В мире сновидений

Глава 8 ПОДВОДНОЕ ЦАРСТВО

Еще через неделю мы разбираем Джорджа. Джордж сразу сказал, что хочет обсудить свой сон, и добавил, что сон не выходит у него из головы, все время вертится в памяти и он ничего с этим не может поделать.

С Джорджем что-то происходит, обычно спокойный, сегодня он возбужден, голос выдает напряжение, словно что-то и просится из души, требует выражения и воплощения. Он говорит, что хочет поработать со сном, но ни в его голосе, ни в его позе этого желания не чувствуется.

Джордж работает в Массачусетском технологическом институте, типичный ученый: бородка, губы, его глаза явно знакомы с микроскопом, руки — с клавиатурой персонального компьютера. Но сейчас его глаза горят, и он очень напряжен.

Я прошу его почувствовать свой сон «изнутри» — в этом нет необходимости, так он уже в нём. Его голос дрожит. Не знаю, объясняется ли это содержанием сна или группой.

Но я прошу почувствовать, что происходит у вас внутри. Одна женщина отвечает: «Голова гудит, коленки трясутся, ступни саднят, будто я очень долго стояла. Но в то же мне хочется подпрыгнуть, как будто подо мной трамплин». Прослушав сон, она пожаловалась, что у нее болят мочки ушей, ей также показалось, будто что-то неладно с ее спиной. Мне трудно объяснить причину этим симптомам. Конечно, я могу их как-нибудь объяснить, но суть дела не в этом. Главное, что глубокое самонаблюдение пробуждает иррациональные способности нашего сознания.

Итак, Джордж начинает рассказ:

«Я вижу чашу из нержавеющей стали, наполненную водой. В ней сидит кролик, я пытаюсь рассмотреть его получше, но он ныряет в воду. Я начинаю беспокоиться, жив ли он. Но, заглянув в чашу, понимаю, что вода — это его нормальная среда обитания».

Я обвожу всех взглядом и замечаю, что сон рассмешил Фрэнсиса, он еле сдерживается. Все молчат, и я смотрю на Фрэнсиса, который уже просто покатывается со смеху. Наконец, он объясняет, что вспомнил фокус с кроликом и представил, как иллюзионист извлекает из цилиндра мокрого кролика. Фрэнсис, профессиональный актер, изображает изумление и озадаченность на лице иллюзиониста, который держит за уши кролика, а с того льет ручьем вода. Мы дружно рассмеялись, напряжение как рукой сняло. Другие слушатели признались, что им пришло в голову что-то в этом духе.

Джордж смеется вместе с нами, но затем делает замечание, что как ни странно кролик-то был сухим. И вытащи он его из воды, с него не упало ни капли. Даже мех на голове кролика показался Джорджу довольно пушистым, кстати, и под водой. Я делаю вывод, что мы столкнулись не с обычным, а с настоящим сновидческим кроликом. «Да — соглашается Джордж, — потому-то он меня так и поразил. Представьте себе, кролик, который живет в воде и притом не мокнет. Совсем как земноводный»

Тогда я кратко разъясняю ошибочность натуралистических представлений, что мир сновидений и физический мир нашего бодрствующего сознания сходны или должны быть таковыми. Например, раз по этим представлениям кролик обитает на суше, значит, в подводном кролике мы усматриваем что-то неестественное, рыбье-лягушачье. Или если во сне мимо нас ковыляет собака с гноящимися ранами на лапах, нам кажется, что это не к добру, собаку надо лечить. Сновидческий образ, между тем, означает, что хромоте приходит конец, она вот-вот исчезнет. Если нам снится летящая птица без крыльев, отсюда не следует, что ей кто-то подрезал крылья. Может, она всегда летает без крыльев, вот такая оригинальная птичка. Иными словами, образ сновидения нельзя укладывать в прокрустово ложе наших натуралистических воззрений. В нефизическом мире сновидений встречаются разные диковинные звери, которые живут своей диковинной жизнью. И пусть не удивляется Джордж, что его кролик прекрасно себя чувствует под водой и не мокнет, — это подводный кролик

Делая свое отступление, я замечаю в голосе панические нотки: ума не приложу, как подступиться ко сну Джорджа. Вообще- то я никогда не знаю, с чего начать, в голову не приходит ни одной спасительной мысли. Меня охватывает бессилие, полное бессилие перед непроницаемостью сновидения. Мое рациональное сознание начинает понимать свою ограниченность и отступает, приходит черед моих интуитивных, более глубоких способностей. Как я уже не раз отмечал, беспомощность в начале работы над сном вполне естественна, это чувство знакомо многим моим коллегам. Оно неотделимо от работы над сновидениями. Но на этот раз явный перебор, в довершение всего мною овладевает паника, меня вот-вот вышвырнет из этого сна, словно катапультой. «Я зашел в тупик с этим сном, — признаюсь я вслух, — никак к нему не подступиться, прямо какая-то сталь-нержавейка».

В последней фразе я позаимствовал слово из сна Джорджа. Я хотел выразить внутреннее сопротивление, которое вызывает во мне сон, и включить свое метафорическое мышление. Способность угадывать переносные значения за конкретными образами сновидения составляет неотъемлемую часть работы над снами.

Дженни спрашивает Джорджа, может ли он прикоснуться к чаше, и при этом делает жест рукой, как бы отстраняя что-то. Я прошу ее повторить движение, и действительно, она словно отталкивает от себя какой-то предмет. Я советую ей обращать внимание на подобные жесты, потому что они отражают внутреннее сопротивление нашего сознания. Ясно, что другие слушатели тоже почувствовали какое-то сопротивление, а Дженни выразила его безотчетным жестом. Я снова повторяю, что испытываю чувство бессилия перед сном и понятия не имею, с чего начать. Конечно, не стоит воспринимать это чувство буквально, иначе вы в одночасье оставите ваши занятия со сновидениями. Чувство безнадежности навевается сном, его внутренней атмосферой.

«Что будет, если ты вытащишь кролика из воды?» — спрашивает кто-то.

«Думаю, что образ изменится, — после некоторого раздумья отвечает сновидец, — кролик превратится в морскую анемону». Послышалось шарканье стульев, группа насторожилась. И понятно, гораздо проще сосредоточиться на фантазии, которая уведет нас от самого сновидения, чем на образах сна. Трое слушателей выражают желание узнать, что такое морская анемона, и Джордж уже готов пуститься в объяснения. Но я прерываю его замечанием, что все мы, разумеется, рады уйти от неудобного кролика в стальной чаше, но мне кажется более важным сначала, наоборот, приблизиться к нему, а уже потом идти по пути образных ассоциаций. Стремление перейти к постороннему (пусть и смежному) образу подтверждает сильное сопротивление, которое вызывает сон.

Мы решаем, как лучше проникнуть в образ, с чего начать работу: с кролика, чаши или воды? Или искать ассоциации, дать расширение образа? Разгорается бурный спор между сторонниками чаши и приверженцами кролика. Я в нем не участвую и отмечаю про себя, что атмосфера становится очень рассудочной. И все же я не вмешиваюсь, чтобы не мешать оживленной дискуссии.

«Постойте, — говорит Джордж. — Чаша пустеет, вода постепенно уходит, и кролик начинает беспокоиться». Я воспринимаю его слова знак, что пора кончать с сухой, рассудочной атмосферой. Но как? Тут Джордж вытягивает вперед руку.

«Чего ты хочешь?» — спрашиваю его я.

Он в изумлении смотрит на свою руку, он даже не заметил своего жеста.

«Погладить, Хочу погладить кролика, — объясняет сновидец. — Ему страшно». Теперь я знаю, что предпринять. Нам надо медленно, но верно, но верно подбираться к кролику, Джордж должен коснуться его рукой. Ну что ж, за дело.

Одна слушательница делает запоздалое замечание, оказывается, сон напомнил ей «Алису в стране чудес», в нем есть что-то сказочное. Я начинаю обострять восприятие, чтобы мы вернулись к образу, не спровоцировав внутреннего сопротивления.

— Сначала давайте осмотримся. Где находится чаша, в комнате или под открытым небом?

— В комнате, — твердо отвечает Джордж. Значит, он возвращается в сновидение и начинает непосредственно наблюдать за чашей и кроликом.

— Ты не видишь землю? Или там пол?

— Я вижу на чаше солнечный луч. Пол мне видно не очень хорошо, вроде бы деревянный…

— Ты это видишь? Или ты так думаешь? — настаиваю я.

— Мне так кажется.

— Не надо гадать! — Догадки только затуманивают образ, а нам необходимо добиться четкой картины.

— Где ты стоишь? Или ты лежишь, а может быть, сидишь?

— Я стою в метре от чаши, смотрю на нее сверху.

— Опиши ее.

— Около метра в диаметре, полметра глубиной. Вода доходит почти до краев. Дно плоское, стенки изгибаются. Немного напоминает таз. По краю чаши ободок. Она серебристо-металлического цвета. Я сказал, что это нержавеющая сталь, но теперь не уверен. Может, и серебро. Серебристый металл с голубоватым оттенком, но не отполированный. Поверхность не гладкая, зернистая, но отражает свет.

Какая точность наблюдений, вот что значит ученый.

— Что еще, какой она тебе кажется?

— Немного холодноватой, — говорит он после небольшой паузы.

Я вижу, как Дженни наклоняется вперед: «Мне кажется, ее можно немного погреть в руках». И сводит руки, показывает, что берет чашу в руки. Хотя глаза Джорджа закрыты, он улыбается ответ, он с этим согласен.

— Чаша напоминает отражение луны в озере, — добавляет Джордж. В том озере в Южной Америке, на котором он провел свой отпуск, посвятив его подводной охоте.

Сейчас можно уйти в сторону, отдаться свободным ассоциациям, спрашивать. Мы сможем проникнуть в самые сокровенные воспоминания и образы того отпуска и от них через цепь более далеких ассоциаций — в переживания сновидца, испытанные им в разное время. Но затем придется снова возвращаться к образам сна, пока мы совсем не заплутали в далеких сферах.

— Давайте вернемся к чаше, — предлагаю я. Джордж соглашается и продолжает:

— Во-первых, в ней что-то… Ну, она как- то связана с медициной, с больницей…

— Больница, больные, болезни, боль, — думаю я про себя.

— Чаша, полная боли. Чаша терпения

— Но она может легко изменить форму, например превратиться в серебряный потир. — Упоминание священного серебра потира вызывает обостренное внимание слушателей. Религиозный образ! Все чувствуют его красоту. Потир означает евхаристическую чашу, связь с таинством. Ну это уж слишком, так можно, впасть в экстаз.

— Действительно ли она превращается в потир или это твое предположение?

— Мне кажется, что она превратится в потир, если я до нее дотронусь

— Тогда давай, — говорю я небрежно, чтобы не вызывать сопротивления образа.

— Ну что, она меняется?

— Немного. Но не так, как я думал. Теперь он на месте, он держит чашу в руках, как и Дженни.

— Ты держишь чашу в руках? — спрашиваю я, чтобы закрепить образ.

Он кивает головой, внимательно наблюдая за собой с чашей в руках.

— Ну и как она?

— Тяжелая и живая, — быстро отвечает сновидец.

— Живая? Откуда исходит это качество? От чаши, воды или кролика? Или от образа в целом?

— Нет, — твердо говорит Джордж. — Живая, потому, что я держу ее в руках.

Теперь связь между сновидцем и образом укрепилась, можно сделать шаг в сторону

— Что это за чувство? — следует мой вопрос. — Хотя можешь и не говорить, — добавляю я. — Ты что-то вспомнил? Он кивает, как в трансе, и продолжает:

— Образ сильно меняется

— Эмоциональное переживание? Он энергично трясет головой. Я объясняю слушателям, что хорошо бы разобраться с этим воспоминанием и всеми вытекающими ассоциациями, но во время лечебного сеанса.

Я прошу Джорджа сосредоточиться на эмоциональной атмосфере воспоминания, которое остается неизвестным для нас. Даю ему на это минуту, затем спрашиваю:

— Как теперь выглядит чаша?

— Вода стала светлее, переливается как живая. Мне очень нравится.

— Потрогай ее. Теплая?

— Почти как моя рука. Температура тела. — В его голосе звучит вопрос, словно он ждет от меня объяснения.

— Какая вода? Морская или водопроводная?

— Очень упругая, у нее сильное поверхностное натяжение, — с удивлением замечает он. Искреннее удивление сновидца выдает, что его субъективное представление совсем не совпадает с объективной реальностью образа, в который он входит. Образ отвоевывает все большую независимость.

— Я могу опустить в воду руку, но…

— Подожди, — останавливаю его я. — Можешь подробнее описать, как рука входит в воду? Джордж слушается меня:

— Это нелегко, но я попробую. Поверхность воды словно заряжена электричеством. Чтобы всунуть руку в воду, я как бы должен одновременно давить на собственное сердце.

Внутреннее сопротивление отразилось в образе высокого поверхностного натяжения воды, которое трудно преодолеть.

— Что происходит, когда ты так давишь на свое сердце?

— Появляется теплота. Вода теплеет.

— Ты можешь на мгновение сосредоточиться на сердце?

— У него уходит на это несколько секунд. «Мое сердце переполняет, страстное желание», — говорит Джордж. Говорит буднично, без аффектации и прибавляет.: «Страстное желание опустить руку в воду».

— Тебе знакомо это страстное желание? — спрашиваю я осторожно

— Да. — В его памяти возникает какой-то образ.

— А ты можешь снова ощутить эмоциональную атмосферу этого образа? Его плечи напрягаются, он говорит: «Сейчас я испытываю почти боль. Все… весь образ потяжелел». Образ стал значительно тяжелее, потяжелел, я осматриваюсь, комната словно наэлектризовалась от напряжения.

— Твоя рука по-прежнему в воде?

— Да… или нет. Я держал руку в воде, пока ты мне об этом не напомнил. И тогда она как бы сама собой вышла из воды.

Я слышу вздох облегчения и смех. Напряжение в комнате спало.

— Как только ты подумал об этом, ты вынул руку из воды, — размышляю я вслух. — Точно также чаша опустела, когда мы о ней рассудочно толковали. Но я хочу спросить другое — это вопрос всем — кто-нибудь почувствовал потерю глубины образа, когда Джордж вынул руку из воды? — Две трети слушателей сразу соглашаются, остальные тоже не отрицают, что у них есть такое ощущение.

— Работа снами, — говорю я, — напоминает погружение на глубину. На глубинах вы чувствуете давление. Так же и в работе снами вы можете определить глубину по изменению. давления.

Вода стала значительно холоднее после того, как я вытащил из нее руку, — сообщает Джордж. Я не хочу копаться сейчас в причинах этого охлаждения и просто повторяю: «Холоднее, чем раньше. Но ты об этом уже не думаешь, и тебе тепло, ты внутри образа».

Сейчас возможны различные отступления (например, «Тебе вспоминаются такие моменты охлаждения?»), но я хочу добраться до кролика. Он все больше меня притягивает, манит к себе. Нужно воспользоваться этим притяжением образа, я раздумываю, как.

— Как ты думаешь, можем ли мы опять вернуться к образу? — осторожно спрашиваю я Джорджа, он кивает в ответ. Мы начинаем все заново, сосредотачиваемся на чаше, но я сразу понимаю, как много мы потеряли. Мое внимание легко отвлекается, я потерял связь с образом. Поэтому я решаю повторить все сначала. Медленное повторение направлено на то, чтобы выйти на прежнюю глубину.

— А как сейчас выглядит чаша?

— Она побелела. Немного напоминает фарфоровую. Да, теперь это фарфоровая чаша на пьедестале.

— Итак, — размышляю я вслух, — чаша вознесена на пьедестал, возвышена.

Вводя игру слов, я выделяю метафорическое качество образа, своего рода толкование. Более подробное толкование становится излишним. Возвышение чаши, ее преображение вытекает из таких слов, «вознесена, возвышена».

— Где ты стоишь?

— Перед чашей. Она на уровне груди.

— На уровне сердца? Он кивает головой.

Я отмечаю в уме, что чаша прошла стадию альбедо, отбеливания. Она уже сияет, как белоснежный фарфор. Осмысление оказало свое влияние на этот образ.

— Чаша пуста? — Нет, в ней по-прежнему сидит кролик, он двигается вводе.

— Как он выглядит? — Серовато-бурый с белым. У него длинные уши, носик подергивается, подвижный. Он скачет там, под водой. Такие мелкие прыжочки, по-кроличьи.

— А какая вода?

— После твоих слов она слегка потемнела, затем посветлела… Похожа на водопроводную, но с голубоватым оттенком. Мы опять вышли на прежнюю глубину, хотя то и дело выталкивается на поверхность. Я замечаю уличный шум, чего не было прежде. До глубины я даже не замечал сирен полицейских и скорой помощи. Достигнутое состояние неустойчиво, я хочу закрепить его, приблизившись к кролику

— Подойди ближе к кролику.

— Уже подошел

— И что происходит?

— Все по-иному. Теперь я вижу поверхность воды целиком. Но теперь я больше ощущаю это мозгом.

Произошло то, чего я боялся. Мы натолкнулись на сопротивление образа, которое может легко выбросить нас на поверхность.

— Пожалуй, — подтверждаю я. — Я это тоже почувствовал. А что происходит в твоем сердце?

Джордж некоторое время молчит, затем произносит:

— То же страстное желание, но смутное.

— Углубись в него, дай ему вырасти. Он не отвечает, но его пальцы делают бессознательное хватательное движение.

— Твои руки тянутся к чаше?

— Я просто хочу дотронуться до воды. Но я чувствую сильное сопротивление.

Сновидец почувствовал сопротивление. Значит, он больше не считает его своим, или по крайней мере не в такой степени, как раньше. Если вы отождествляете себя с чем-нибудь, то вас как бы обволакивает всепроникающая атмосфера, она всюду и вы ее просто не замечаете. Мы достигли прежней глубины.

— В чем проявляется сопротивление?

— Становится тяжело на сердце.

Я набираюсь решимости и задаю вопрос:

— Что происходит с кроликом, когда ты опускаешь руку в воду?

— Он пугается. Он вдруг увеличивается, потом уменьшается до нормальных размеров.

Любопытно, замечаю я про себя, что кролик увеличивается в размерах, когда напуган. По-моему, это связано с сердцем.

— А что твое сердце?

— Оно сильно бьется.

Я испытываю тревогу как бы в предчувствии чего-то и интересуюсь:

— Тебе не страшно?

— Еще как!

— Твоя рука рядом с кроликом?

— Да, я уже прикоснулся к нему.

— Что ты чувствуешь?

— Сердце бешено колотится. Мне страшно. Вот-вот что-то должно произойти.

— А что делает кролик?

— Он поджал уши. Будто разрешает себя погладить.

— И ты его гладишь?

— Нет, далеко, неудобно, надо тянуться.

— Он вне твоей досягаемости?

— Да. Руку словно приходится подталкивать. Что-то важное рождается в эту минуту, думаю я, и на сердце начинает давить.

— Ты помогаешь руке сердцем?

— Да. Именно так. Мне приходится опять давить себе на сердце, приложить все силы. Лишь тогда я могу дотянуться до кролика самыми кончиками пальцев.

— Что ты чувствуешь?

— Мягкий и пушистый мех.

— А что кролик?

— Уже не боится.

— А как твое сердце?

— Спокойнее. Мне легче. Кролик теперь как ручной. Я ощущаю каждый бугорок на его голове. Треплю его за уши. Совсем ручной, как щенок. Он задумчиво прибавляет:

— Как будто я знал его когда-то, вот так ласкал…

— Когда?

— Кажется, в раннем детстве, совсем маленьким. В других обстоятельствах следовало поближе познакомиться с образами раннего детства. Они тесно связаны с кроликом. Сердце как у ребенка.

Мы даем Джорджу некоторое время на общение с образами из раннего детства.

— Что ты чувствуешь, вспоминая?

— Мне и радостно, и страшно.

— Ну и вспоминай сколько хочешь. Я осматриваюсь, будильник вот-вот прозвонит и оповестит о конце занятия. Все сидят с закрытыми глазами, каждый наедине со своими детскими воспоминаниями о домашних любимцах.

Все. Занятие подходит к концу, я чувствую усталость. Еще несколько минут, и все очнутся.

— Теперь давайте потихоньку оставим кролика, — говорю я почти шепотом

— Что ты чувствуешь при. этом? — я обращаюсь к сновидцу

— Когда я перестал его гладить, я почувствовал, что теряю часть самого себя, ту часть, которая живет глубоко во мне.

— Как выглядит теперь вода?

— Как зеркало.

— Вот и смотрись в него

В процессе альбедо родилась способность рефлексии, связанная тесно с волшебным миром детства. Мы обрели сердце ребенка.

— Теперь пора возвращаться в комнату, — говорю я с сожалением. Мертвая тишина. Все. Всем спасибо, — завершаю я занятие, убирая будильник в дипломат.

— Это просто чудо, — благодарит Джордж и смотрит, на нас так, как будто вернулся из другого мира.

Я подхожу к нему и пожимаю его руку. Мы тепло прощаемся.