку увеличить цифру, но из этого ничего не получилось.

— Хватит, хватит, голубчик, — замахал руками министр, — нельзя быть совершенно бессовестным человеком. Считай, что у тебя очень счастливый день выдался.

Ковалев вышел из министерства. Сегодняшний день был одним из самых несчастливых в его жизни. Кажется, рушились большие надежды на восстановление лесов в республике. Он понимал, что обстановка может измениться, государство активнее возьмется за охрану и восстановление природных богатств. Но время... время будет упущено. Чтобы дерево достигло физиологической зрелости в условиях южной Карелин, нужно сто двадцать лет, а в условиях северной — все сто сорок. Рубить-то его, подходя по-деловому, тогда только и можно. А этого никто учитывать не хочет. На что надеемся?

Был у Ковалева хороший помощник в Москве. Знал он технологию прохождения дел во всех инстанциях. Часто удавалось Ковалеву успешно решать вопросы только благодаря умным советам этого человека. К нему и пошел удрученный ходатай. Внимательно выслушал приятель рассказ Ковалева и вместо надежного подсказа вылил на его голову ведро холодной воды:

— А кто вас просил вылезать с вашими двадцатью миллионами? Фейерверком захотелось блеснуть? Вот теперь стаптывай сапоги по столице. — И, немного подумав, добавил: — Если других вопросов нет — уезжай домой, зря время тратишь. К министру финансов ты сегодня действительно под веселую руку попал, благодари бога.

Сидя в вагоне, Ковалев в сотый раз мысленно возвращался к сказанному: «А кто вас просил вылезать с двадцатью миллионами? Фейерверком захотелось блеснуть? Вот теперь и топчи...»

За эти годы Ковалев бывал в Москве несчетно и все по вопросам, касающимся выполнения плана заготовки двадцати миллионов кубометров в год. Высиживал в приемных министров часами, просил, вымаливал, клянчил иногда до того, что самому противно становилось, доказывал, убеждал — все ради этих миллионов. А дома что делается? Всю войну райкомы партии работали под лозунгом «Все для фронта, все для победы!» Теперь с не меньшей энергией они трудятся под лозунгом «Все для выполнения плана лесозаготовок!» Таких секретарей, как П. И. Мартынов, М. И. Захаров, С. П. Татаурщиков, Н. М. Прилепо, В. С. Поснов, В. И. Кузнецов, Н. А. Воронов и другие, легче найти в лесу, чем у себя в кабинете.

Двухсменная вывозка во многих леспромхозах давно превратилась в круглосуточную; трактора работают ночью, как днем; выходные дни нарушаются, от жалоб профсоюзных работников отбоя нет... А руководящий состав? Эти живут словно на войне во втором эшелоне, спят с телефонами у изголовья.

Остался Ковалев однажды ночевать на квартире управляющего трестом Рувзина. Чем кончилось? Через два часа вскочил, оделся кое-как и, схватив неизвестно почему чужую подушку под мышку, плюнул вместо благодарности за ночлег и пошел в городскую гостиницу. Ночевать у директора леспромхоза нельзя: не поспишь, нет ночи.

И так уже почти десять лет. А с выполнением плана? При защите плана разговор всегда один: «Что ты кричишь, чего волнуешься? Я тебе не двадцать миллионов даю, а имел бы право...» Несмотря на крайнее напряжение всех сил предприятий, план часто не выполняется. А отсюда все: ругань, дерганье, разные ненужные мероприятия, отчеты во всех инстанциях.

«Кто нас просил? — думал Ковалев. — Нужды послевоенного восстановления страны просили, вот кто! Люди, живущие в землянках, просили. Шахты, железные дороги, фабрики и заводы просили. Все просили, кому дорого было восстановление могущества Отчизны. Не прав мой приятель, спрашивая, кто просил. Виноваты мы в другом. Не помогали лесу расти. Не думали, как сделать, чтобы наши леса росли вдвое лучше. Нет. Не думали мы об этом. Вот и должны быть в ответе перед совестью и народом. Поправлять это надо, хоть поздно, но поправлять».

Вернувшись в Петрозаводск, Ковалев собрал управляющих трестами и своих заместителей. Он рассказал о поездке в Москву, о мыслях, донимавших его в вагоне.

— До сих пор мы могли с полным основанием сваливать огрехи лесного хозяйства на работников Минлесхоза, — подытожил Ковалев свое выступление. — Но теперь лесное хозяйство передано нам и хозяйничать в лесу будем мы. Спрос будет с нас. И справедливо: любишь кататься...

Решили просить Гипролестранс дать в генплане освоения лесов Карелии специальный раздел по увеличению производительности лесов. Для улучшения лесного хозяйства, при недостатке средств, выделяемых бюджетом, найти миллион рублей у себя.

— А как же мы из операционных в бюджетные... — робко спросил кто-то с дальнего конца стола.

— Думать надо, думать! Кто ж тебе такие рекомендации на блюдечке поднесет! — выпалил управляющий Южкареллесом Дигмелишвили.

— Господи, — то ли серьезно, то ли шутливо заныл Иванов, управляющий Запкареллесом, — только и знаем, что думаем. Посмотрите на Мишку Рувзина: от него остался один нос. Разве это человек? Тень одна осталась, туман серый. Его скоро ветром будет из Беломорска в Петрозаводск приносить, билетов на поезд покупать не надо...

— Довольно трепаться, любое дело в балаган готов превратить, — оборвал его пудожский управляющий Амозов, — говори по делу!

— А это тебе не дело? — спросил Иванов. — Двухсменную вывозку превратили в круглосуточную... Шоферы после смены не выходят из кабины, а вываливаются... Ночью трелевать придумали, — продолжает он тем же, вроде бы шутливым тоном. — Ладно, людей давно спать отучили, теперь...

— Уймите его, Сергей Иванович, — с мольбой в голосе обратился к Ковалеву управляющий Севкареллесом Рувзин, — все равно ничего толкового не скажет.

Из-за стола поднялся заместитель Ковалева по лесному хозяйству Алексей Васильевич Котельников.

— Вот что хотелось сказать: мы всячески хлопочем, чтобы больше сажать и сеять леса на вырубленных площадях. И это правильно, мы обязаны. Но почему же никто из нас не задаст себе вопрос: зачем мы вырубаем на этих площадях лес, уже посаженный и выращенный самой природой до пятнадцати-двадцатилетнего возраста? Зачем мы вырубаем подрост?

— Работать мешает, — немедленно ответил Иванов.

Если бы здесь сидели не специалисты, то ответ на вопрос Котельникова мог быть именно таким: «Работать мешает». Но здесь были люди, знавшие производство как свои пять пальцев, прошедшие все стадии лесозаготовительного дела и давно научившиеся схватывать все новое на лету.

— Замолчи! — не своим голосом загремел Ковалев. В кабинете стало тихо.

Первым заговорил Рувзин:

— Черт знает что... Всю жизнь рубили подрост, дескать, мешает валить дерево. Может, и мешают несколько штук, но ведь, вырубаем весь подрост начисто и сжигаем его в кострах? Зачем?

Обстановка немедленно разрядилась. В кабинете поднялся гвалт, ничего нельзя было разобрать. Ковалев, широко улыбаясь, ходил по кабинету. Он вспомнил, как на одной из лекций в академии профессор с горечью говорил о бесцельном уничтожении подроста. Встречалось и в литературе. Но на практике — нигде! Почему?

Стоило, стоило передать лесовосстановление в руки лесорубов, чтобы этот вопрос по-деловому, с болью возник. Только из-за этого стоило!

— Алексей Васильевич, — обратился он к Котельникову, — сколько же минимально штук подроста должно оставаться на гектаре, чтобы ветер все не свалил?

— Боюсь сказать, Сергей Иванович, но думаю, в среднем не меньше полутора тысяч штук.

Ковалев подытожил обсуждение:

— Дело это большой государственной важности, товарищи, и решать его надо по-деловому. Давайте немедля проведем хороший опыт в одном из леспромхозов и на этом будем учить новому делу все наши кадры. Весь опыт с семинаром организует Алексей Васильевич Котельников.

Прошло время. Сохранением подроста стали заниматься в Советском Союзе повсеместно. Нашлись и оппоненты. Но это доброе дело продолжает жить и сегодня.

— Ну зачем вам, Сергей Иванович, глотать пыль? Зачем дышать выхлопными газами? — убеждал вышагивающего по кабинету Ковалева директор Медвежьегорского леспромхоза Гутцайт. — С больным сердцем, по такой погоде... Наездитесь еще, осточертеет автомобиль. Ведь вы по всем рейдам проехать хотите да еще в лесу побывать?

— Обязательно.

— Давайте буксирным катером — честное слово, довольны останетесь.

Ранним июньским утром 1961 года небольшой буксирный пароходик весело рассекает зеркальную гладь Онежского озера. На борту вместе с Ковалевым и Гутцайтом — заместитель заведующего лесным отделом обкома партии В. Л. Животовский.

— Вот, — обращается Гутцайт к Ковалеву, — а не хотели ехать... красотища-то какая! — И предлагает: — Может, в кубрик спустимся, выпьем по стаканчику чаю?

— Знаю я твой чай, — отвечает Ковалев, — только что завтракали. Угостишь за обедом. Уха-то будет?

Гутцайт разводит руками и морщит лицо:

— Обижаете, Сергей Иванович... по озеру вас везем и вдруг без ухи... Кто-кто, а вы-то знаете, что лучше меня из лесников никто уху не сварит.

— Не можешь ты, Леонид Ефимович, не прихвастнуть, — беззлобно упрекнул Животовский. — Поставишь на стол, тогда и хвались.

— Нет уж, извините, — полез в амбицию Гутцайт, — Сергей Иванович знает...

— Не свари по-сегежски, — широко улыбаясь, заметил Ковалев, — ты там долго до Медвежки жил.

— Нет, Сергей Иванович, это без меня отличились, я уже здесь работал.

— Товарищи, — обратился Животовский к спутникам, — сколько раз слышу, твердят постоянно: «сегежская уха, сегежская уха», а что за уха — толком никто не расскажет. Ты-то, Леонид Ефимович, знаешь?

— Особенного ничего нет, — начал Гутцайт, — я не видел, но с чужих слов могу рассказать. Было, говорят, так: четверо сегежских товарищей... Сергей Иванович, фамилии называть не надо?

— Не надо, они фамилии целый год в тайне держали...

— Четверо руководящих сегежских товарищей однажды в субботу вечером поехали на рыбалку. Поставили сети, а сами на красивом островке развели костер, вынули питие и закуску и начали травить баланду, как говорят на флоте. С завидным усердием часа четыре травили. Пора уже сети похожать. Улов оказался небогатым, но тройная уха на всю компанию получалась. Над костром навесили котел, налили воды... В общем, все как у взрослых. Кто-то предложил перед ухой еще по маленькой. Все охотно согласились. Кто-то справился: «Перец-то положили в уху?» — «Положили». — «А лавровый лист?» — «Тоже положили». Вскоре крикнули: «Хватит варить, плохо, когда переварится. Снимай котел!» Хлебнули, закатили глаза в небо, почмокали. «Хороша, стерва!» — «Да-a, под такую не грех...»

Дальше — по порядку. Закусывали ухой, хвалили повара. Рассказывали случаи из жизни, когда приходилось вот так же вкушать свежую уху на воздухе. Наконец потянуло набок. Все сыты, глаза слипаются, языки устали. Свалились подремать. Управляющий строительным трестом вдруг почувствовал щекой что-то холодновато-скользкое и колючее. Очумело приподнялся и уставился мутными глазами на бугорок, приспособленный им вместо подушки. На весь остров раздалось удивленно-возмущенное: «Ребята! Какую же мы уху ели? Рыба-то вся здесь лежит!»

Ковалев с Животовским рассмеялись.

— Ты посмотри, — обратился Животовский к Гутцайту, — не такую ли у тебя там варят?

Гутцайт кубарем скатился в камбуз. Через несколько минут на палубу стали доноситься его выкрики: «Я тебе опущу рыбу в холодную воду! Плевал я, что в твоей книге написано! Покажи, сколько перца и лаврового листа! Куда, куда кидать окуней собрался? Сначала клади в кипяток эту... лиственную, или как ее назвать, леща, сига, харьюса. Через двадцать минут их снимешь и тогда уже опустишь окуней».

Потный, он вылез из камбуза.

— Бестолочь, ничего путем сделать не умеют, за всем надо самому смотреть.

Накрыли стол. Молодой матрос быстро растянул белую накрахмаленную скатерть и поставил три прибора. Повар с озабоченным лицом принес закуску: свежие огурцы, салат (Гутцайт победно посмотрел на Ковалева и Животовского — стоял еще июнь), потом большую кастрюлю ухи и вареную рыбу на доске.

Гутцайт пропел пальцем по несуществующим усам и, обращаясь к повару, многозначительно развел большой палец и мизинец: «Давай...»

Тот виновато обвел взглядом присутствующих и тихо ответил:

— Мне, Леонид Ефимович, ничего не дали...

Если бы над катером в эту чудесную июньскую погоду, на безоблачном небе, при полном штиле разразился гром и засверкала молния, эффект был бы много слабее. Гутцайт мгновенно посерел. Его большие глаза за выпуклыми стеклами очков, казалось, увеличились вдвое. Опершись большой рукой о спинку стула и немного привстав, он угрожающе процедил в сторону повара:

— Чего тебе не дали?!

— А про что вы говорите, Леонид Ефимович...

— Капитана ко мне! — не своим голосом заорал Гутцайт и бросился в пароходную рубку. В дверях он встретился с капитаном. — Где коньяк?

— Понятия не имею, Леонид Ефимович. Кок принимал все от начальника орса.

Словно ужаленный, шарахнулся Гутцайт обратно к повару, стоявшему возле стола.

— Что ты брал в орсе?

— Ничего не брал, Леонид Ефимович. Начальник орса сам приходил на судно и принес мне в камбуз рыбу и все, что я подал на стол.

Не меньше минуты простоял столбом директор. Потом он тяжело рухнул на стул: «Пошли вы все...»

Гутцайт ел так, будто его двое суток не кормили. Ел молча, зло, ни на кого не оглядываясь.

Ковалев с Животовским переглядывались, стараясь не рассмеяться вслух. Ковалев не выдержал, подлил масла в огонь:

— И закуска хороша, и уха замечательно сварена. Жаль, под такое дело...

— Я же сказал, — подхватил Животовский, — не хвастай, пока на стол не поставишь!

Гутцайт положил ложку на стол и уставился на Ковалева. Потом, словно передумав, снова схватил ее и стал есть с еще большим усердием. Буркнул: «Вам, Сергей Иванович, надо сердце беречь».

Ковалев, видя тяжелые переживания директора, решил его утешить:

— Ладно, Леонид Ефимович, брось переживать. Всякое бывает. Слава богу, не на производстве огрех.

— Эх, Сергей Иванович, — снова положив ложку и перегнувшись в сторону Ковалева, ответил Гутцайт, — если б на производстве! Максимум через квартал загладил бы, отработал. А вот такую промашку не загладишь. Людям расскажете. Проходу мне не будет среди нашего брата. — И, немного помолчав, просительно продолжил: — А, может, не будете рассказывать? Ей-богу, заглажу.

— Не обещаю, — улыбаясь, ответил Ковалев.

Когда решали, оставаться на палубе или пойти в кубрик соснуть часок после обеда, из кубрика явился невысокий седой старичок и обратился к начальству:

— Эта корзинка с коньяком и кульками какими-то не для вас, случайно, назначена? Наши-то обычно водку пьют, а здесь звездочки...

— Где ты взял? — закричал Гутцайт, выхватывая корзину из рук старика.

— В кубрике в углу положена, — спокойно отвечал старичок. И пояснил: — Я у них тут вроде за няньку, убираю за всеми. Молодежь неаккуратная, а капитан чистоту любит. Дело это женское, а пожилые бабы не идут. Молодую не возьмешь — баловство может случиться. Вот я и притулился. Сейчас в кубрике проходил, вижу — корзинка. Сразу смекнул...

На Гутцайта было жалко смотреть. Обмякший, с повисшими руками и опущенной головой, он не сидел, а полулежал на стуле. В ответ на вопросительный взгляд Ковалева он вяло, тихим голосом выдавил из себя:

— Формально относятся к делу... Противно работать...

Во второй половине дня приехали на нижний склад и рейд Лобского лесопункта. Их встретили парторг леспромхоза и начальник лесопункта. Закончив осмотр производства, Ковалев спросил начальника лесопункта:

— А рейдовыми работами у тебя кто командует, почему его нет с нами?

— Аладьин у меня здесь такой... — засмущался начальник, — давно на сплаве работает, да какой-то он...

— Какой?

— Дело знает, а поведение... не от мира сего, не разберешься с ним. Да вот и конторка, Сергей Иванович, сейчас узнаем, куда Аладьин подевался.

В конторке старичок бухгалтер объяснил, что сегодня банный день для мужчин и начальник рейда, наверное, уже отдыхает дома.

— Пойдете к нему? Он тут рядом живет, — обратился к Ковалеву начальник.

— Давайте сходим, посмотрим, что за сплавщик «не от мира сего», — отвечал Ковалев.

Пройдя тамбур небольшой халупы, увидели в квартире такую картину: посреди комнаты, которая была и кухней и столовой, стоял стол. На нем — самовар. За столом, напротив хозяйки — женщины лет сорока, — боком к входной двери, сидел совершенно голый мужчина в синей шляпе на голове и старательно дул в блюдце с чаем. Он был еще розовый, не остыл после бани. Увидев вошедших, мужчина неторопливо повернулся к ним, поставил блюдечко на стол, встал, вытянулся словно по команде «смирно!» и уперся тупым взглядом в левый верхний угол комнаты. Был он высок, широкоплеч. Вошедшие ошалело молчали, глядя на голого верзилу с нелепой шляпой на голове. И это продолжалось с минуту. Наконец начальник лесопункта смущенно проговорил:

— Ты бы прикрылся, Аладьин, что ж ты так...

Аладьин без лишней торопливости снял с головы шляпу и прикрылся ею.

— А вой-вой, — запричитала жена Аладьина, — бесстыжая твоя рожа, что ж ты стоишь столбом перед начальством в таком виде, иди в другую комнату, оденься по-человечески...

Не отрывая шляпы, начальник рейда повернулся ко всем задом и, не торопясь, вышел в другую комнату.

— Шедевр, — негромко проговорил Гутцайт. — Кино! А вы заметили, Сергей Иванович, как он в угол смотрел? Он всегда смотрит влево и вверх. Когда с ним разговариваешь в поселке, он смотрит на коник какого-нибудь дома; если вы будете его ругать в лесу, он смотрит на вершину дерева, которое слева.

Попрощавшись с хозяйкой, все вышли из комнаты.

— Что ж ты делаешь? — напустился Ковалев на Гутцайта. — Ведь этот человек не только работой на рейде должен руководить, а и людей воспитывать. А он, чего доброго, и по поселку нагишом ходит...

— В баню всегда голым идет, — подтвердил начальник лесопункта, — зимой и летом одинаково. Прикроется веником, шайку с бельем под мышку, валенки на ноги, шапку на голову — и пошел. Обратно так же.

— Понял, понял, Сергей Иванович, — быстро заговорил Гутцайт, — через неделю заменим, не позже.

После осмотра Челмужского рейда ночевать поехали в Немино.

— Пораньше в лес попадем, потом поселок посмотреть успеем, — решительно заявил своим спутникам Ковалев.

Перед тем как разойтись на ночлег, начальник Неминского лесопункта сказал Ковалеву:

— Сергей Иванович, у нас есть рабочий, который вас хорошо знает, говорит, работал у вас до войны и даже воевал с вами.

— Знаю, Костя Чистиков. Завтра поедем в лес — ты меня сведи к нему обязательно.

Выехали на другой день на грузовике. На верхнем складе лес грузили лебедками через деревянные стрелы по одному хлысту.

— Что ж вы, — спросил у начальника лесопункта Ковалев, — не крупными пакетами грузите?

— Поставили четыре установки. Полностью перейти не успели, — смущенно ответил начальник.

— Стыдно, приятели! Замечательный способ погрузки хлыстов на подвижной состав изобретен в Полге. Внедряется по всему Союзу, а вы все еще раскачиваетесь! Сколько вам надо, чтобы полностью перейти на крупные пакеты?

Начальник немного помялся, потом с некоторой неуверенностью ответил:

— В месяц перейдем, Сергей Иванович.

— Леонид Ефимович, возьмите на заметку, через месяц мне позвоните.

На лесосеке подошли к трактору. Рабочий чокеровал пачку хлыстов. Попросили тракториста выйти из кабины, поговорить. Вышел здоровенный парень лет двадцати с небольшим. Круглое лицо сильно запачкано, на узкий лоб из-под кепки нависли черные кудри.

— Здорово. Как зовут? — спросил Ковалев.

— Нечипоренко Иван, — за тракториста ответил парторг леспромхоза.

— Ты всех в леспромхозе по фамилиям знаешь, — спросил у парторга Ковалев, — или только стахановцев?

— Этого знаю... лодырь.

— Вот, товарищи большие начальники, — вдруг начал кричать тракторист, — рассудите меня с нашим начальством. Даже при вас лодырем называют. А за что? Нормы выполняю и перевыполняю. Трактор всегда в полной исправности. Почему я лодырь?

Все вопросительно уставились на парторга. Тот вплотную подошел к трактористу.

— Почему по восемь часов работаешь, а не по двенадцать, как другие?

— По законодательству, — бойко ответил тракторист.

— А других это законодательство не касается?

— Я про других не знаю, им денег надо побольше, а мне и этого хватает.

— Леспромхоз план не выполняет, а план — закон. Значит, закон нарушаем. Это тебя не касается? — не отставал парторг.

— Я свой план выполняю, — уже без крика, но твердо отвечал тракторист, — за леспромхозовский вы с директором и нашим начальником отвечаете.

— Подождите, товарищи, — вмешался в разговор Ковалев, — давайте разберемся спокойно. Лесопункт трелюет в две смены? — обратился он к начальнику.

— В две, по двенадцать часов.

— А он?

— Этот трактор тоже работает в две смены, но по восемь часов. Не он один, несколько таких.

— Вот и давайте разберемся. Расскажи, Иван, почему ты не хочешь работать по двенадцать часов? Парень ты здоровый, что денег тебе лишних не надо — это неправда, таких людей не бывает. Расскажи толком, мне знать хочется.

— Это начальник наш, товарищ Ковалев. Рассказывай все как есть, — проговорил Гутцайт.

— Ковалев... — без всякого смущения повторил тракторист. — Вас-то, Леонид Ефимович, я знаю, а их еще не видел. Что ж, давайте поговорим.

Он снял с головы кепку, вытер ею с лица пот, снова натянул на свои кудри и громким, уверенным голосом проговорил:

— Я, товарищ Ковалев, не только работу на трелевочном тракторе по двенадцать часов считаю неправильной, но и по восемь часов ночью трелевать лес — не дело. Вот как я считаю. — И он потупился, начал ковырять землю носком сапога, словно там хотел найти оправдание высказанной мысли. Все молча зашевелились, задвигались, плотным кольцом обступили тракториста.

Ковалев нахмурился.

— Подождите, подождите, — обратился он ко всем, слегка подняв руку, — дайте ему договорить.

Тракторист перестал ковырять землю сапогом, снова снял с головы кепку и завертел ее в руках.

— Товарищ Ковалев, ведь это, — он широким жестом обвел окружающую лесную чащобу, — не поле. В поле и то двухсменная работа по двенадцать часов тяжела. Поэтому почти не применяется. А здесь? Трактор ползет с пня на камень, с камня в болотину, с болотины обратно на скалу... И не пустой же он ползет, он на себе воз деревьев тащит. Трактор, бывает, не выдерживает, а он железный. А в кабине что — железка сидит? — Тракторист помолчал, обдумывая еще что-то. — Трелевал я несколько ночей по двенадцать часов. Здоровый я, выносливый. Но я вам скажу, товарищ Ковалев: это хуже каторги. Зачем же это теперь нужно, неужели мы без этого не можем?

Если бы такой вопрос задали Ковалеву года четыре тому назад, до несчастного случая, до аварии на узкоколейке, он ответил бы трактористу так, что тот надолго запомнил бы ответ начальника карельских лесозаготовителей. Говорить Ковалев умел. Но сейчас он был уже не тем человеком. И перед ним стоял не просто тракторист. Стоял человек. И этот человек рассуждал правильно. Велик ли смысл жизни человеческой, если ты после рабочей смены способен только уснуть мертвецким сном? Ну, год можно так прожить, ну, пять — если нужда заставила. Как война, например.

Уже во многих местах Ковалев отменил двенадцатичасовой рабочий день, кое-где была отменена и двухсменная трелевка тракторами. Всегда смотрел, нельзя ли справиться с планом без крайних мер. И к беседе с трактористом был внутренне давно готов. Вернувшись из лесу, он в первую очередь занялся бы подсчетом, не может ли лесопункт выполнять план, работая в одну смену по восемь часов.

— Ну что ж, — наконец глухо заговорил Ковалев. — Ты, Иван... как тебя по батюшке?

— Никифорович...

— Ты, Иван Никифорович, человек самостоятельный, это хорошо. Разговор получился нужный. За совет спасибо... А лодырем тебя неправильно называют. Будь здоров. — И Ковалев крепко пожал руку тракториста.

Когда отошли немного дальше, Гутцайт негромко спросил у Ковалева:

— Я ничего не понял, Сергей Иванович. Вы повсеместно отменяете двухсменную работу тракторов?

— А тебе сколько раз было сказано, что применять ее можно только в экстраординарных случаях, когда для выполнения плана нет других возможностей?

Гутцайт поднял плечи, покачал головой и тихим голосом глубокомысленно проговорил:

— Да-а, меняются времена... меняются люди.

Обошли еще несколько бригад. Настроение у рабочих было неплохое, жалоб немного. В обеденный перерыв они появились в бригаде Чистикова. Костя сидел на толстой сосне, ел хлеб с вареным мясом и запивал чаем из термоса. Когда Ковалев с товарищами подошел совсем близко, Костя, не торопясь, отложил обед в сторону и сделал несколько шагов навстречу. В следующий момент они молча обнялись и застыли. О чем думали они? Наверное, о довоенной жизни и молодости, о тяжелой войне, обо всем, что посеребрило их головы и ссутулило...

Потом они разжали объятия, посмотрели внимательно друг на друга, крепко расцеловались и сели на сосну.

— Ну, рассказывай, — первым заговорил Ковалев.

— О чем рассказывать?.. полувопросительно, с печальной улыбкой проговорил Чистиков. — Когда под Пергубой какой-то дурак всадил мне пулю в левую ягодицу, пролежал я несколько дней в Пиндушах, в медсанбате. Пулю вытащили, а меня сунули в армейский госпиталь. Продержали недолго. Попал в семьдесят первую дивизию. Там и воевал все время, пока Киев не стали брать. Тут меня шарахнуло по всем правилам. Снаряд почти рядом разорвался. Видно, счастливым я родился, Сергей Иванович. Костей не повредило, но контузило так, что в себя пришел через две недели с лишком. И пошел я по госпиталям кататься. Люди Берлин взяли, а я все валяюсь. Ну, а потом вернулся в Карелию и — сюда.

— А почему именно в этот леспромхоз, в глухомань забрался?

— Видишь, Сергей Иванович, не хочется с места на место переезжать, уже стареем. А здесь лесу, говорят, лет на пятьдесят. Мне бы и не надо столько, да сына хотел по лесному делу пустить.

— У тебя вроде двое было? Где они?

— Оба в Петрозаводске, учатся. Да не вышло, чего хотелось. Дочь уже замужем, за тамошнего вышла, а сын... — и он махнул рукой.

— Что, плохо?

— Какие-то они нынче непонятные... Или мы состарились, их не понимаем... Не будет, кажется, из моего никакого толку.

— А сам как, жена?

— Жена, как всегда, дома хозяйничает. А сам... видишь, как: лес валю бензопилой, бригадирствую...

— Не тяжело? Контузия не сказывается?

Костя засмеялся.

— Что ты, Сергей Иванович, какая тяжесть на этой пиле после лучковки! Подошел к дереву, жжик — и готово. Я же лучком в оба конца резал, не забыл небось?

— Ну, а бригада как?

Костя сразу сделался серьезным.

— Вот насчет бригады, Сергей Иванович, нам с тобой надо поговорить. Я даже писать тебе собрался, да писака-то я, сам знаешь, какой...

— А что насчет бригады?

— Неладно у тебя получается...

— У меня или у тебя? — перебил Чистякова Ковалев.

— У тебя, Сергей Иванович.

Все присутствующие с интересом уставились на лесоруба. А он продолжал:

— Насоздавали вы везде комсомольско-молодежных бригад. И у нас их несколько. Дело это хорошее, у ребят и силы и задора хоть отбавляй. Рады горы своротить. А вот дальше вы там у себя в городе недодумали... Кто этих ребят делу научит? — Чистиков помолчал, потом ласково посмотрел на Ковалева, спросил: — Куришь по-прежнему?

— Курю, — доставая пачку «Казбека», ответил Ковалев.

— Давай твоих, они лучше. Так я говорю: кто эту молодежь практически научит? А без этого нельзя, производительности не будет.

— Что предлагаешь?

— Подожди, не торопись. — Он глубоко затянулся, с видимым удовольствием осмотрел папиросу. — В моей бригаде один молодняк работает. Замечательные ребята. А не получалось у них ничего. Одно название «комсомольско-молодежная», а работали хуже всякой обыкновенной бригады. Вот я и попросился у начальства к ним в бригадиры. Начальник с парторгом меня сразу поняли, спасибо. Вот и работаем теперь. У ребят сила и желание, у меня — опыт.

— Получается? — спросил Ковалев.

— Одна из лучших бригад в леспромхозе, — ответил за Чистикова директор.

— Значит, ты считаешь, что в комсомольско-молодежные бригады надо включать хоть одного человека с опытом, независимо от возраста?

— Только так, Сергей Иванович, без этого кубиков настоящих не жди.

Ковалев молча посмотрел на Гутцайта и начальника лесопункта.

— Он прав, Сергей Иванович, — убежденно проговорил Гутцайт. — Мы в своих кабинетах до этого не додумались.

— Зато лишнего вы там иногда придумываете, — сказал Чистиков.

— Ты про что, Костя? — озадаченно спросил Ковалев, знавший рассудительность своего приятеля.

— Как же ты, Сергей Иванович, мог допустить такую глупость, как часовой график? Ведь сколько времени людям попусту голову морочили, спокойно работать не давали...

Гутцайт отвернулся, чтобы спрятать улыбку. Ковалев заметил, толкнул локтем Чистикова.

— Смотри, директор, посмеяться хочет, да стесняется меня обидеть. Как же, мол, Сергей Иванович мог запретить эту чертовщину, когда сам был яростным сторонником! Ошибка, Костя, получилась. Пустая кабинетная выдумка.

— А ты, Сергей Иванович, — продолжал Чистиков, — чтобы ошибок меньше было, новинки всякие у народа ищи, а не в кабинетах. Лес не завод, сам говорил, бывало, что тебе все свежие мысли в голову в лесу приходят. За народ держись, Сергей Иванович, спаси бог, от народа не отрывайся. Никакие чины тебе не помогут, если с рабочими советоваться не будешь.

— Знаю я эту истину, Костя, стараюсь от людей не отрываться, да вот бывают, видишь, иногда промашки.

Минуту помолчали, думая каждый о своем. Остальные не смели нарушать беседы двух хороших товарищей, не видевшихся много лет.

— Слушай, Сергей Иванович, — вдруг заговорил Костя, — а что ты знаешь о наших леспромхозовских? Где Юров, Пешков, Афонин, Ховринов, где другие?

— О многих, Костя, я не знаю, леспромхоз был эвакуирован в Омскую область, а про иных расскажу. Афонин с сыном Петей были в партизанском отряде Грекова. Оба убиты под Ладвой. Пешков убит под Медвежьегорском, Ховринов вернулся с войны живым, но сильно хромает, ранен в колено. Живет в леспромхозе, переезжать не хочет. Юров тоже ранен, живет с семьей в городе, не работает. Про Вуоринена ты знаешь, о нем в газетах писали. Переехал на старое место, хорошо работает.

Чистиков посмотрел на часы и встал с сосны.

— Да-a, сколько людей хороших поубивали... Спасибо, что зашел, Сергей Иванович. Знаю, за слова мои обиды на меня иметь не будешь. Увидишь кого из наших — кланяйся от меня. А теперь работать надо, обед кончился.

Они снова обнялись, и Ковалев с товарищами пошли в другие бригады.

Часа через полтора Ковалев заявил:

— Хватит, насмотрелись, поехали в поселок.

Но парторг леспромхоза стал настойчиво упрашивать заглянуть в первую в леспромхозе бригаду коммунистического труда.

— Она здесь рядом, Сергей Иванович, метров триста, не больше. Заглянем на несколько минут.

Через четверть часа пришли в чудесный сосновый бор, отведенный в рубку бригаде. На двух сваленных соснах сидели четыре здоровых молодых мужика и женщина. О чем-то разговаривали.

— Курите, отдыхаете? — спросил Ковалев.

— Нет. Справедливости ждем.

Все пришедшие переглянулись. Сказано было совершенно серьезно.

— Ты что болтаешь, Иван Петрович? — укоризненно обратился парторг к лесорубу.

— Ничего он не болтает, второй день сидим, — хором поддержали товарища все остальные члены бригады.

За два десятка лет работы Ковалеву приходилось много раз сталкиваться со всякого рода недоразумениями между рабочими и администрацией. А тут бригада коммунистического труда хором заявляет...

— Ну-ка, давайте присядем, — резко проговорил он и уселся первым между двумя мужиками. — В чем дело? Рассказывайте.

— Дело очень простое, — начал отвечать мужчина, сидевший против Ковалева на другой сосне. — Бригада наша из шести человек, работаем вместе давно. Народ здоровый, работящий, давали самые высокие показатели по леспромхозу. Вот нам месяца полтора тому назад и присвоили звание бригады коммунистического труда.

— Ты и про качество скажи, — подсказал начальник лесопункта. — У них с качеством тоже лучше всех.

— Ну, хорошо, — требовательно проговорил Ковалев, — дальше.

— А дальше все пошло к чертовой матери верхним концом вниз. Кубов стали давать намного меньше, и заработки, само собой, убавились...

— Почему?

Ему никто не ответил.

— Почему, спрашиваю?

— Работали-то все время вшестером, а теперь — пятеро, без бригадира.

— Заболел?

— Хе-е... Заболеть каждый может, тут какой разговор! Здоров как бык, самый здоровый и сильный в бригаде. А не работает, некогда: все время где-то заседает. Как стали мы «коммунистического труда», так бригадира в бригаде, считай, вовсе не видели. То в леспромхозе днем какую конференцию затеют, то в район на несколько дней вызывают — пленумы или еще что они там проводят, — а сейчас вот уже несколько дней в Петрозаводске на каком-то большом профсоюзном собрании сидит. А мы впятером мантулим вместо шести. Ему, конечно, средний заработок начисляют, ему лафа, а нам от этого что? Мы зарабатывать стали меньше прежнего. Не согласны.

— А начальству почему не скажете? — мотнул Ковалев в сторону директора и парторга леспромхоза.

— Десять раз ходили. Встретят ласково, на стул посадят, про семью спросят, по плечу похлопают, а дела не решают. Всегда одно: «Подождите немножко, утрясется, наладится». Надоело.

Ковалев зло уставился на начальника лесопункта. Заходили желваки.

— Что же вы?..

Начальник посмотрел в сторону директора, пожал плечами.

— А как быть, Сергей Иванович? Вызывают...

— Задание бригаде на время отсутствия бригадира сокращать, вот как быть! Совсем думать не хотите, все вам наготово распиши. Хозяева... А вы, — обратился он к членам бригады, — берите пилу и топоры и марш сейчас же на работу!

Когда бригада ушла, Ковалев угрожающе пообещал Гутцайту и начальнику:

— За простои вы свое получите. А эти собрания всякие в рабочее время... Всю жизнь разобраться не могу: пользы в них для хозяйства больше или вреда?

По дороге на верхний склад, где их ждала машина, Гутцайт остановил проходившего мимо пожилого лесника. Был он высок, плечист, сильно сутуловат, с длинными, даже при его росте, руками. Волосы светлые, а все равно в густой бороде сильно заметна седина.

— Сергей Иванович, — закричал Гутцайт, держа лесника за рукав, — познакомьтесь: Зуев. Голыми руками медведя убил. Ну-ка, Степан Иванович, — обратился он к леснику, — расскажи нашему начальнику.

Лесник из-под густых бровей неласково оглядел начальство и пробурчал себе в бороду:

— Чего рассказывать? Помял он меня так, что и на войну не взяли, сказали: от меня полчеловека осталось. И не голыми руками я дрался, собака хорошая помогала. Даже топор за поясом был, только не сумел я его выхватить, выпал он во время драки-то.

Ковалев с интересом смотрел на этого пожилого уже, если не сказать — старого, богатыря, в душе любовался его силой и скромностью. «Это — дядя серьезный, — думал он, — такой много в себе носит, хозяином по земле ходит».

— Сядь-ка, Степан Иванович, на тот пенек, а я на этот присяду. Давай минутку поговорим, у меня дело есть.

Зуев внимательно посмотрел на начальника, обмахнул рукавицей пень и степенно уселся. Ковалев тоже сел. Остальные остались стоять.

— Скажи-ка мне, Степан Иванович, работы вашему брату — лесникам — крепко прибавилось?

Зуев опять внимательно посмотрел на Ковалева, словно примеривался к нему, и, не отводя взгляда, негромко, но увесисто ответил:

— Раз во сто.

— Нет, — запротестовал Ковалев, — ты мне серьезно скажи, мне нужно.

— Я серьезно говорю, понимаю, с кем разговариваю. Суди сам: раньше мы в лес ходили два раза в год — на весеннее освидетельствование мест рубок и на отвод лесосечного фонда. Посевом и уходом еще полагалось заниматься, да это так... — и он махнул рукой. — А сейчас я каждый день еду в лес вместе с лесорубами и домой — вместе. Каждый день, товарищ начальник, — подчеркнул он. — Сам считай, сколько мне работы прибавилось.

— Ну, и как лесники, сердятся?

— От человека зависит. Которые только по названию — лесовики, а на лес смотрят, как волк на красный флажок, тем тошно, конечно, те плюют во все стороны. Лес любить надо, чтобы работе радоваться. Кто любит — работает.

— Значит, правильно сделали, подчинив вас лесозаготовителям?

Зуев хитровато прищурился, провел рукой по бороде.

— Насчет подчинения... Не знаю, как у вас там в канцеляриях устроено, а у нас в лесу подчинение, я считаю, наизнанку получилось.

— Как так?

— А вот считай. Ты говоришь, лесохозяйственников подчинили заготовителям. А я тебе скажу: никогда раньше лесоруб не был в таком подчинении у лесника. Ведь как было: я сделаю замечание лесорубу — он пошлет меня на третий или даже на пятый этаж, и на том дело кончилось. А сейчас он пластается передо мной, в рот смотрит и каждое мое указание выполняет беспрекословно. Потому что без подписи моей денег за полмесяца не получит. Не дадут, пока всех огрехов не исправишь. Вот и суди, товарищ Ковалев, кто кому теперь подчинен.

— Следовательно, польза лесу от нового порядка есть?

— Польза громадная, ежели эту подпись лесник за пол-литра не ставит.

— Неужто и такое бывает?

— Эх, товарищ начальник!..

Вечером уехали в Челмужи, а оттуда катером — в Медвежку. Плохо спалось Ковалеву в эту ночь на полумягком лежаке кубрика. Не выходил из головы разговор о двухсменной, по двенадцать часов, работе тракторов: «Как он сказал? — вспоминал Ковалев. — «Хуже любой каторги!» Да, было время, когда мы не могли без этого, было даже — люди работали за лошадей. Но все это прошло. Мы даем самый высокий прирост заготовок леса — по миллиону кубометров в год и больше. Надо ли выматывать жилы из людей при таком положении? «Не железный ведь в кабине сидит», — вспомнил он опять слова тракториста.

— Сергей Иванович, не спите? — шепотом спросил Гутцайт. — Может, закуску организуем?

Ковалев прикинулся спящим.

«А на собрании ни один этого вопроса не поднимет. Вот народ! Пойдут в огонь и воду, только верь ему и не мешай! Да, народ — основное богатство нашей Родины. И работать надо на него, а не только — вообще для Родины. И деньги надо делать для него, а не ради того, чтобы снова делать деньги». Ковалев долго ворочается, стараясь отогнать от себя мысли и уснуть. Но они снова одолевают его. «И жить, кажется, нужно не просто чтобы работать, как думалось раньше, а чтобы другим лучше жилось».

С введением Западно-Карельской железной дороги и началом строительства Юшкозерского леспромхоза вовлекли в эксплуатацию все леса Карелии, кроме небольшого пятачка на самом севере республики, где намечали строить Пяозерский леспромхоз.

Передача лесного хозяйства заготовителям оживила дела по восстановлению лесов и уходу: увеличились объемы посадок и посева леса, стали следить за сохранением подроста на вырубленных площадях, проводить рубки ухода и мелиорацию лесов. Однако слишком много времени было уже упущено. Последствия перерубов вырисовывались все более ярко, о них стали уже говорить в областном комитете партии, в Совете Министров республики.

В такой обстановке первым секретарем обкома партии И. И. Сенькиным в 1962 году был поднят вопрос о сокращении рубок в Карелии до расчетной лесосеки. Одновременно стали разрабатываться меры по более комплексному использованию заготовленного леса.

В кабинете начальника лесного отдела Госплана СССР сидят двое: хозяин кабинета, внимательно читающий документ, и Ковалев, приехавший в Москву с письмом обкома партии, обосновывающим необходимость сокращения заготовок леса в Карелии до размеров расчетной лесосеки — четырнадцати с половиной миллионов кубометров в год.

Начальник отдела долго молча смотрит на Ковалева. Потом спокойно, не повышая голоса, спрашивает:

— А как же двадцать миллионов? Их похороним, не родивши?

— Через год, Виктор Сергеевич, Карелия даст двадцать миллионов, — так же спокойно отвечает Ковалев.

Начальник отдела долго смотрит в окно на моросящий дождь, на людей под зонтиками, озабоченно и торопливо снующих вдоль здания гостиницы "Москва", расположенной напротив.

— Интересно мы стали хозяйничать, — продолжает начальник, — нарастили мощности леспромхозов до двадцати миллионов кубометров, затратили сотни миллионов, а теперь просим уменьшить заготовки в полтора раза.

— Не совсем так, Виктор Сергеевич. У нас нет мощностей на двадцать миллионов. Последние пятнадцать лет мы вынуждены были сильно перерубать лес в леспромхозах средней и южной Карелии. Надо скинуть со счетов мощности Сямозерского, Петровского, Ведлозерского, Пяжиевосельгского, Пайского леспромхозов, ликвидированных из-за абсолютного истощения лесных массивов. На грани ликвидации еще около десяти леспромхозов. Вырубили!

В кабинет вошел работник отдела. Поздоровавшись с Ковалевым, он обратился к начальнику, но тот прервал его на полуслове:

— Погоди, Борис Иванович, присядь с нами. На вот, почитай, что карелы в правительство пишут. — И он передал письмо.

Быстро прочитав, работник вернул письмо начальнику со словами:

— Так только блохи прыгают. Чуть не с двадцати миллионов на четырнадцать с половиной. Несерьезно.

— Не чуть с двадцати, — поправил начальник, — а именно с двадцати. О будущем годе нечего говорить, план уже утвержден, а в 1964 году, Ковалев говорит, двадцать миллионов дадут.

— Значит, совсем несерьезно. — И, повернувшись к Ковалеву всем корпусом, он с отчаянием в голосе сказал: — Ну почему вы пишете такие письма? Заставляете нас тратить время на ненужные доказательства и переписку. Откуда мы возьмем эти пять с половиной миллионов кубометров разницы? Нет, Виктор Сергеевич, — обратился он к начальнику отдела, — так работать нельзя. Все просят уменьшить план, а объемы переработки древесины с каждым годом наращивают. Надо пожаловаться в ЦК на поведение таких молодцов, — и он ткнул пальцем в сторону Ковалева.

— Не жаловаться на меня надо, — скромно ответил Ковалев, — а пересматривать расчетную лесосеку. Она давно устарела. Я считаю, что рубить у нас можно немногим больше десяти миллионов.

Работник отдела вскочил и закричал на весь кабинет:

— Видал? Нет, ты его видал? Он завтра запросит уменьшить объемы заготовок с двадцати миллионов до десяти, и мы будем целый день в ЦК доказывать, что этого нельзя делать. Целый день! А ему что? Возьмет и напишет. Нет, — затряс он головой, — с этим мальчишеством надо кончать. Так нельзя заниматься планированием ресурсов в такой огромной стране!

— Ну ладно, покричал и хватит, — прервал его начальник отдела. — Садись, давайте спокойно поговорим. Ты, Ковалев, о пересмотре расчетной лесосеки просто так ляпнул?

— Не ляпнул. Мы будем ставить этот вопрос, но немного позднее.

— Значит, снижать с двадцати миллионов до четырнадцати с половиной. За сколько лет?

— Я считаю, что за два года можно сделать, — ответил Ковалев.

— За десять лет, — буркнул работник отдела и отвернулся к окну.

— Хорошо, если бы нам удалось сделать хоть так, — поддержал начальник отдела.

— Тогда мы будем жаловаться на неправильное поведение Госплана! — выпалил Ковалев.

— Вы? На нас? Жаловаться? — резко повысил голос начальник отдела. — Мы в ЦК и в правительстве покажем, насколько несерьезно вы себя ведете. Сколько составит внутриреспубликанское потребление древесины, когда Кондопога, Сегежа и Питкяранта выйдут на полную мощность?

— Около тринадцати миллионов кубометров, — ответил Ковалев.

— Видали? — встал из-за стола начальник отдела. — Почти полный объем заготовок уже запланирован в переработку внутри республики, а карельское руководство продолжает настаивать на строительстве мебельного комбината в Чалне и двух цехов по производству древесностружечных плит. Это что такое?

— Мы ни при каких условиях не будем просить завозить древесину в Карелию из других областей, — сказал Ковалев.

— Еще бы вы запросили! А на экспорт вместо вас кто будет поставлять? А Ленинград чем прикажете снабжать? Нет, голубчики, вы действительно неправильно себя стали вести в вопросах лесоснабжения. Рубить хотите как можно меньше, а перерабатывать как можно больше. От этого пахнет самым настоящим местничеством и больше ничем. Так и докладывать будем по вашему письму.

Начальник отдела, заложив руки за спину, нервно прошелся по кабинету и остановился против Бориса Ивановича.

— Хорошо ли ты понимаешь политику карельских товарищей? У них расчетная лесосека четырнадцать миллионов триста тысяч кубов. Она устарела, поэтому они скоро войдут с просьбой о ее пересмотре. Представь себе, что новую лесосеку утвердят меньше тринадцати миллионов. Что будет? Они уже спроектировали и строят мощности по переработке у себя почти тринадцати миллионов кубометров в год. Теперь ты понимаешь, к чему ведут дело карелы: «Мы все переработаем на месте, а откуда вы будете брать древесину на экспорт, ленинградским предприятиям и на другие неотложные нужды — нам наплевать». Понял? А мы с тобой откуда возьмем? Из Сибири повезем? Это такие затраты, что бревна сибирские дороже позолоченных будут. Да и не справиться железной дороге с такими перевозками, независимо от затрат...

Ковалев весь напрягся, ожидая, что начальник отдела начнет метать громы и молнии. Но тот заложил руки за спину и продолжал мерить кабинет шагами.

Походив несколько минут, он сел за стол.

— А скажи, пожалуйста, Сергей Иванович, — уже спокойным тоном заговорил начальник отдела, — почему производительность ваших лесов почти в два раза меньше, чем в Финляндии? Природные условия у вас почти одинаковые. Если бы рост ваших лесов был, как у финнов, вырубка двадцати миллионов стала бы возможной. Не так ли?

— Так, Виктор Сергеевич. Это давным-давно известно. Но финны уже десятки лет занимаются лесной мелиорацией, осушают по двести и больше тысяч гектаров в год, а мы делаем первые шаги. Финны удобряют леса минеральными удобрениями, а мы говорим: нам для полей не хватает. Наконец, учтите: у них большая часть лесов в частном пользовании. Наделы очень невелики. Там хозяин знает состояние каждого дерева и ни одному не даст зря погибнуть. А у нас годичный отпад — около одиннадцати миллионов кубометров. Это — безвозвратные потери.

— Ну и язычок у тебя, Сергей Иванович... — укоризненно проговорил работник отдела. — Ты там у себя на пленуме не выступал еще по этому поводу?

— Не тот любит Родину, Борис Иванович, — тихо проговорил Ковалев, — кто прячет ее недостатки. Хватит нам прибедняться. Мы сильны и богаты. Мы справимся с огрехами. Сами хозяйничаем — самим и отвечать. И правда делу не повредит.

— Ну, ладно, Сергей Иванович, — заключил начальник отдела — мы еще раз внимательно рассмотрим ваше письмо и свои предложения доложим начальству. Сокращать объемы лесозаготовок у вас, очевидно, надо, а какими темпами — посмотрим. Примерим все и подсчитаем. Нельзя же делать это в отрыве от потребностей всего народного хозяйства. Вот так. Ты, Борис Иванович, — обратился он к работнику отдела, — когда в Ленинград собрался ехать?

— Завтра.

— Поезжай сначала в Петрозаводск. Посмотри, с чего они там начинают, какую методику выбрали. Это для нас очень важно. Ты знаешь, — обратился он к Ковалеву, — ваша карельская контора «Леспроект» делает для генплана освоения ваших карельских лесов раздел: сколько максимально можно рубить при соблюдении всех лесохозяйственных мер. Всех! Ты понимаешь: рубки ухода за лесом, мелиорация, применение удобрений и все другое...

— Нет, не знаю.

— Начальник конторы — твой однофамилец.

— Какой однофамилец — родной брат. И молчит!

— Ты не ворчи. Задание они получили только что, не успели, наверное, в себя прийти. Вот Борис Иванович им там немного поможет, надо на путь истинный их наставить.

Ковалев и работник Госплана в одном вагоне ехали поездом в Петрозаводск. Пассажиров в вагоне было немного, и им скоро удалось занять отдельное купе.

— Чай пить будем? — спросил Борис Иванович. — Я дома поел, а чайку с удовольствием выпью.

Расторопная проводница быстро принесла чай, Ковалев достал сыр, колбасу и булку, и застольная беседа двух лесозаготовителей началась.

— Ну, как живется, Сергей Иванович? — немного помолчав, спросил москвич. — Работы, наверное, чертовски много?

— Много, — односложно ответил Ковалев, жуя колбасу.

— Часов по двенадцать приходится?

— Бывает и четырнадцать, и шестнадцать.

Москвич изобразил гримасу, выпятил нижнюю губу.

— У нас в Госплане тоже всегда на работе задерживаемся, но... — он замолчал и стал дуть себе в стакан. Потом продолжал: — А отдыхаете как? Охота, рыбалка, грибы, ягоды?

— Кто как. Я не охочусь, не рыбачу, грибов и ягод не собираю.

— Какой же ты лесник после этого? — вскинулся москвич.

— Значит, недействительный, — улыбнулся Ковалев.

— Нет, серьезно, — продолжал москвич. — Я лесных работников многих знаю, но чтобы не увлекались ни охотой, ни рыбалкой, ни грибами-ягодами — тебя первого встретил. Объясни, пожалуйста.

— В детстве ходил я на охоту и на рыбалку. Любил. А потом... времени не было, — тихо сказал Ковалев.

— Это ты зря, Сергей Иванович, совершенно напрасно. Надо, брат, уметь не только работать, но и отдыхать. Это истина прописная.

Москвич долго смотрел на Ковалева, словно в первый раз увидел. Потом сказал:

— Давно мы с тобой знакомы, Сергей Иванович, да разговор-то у нас впервые такой... неслужебный. Я тебе прямо скажу, думаю — не рассердишься. Человек ты неплохой, работу знаешь и любишь. Тебя за это и в наших кругах часто хвалят. А характер у тебя — разбойничий. Тебя наказывать нужно, обязательно. Иначе голову потеряешь.

Ковалев громко расхохотался. Ему понравилась откровенность москвича.

— Чем-чем, а наказаниями я не обижен, Борис Иванович.

— Много?

— Очень много. Есть пустые, а есть и очень серьезные. После которых чувствуешь, как растешь. Это заслуженные наказания.

Теперь начал смеяться москвич.

— Чему смеешься? — немного обиженно спросил Ковалев.

— Интересное у тебя отношение к взысканиям. Выходит, иные тебе даже нравятся? Ты бы мог привести пример «пустых» и «полезных» взысканий?

Ковалев через несколько секунд ответил:

— Что ж, расскажу, пожалуй, изволь. В сорок четвертом я работал первым заместителем наркома лесной промышленности Карелии. Получили мы двести пар кирзовых сапог. Понимаешь, что такое двести пар в то время? Шестьдесят из них приказано было переотправить в Архангельск. Я все двести «прижал» у себя, сказал, что к моменту получения распоряжения об отправке в Архангельск они были уже разосланы по леспромхозам. Нарком лесной промышленности Союза Михаил Иванович Салтыков хорошо знал меня по лесотехнической академии. По телефону звонит: «Я из тебя твое карельское упрямство выколочу. Выбирай: или сапоги немедленно отгружаешь в Архангельск, или строгий выговор в приказе. Учти, приказ разошлю по всему Советскому Союзу». Я выбрал выговор.

— Он, конечно, снял его потом?

— Только через год. Зато сразу после подписания приказа с выговором прислал мне триста пар сапог.

— Такой выговор ты считаешь пустым?

— Да. Наказывай меня хоть десять раз — сапог не отдам, коли у меня не хватает.

— Н-не совсем здоровая черта, — покачал головой москвич.

— А потом, я думаю... Большинство хозяйственников такие.

— Ну, а из «полезных» взысканий что имеешь? — с улыбкой спросил москвич.

— Строгий выговор с занесением в партийную карточку. — И Ковалев сразу согнулся, заложив руки между колен. Голова его опустилась, глаза уперлись в пол вагона. Москвич понял: рассказывать Ковалеву трудно.

— За что, Сергей Иванович? — тихо спросил он.

— Авария на узкоколейке. Рана, Борис Иванович, в душе на всю жизнь. И эту рану не залечишь никаким орденом. Никаким успехом.

Москвич слышал эту историю, спрашивать у Ковалева о деталях не стал. Он замолчал. Молчал и Ковалев. В вагоне было тихо. Только размеренное постукивание колес нарушало тишину. Спать не хотелось. Москвич полез в чемодан, достал какую-то книжку и начал ее перелистывать. Потом искоса посмотрел на Ковалева, спросил:

— Человек ты, Сергей Иванович, еще не старый, а голова седая. На войне, что ли?

— Нет. Это — когда для Кировской дороги дрова заготовляли. Женщины впрягались... вместо лошадей.

— Да, жизнь наша... — протянул москвич. — Давай почитаем, есть чего?

— Есть, — и Ковалев тоже полез в портфель за книгой.

Минут двадцать оба читали. Вдруг москвич оставил книгу, сел, заговорил:

— Сергей Иванович, ты много вырубил в Карелии лесу. Эта погоня за двадцатью миллионами боком обошлась вашим лесам. Чего греха таить: если даже начнем снижать объемы лесозаготовок, перерыв в лесопользовании у вас неизбежен. Скажи честно: совесть не мучает иногда, что поставили республику в такое положение? Ведь лес — основное богатство вашего края.

Не было для Ковалева вопроса больнее этого.

Он положил книгу на столик. Сел.

— Неправильно, по-моему, ставишь вопрос, Борис Иванович. Вас ведь не мучает совесть, что вы всю Белоруссию, Горьковскую, Свердловскую и еще ряд областей довели с лесом до положения, худшего, чем в Карелии. Вас не упрекают. Потому что сделать это заставили обстоятельства. Не будь войны, не было бы нужды. Правда, в тех краях лес — не самое главное в хозяйстве, как у нас. Это умаляет вашу вину и отягощает нашу. У нас лес — все!.. Совесть меня, Борис Иванович, не мучает. Я делал государственное дело. И дело это было нужным. Не было бы разрухи — не нужны бы и наши двадцать миллионов. — Он стал нервно высасывать дым из сигареты: — Неправильно спрашиваешь. Ты меня, Борис Иванович, спроси: жалко ли мне вырубленного в Карелии леса? Может, я его срубил — и в душе радуюсь? Вот, мол, память о себе оставил, сто лет помнить будете!

Дальше он заговорил тоном заговорщика, боящегося, что его могут услышать. Наклонив к москвичу бледное лицо с пляшущей в тике правой щекой, Ковалев хриплым тихим голосом выдавил из себя:

— Веришь ли, мне часто кажется, что самый несчастный на свете человек — я! Да, да, Борис Иванович. Родился я в Карелии, люблю ее как свою родину, а превыше родины для меня не было и нет ничего. Девять лет учился лесному делу и вот уже сколько лет стараюсь в полную силу своих знаний и возможностей истреблять самое ценное в родном краю — лес! И мне его жалко, жалко до слез! Можешь ты это понять или нет?!

Ковалев отшатнулся от москвича, прижался спиной к стенке дивана и, глядя на собеседника глазами, в которых москвичу показалось что-то от безумия, продолжил:

— И от жалости этой появляется у меня на душе накипь... Да, да, Борис Иванович. Не смотри на меня, как на сумасшедшего. У меня врачи с пятьдесят седьмого года находят стенокардию. А это у меня душа болит! И чем я больше лесу рублю — тем больнее! Не понимают они...

— Отдохнуть тебе, Сергей Иванович, надо, серьезно отдохнуть, — озабоченно проговорил москвич, — нервы у тебя вытрепаны основательно, так нельзя.

Ковалев вытер платком губы, отпил два глотка из стакана и возразил:

— Нет, Борис Иванович, отдыхать я пойду не сейчас. Дадим через год двадцать миллионов, и ты увидишь меня в другой роли. Много сил вложено в эти двадцать миллионов. Но с еще большей энергией я буду бороться за сокращение рубок в Карелии. Хватит. А потом можно будет идти на отдых. Вот так, уважаемый товарищ. Сделаю — и совесть станет на место. Тогда я займусь стенокардией вплотную. Если успею, конечно.

В 1964 году Карелия выполнила наконец задание по развитию лесозаготовок в республике и дала двадцать миллионов кубометров. Предприятия Минлеспрома заготовили семнадцать с половиной миллионов, превысив довоенный уровень в четыре раза.

Республика оказала существенную помощь народному хозяйству страны, отправив за послевоенные годы в другие области огромное количество леса на восстановление фабрик, заводов, шахт, железных дорог, на строительство сел и городов, на производство бумаги, мебели и несчетного количества других товаров.

Огромную работу провела партийная организация для выполнения этого задания. Таежные леса осветились огнями двухсот новых поселков с клубами, больницами, школами и детскими учреждениями. Густая сеть лесовозных дорог, многие из которых стали дорогами общего пользования, изрезала весь край. Вдоль нетронутых западных лесов по болотам и скалам стальной лентой легла Западно-Карельская железная дорога, круглосуточно, состав за составом, идут по ней поезда с добротным карельским лесом.

Рост заготовок позволил взяться за реконструкцию Сегежского и Кондопожского целлюлозно-бумажных комбинатов с увеличением их мощности в несколько раз, реконструируется Питкярантский целлюлозный завод. Развитие лесопильной и деревообрабатывающей промышленности ведет к росту и таких городов, как Кемь, Беломорск, Суоярви, Сортавала. Оборудование предприятиям поставляют Петрозаводский завод «Тяжбуммаш», Онегзавод, Петрозаводский станкостроительный завод, ремонтные предприятия Кареллеспрома в Сегеже, Медвежьегорске, Пудоже и Петрозаводске.

Хорошее сырье дало возможность перевести лесозаводы в разряд экспортных, а карельскую доску сделать конкурентоспособной на самых требовательных международных рынках.

Карелия стала крупным поставщиком деревянных жилых домов для южных областей Советского Союза.

Много сделано...

***

В первых числах декабря, вечером, Ковалев стоит в кабинете директора Олонецкого леспромхоза и рассматривает карту на стене. На карте — леса Олонецкого и частично соседнего, Пряжинского леспромхоза. Ковалев внимательно разглядывает дорогу, тоненькой черной змейкой уходящую от Олонца вверх через Нурмойлу, Сяндебу, Гушкалу, Тигверу, Варлов Лес, Паннилу и Кинерму.

И встает перед ним детство. Стайка босых ребят с котомочками за плечами идет по этой дороге вверх, к Нурмойле. Они идут из семилетки домой, на каникулы. Впереди — целых три месяца отдыха. Узенькая дорога — проехать можно только верхом на лошади или на двухколесной таратайке — вьется между невысокими кустами можжевельника и трепетными осинами. Но это недолго. Через семь километров ребята входят в дремучий лес, вставший стеной на их пути. Стоят вековые сосны, поблескивая позолотой своих толстых стволов, тихо шепчутся могучие кроны. Ребята привыкли к лесу, идут не первый раз. Они знают: на вид страшный, а на самом деле очень добрый и ласковый лес будет сопровождать их всю дорогу. Только возле самых деревень они будут словно выныривать из него, чтобы через километр-полтора снова очутиться в его могучих объятиях. И так сто километров. Из них почти девяносто — нетронутым дремучим бором...

— Юрий Николаевич, — обращается Ковалев к директору леспромхоза, — я не смогу проехать по этой дороге на ГАЗ-69? — И он показывает карандашом на тонкую черную змейку дороги.

— В любое время года, — ответил директор. — Дорога проезжая для автомобилей, особенно сейчас: подморозило, а снег еще не выпал.

— Тогда я завтра с утра махну в Петрозаводск через Ведлозеро.

Эта поездка запомнилась Ковалеву на всю оставшуюся жизнь. Схватившись двумя руками за скобу машины, он впился глазами в ветровое стекло и смотрит с таким напряжением, словно впереди по ходу машины вот-вот должно появиться нечто удивительное и нестерпимо желанное. Но оно не появляется. Ковалев нервничает, вертит головой по сторонам, кусает губы.

Проехали Нурмойлу, уже недалеко до Сяндебского монастыря. Вот здесь он увидит обязательно! Здесь была монастырская дача. Боже мой, какие стояли сосны! Правда, в тридцатом году там заготовляли экспортный лес — сам участвовал, но разве та малость могла испортить красоту этого могучего и величественного лесного массива? Конечно, нет... Вот сейчас они проедут поворот, и он увидит... Он хотел увидеть лес. Настоящий лес. Только поэтому и поехал по этой дороге. Уже стареющий, с седой головой, он до боли в сердце захотел увидеть то, что радовало его, босоногого малыша, идущего двое суток домой по дороге, которую могучие деревья, как шатром, накрывали своими кронами.

Но леса не было. И монастырской дачи не было.

Как ни вертел Ковалев головой в разные стороны, в поле его зрения попадали только небольшие куртинки ольхи, нетолстой березы и осины.

Кто-кто, а Ковалев знал, какой урон наносился в последние годы лесным угодьям Карелии. В хорошие месяцы лес валился на пятистах гектарах в день. И больше. Но он не мог представить себе, что не увидит леса там, где он стоял сплошным стокилометровым массивом. Этот лес был неотделим от его самых милых, детских воспоминаний. Теперь леса нет...

Ковалев чувствует, как боль сжимает грудную клетку. Становится трудно дышать. Он кладет таблетку под язык и упрямо трясет головой. Нет, он увидит, увидит обязательно! Вот выедут они сейчас на эту высокую гору — и он увидит лес.

Долго и бездумно стоял Ковалев на горе. Стоял, пока не почувствовал дрожь во всем теле. Тогда они поехали дальше. На многих еще горах и холмах останавливался и выходил он из машины. Подолгу стоял на одном месте, нахмурив брови и что-то шепча про себя. Только с одной горы он увидел вдалеке чернеющую полоску лесного массива. Губы его скривились в жалкой гримасе. Это в районе Кинелахты, подумал он, за тридцать километров отсюда. И еще увидел он небольшой еловый массив недалеко от Паннилы. Лес был молодой, запасы на гектаре не превышали пятидесяти кубов. Но следы свежих заготовок были. И этому, видно, рады, подумал Ковалев. Больше он ни на что не смотрел до самого Ведлозера.

Вернувшись в Петрозаводск, Ковалев заказал самолет для облета территории республики. Он летал уже десятки раз, и увидеть что-нибудь новое было трудно. Но после горькой поездки по дороге из Олонца в Ведлозеро он захотел обязательно посмотреть еще раз на вырубленные массивы леса в Пудожском районе, на границе с Архангельской областью, на западе республики севернее Суккозера, в Муезерском и Калевальском районах. В северо-западном углу Лоухского района простирался нетронутый массив, предназначенный для организации нового, последнего в Карелии леспромхоза. На остальной территории республики лес стоял не сплошными массивами на огромных площадях — островками. Было ясно: здесь предприятия вынуждены будут снижать объемы заготовок, иначе через несколько лет они прекратят свое существование.

С тяжелым сердцем вернулся Ковалев домой. Он чувствовал себя сквернейше. Не стало душевного спокойствия, исчезло ощущение радости от работы.

Душевные весы Ковалева, на одной чашке которых было чувство выполненного долга, на другой — ответственность за нанесенный карельским лесам ущерб, колебались. И как ни ругал он себя за отсутствие твердости, побороть раздвоенность не мог. Стали возникать загрудинные боли и спазмы в сосудах головного мозга. Уже два раза товарищи поднимали его с полу в кабинете, совали таблетки под язык и клали на кушетку в комнате отдыха...

Вошел заместитель Котельников.

— Сергей Иванович, — обратился он к Ковалеву, — вы слышали, что Леспроект подготовил для генерального плана освоения лесов Карелии?

— Они подсчитали, сколько можно у нас рубить при условии полного проведения всего комплекса лесохозяйственных работ. Речь идет о приросте наших лесов.

— Значит, вы еще не знаете, — возбужденно продолжал Котельников. — Они высчитали, будто у нас можно рубить по семнадцать миллионов при хорошем уходе!

Ковалев остолбенел. Он знал об этой работе, знал о заинтересованности в ней Госплана СССР, но твердо верил, что его брат со своим аппаратом запишут одно: рубить можно в соответствии с размером расчетной лесосеки.

И действующую лесосеку в размере четырнадцати с половиной миллионов надо пересмотреть в сторону снижения, как давно устаревшую.

Не отрывая взгляда от Котельникова, Ковалев медленно поднял трубку телефона и набрал номер брата.

— Женя, почему мне Алексей Васильевич Котельников говорит о каких-то семнадцати миллионах? Будто вы с Козловым записываете как реальный объем?

— При полном комплексе ухода за лесом, — услышал он ответ брата.

— Подожди, каком комплексе, каком уходе? Ты, Женя...

— По телефону мы не объяснимся, давай поговорим дома, — ответил брат.

Вечером, сидя за столом, накрытым, как обычно в таких случаях, старший брат убеждал младшего:

— Какая крамола, где ты тут крамолу увидел? Госплан СССР поставил нам задачу: подсчитайте, какой комплекс работ по лесному хозяйству надо осуществить в Карелии, чтобы добиться максимального увеличения производительности лесов. А следовательно, максимального увеличения расчетной лесосеки. Мы же не говорим, что семнадцать миллионов можно рубить сейчас...

— Вы не понимаете, что подписываете смертный приговор карельским лесам, — опустив голову, тихо проговорил Ковалев-младший. — А меня авантюристом называл, когда пришло задание на двадцать миллионов.

— Я и сейчас остаюсь при своем мнении, — запальчиво прервал старший. — Вы погнались за двадцатью миллионами без всякой заботы о росте лесов. Да тогда об этом и говорить было нечего! А сейчас мы определяем: сколько надо проводить рубок ухода, сколько ежегодно мелиорировать лесных площадей, сколько на осушенных болотах посадить культур, сколько и где вносить ежегодно удобрений...

— Женюшка, Женюшка! — перебил старшего младший. — Видно, жизнь успела поломать меня крепче, чем тебя. — Он вдруг резко повысил голос: — Наивен ты. Походил бы, как мне пришлось, полтора десятка лет в нашей шкуре, шкуре лесозаготовителей — понял бы, во что иногда эти инициативы оборачиваются. Ваши предложения о семнадцати миллионах примут, обязательно примут. А дальше что?

— Мы предлагаем не на сегодня, а на будущее. Мы ясно пишем: рубить семнадцать миллионов можно только после полного комплекса мер...

— Вот в этом и заключается ваша наивность, Женя. Предложение о семнадцати миллионах будет принято немедленно, а насчет остального нам скажут: «Так делайте, товарищи, делайте. Разве вас кто-нибудь держит? Никто вас за руки не держит — делайте!»

— Но для этого нужны огромные затраты, специальная техника, а главное — нужно время. Годы нужны. Теперь уже годы.

— И на это ответ получишь: «Просите, товарищи, просите. Обращайтесь в соответствующие инстанции. И деньги просите, и механизмы... А ждать мы не можем: стране нужна древесина». Вот что тебе скажут. И повторяю: запишут семнадцать миллионов в план немедленно!

— Ты уверен?

— Не сомневаюсь.

— Значит, наши расчеты ты считаешь неправильными?

— Почему неправильными? Они правильны, теоретически все верно, но практически — наивно, а следовательно, вредно. И ты, Женя, сердись на меня или не сердись, а при рассмотрении генплана развития лесной промышленности Карелии я сделаю все, чтобы ваш раздел завалить с треском. Так что лучше, если вы сами все осознаете — до обсуждения.

Братья замолчали. Оба чувствовали себя неуютно и молча налили по рюмке.

В 1965 году Совет Министров РСФСР созвал совещание по вопросу: оставаться ли лесному хозяйству в руках лесозаготовителей или надо восстановить Министерство лесного хозяйства. От Карелии на совещание был приглашен Ковалев.

А через некоторое время вышел в свет Указ Президиума Верховного Совета РСФСР об организации Министерства лесного хозяйства с подчинением ему всех лесохозяйственных органов. Вторым Указом министром лесного хозяйства РСФСР назначался Иван Емельянович Воронов.

Не прошло и двух лет, как деятельность органов лесного хозяйства пошла по новому, не свойственному ей направлению.

По-прежнему они отводили лесосечный фонд, весной делали освидетельствование мест рубок, сеяли и сажали лес. Но важнейшим делом для лесохозяйственников стала... заготовка древесины по главному пользованию наряду с основным лесозаготовителем. И — организация цехов по производству товаров широкого потребления из сырья, получаемого при рубках ухода за лесом, сбор грибов, ягод и лекарственных растений. Значительное место отводилось в планах лесной мелиорации (но тракторов болотной модификации не выделяли).

Однажды в Москве Ковалев решил зайти к министру лесного хозяйства РСФСР и поговорить о своих сомнениях. Они были школьными товарищами.

Воронов тепло встретил Ковалева в своем новом кабинете, велел подать чаю и, усадив в мягкое кресло, провел рукой по стенам кабинета:

— Видал? Нравится?

Ковалев посмотрел в глаза Воронова. В них была плохо скрываемая тоска.

— Нравится, Иван Емельянович. Значительно больше нравится, чем тебе самому, — ответил он.

— Почему ты думаешь, что мне не нравится?

— Ты, Иван Емельянович, на виду привык быть, тени не любишь, а здесь — глухой лес, который на севере созревает через сто двадцать лет. А пока посеянное не вырастет — кто же трудам сеятеля оценку даст?

Воронов поморщился, торопливо отпил из стакана.

— Все философствуешь? С какими вопросами пришел?

— Не понимаю некоторых вещей в лесном хозяйстве, может, разъяснишь...

— Выкладывай.

— Зачем тебе, Иван Емельянович, понадобились лесозаготовки по главному пользованию? Ведь никогда в жизни лесники таким делом не занимались. Неужели думаешь, у них своих забот мало?

Воронов деланно захохотал.

— А неужели ты, старый лесозаготовитель, думаешь, что стране не нужна древесина?

— Очень нужна. Но для этого есть специальное министерство. Это их дело, а не твое.

— Они с планами не справляются, недодают народному хозяйству уйму древесины. А я должен в лесу сложа руки сидеть?

— Сложа руки сидеть тебе, Иван Емельянович, на лесном хозяйстве не придется. Беда в другом, Иван Емельянович. Извини. Ты лесозаготовки плохо знаешь, непосредственно на производстве никогда не рабатывал. Но главное ты не хуже любого специалиста познал: план надо выполнять, результат своей работы надо показывать ежемесячно.

Воронов нахмурился, глаза его вдруг сделались злыми.

— Ты к чему эту антимонию развел? — спросил он Ковалева. — Хочешь мне уроки давать?

— Не хочу, Иван Емельянович, мне своих дел хватает. Да и какой я тебе учитель? Яйца курицу не учат. Я к чему разговор затеял? Читал ты, конечно, «Русский лес» Леонова...

— Конечно, читал. Лопухов с Анучиным Леонова консультировали по лесным делам, — прервал Воронов Ковалева.

— Значит, знаешь, как в свое время купчишки с лучшими лесами европейской части России расправились. Почти все под корень свели. Заняться бы восстановлением русских лесов, Иван Емельянович! Не сыскать ведь более благородного дела для крупного работника, каким ты являешься. Другому это, может, и не под силу, а ты бы потянул, хватка у тебя, дорогой, хорошая. И я тебе больше скажу: это дело только для настоящего патриота — на сто лет вперед.

Воронов резко поднялся с кресла и начал ходить по кабинету. Ковалев, продолжая сидеть, водил глазами вслед. Походив несколько минут, Воронов круто остановился перед Ковалевым.

— Хороший ты парень, Сергей, и работник приличный. Но больно уж пропитан дремучим духом! Современного в тебе недостает, стародедовского много. Да и наивен ты. Сколько лет надо для выполнения такой задачи, как восстановление русских лесов?

— Смотря сколько средств вложить. Если хорошие средства да твой размах... лет через сто—двести...

— Ха-ха-ха! — искренне захохотал Воронов и повалился обратно в кресло. — Убил, честное слово, убил! — хохотал он. — Это сколько поколений Вороновых надо? А у меня и сына нет, одна дочь. Род продолжать некому... — Вдруг Воронов стал совершенно серьезным. Глаза его округлились и заблестели недобро. Он несколько раз провел пальцами по залысинам и зло заговорил: — Нужно это лесное хозяйство некоторым товарищам, как... рыбе зонтик. Много ты получал денег и механизмов на лесохозяйственные работы, когда лесное хозяйство у тебя было? Кукиш без масла ты получал! Вот и мне столько же дают. А взял я двадцать миллионов лесозаготовок — пожалуйста, и денежки мне, и механизмы. А этими механизмами я и лесному хозяйству помогу. Понял?

— Понял, но не согласен. Веди лесозаготовки за счет прочих видов отпуска, что ж ты в главное пользование полез, почему ты хочешь рубить лес наравне с министром Тимофеевым?

— Сказал же тебе: на другие виды заготовок денег и механизмов не дают, — зло ответил Воронов, — делаешь вид, что не слышишь?

Продолжать разговор было бессмысленно. Хозяину кабинета он явно не нравился. Оба понимали, зачем Воронову понадобились лесозаготовки. Чтобы не оказаться в роли совершенно забытого, малозначащего руководителя, чтобы — хоть с небольшими объемами заготовок, с зачетом в централизованные фонды — быть ежедневно на виду. Чтобы все и всюду ежемесячно видели результаты его, Воронова, работы. Понимали оба: никаким спором этого дела не переиначишь...

Конечно, планирующие органы аплодисментами встретят любое предложение по дополнительной заготовке древесины.

— Ладно, — заговорил после небольшой паузы Ковалев, — вам здесь в Москве виднее. Нашему брату надо быть довольным, что есть товарищ по учебе, к которому можно зайти и высказать свое мнение. И то слава богу. А вот скажи ты мне, пожалуйста, цехи ширпотреба зачем велишь строить?

— Ну, ты меня извини, это уж совсем дурацкий вопрос. Ты хочешь сказать, у нас в стране товаров ширпотреба из древесины некуда девать?

— Не хочу и не скажу. А вот что заниматься производством таких товаров должна местная промышленность, а не лесное хозяйство, скажу! Почему занялся делом, совершенно не свойственным лесному хозяйству?

— Я строю цехи ширпотреба для переработки некачественной древесины, получаемой от рубок ухода за лесом. Почему я должен сдавать народному хозяйству некондиционную древесину, а не готовые изделия из дерева?

— Золотые слова и умнейшая мысль! — воскликнул Ковалев. Но продолжал уже совсем другим тоном: — Только в жизни получается совсем не так.

— Почему?

— Вот у нас ширпотребом называют подоконную доску. Даже не хотят распилить ее на длины, грузят потребителю четырех- и шестиметровой длины. И заметь: делают это не в качестве исключения, а как массовую продукцию. А ты знаешь, какое бревно нужно, чтобы напилить такие доски? Первосортнейшее! Что ж он, лесник твой, это бревно от рубок ухода получает? Черта с два. Он для этого валит лучшую сосну или елку, иначе не получится подоконник.

— Я за каждым разгильдяем отсюда не угляжу...

— А если бы ты и захотел — ничего бы не вышло. За всеми не углядишь, а занимаются этим безобразием почти повсеместно. Да и как твоему леснику не заниматься таким браконьерством, когда он за ширпотреб получает денег больше, чем за основную свою работу!

— Да ты что, хочешь сказать, источник безобразий в том, что ширпотребом занялись мы, а не местная промышленность? — горячо запротестовал Воронов.

— Совершенно верно, Иван Емельянович, совершенно верно. Если бы каждый занимался своим делом, безобразий и в помине не было бы. Сейчас ты для ширпотреба берешь первосортнейшее сырье, а не отходы производства, и выпускаешь товары, которые называются ширпотребом незаконно. И премии в огромных суммах за них начисляются тоже незаконно. А местная промышленность получала бы от тебя действительно настоящие отходы леса и изготовляла бы из них настоящий ширпотреб.

Воронов сидел злой. И злости уже не скрывал.

— Кончил нотацию читать? — спросил Ковалева.

— Это не нотация, Иван Емельянович. Спаси меня бог от такой глупости. Это — неофициальный разговор товарищей по учебе. Я знал, Иван, что тебе не понравится. И не изменишь ты свою позицию ни на йоту, но мне надо же было свою совесть очистить. Вот и зашел, хоть и знал — не будет толку.

— Все?

— О грибах и ягодах еще... Ты думаешь, лесникам в самом деле делать нечего? Ягоды пусть народ собирает и сдает на заготовительные пункты потребкооперации. Это святое дело. А лесник пусть места укажет, где растут грибы-ягоды, и за это можно его не только похвалить, но и денег немного дать.

Воронов встал и через стол протянул руку Ковалеву:

— Думаешь, хоть кто-то из лесников поддержит твою философию?

— Это не философия, это сложившаяся практика жизни. Поэтому к тебе одному с этим делом пришел. Ты, Иван Емельянович, умный человек, влиятельный. Но ты по другому пути пошел. Ведь ты продукцию сегодня даешь, а не через полтораста лет. Тебе и почет сегодня, а не потом. Ты и магазин «Дары леса» правильно открыл. Хозяйка купит глухаря и расскажет мужу: «Вот, совсем дичью в Москве не торговали, а стал товарищ Воронов министром лесным — я тебя глухарем сегодня кормить буду. Небось лет двадцать не едал?» А муж-то, поди, значительный пост занимает, он с другими товарищами этой мыслью поделится. Ну, прощай, за дерзости извини, может, снова и не увидимся никогда.

И Ковалев тихо пошел к двери. Взялся за ручку, открыл первую дверь и снова оглянулся на старого товарища:

— А может, насчет русского леса подумаешь, Иван Емельянович? А? Он же русский... Часть души нашей.

Прошло десять лет. Однажды братья Ковалевы, уже пенсионеры, сидели за столом и разговаривали о текущих лесных делах в республике. Жить вне интересов прежней работы как-то не получалось.

— Расскажи-ка мне, Сережа, пообстоятельнее, как развивались события после шестьдесят четвертого года, я ведь значительно раньше тебя на пенсию ушел, всех деталей не знаю.

Младший Ковалев, сосредоточенно глядя в тарелку, долго молчал. Потом, словно нехотя, заговорил:

— Что ж рассказывать, Женя? После шестьдесят четвертого мы из черепков разбитого горшка старались склеить приличную посудину, пригодную для употребления.

— Удалось?

— Обком партии занял твердую позицию: взять курс на сокращение объемов заготовок. Письма об этом шли в самые высокие инстанции Москвы. Были приняты соответствующие решения.

— А на сколько снижать по годам — указали?

— Вот то-то, что не указали. Никаких цифр не записали. Начали нам планы снижать, но по смехотворно малым объемам. Обком и Совмин опять вошли в самые высокие инстанции. Мы ведь одновременно с сокращением объемов заготовок ставили вопрос о сокращении расчетной лесосеки. И вот в семьдесят третьем впервые к нам приехал председатель Государственного комитета по лесному хозяйству СССР Воробьев.

После нескольких дней езды по лесу собралось бюро обкома партии. Ты знаешь, расчетная лесосека у нас была тогда 14,3 миллиона кубометров. Мы запросили у Воробьева десять миллионов. После продолжительных дебатов он предложил:

— Давайте не будем торговаться, товарищи. У вас еще нет уточненных данных по четырем лесхозам. Когда вы кончите уточнение лесфонда по всей республике?

— К концу года, — ответил начальник Леспроекта Кабанов.

— Тогда давайте так, — продолжал Воробьев. — Летом будущего года я пришлю к вам авторитетную комиссию из крупных специалистов во главе с академиком Анучиным. Они вместе с вашими товарищами поработают, а потом внесем согласованные предложения в правительство.

На этом и порешили.

— Не пожалели старика, — заметил Евгений, — ему ведь далеко за семьдесят.

— Да, за семьдесят академику, но выглядит он очень бодрым. До его приезда нам надо было подсчитать расчетную лесосеку и подготовить наши предложения. Тут дело осложнилось.

Мы исключали из расчета малореальные к освоению разрозненные недорубы в объеме ста миллионов кубометров. В работе по расчету принимал участие начальник управления лесоустройства Минлесхоза РСФСР Чиненов.

Он настаивал на их включении в расчет. По нашим прикидкам получалось девять миллионов восемьсот тысяч кубов, а по расчетам Чиненова — десять миллионов шестьсот тысяч. Спорили долго. Нам было крайне невыгодно выступать без поддержки Минлесхоза России. Решили принять цифру Чиненова. Ее мы и назвали Анучину как согласованную с Министерством лесного хозяйства РСФСР.

— Он когда приезжал?

— Летом семьдесят четвертого. Приехал и сразу: «Показывайте лес!» — «Вот это, — говорим, — дело. Сразу быка за рога. Может, сверху, Николай Павлович, посмотрим, больше увидим?»

Согласился сразу. Я по состоянию здоровья лететь не мог, но свой вариант маршрута предложил: Петрозаводск — Кондопога — Сегежа — восточный берег Сегозера — Суоярви — Олонец — Петрозаводск. Согласились.

— Так в этом районе лесу же почти нет, — проговорил Евгений.

— Видишь ли, — возразил Сергей, — если бы мы показали Пудожский район да Реболы, они бы, конечно, заявили в Москве, что лес еще есть. В детали могли особо и не вникать, есть — значит есть, руби себе на здоровье. Смотришь, вместо снижения плана получили бы надбавочку. Академику поверят, тем более — его личным наблюдениям.

Я три часа сидел на аэродроме, ждал, когда вернутся. Вернулись — бегу встречать академика.

«Ну как, Николай Павлович, много лесу увидели?»

«Нисколько».

«Везде так, — говорю, — дорубились до ручки».

Анучин плечами пожал, голову набок склонил и больше ни слова не вымолвил. В заключение на бюро обкома состоялся разговор о размере расчетной лесосеки. Академик уперся: двенадцать миллионов — и шабаш. С тем в Москву и уехал.

— Значит, ваши расчеты опроверг? — спросил Евгений.

— Как тебе сказать... ты лучше меня знаешь: расчетная лесосека не однозначно считается, волюнтаризма в этих расчетах много. Через пару месяцев вызвали нас с секретарем обкома Посновым и председателем Госплана Кица в Москву рассматривать окончательно расчетную лесосеку. Собралась солидная комиссия из работников Госплана СССР, Госплана РСФСР, Главлесхоза, Минлеспрома СССР, Академии наук, Министерства лесного хозяйства Российской Федерации. Подавляющее большинство из них настроены весьма просто: рубить в Карелии миллионов по семнадцать-двадцать, пока есть лес, а потом... что ж, живут же многие области без леса, не пропадают. Но таких быстро одергивали. А вот когда Госснаб СССР и Минлеспром выступили за утверждение лесосеки в объеме семнадцати миллионов — тогда нам пришлось вспотеть до нитки. Били они нас нашими же козырями: вытянули на свет божий ваш раздел из генплана освоения лесов Карелии, где вы с Козловым рассчитали, сколько можно рубить при осуществлении всего комплекса лесохозяйственных мероприятий...

— Но мы же, — перебил Евгений, — писали: только после осуществления...

— И они в точности так же, теми же словами. Только тут же добавляют: никто карел за руки не держит, осуществляйте в полном объеме... Кроме ваших расчетов, вытащили статью товарища Валентика.

«Товарищ Валентик у вас кем работает?» — спрашивают, хотя сами отлично знают.

«Работал председателем Госплана, а сейчас в Карельском филиале Академии наук».

«Следовательно, — заявляют, — кто-кто, а он положение дел с лесом в республике знает. Вот извольте: его статья в газете, где он доказывает, что у вас при определенных условиях можно рубить по семнадцать миллионов кубометров в год».

Спорили до изнеможения. Объявили перерыв. И тут подошел ко мне старый приятель, моя «московская палочка-выручалочка», как называл я его про себя несколько десятков лет. «Соглашайтесь, говорит, с мнением Анучина, иначе не уйти вам отсюда без семнадцати миллионов». Поспорили мы еще с часик и начали медленно сползать на позицию Анучина. Помогли авторитет и знания старого академика, подписали уже к концу рабочего дня протокол на двенадцать миллионов кубометров. А уже через неделю Карельский обком партии вошел в ЦК КПСС с ходатайством о снижении в республике заготовок леса до двенадцати миллионов кубометров и о мерах по интенсификации ведения лесного хозяйства.

По инициативе товарища Л. И. Брежнева в декабре того же года вышло постановление ЦК КПСС «Об упорядочении использования лесных ресурсов и улучшении ведения лесного хозяйства в Карельской АССР».

— И что же теперь получится, — как бы размышляя вслух, заговорил старший брат, — что будет в Карелии с лесом? Фактически расчетная лесосека около десяти миллионов, заготовлять будут двенадцать, а потребление только внутри республики вырастет до тринадцати миллионов кубометров. Это задачка...

— А я думаю, Женя, эту задачу решить можно. Крепко досталось в последние десятилетия всем, кто был связан с карельскими лесозаготовками. А заняты были не только мы — работала и жила этим вся партийная организация республики. Если и дальше будет проявлено такое же упорство в работе — будет жить карельский лес! И перерыва в лесопользовании можно не допустить.

— Под такие громкие слова, Сережа, — задумчиво проговорил старший, — нужны большие дела. Лес шуток не любит.

— Обязательно, Женюшка. Разве решение ЦК КПСС не обязывает заняться этими большими делами? Многое уже делается. Объем заготовок леса по главному пользованию уже сокращен до двенадцати миллионов кубов. Это — главное! В лесном хозяйстве принимаются меры по увеличению производительности лесов: создан трест лесной мелиорации, организована база по охране лесов от пожаров...

Младший минутку помолчал, словно что-то обдумывая, потом продолжил:

— Леспромхозы, я считаю, должны немедленно заняться, кроме рубок главного пользования, прочими рубками. Это даст дополнительно больше миллиона кубометров товарной древесины, а главное — резко увеличит производительность наших лесов. И надо ежегодно подготавливать лесфонд для прочих рубок. Это огромная работа, требующая колоссальных трудовых затрат. Но без клеймения каждого дерева, подлежащего рубке по разряду «прочих», не будет и самих рубок.

Работникам лесного хозяйства нужно крепко помочь. Помочь механизмами для ухода за лесными культурами на осушенных болотах, средствами и материалами для строительства огромного количества питомников — выращивать саженцы под пленкой, выделять им удобрения, как в сельском хозяйстве. Наш филиал Академии наук с его Институтом леса должен, наконец, повернуться лицом к нуждам лесного хозяйства. Нужны не отвлеченные рекомендации, а повседневная научная помощь, научное руководство предприятиями лесного хозяйства.

Ковалев замолчал, внимательно посмотрел на брата, взял бутылку и налил по целой рюмке.

— Так давай же за то, — с некоторой торжественностью проговорил он, — чтобы не скудели наши леса, чтобы карельские фабрики и заводы никогда не знали нужды в лесном сырье, чтобы вечнозеленый ковер хвойных лесов радовал, как и в былые времена, каждого, кто любит природу, ценит красоту. Чтобы наши леса и впредь оставались кормильцем, поильцем и защитником человека.

Они встали, чокнулись и стоя выпили до дна, отмахнувшись в эту минуту от стенокардии и инфарктов.

Вячеслав Константинович Королев

В ЛЕСАХ КАРЕЛИИ

Повесть

Петрозаводск

Издательство "Карелия"

1983