В поисках сокровищ Бонапарта. Русские клады французского императора

Обозы вице-короля

Перед отступлением из Москвы в 4-м корпусе вице-короля по ведомости от 10 октября 1812 г. имелось в наличии: 23 963 человека, кавалерии 1661 человек, 92 орудия и 450 армейских повозок.

16 октября 1812 г. Роберт Вильсон в письме лорду Каткарту писал следующее:

"Сегодня поутру получено донесение от одного казачьего офицера с Можайской дороги, что (он) заметил конвой из 350 фур, в препровождении 4-х кавалерийских полков и двух батальонов. Он с 300 казаками напал ночью на их лагерь, и так перепортил все упряжки их повозок, что они не могли ехать далее, а потом дал знать генералу Дорохову, который взял Верею, и поэтому можно надеяться, что сей обоз, отправленный сперва в Саксонию, а после во Францию с разными драгоценными вещами, которые награбил Бонапарт, будут возвращены".

Из этого письма мы узнаем о существовании крупного обоза в 350 (как минимум) телег с награбленными в Москве сокровищами. Остановимся на этом факте поподробнее. Как мы уже упоминали, основная масса войск Наполеона выдвинулась из Москвы 19 октября 1812 года, и очень интересно, что уже за три дня до этой даты даже англичане имеют точные сведения о продвижении очень крупного и хорошо охраняемого обоза. Причем, что удивительно, сведения о нем приходят из мест весьма от Москвы удаленных. Громадная колонна отягощенных добычей оккупантов уже вышагивает где-то за сто километров от Москвы! Следовательно, она выступила уже как минимум три дня назад. Уж не 13-го ли?

Можно по-всякому относиться к всевозможным приметам и предрассудкам, но для Евгения Богарне и его столь секретно выступившего обоза цифра 13 оказалась роковой. Он рассчитывал оторваться от основных сил русских войск и без особых помех достигнуть Смоленска еще до наступления холодов. В дальнейшем, видимо, планировалось укрепить охрану обоза польской кавалерией и ускоренным маршем за три недели добраться до Саксонии. Но не тут то было.

Капитан Сеславин, уже некоторое время "партизанивший" в районе современного поселка Голицыно, получил донесение, что генерал Орнани с 4-я полками кавалерии, из которых 2 полка были французские, и двумя батальонами пехоты с 8-ю орудиями сопровождает обоз в 300 фургонов по дороге из местечка Вяземы к Боровской дороге, с намерением идти на Верею, и далее в Смоленск…

Капитан правильно рассчитал свой маневр. Он со своими 300 казаками обогнал вражескую колонну и притаился в лесу, ожидая удобного момента для нападения. Он пропустил пехоту и кавалерию (поскольку силы были явно неравны) и напал на обоз и артиллерию на марше. Ясное дело, что ни те, ни другие активного сопротивления оказать без подготовки не могли, и казаки развернулись по полной программе. Французы потеряли генерала, полковника и до 300 солдат. Сеславин же потерял до 40 человек убитыми и 45 лошадей, после чего отошел к деревне Слизнево.

Обоз же, устранив нанесенный налетом урон, 17 октября двинулся по Боровской дороге к селу Быкасову, до которого было около 12 верст. Из Быкасово обоз должен был идти на Фоминское и далее на Верею, до которой было около 30 верст. Но именно в это время Верея была занята войсками генерала Дорохова. Поэтому обоз дальше окрестностей Фоминского не продвинулся. 21 октября туда же прибыла 14-я дивизия генерала Брусье. 22 октября к ним присоединились две дивизии "старой" гвардии. Соответственно пожаловал и сам Наполеон, крайне раздосадованный тем обстоятельством, что его пасынок не успел прошмыгнуть в Смоленск.

23 октября вице-король миновал Боровск и расположился в его окрестностях. Там встали три дивизии: 14-я Брусьс, 15-я графа Пино и дивизия гвардии. А 13-я пехотная дивизия Дельзона направилась к Малоярославцу в качестве авангарда. Представляется, что этот головной обоз, порученный Наполеоном Евгению Богарне, простоял в окрестностях Боровска до 25-го, до получения приказа от императора отступать на старую Смоленскую дорогу…

Лейтенант де Лотье, служивший в штабе итальянской гвардии, в своем дневнике пишет, что приказ об отступлении на Можайск был отдан в 10 часов вечера 25 октября. Той же ночью главный штаб вице-короля должен был достичь села Уваровское, что находится в 4-х верстах от Боровска. Таким образом, несомненно, что этот обоз существовал реально, и Наполеон не без умысла старался продвинуть его как можно быстрее вперед, поручив заботам Богарне. Надо полагать, ценности он в нем отправил уникальнейшие. 350 повозок! Минимум 120 тонн уникальных произведений искусства, антиквариата, слитков серебра и золота. По современной стоимости на миллиард долларов, не меньше. Ужас, как интересно узнать, куда же делся этот славный обоз? Ведь он не доехал ни до Франции, да и обратно в Москву тоже не возвратился.

О том, что отправка этого транспорта была обставлена с большой секретностью, де Лотье тоже сообщает:

"Лошади императора отправились (13 октября) вечером по неизвестному направлению. Все повозки нагружены съестными припасами. Генерал Барелли, адъютант неаполитанского короля, возвратился вчера с секретными приказаниями императора".

15 октября обоз, который мы для удобства назовем "Третий золотой", специально двигался по наименее разоренной дороге. Вот потому-то он и свернул на Боровск. Но непредвиденное нападение у деревни Кутасово и овладение Дороховым Вереей спутало все глубоко законспирированные планы.

Записи де Лотье от 20 октября, сделанные в Фоминском:

"Смелость казацких отрядов невероятная. Они устроили засаду в лесу, невдалеке от того места, где мы провели ночь, и поджидают, когда уйдут последние солдаты, чтобы напасть на изолированные группы, на отставших, или на повозки, которые не могли идти непосредственно за войсками".

Надо думать, что после того ночного налета французы усилили бдительность и укрепили охрану. Начали спешно стягивать дополнительные войска, призванные оградить ценности от каких-либо атак. Видя такое наращивание противостоящей группировки, забеспокоился и генерал Дорохов. Он оттянул назад свою кавалерию, невольным образом освободив войскам противника дорогу на Можайск. После получения приказа на отход, это оказалось для французов и их союзников, весьма кстати. Первым тронулся с места длительной стоянки 4-й корпус.

Значит, мы можем констатировать, что Наполеон все еще тешит себя надеждой на то, что его Богарне удастся оторваться от назойливых русских и без потерь добраться до Смоленска. Вот как описывает этот переход некий Лабом, служивший при штабе вице-короля:

"По дороге от Малоярославца до Уваровского мы увидели, к чему привела нас печальная и памятная победа в Малоярославце. Кругом попадались только покинутые муниционные повозки (от слова амуниция), так как не было лошадей, чтобы их везти. Виднелись остатки телег и фургонов, сожженных по той же причине. Тот, кто вез с собой добычу из Москвы, дрожал за свои богатства. Проходя ночью село Уваровское, увидели все село в огне. Нам сказали, что был отдан приказ, сжигать все находившееся на нашей дороге. Мы миновали Боровск, оставшийся от нас справа и сделавшийся так же жертвой пламени, и направились к реке Протве с надеждой отыскать брод для переправы артиллерии. Мы нашли таковой выше города и, хотя он был очень неудобен, но все наши войска должны были пройти через него. Много повозок застряло в реке, и так загородили проход, что пришлось искать нового брода. Я узнал, что Боровский мост еще существует, благодаря чему получилось большое облегчение при переправе по нему багажа армии".

Хотя и с большими трудностями, но к вечеру 27 октября драгоценные обозы вице-короля достигли деревушки Алферове, что в шести верстах от Боровска. Переход этот и ночевка уже как бы начали приготавливать французов к их незавидной участи.

"Помещение, в котором расположился сам вице-король, было так ужасно, что можно пожалеть судьбу несчастных крестьян, принужденных в нем жить. Ко всем недостаткам, ко всем несчастиям, недостаток в пище еще увеличивал наши мучения. К тому же в эту ночь сильно похолодало и те, кто ночевал под открытым небом, сильно страдали. Провизия, взятая из Москвы, подходила к концу. Лошади так же страдали. Скверная солома, снятая с крыш домов, была их единственной пищей. Лошади изнемогали от усталости, и их смертность была так велика, что артиллерии приходилось бросать свои повозки. И с каждым днем все чаще и чаще приходилось слышать грохот от разрывов зарядных ящиков".

"В Верее первый раз взорвались фуры (с бомбами), в Колоцком монастыре первый раз разбили и бросили пушки. Каждый день приходится что-то бросать, чтобы спасти хоть часть артиллерии".

Эти строки написал Цезарь де Лотье, офицер штаба итальянской гвардии. Что ж, он был весьма объективен. Шел всего третий день отступления от Малоярославца, а он уже понял, что впереди их ждут куда как более значительные трудности. Но артиллерию и трофеи 4-й корпус все еще тащил за собой, невзирая на бескормицу и падеж лошадей.

29 октября. Корпус миновал городок Борисов и вступил на Смоленскую дорогу.

30 октября. Вице-король прошел мимо Колоцкого монастыря (вестфальцы маршала Даву уже покинули его стены). В монастыре нашлись еще около тысячи раненых, о которых сказали, что они не способны перенести дорогу. Вице-король старался спасти кое-кого из них.

31 октября. Тяжелый обоз вице-короля ночевал в Гжатске. За последние два дня отступления в виду казаков Платова французы взорвали 100 зарядных ящиков и столько же оставили на дороге. На дороге до Гжатска бросили до 800 кирас (кавалерийские защитные доспехи, прикрывавшие грудь и спину) и до 500 павших лошадей.

1 ноября. Обозы и часть артиллерии 4-го корпуса находятся в селении Царево-Займище. После полудня колонна была атакована казаками, разграбившими несколько фургонов.

Д. Бутурлин в "Истории нашествия императора Наполеона на Россию" пишет:

"1 ноября к вечеру, у города Гжати, неприятель поставил на высоте сильные пехотные колонны, выслал стрелков своих в леса по обе стороны от дороги, а фронт прикрыл батареями. 8 орудий донской артиллерии, под командой полковника Кайсарова действовали с таким успехом, а пущенные им лесами, в обход, егеря 20-го полка, равно как и казачьи бригады с их орудиями, столь сильно напали на оба фланга неприятеля, что он после двухчасового сражения был принужден поспешно отступить. Генерал Платов посадил егерей на коней и теснил неприятеля всю ночь, так, что Платов сверх своего желания надвинулся на корпус маршала Даву, впереди его следовавшего. Полковник Кайсаров настиг неприятеля у Царева-Займища".

В той знаменательной атаке на часть обоза и прикрывающую его батарею участвовали всего 60 егерей. Если бы не густой туман, они были бы перебиты все до одного, но у страха глаза велики и французы бежали, потеряв одну пушку и несколько возов "с большим богатством".

О большом богатстве можно было говорить только в том случае, если в повозках действительно находились драгоценности, а не провиант или носильные вещи. Но, разумеется, отбиты пока еще были сущие крохи. Да и что значит одна пушка и десяток фургонов, по сравнению с тем, что еще имелось в распоряжении Е. Богарне.

Цезарь де Лотье так описывал данное происшествие:

"1 ноября. Вскоре после полудня, когда багаж итальянской армии проходил по узкой дороге, находящейся близ Царева-Займища, в недалеком расстоянии, влево от дороги появился неприятельский авангард. Затем стала приближаться сотня казаков, чтобы завладеть обозами. Нельзя было выбрать более удачного момента. Масса отставших солдат, служащих женщин и раненых шли вперемешку около повозок; тут были также пушки, лошади, которых вели под уздцы, фуры, все это двигалось так, как будто было в полной безопасности.

Повозки, служители, маркитанты пустились в бегство по полю, в направлении уже прошедших колонн, толкая друг друга, падая и увлекая за собой несчастных раненых, которых они перевозили. Самые храбрые из них сдвинули свои повозки и засели в них, решившись защищаться в ожидании помощи, и хорошо поступили, так как генерал Галимберти, командующий дивизией Пино, быстро повернул второй батальон легкой кавалерии, построенный в каре. Он быстро приблизился к нам. При виде их казаки и вся неприятельская кавалерия быстро ретировались, успевши только ранить кое-кого из новичков и разграбить несколько фургонов.

К вечеру (1 ноября), мы, королевская гвардия, останавливаемся в лесу, близ Беличева".

Кстати сказать, донесение о нападении казаков и разграблении ими части "московских трофеев" Наполеон получил только утром 3 ноября, находясь уже в Семлево. А русские войска сосредоточились у Гжатска. Там был и Платов и примкнувший к нему генерал-майор Паскевич с 26-й пехотной дивизии.

Утром 2 ноября наши войска, двинувшиеся вслед за французами, на плотине возле Царева-Займища видели следующую картину: во многих местах встречались орудия, зарядные фуры и повозки, оставленные в грязи (морозов еще не было и вязкая, тысячекратно перетоптанная грязь простиралась до самого горизонта), либо сброшенные с насыпи, чтобы очистить дорогу войскам.

При следовании от Можайска к Вязьме Наполеон отдал приказ, чтобы армия не оставляла за собой никакого обоза, но поскольку увезти все добро без лошадей было невозможно, то повозки сжигались или, если те были с боеприпасами, то взрывались. А погода портилась неумолимо.

Лейтенант де Лотье пишет:

"Федоровское. 2 ноября. Холод становится все сильнее, хотя погода продолжает быть ясной, и солнце не перестает еще греть. Все лошади приведены в одинаковую непригодность. Их впрягают по 12–15 в пушку (при норме 4–6). Малейший подъем является непреодолимым препятствием для несчастных животных. К этому надо прибавить еще многочисленные затруднения, с которыми нам еще приходится бороться: подмерзшие дороги, испорченные броды, разрушенные мосты, болота, гололедица, одним словом, препятствия, преодолеть которые не в силах истощенные люди и лошади. Каждый день приходится что-то бросать, чтобы спасти хоть часть артиллерии. С пренебрежением смотрят теперь на драгоценные камни и вещи, но кожи, или меха, которыми можно прикрываться, и пища, в каком бы то ни было виде, не имеет цены".

То же самое подтверждает и другой участник похода, пехотный офицер, капитан бригады Бонами золингенского полка Франсуа:

"К этому времени (2 ноября) положение армии было ужасно. Мои лошади еще везут кое-какие съестные припасы, но кормить их самих нечем, кроме как гнилыми листьями, добываемыми из-под снега. Лошади, столь пригодные для перевозки съестных припасов, от недостатка корма так ослабели, что требуется от 8 до 15 штук для перевозки одного орудия. Они питаются древесной корой или мхом и лишь изредка получают гнилую солому на стоянках армии. Неудивительно, что ежедневно гибнут тысячи лошадей. Приходится взрывать артиллерийские повозки (зарядные ящики), сжигать фургоны и заклепывать орудия, не имея возможности везти их дальше. Никто уже не помышляет о том, чтобы сохранить драгоценности, добытые на развалинах пылающей Москвы, каждый думает о том, чтобы не умереть с голоду".

Такая обстановка складывалась в первых числах ноября до Вяземского сражения. Но тем не менее никто из командиров высшего звена, в том числе и сам Наполеон, не считал необходимым принимать такие крайние меры, как уничтожение всего обоза с ценностями, для ускорения движения. Французская армия, миновав теснину у Царева-Займища, расположилась вдоль трассы следующим образом. Головная часть — вестфальский корпус и "молодая" гвардия с обозом, артиллерией, стадом скота стояла в 30 верстах от Вязьмы на реке Осьма у Протасова моста. "Старая" гвардия и часть резервной кавалерии — вместе с главной квартирой Наполеона, в селе Сем-лево. Вюртембергская дивизия стояла в деревне Юренево, в 12 верстах от Вязьмы. Корпус Нея занимал саму Вязьму.

Войска вице-короля, охраняющие драгоценный "Третий золотой" обоз, остановились в селе Федоровское. Корпус маршала Даву встал на отдых, не доходя Федоровского.

Ночь со 2 на 3 ноября была самая ужасная ночь из всех прочих. Предупрежденный о приближении неприятеля, Богарне отправил обозы ночью по направлению к Вязьме, до которой было 16 верст. Корпус Юзефа Понятовского шел впереди, предупреждая возможное нападение, а корпус Даву следовал позади, стараясь не отставать ни на шаг. В 8 утра они прошли деревню Максимово, отстоящую от Вязьмы на 12 верст. К полудню все 300 фургонов оказались в Вязьме. Несколько припозднившаяся с подъемом кавалерия Милорадовича вышла на высоты перед сельцом Максимовым. К этому времени и колонна вице-короля, и тем более Понятовского уже приближались к Вязьме. Но корпус Даву только-только выходил из Федоровского, а его авангард как раз поравнялся с селом Максимово (ныне Максимково).

Колонны русской кавалерии атаковали французов, завязался бой, который продолжался с переменным успехом до вечера. В 4 часа пополудни, когда начало смеркаться, Милорадович приказал атаковать неприятеля в самой Вязьме. В результате этой атаки маршал Ней отступил в деревню Лучинцово. Даву отступил к селу Княгинкино, а Богарне к Новоселкам. Но положение остается угрожающим. Ценности все еще находятся под угрозой, и ему надо скорее уносить ноги от этого опасного места. В час ночи 4 ноября вице-король поднимает войска на ноги. Ни люди, ни лошади не держатся на ногах, но… надо идти вперед, во что бы то ни стало.

"В половине второго ночи вице-король счел нужным, прикрываясь темнотой, сделать отступление и опередить немного русских. Мы идем ощупью по большой дороге, загроможденной повозками и артиллерией. Останавливаемся на каждом шагу. Многие страдают от холода еще больше, чем от голода".

А вокруг Вязьмы уже кружили конные сотни, батальоны и даже полки русских войск. Их командиры и атаманы уже вполне отработали тактику своих нападений и жаждали еще больших успехов. Утром 4-го числа следующий самым последним в общеармейском построении корпус Нея преследовался сразу несколькими конными соединениями русских. Казаки генерала Платова прочно оседлали главную дорогу, "партизан" Денис Давыдов перекрывал проселочные дороги, действуя из села Никольское, левее большой дороги, доставая своими отрядами до села Рыбки и даже до Славково. А граф Орлов-Денисов (еще один "партизан") обосновался в селе Покровском и опекал Станищево и Чоботово.

Вот какие сообщения высокородные "партизаны" слали Кутузову. Орлов-Денисов. Село Митино. 11 часов дня.

"2 ноября. Утром атаковал у Вязьмы. Взял одно орудие и канцелярию Наполеона и 40 повозок с багажом. Сейчас выступаю из Митино и иду на Юренев".

"3 ноября. Следуя к селу Покровскому, я предпринял движение к деревне Андриановой, сам же с отрядом следую к Станищеву, имея впереди село Чоботово. Денис Давыдов должен быть в селе Покровское".

"4 ноября. Дошел до деревни Колпита. 5 ноября делаю форсированный марш за Дорогобуж".

"5 ноября. Имея направление из деревни Колпита через село Волочек за Дорогобуж и переходя в близком расстоянии от гвардейского лагеря (французского) в селе Жатково (видимо, Жашково), заметил сильное движение обозов между гвардией и арьергардом".

В ночь с 3 на 4 ноября французская армия была расположена следующим образом. Корпус Жюно, "молодая" и "старая" гвардии, ночевавшие в Славково и окрестных деревушках: Емельяново и Васино, Наполеон и его главная квартира расположились в деревне Жашково, корпуса Понятовского, вице-короля и Даву двигались ночью по большой дороге к селу Семлево. Императорский обоз провел ночь в роскошном (даже и теперь) сосновом лесу на берегу огромного озера, образованного мельничной плотиной, выстроенной у Жашково на реке Костря.

Гвардейский лагерь, о котором упоминает в донесении Орлов-Денисов, был сильно укреплен, и, когда Денис Давыдов неосторожно приблизился к передовым аванпостам, по нему открыли огонь из орудий. Перестрелка (впрочем, без особых потерь с обеих сторон) продолжалась до вечера. Все же французы были еще сильны, и идти в лобовую атаку на изготовившиеся к стрельбе пушки было бы для него сущим самоубийством. Гораздо больше повезло в тот день Платову. Активно преследуя совершенно измотанного Нея, он захватил полторы тысячи человек, отставших и раненых, которых и привел в деревню Поляново.

К вечеру 4 ноября в построении колонн отступавших произошли следующие изменения. Корпус Жюно и "молодая" гвардия добрались до Дорогобужа. "Старая" гвардия растянулась между Жашково и Славково. Корпус вице-короля тащился в районе села Рыбки, а маршал Ней и Понятовский отбивались от Платова при Семлеве. А вот на следующий день, и об этом тоже упоминает Орлов-Денисов, началось активное подтягивание отставших обозов от Рыбок к деревеньке Жашково. Маршал Ней получает категорический приказ Наполеона: "Отступать как можно медленнее, чтобы спасти обоз!"

Решение, надо заметить, очень правильное и своевременное. Еще немного и партизаны вообще могли бы перекрыть движение. Тогда прощай, "Третий золотой", прощайте маршал Ней и любимый Богарне. Каких-либо иных вариантов выбраться из непроходимого леса обходными путями у отставших войск просто не было. Справа текла вязкая по берегам и уже ледяная Костря, а слева на дорогах разгуливал Денис Давыдов.

Только бросив все вооружение и золото, убегая по совершенно непроходимым лесам еще и можно было спасти свои жизни. Французы это понимали и торопились, хотя и награбленное добро бросать явно не хотели. А ведь на счету у отступавших были даже не дни, а уже часы! Напрасно писал императору Ней, что надо бы двигаться быстрее, иначе всех окружат под Смоленском или Оршей. Император сделал ставку на спасение золота. Полагаю, что ему в тот момент было вообще плевать на Нея. Богарне и обоз с огромными ценностями, так досадно застрявший в районе Рыбок, — вот что тревожило его душу.

И вот именно здесь и начинается самое интересное. Чтобы ускорить движение отставшего конвоя, требовалось послать ему на выручку лошадей. А где их взять? Их можно было только от чего-то отцепить, то есть попросту бросить весьма значительную часть ранее перевозимого ими груза.

Вот что в связи с этим пишет Довжень, адъютант штаба 1-го корпуса:

"Мы шли ночь 3-го и день 4-го ноября и вечером остановились в сосновом лесу, на берегу замерзшего озера неподалеку от имения Чаркова (Жашково), где уже два дня жил император".

Делаем вывод. Первый тонкий лед уже покрыл окрестные водоемы. Но ясно, что продвигаться по нему можно лишь пешком и пробовать утопить какие-либо тяжести на глубине водоемов, было совершенно невозможно. Кстати, вы помните один примечательный факт — именно в этот день было брошено большое количество пушек у Семлева перед Протасовым мостом. Стволы их не были найдены, но речь сейчас не об этом. Пушки на том этапе отступления бросались лишь самые тяжелые — гвардейские, 24-фунтовые. В упряжи каждой из них было не менее 12 лошадей. Итого только на этой операции было высвобождено не менее 500 лошадей! Почему же, зададимся мы вопросом, одну артиллерию французские канониры спасали, а другую гробили? Ответ прост. Спасали только ту артиллерию, которая была призвана охранять императорский обоз! А та артиллерия, что застряла в грязи еще до Протасова моста, уже никого прикрыть не могла, и, следовательно, ее нужно как можно быстрее ликвидировать. Тем более что целью этой ликвидации стало высвобождение полутысячи лошадей, которые были немедленно брошены на спасение ценностей вице-короля! Вот Вам и разгадка загадки. Прямо по Мефистофелю, из произведения бессмертного Гете — "Люди гибнут за металл". Но здесь пока за "презренный металл" гибла только артиллерия.

И понятно теперь, чего ждал император французов в безвестной деревеньке Жашково, которую не на всякой карте и разглядишь. Он ждал того момента, когда благодаря предпринятым им усилиям все же удастся вытащить бесценный обоз из-под проклятых Рыбок и доставить их под свое крыло. И план его был осуществлен именно с 4-го на 5-е. Трудились над спасением "Третьего золотого", не покладая рук. Прятали одно и перегоняли другое в более защищенное место. То-то наши "партизаны" были удивлены столь интенсивным движением обозов.

Маршал Ней буквально своей грудью прикрывал все эти меркантильные маневры. 5-го числа он все еще стоял при Сем-леве. Выставил пушки на плотину, перекрывавшую ручей при въезде в село, и огнем из всех калибров не давал возможности Платову перейти речку Семлевку. Когда у него кончились боеприпасы, маршал свернул позицию и, переправившись по Протасову мосту, вступил в громадный лес, тянувшийся до самого Славково. Основная задача, поставленная ему императором, была выполнена — обозы Евгения Богарне успели подтянуться к основным силам армии.

Транспортная сеть в той местности была такова, что теперь уже Платову никак не удалось бы достичь ускользнувших обозников, не обогнав Нея. А обогнать его нельзя было никаким другим образом. Был, разумеется, кружной путь, но столь длинный и затратный по времени, что смысла сворачивать туда не было. Никакого выигрыша ни по времени, ни по расстоянию Платов получить не мог. Но основная игра только начиналась, и игроки в лице Наполеона и Кутузова внимательно наблюдали друг за другом, стараясь использовать малейший промах друг друга.

"5 ноября. Избегнув столь очевидной опасности, армия моя продолжала отступление к Смоленску. Оно становилось со дня на день затруднительнее. Запасы, взятые в Москве, истощились, лошади нуждались в фураже, гибли целыми запряжками, и мы принуждены были бросить (читай спрятать) множество артиллерии. Зима сменила, наконец, прекраснейшую осень, необыкновенную в этих суровых странах".

Это пишет сам Наполеон. Судя по тому, что он не потерял способности оценивать достоинства золотой российской осени, с восприятием реальности у него все в полном порядке. И та опасность, о которой он упоминает, была опасность почти неминуемого окружения и потери корпусов Богарне и Нея вместе со всем вооружением и, самое главное, бесценным обозом. Но этого не случилось, император отделался достаточно малыми потерями.

Впрочем, из всей этой истории и мы должны сделать для себя весьма определенный вывод. Районы Жашковской и Чоботовской плотин на левом берегу реки Костря наиболее благоприятны с точки зрения вероятности обнаружения брошенного французами многотонного имущества. Песчаная почва, глубокие водоемы с удобным подъездом, старинные плотины в качестве местных ориентиров идеально подходят для такого рода дел. Пушки, излишнее вооружение и значительная часть малоценных трофеев с высочайшей степенью вероятности спрятаны именно здесь, в крайне глухих и совершенно заброшенных людьми местах.

Как же расположились столь счастливо избежавшие катастрофы французы? Корпус Жюно прошел Дорогобуж и встал в деревне Михалевка. Чуть отставшая "молодая" гвардия заняла позиции на опушке леса за рекой Ужа. Кавалерийские корпуса, "старая" гвардия и главная квартира императора с известным комфортом расположились в Дорогобуже. Все остальные войска: Понятовского, Богарне, Даву и изрядно потрепанный за последние дни арьергард Нея тянулись от Чоботово через Славково и чуть не до самого Дорогобужа.

Причем все последующие войсковые колонны предпочитали останавливаться именно там, где отдыхали их предшественники. Выгода такого поведения очевидна. Оборудованные кострища, запасы дров и брошенных повозок, и среди всего этого хаоса кучи соломы или лапника. В таких нечеловеческих условиях не приходилось пренебрегать ничем. Дрова в огонь, конину в котелки, а неподъемные ценности и излишнее оружие куда девать? В землю, конечно же. То есть многочисленные стоянки, оборудованные еще более многочисленными колоннами французской армии, использовались всеми, кто хотел спрятать то, что было уже не увезти. И все они делали это примерно в одних и тех же местах, а именно на ночных бивуаках, которые нетрудно вычислить, используя описанные выше географические ориентиры.

Именно путь в 32 версты от Чоботово до Дорогобужа оказался крайне неудобен и тяжел именно для обозных лошадей и артиллерийских упряжек. Генерал Дедем в своих мемуарах так описывает этот отрезок пути:

"Нам то и дело приходилось взбираться и спускаться с маленьких холмов, на которых подъем вследствие заморозков был весьма скользкий. Французы, несмотря на все сделанные им предостережения, не позаботились подковать лошадей на шипах: это было одною из главных причин, вследствие которых мы потеряли значительную часть артиллерии. Вид всех этих экипажей, скучившихся в общей толпе, был ужасен: приходилось еле двигаться гуськом, и горе тем, которые вдруг останавливались — их моментально опрокидывали".

Дело здесь было вот в чем. Подковы русского образца имели два выступающих шипа, которые разбивали лед и позволяли лошади использовать всю силу ног. Подковы французские были совершенно плоские и просто предохраняли копыта от стачивания на каменных французских дорогах. Подковы такого вида не мешали двигаться и в грязи, но как только на дорогах появился лед, то лошади тут же стали скользить как на коньках. Дело доходило до того, что возницы срывали негодные подковы с лошадиных копыт палашами и тесаками.

Кроме того, на пути к городу Дорогобужу было и несколько тяжелых переправ. Первая — через реку Костря, перед деревней Васино, а вторая — через реку Осьма, весьма разлившуюся с того места, где ее проезжали по Протасову мосту. Узкие деревянные мосты неизбежно сужали человеческий поток, задерживали движение, и перед ними скапливалось большое количество повозок. К тому же сразу за Васино дорога вновь шла через большой дремучий лес, и поэтому повозки загораживали путь артиллерии, те — кавалерии, а те, в свою очередь, — пехоте.

Насмотревшись на то, что творилось на этом участке дороги, уже известный нам Роберт Вильсон писал из Зарубежа (примерно 40 верст от Вязьмы) лорду Каткарту:

"Сегодня (5 ноября) видел я сцену ужаса, каковую редко встретить можно в новейших войнах. 2000 человек нагих, мертвых или умирающих, и несколько сот мертвых лошадей, кои по большей части пали от голода, несколько сот несчастных раненых, ползущих из лесов, прибегают к милосердию даже раздраженных крестьян, коих мстительные выстрелы слышны со всех сторон. 200 фур, взлетевших на воздух, каждое жилище в пламени, остатки всякого рода военной амуниции, валявшееся по дороге, и суровая зимняя атмосфера — все это представляет на сей дороге зрелище, которое точно изобразить невозможно. Казаки отняли вчера у уланов французской гвардии два штандарта, а также неприятель вынужден был оставить гаубицу генералу Милорадовичу".

Раскрываем карту Смоленской области и высматриваем современное Зарубежье. Оно находится в 5 км восточнее Чо-ботова. Это там Вильсон наткнулся на тысячи отставших от своих частей, ослабевших от недостатка пищи солдат, которые не смогли удержаться за стремительно откатывающимся на запад арьергард Нея. Раненых в боях тоже не на чем было вывозить. Повозки, разумеется, были в изобилии, но вот лошади… Их в первую очередь впрягали в пушки и фургоны с золотом. Раненые должны были выбираться сами.

Кстати, Вильсон почти ничего не пишет о захваченных русскими войсками трофеях. Два штандарта, одна гаубица (и та была вытащена из воды) да какой-то мусор на дороге… и это все. А голые трупы, так неприятно поразившие его, так это оттого, что крестьяне раздевали убитых, пока те были еще живы, т. е. не закоченели совершенно. Ему-то все равно помирать, а в небогатом крестьянском хозяйстве всякая тряпка сгодится.

Да, несомненно, 5 ноября было воистину черным днем для отступающих вояк "Великой армии", но тогда в какие же черные краски можно окрасить следующий день — 6 ноября? Утром ударил сильнейший мороз, разом прекративший мучения сотен раненых и ослабевших солдат. От ураганного, совершенно ледяного ветра сковало жидкую грязь, вся дорога покрылась толстой коркой льда.

Общая диспозиция противоборствующих сторон в тот момент была такова. Основные обозы с ценностями, охраняемые "старой" гвардией, с 8 часов утра покидали Дорогобуж. Маршал Ней, непрерывно теряющий людей и боевую технику, откатывался за Болдин монастырь. Ней взрывал ненужные повозки с боеприпасами и уже не подбирал отставших солдат, ему просто было не до того. По пятам, буквально на расстоянии орудийного выстрела за ним шла кавалерия Милорадовича, боевой пыл которых сдерживали в основном не французские ружья, а отсутствие нормальных дорог. Что примечательно, они останавливались на ночлег там же, где накануне ночевали наполеоновские войска, выбирая места для бивуаков по тем же самым причинам. Спали среди сотен окоченевших трупов.

Из письма Вильсона, направленного им 7 ноября в Петербург Александру I:

"Французская армия идет на Смоленск, тяжелая артиллерия, экипажи и прочие направляются к Духовщине. Та же печальная картина, которую я принялся было описывать во вчерашнем письме моем, продолжалась до здешнего города (Дорогобужа). Она сделалась даже поразительнее. Нельзя изобразить с точностью всей картины бедствия, один взгляд на 10 000 мертвых лошадей, отчасти обезображенных и изувеченных, поражает ужасом. Не менее 4000 человек умирающих и мертвых покрывают дорогу от Вязьмы до сего города".

Здесь английский резидент немного преувеличил, но, в общем и целом, его сообщение объективно отражало реальный ход событий. 6 ноября был вообще днем скверных известий для Наполеона. В этот день были приняты крайне важные решения, именно одно из его распоряжений от 6 ноября вскоре привело к трагической утрате того самого обоза, который мы назвали "3-й золотой".

Какие же скверные новости заставили Наполеона внезапно совершить этот поступок? Первая новость заключалась в том, что в Париже был раскрыт направленный против Наполеона заговор, возглавляемый Мале. Вторая новость касалась отхода с позиций его свежих корпусов, прежде стоящих на Западной Двине. Ну и, конечно же, сообщения об оглушительных потерях в людях и лошадях, понесенных армией за последние два дня.

Западная Двина уже близко и тут император действует энергично, отправляя депешу маршалу Виктору, герцогу Беллунскому, с приказом вновь занять Полоцк. Следующий приказ был несколько странным. Он повелевает сплоченной до той минуты армии разделиться! Все прочие корпуса и отдельные части должны идти прямо на Смоленск, но корпусу вице-короля предписывается срочно повернуть направо и двигаться в направлении на Духовщину! Удивительное решение! Совершенно непонятный маневр! Явно он имел под собой какую-то тайную подоплеку!

Может быть, император надеялся, что Богарне найдет на этом направлении свежих лошадей или как минимум больше фуража для оставшихся животных? Может, он надеялся на то, что казаки будут двигаться за ним и оставят Богарне в покое. Или рассчитывал, что такой хитрый маневр поможет "Третьему золотому" обозу быстрее достичь Орши или Витебска. Вопросов и ответов здесь может быть множество, но факт есть факт, и такой приказ Евгению Богарне был отдан.

И вот настало 7 ноября. Ранним утром кавалерия Мило-радовича набрасывается на войска маршала Нея, которые, затыкая своей массой переправу на реке Осьма, мешали выйти русским частям к Дорогобужу. Они с такой живостью начали теснить противника у деревни Горки, что вызвали в рядах арьергарда настоящую панику. Бросая все, французы поспешили отойти на левый берег реки. А в это время корпус Богарне, отягощенный тяжелой артиллерией и громадным обозом, в том числе и "Третьим золотым", сворачивает с большой дороги на второстепенную трассу, и насколько хватает прыти, движется к деревне Бизюково и далее на деревню Засижье, которая значилась как конечный пункт для дневного перехода.

Вначале в порядках отступающих все шло как обычно. Но затем начались крупные неприятности. Передаю слово очевидцам.

Капитан Франсуа, Золишенский полк бригады Бонами:

"Покидая Дороюбуж, генерал Бонами теряет несколько пушек и более сотни повозок. Истощенные лошади, то и дело скользящие по льду, не могут перебраться через овраги, пересекающие дорогу, и мы принуждены заклепать свои орудия и покинуть большую часть обоза".

Лабом (служил при штабе вице-короля):

"7 ноября, как раз напротив города Дорогобужа, мы на плотах переправились через Днепр. Дороги обледенели, и запряженным лошадям приходилось очень трудно. Измученные животные не могли больше везти повозок, и часто несколько пар лошадей были не в силах везти только одну пушку на самую незначительную возвышенность. Мы хотели в тот день дойти до Засижья, но дорога была так плоха, что даже к утру следующего дня (8 ноября) наши экипажи не достигли еще назначенного места. Масса лошадей и муниционных повозок были покинуты. В эту ночь солдаты без зазрения совести грабили фургоны и повозки. Вся земля кругом была покрыта чемоданами, платьем и бумагой. Масса вещей, вывезенных из Москвы и до сих пор припрятанных, появилась на свет Божий. Ночью около замка в Засижье повторились сцены, виденные нами накануне. Несчастные лошади, которые мучимые жаждой били по земле копытами, стараясь пробить ледяную кору, чтобы под ней найти хоть немного воды.

Наш багаж был настолько велик, что, несмотря на грабеж, у нас его все-таки осталось много".

Какие выводы мы можем сделать из этих небольших отрывков. Их несколько. Вывод первый — лошади и люди находятся на крайней степени истощения, и малейшая более или менее серьезная преграда может привести к самым нежелательным последствиям. Вывод второй — едва корпус освободился от недреманного ока своего императора, как тут же в войсках происходит бунт, сопровождающийся повальным грабежом своих же сослуживцев и даже трофейных ценностей, принадлежащих государству Вывод третий — количество перевозимых трофеев все еще очень велико, и масса их превышает возможности дальнейшей транспортировки. Ясно, что развязка уже близка. Ощущение неминуемой катастрофы буквально висит над корпусом Богарне.

Колонна двигалась довольно медленно, растянувшись на 8 (!) верст. Скорость продвижения сдерживалась еще и тем, что по приказу маршала Бертье пехотные колонны были удалены с дороги и шли по бездорожью, справа и слева от трассы. Таким образом, они являлись живой (но еле бредущей) защитой для обозных повозок, прикрывая их от возможного нападения казаков. А граф Платов особо и не спешил. Получив донесение от разведчиков, он потянулся вслед за Богарне, с нетерпением ожидая того момента, когда противник вообще не сможет передвигаться. Он на 100 процентов был уверен в том, что еще день, от силы два, и отколовшийся корпус замрет, даже не дойдя до реки Вопь, и там, уткнувшись в разрушенные переправы, потеряет всякую способность к активному сопротивлению. Более мобильные войска русских (без обозов, легкие пушки поставлены на сани, вся конница с шипованными подковами) постоянно теребили еле ползущих французов.

Весь ужас своего положения вполне понимал и сам Богарне. Добравшись к 6 часам вечера до Засижья, он срочно пишет письмо в главный штаб. Это письмо просто необходимо привести в полном объеме.

"Я имею честь дать отчет Вашему Высочеству, что я отправился в путь из Дорогобужа в 4 часа утра 7 ноября, но естественные препятствия и гололед явились помехой марша моего 4-го армейского корпуса, что единственная головная часть смогла прибыть сюда (в Засижье) в 6 вечера, а хвост колонны только смог занять позицию в двух лье (8,5 верст) позади. С двух часов дня до пяти вечера враг оказался на правой стороне. Он атаковал в одно и то же время головную часть, центр и хвост (колонны) с помощью артиллерии, казаков и драгун. В головной части он нашел слабое место, чем и воспользовался, чтобы закричать "ура" и взять приступом 2 полковых орудия (6-фунтовые пушки), которые находились на очень крутом и отдаленном склоне. Враг выстрелил в арьергард из четырех пушечных орудий, и генерал Ориано полагал, без подтверждения, что видел пехоту. На каждом из других опорных пунктов было по 2 орудия.

Ваше Высочество легко решит, что поставленный в затруднительное положение моим громоздким транспортом, который мне доставили, и многочисленной артиллерией, более 400 лошадей, которые без преувеличения сейчас пали, мое положение довольно критическое. Тем не менее я буду продолжать мое движение очень ранним утром завтра, чтобы прибыть в Пологи.

Оттуда я отправлю новости и сообразно с тем, что мне сообщат, я приму решение отправляться в Духовщину или Пне-во. Я не должен скрывать от Вашего Высочества, что, использовав все способы (к продвижению вперед), я лишаю себя возможности использовать мою артиллерию и что она должна приготовиться в этом отношении к очень большим жертвам. Уже сейчас многие орудия заклепаны и врыты в землю.

Я повторяю Вашему Высочеству заверения во всех своих чувствах".

Как видим, артиллерия им уже обречена на уничтожение. А ведь только она одна и была способна несколько сдерживать ретивость рвущихся к французским обозам казаков. Но иного выхода у вице-короля нет. Серебро и золото, буквально навязанное ему в Дорогобуже, он бросать не имеет права (император не велел делать этого ни в коем случае), лошадей же на подмену нет. А ведь планы у него в письме заявлены серьезные. На следующий день он планирует добраться до селения Пологи, то есть форсировать Вопь и продвинуться еще как минимум на 4 версты. Но как это сделать, если войска безмерно растянулись, а на завтра предстояло пройти еще 25 верст? И все по такой же ужасной, перерезанной во многих местах оврагами дороге.

И тут напрашивается одно соображение. Если Евгений Богарне был столь уверен в своем завтрашнем ускоренном марше, то не потому ли, что закопал львиную часть обременявших его тяжестей прямо на месте своей стоянки, т. е. в Засижье? Очень даже может быть. Причем он мог зарыть не только пушки, но и солидную часть "Третьего золотого"!

Где именно? Ответа на этот вопрос пока нет. Но есть одна интересная фраза из письма Лабома. Помните? "Ночью около замка в Засижье повторились сцены, виденные нами накануне". Вряд ли он имел в виду сцены массового падежа лошадей. Мы полагаем, что Лабом пишет о грабежах, вторично случившихся как раз в ночь с 7-го на 8-е. Раз кто-то закапывал большие ценности, то у многих опять могло возникнуть непреодолимое желание пограбить во время этого процесса, так сказать "под шумок".

А где же, в самом деле, французы могли зарыть какие-либо ценности? Ответ напрашивается сам собой. Там же, где и грабили, около некоего "замка". Что же это был за "замок", непонятным образом оказавшийся в деревне со столь неблагозвучным названием? По сохранившейся до нашего времени гравюре видно, что это был очень приличный, двухэтажный господский дом. Четыре колонны парадного входа, симметричные флигели, и даже площадь, на которой могло стоять сразу несколько конных экипажей. При таком солидном доме наверняка был и обширный сад, либо даже настоящий парк. Там, скорее всего, французы и зарывали награбленные ценности. Правда, с того времени прошло очень много лет. От той блестящей усадьбы к настоящему времени почти ничего не осталось, и доживают свой век лишь несколько вековых деревьев, которые шумом своей листвы напоминают нам о былом великолепии этого примечательного исторического места.

Но это было соображение самого общего порядка. В действительности все могло быть совсем и не так. Ведь вблизи Засижья есть несколько днепровских стариц (превратившиеся в замкнутые озера части древнего русла), и что-то утопить в них было проще простого. Лед на них был уже вполне приличный, как и на всех стоячих водоемах, потому было совершенно нетрудно за ночь сгрузить в эти старицы даже сотню груженых телег.

Одному из авторов довелось побывать в современном Засижье. На месте выяснилось, что почти все здесь сохранилось, пусть и не полностью. Разумеется, от господского дома осталась лишь небольшая часть, но зато почти в неизменном виде сохранился приусадебный парк, украшенный великолепными трехсотлетними дубами, липами и елями и охраняемый государством. Обнаружилось в данном парке несколько весьма подозрительных подземных аномалий, которые, увы, так и остались нетронутыми, по недостатку времени. Особое внимание привлекло удивительное земляное сооружение, назначение которого так и осталось полной загадкой. Те из поисковиков, которые когда-либо доберутся до указанного места, будут вполне вознаграждены за свои усилия одним видом данного сооружения. Впрочем, не будем отвлекаться на мелочи, пора возвращаться в 1812 год.

За перечисленными выше заботами случились у вице-короля и более приятные известия. На следующий день ему доложили, что отрезанная накануне казаками хвостовая часть колонны смогла сориентироваться в ночной мгле и к утру подтянуться к головной, самой боеспособной части его войск. Это подбодрило Богарне, и в 5 часов утра он спешно выступил из Засижья и направился к Уховой Слободе, до которой было 18 верст. И тут надо сказать, что от данного селения дорога вначале идет под уклон, в овражек, после чего выходит на своеобразное плато. Но через пару верст дорога вновь спускается в уже довольно глубокий овраг. По дну оврага протекает ручей, а справа, за плотиной, в 1812 году расстилалось довольно обширное озеро. От плотины озера дорога очень круто поднимается вверх, к деревне Клемятино.

По дошедшим до нас преданиям, в районе этой деревни после ухода французов было найдено множество нательных крестов и другой мелкой церковной утвари. Отсюда возникла гипотеза о том, что именно в этом озере была затоплена значительная по массе часть "Третьего золотого". Почему именно здесь? Да просто потому, что фургоны из-за сильнейшей наледи просто не могли подняться на противоположный склон оврага, и вице-король, попав в безвыходное положение, принял решение избавиться от сковывавшего его чересчур массивного груза. А валяющаяся на земле серебряная и медная "мелочь" явилась лишь следствием того, что перед затоплением тщательно упакованных ящиков их "малость порастрясли". Искали грабители, разумеется, вовсе не ценности, а продукты питания и теплую одежду, поскольку именно этого "товара" крайне не хватало голодным и замерзающим солдатам.

По поводу данного эпизода у нас имеется собственное мнение, которое мы не решаемся вынести на страницы этой книги. Оно подкрепляется только тем, что в данном озере не обнаружено никакой подозрительной аномалии, указывающей на наличие под толстым слоем ила какого-либо металла.

Но вот многочасовой марш закончен. Головная часть 4-го корпуса, несмотря на все усилия, так и не смогла добраться до назначенных накануне рубежей. Вице-король подсчитывает ущерб и пишет очередное донесение:

"Ваше Высочество, подвергшись внезапному нападению противника, не могу не дать Вам знать, что нахожусь еще около Вопи. Я с меньшим отрядом покинул Засижье в 5 утра, но дорога так пересечена оврагами, что даже усиленным маршем не достиг места (селения Пологи).

Жестокая необходимость принуждает меня с сожалением признаться в тех потерях, которые мы потерпели, желая ускорить наше движение. Вчера умерло 400 лошадей, а сегодня может быть вдвое не считая тех, которые я велел прикалывать из военных и частных повозок. Целые упряжки издыхали в одно время.

Последние три дня страданий так подавили дух в солдатах, что я не думаю, чтобы они были в состоянии сделать теперь какое-нибудь усилие. Много людей умерло от голода и стужи, другие, отчаявшись, сами сдались неприятелю. (В тот день Платову действительно сдалось в плен порядка 3000 человек.)

Сегодня головная часть корпуса армии была спокойна на марше. Появились какие-то казаки без артиллерии, это, оказывается, явились местные жители. Если верить донесениям стрелков, это является предвестником грабежа. Они следуют за колоннами пехоты, артиллерии и кавалерии, следуют сами, говорят, что к Духовщине.

Этой ночью отправлена сильная разведка на Духовщину, от которой я завтра получу подробный отчет о противоположном береге и неприятеле. Но не одно сопротивление противника важно для нас. Потому я во второй раз не скрываю от Вашего Высочества, что эти три дня страданий так изнурили дух солдат, что я не верю в этот момент в то, что мы избрали достаточно хороший способ доставки. Необходимо сделать какие-то дополнительные усилия. Корпус армии в последние три дня потерял две трети артиллерии. Я повторяю Вашему Высочеству заверение во всех моих чувствах.

Ульхова Слобода. На пути к Вопи. 8 ноября, 9 вечера. Е. Богарне".

Какое странное письмо. Путаное, противоречивое, полное каких-то недомолвок и неясностей. Давайте разберемся в нем немного подробнее. И начнем с его окончания. Не с чувств Евгения Богарне, разумеется, а с пушек и лошадей. Вице-король пишет, что уже потерял 1200 лошадей. Запомним это число. До реки Вопь он все же доволок 35 орудий. Следовательно, потерял он за два дня не менее 70 пушек. Каждую такую пушку тащило минимум по 12 лошадей. Значит, всего на перевозку этих пушек потребовалось бы минимально 840 лошадей. Кроме того, артиллеристы бросали и ненужные ящики со снарядами (не менее двухсот). Каждую такую повозку везли по 4 лошади. Значит, и на их транспортировку тоже требовалось 800 лошадей.

Результат получается такой. Потери лошадей составили всего 1200, пусть даже 1500. А это означает, что от повозок с трофеями не было взято ни одной лошади! То есть все триста повозок с ценностями с 8 на 9 ноября, скорее всего, были на ходу. А если ранее из них что-то и было закопано либо утоплено, то оставшиеся в распоряжении Богарне фургоны были исправны и обеспечены лошадьми. Заметьте, в своем докладе он четко различает тех лошадей, которые обеспечивают ему выполнение основной задачи, и всех прочих, которых он велел прикалывать. И еще эта неопределенная фраза, в самом конце письма: "что я не верю в этот момент в то, что мы избрали достаточно хороший способ доставки".

О доставке чего именно пишет Евгений Богарне? Во что он не верит? В то, что ему все же удастся сохранить пушки или боеприпасы? Да он их щедро бросает при первой возможности, нимало не сожалея! Только на безвестном ручье Жерновка, что неподалеку от еще более безвестной деревеньки Войновка, казаки Платова взяли 62 брошенные вице-королем пушки. И искать не нужно было, они в рядок стояли. Нет, как минимум 200, а то и 250 фургонов с ценностями Евгений Богарне сохранил. Затем и разведку на переправы через Вопь послал. Очень ему интересно выяснить, удастся ли ему без проблем перескочить на другой берег, или же, придется прорываться с боями. А как воевать, если даже идти не по силам". Однако оставим его на время со своими невеселыми мыслями и посмотрим, что в тот момент происходит в стане русских войск.

8 ноября в районе деревень Марково и Мантрово казаки Платова взяли в плен 2800 человек солдат и 109 офицеров. На почтовом тракте у Войновки наши кавалеристы захватили 62 пушки и 64 ящика с боеприпасами. Кроме того, в скоротечных боях и кратковременных стычках убито еще порядка 1600 французов. Казаки довольны. Еще бы. Только успевай подбирать трофеи. Да и французы все чаще начинают сдаваться в плен.

Стараниями собирателей устного народного творчества сохранился рассказ крестьянина по имени Кирей, из деревни Плоское, Копыревщинской волости, о событиях происходивших в районе Ярцево 7–8 ноября 1812 года.

"Мне было тогда 25 лет, когда французы шли к Москве. Тогда их у нас в деревне Плоское тьма была: большак ведь от нас в 4-х верстах напрямик. Они забирали все наши стада и угоняли. Станешь просить — они часть себе оставят, а часть отдадут. Когда же их назад гнали, то их с дороги не спускали: как сойдут которые, то казаки, которые ехали по сторонам (только по одной стороне, слева от дороги), закалывали сейчас: да мужики многих перебили, которые ходили грабить по 5–8 человек. Казаки Платова ночевали у нас, а он сам в Пушкине, у священника. Церковь видна недалеко из дому.

Казаки, выходя утром 8-го ноября из деревни, сказали нам: "Ну, ребята, ступайте к Ярцеву, там Вам пожива будет". Мы и отправились и все видели. Французов, как переправилась их часть через Вопь, казаки на них и налетели, да всех и захватили: кого побили, кто в реке утонул, кого в полон (плен) взяли. И начали все брать. А добра-то, добра! Видимо-невидимо! И нам сказали: "Берите". Как сами уже набрали, и девать было некуда. Прежде много было на лошадях, а теперь лошади насилу шли, так на них навалили, навьючили. Платов в 3-х верстах велел у казаков все отобрать, у них уже лошади были попорчены, сбиты. Собрал Платов в кучу все добро, да и попалил (сжег), а казаков послал догонять французов и бить, и сам поехал за ними. А мы как бросились на добро, со всех сторон набежали мужики, как на ярмонку (ярмарку) о Светлую — и глаза разбегаются: не знаем, что брать. Наберем, наберем — брать некуда. Как опять казакам попадутся французы, они лучшее отберут себе, лучшее в кусты спрячем и опять за добром. А многие были догадливы: с возами туда (к реке Вопь) приехали, со товарищами. Да, набрав на воз, за кустами положат: один останется караулить, а другой таскает. Иные куды много набрали, да дорогих вещей!"

Сцены грабежа рассказаны очень достоверно. Вот только нет ни одного упоминания о том, что казаками или крестьянами были найдены и захвачены церковные ценности. Вполне понятно, что сжег Платов — носильные и бытовые вещи, предметы сервировки и рядовые украшения. И не стоит обращать внимание на слова "дорогих вещей". Для обычного крестьянина Смоленской губернии даже обычное пальто представляло собой невиданную ценность.

Однако вернемся к письму вице-короля. Он пишет, что достиг Ульховой Слободы (ныне Ольхово). Причем двигался ускоренным маршем, бросив на произвол судьбы основную массу своих солдат. Теперь прикладываем линейку к карте и легко подсчитываем, что от Засижья до Ульховой Слободы всего-то 21 километр. Двигаясь обычным шагом, налегке, это расстояние легко можно преодолеть всего за 5 часов. А ведь Богарне вышел из Засижья в 5 утра. Следовательно, не встречая на пути никакого сопротивления (казаки еще почивали), он уже к 10 часам утра мог добраться до Слободы. Ему ничего не стоило потратить еще 2 часа и выйти на берег Вопи.

Тут возникает законный вопрос. Почему Богарне выдвинулся так рано, в столь жуткий мороз? (В ту ночь заживо замерзло 300 человек.) Почему при этой спешке он двигался так медленно, если очень торопился и его ничего не сковывало на марше? Ведь усредненная скорость отходящих войск не превышала в действительности полутора (!) верст в час. Значит, даже продвигаясь "ускоренным маршем", основная колонна Богарне больше стояла, нежели шагала. Совершенно непонятно, что мешало ему прибавить ходу? В отсутствие реально противодействующего противника мешать более быстрому движению могло только одно — наличие в головной части его колонны достаточно массивного обоза, продвигать который в тех конкретных условиях было совсем нелегко. Взглянем еще раз на карту. От Засижья до места его следующей стоянки войскам Евгения Богарне пришлось преодолеть как минимум 3 мощные естественные преграды.

Первая преграда — между деревней Засижье и деревней Клемятино. Смотрим на фотографию этого участка и мысленно представляем медленно ползущие по обледеневшей дороге фургоны. Длинный спуск вниз и крутой, затянутый подъем вверх. Справа от дороги, в самой глубокой точке оврага, имелся водоем, подпертый плотиной.

Сразу же возникает мысль: а почему бы возницам не спустить под воду ту часть груза, которая осталась без конной тяги? Ведь кони в основной массе погибали именно на таких затянутых и обледенелых подъемах, когда они, выбиваясь из сил, скользили совершенно негодными (летними) подковами по свежеобразовавшемуся льду. Ведь этому на самом деле ничто не препятствовало. Лед на относительно небольших водоемах был уже достаточно прочен, и по нему вполне могла ехать даже тяжелогруженая телега. Даже без лошадей ее было нетрудно вытолкать на руках. Пробить во льду прорубь тоже было несложно, поскольку толщина ледяного панциря на тот момент не превышала 10 см. При этом уже на другой день не осталось бы никаких следов затопления. Любая прорубь в условиях сильно минусовых температур затягивается очень быстро. К тому же прорубей этих делалось немало, поскольку Лошадей требовалось поить, а их все еще было очень много.

Вторая преграда возникла перед обозом за деревней Петрово, в виде реки Великой (правый приток Днепра). Та же самая картина: длиннющий полукилометровый спуск и не менее приятный подъем. Дорога идет по глубокой выемке, и передвигаться можно только гуськом. Спустившись к самой реке, обозы встретили новое препятствие — узкий деревянный мост. Малейший затор и останавливалось все движение. Что характерно, и тут был подходящий для сброса груза водоем. Почему бы здесь не утопить часть груза, снятого с тех повозок, которые уже некому было везти? Третья преграда была точно такой же, как и на реке Великая, только теперь это была речка Ракита.

Пожалуй, на всем пути от Дорогобужа до Ярцева это было последнее место, где можно было без особых затей затопить остатки "Третьего золотого" обоза. Далее тащились бы только артиллерийские орудия, которые могли обеспечить относительно безопасную переправу и удерживать на достаточном расстоянии казаков.

Была ли у вице-короля иная альтернатива? Мог ли он спасти порученные ему императором ценности? Возможно, что сам Наполеон на это даже и не надеялся. Но все же отправил Богарне из Дорогобужа по другой дороге, втайне, видимо, рассчитывая, что погнавшиеся за двумя зайцами казацкие полки упустят и тех и других. Что ж, так во время войн поступали многие, и до Наполеона, и после него. Да, он потерял "Третий золотой", но сохранил (по крайней мере, на время) другие два не менее ценных обоза. К тому же Евгений Богарне все-таки выполнил категорический приказ императора — ничего ценного русским не оставлять. Он и не оставил. Весь обоз из 300 подвод был им спрятан по частям на примерно 10-километровом участке дороги. Часть грузов видимо была зарыта, а другая часть затоплена.

Вот теперь вице-король был готов к переправе. Он освободился от сковывавших его маневр грузов. Он усилил высвободившимися лошадьми артиллерию и кавалерию, очистил войска от раненых и ослабевших солдат. Правда, в этой проблеме ему сильно помог Платов. Под началом Богарне теперь находилось хоть и сильно поредевшее, но все еще боеспособное воинство, которое имело некоторые шансы пробиться на соединение со своими войсками, базировавшимися в Витебске. А ценности потом и отыскать можно. Благо, где именно их закопали и затопили, лично ему прекрасно известно. Война, глядишь, повернется как-то по-другому и тогда… Но "тогда" так и не наступило.

Теперь становится более понятен рассказ крестьянина Ки-рея. Видеть, как французы прячут самое ценное имущество, он, как, впрочем, и казаки Платова, никак не мог, поскольку толпы деревенских мародеров и строевые кавалерийские части двигались на достаточном удалении от столбовой дороги, справа от нее. А французы освобождались от излишних тяжестей либо ночью, либо в естественных низинах глубоких оврагов, которые сами по себе являлись хорошим укрытием от посторонних глаз. Так что шансы доехать до переправы через Вопь, при прочих равных условиях, имели только небольшие повозки, по большей части набитые относительно легкими вещами.

Приведем для подтверждения строки из дневника де Лотье:

"Двигаться дальше невозможно — так трудна дорога. В два дня (7 и 8 ноября) мы потеряли 1200 лошадей, на которых держалась вся наша надежда. Казаки то идут впереди нас, то за нами следуют, и мы больше не можем посылать ни отрядов, ни фуражировщиков, так как у нас осталось лишь небольшое количество всадников.

Не находя никакого пропитания по дороге и увидев вдали деревню, которая представляется уцелевшей, многие солдаты выходят из строя и, перестреливаясь с казаками, идут туда наудачу. Некоторые из наших были, таким образом, захвачены в плен. Другим же удалось купить немного ржаного хлеба, сухого и черствого".

Это пишет офицер, который находился при штабе, рядом с вице-королем. Если для них все было так трудно, то что же говорить об отставших пехотных частях и батареях? Там-то положение вообще было нестерпимое! Но, несмотря ни на что, какую-то часть ценностей несли и везли до крайнего предела. И ведь дотащили! Форсировали Вопь у Ярцева перевоза и вышли-таки к долгожданным Пологам. Но ждало их совсем не то, на что надеялись французы.

Сделаем небольшое отступление. О тех далеких событиях рассказывает двоюродная сестра княгини Друцкой-Соколинской. Вскоре после войны она приехала в гости к Б.И. Потемкину. Как раз напротив его дома происходило избиение переправившихся французов казаками. По стечению обстоятельств личная карета Евгения Богарне досталась местному крепостному. Тот продал ее как раз отцу сестры за 10 четвертей ржи. Тот в свою очередь с барышом перепродал ее другим лицам, несмотря на то, что она была с оборванной обивкой. При капитальном ремонте пресловутой кареты, устроенном последним покупателем, в ней нашли несколько тайников с золотыми монетами, "бриллиантовыми вещами" и "другими богатствами"!

Остается только пожалеть того недалекого крестьянина, который отдал доставшиеся ему на "халяву" ценности за несколько мешков ржи.

Однако вернемся к 4-му корпусу. В Ульховой Слободе вице-король со своим штабом ночевал в красивой церкви, остатки которой до сих пор привлекают взор случайного путника. Солдаты и офицеры ночевали по домам и сараям. Известия со всех сторон приходили самые безрадостные. Громадные потери, падеж множества лошадей, утраты во всем. Все вокруг было разорено, и казаки толпами носились вокруг лагеря, убивая всех, кто осмеливался отлучиться в сторону в поисках пропитания. Но пока сохранялся хоть малейший шанс на спасение, Богарне был просто обязан его использовать. Поэтому он уже с вечера посылает генерала с инженерами и саперами наводить переправу. На рассвете 9 ноября он, собрав все наличные силы в кулак, начинает движение к переправе. Но удача явно не на его стороне. За ночь, поднявшаяся в реке вода снесла наскоро выстроенный мост.

Пришлось солдатам восстанавливать мост заново, и это сильно замедлило начало переправы. Но вот мост собран.

Вначале через реку переходит гвардия и часть артиллерии. Вслед за ней Вопь пересекает и вице-король. Далее повозки, повозки, повозки — нескончаемой чередой. Наступает ночь, а переправа все еще не закончена. Те, кому совсем плохо и у кого пали лошади, вынуждены заночевать на левом берегу.

"Мороз все усиливался, а пушечные выстрелы казаков делались все ближе и ближе. Вице-король был принужден, в конце концов, бросить всю артиллерию и те повозки, которые не были переправлены через Вопь. Как только это вызванное "жестокой необходимостью" распоряжение сделалось известным на берегах реки, открылось зрелище, не виданное в летописях военной истории. У кого были еще повозки, и кто вынужден был теперь их бросить, те поспешно стали навьючивать на лошадей наиболее ценные вещи и припасы. Как только кончилась переборка этих вещей, толпа отсталых кинулась к повозкам, выбирая наиболее роскошные экипажи.

Казаки, сдерживаемые горстью солдат, скачут вокруг и наблюдают, но не смеют приблизиться. Между тем жадная толпа кидается скорее на съестные припасы, чем на богатства. Ценные картины, вышитые одежды, серебряные канделябры валяются разбросанными, и никто не обращает на них внимания. Храбрые канониры и саперы пытаются сделать последнюю попытку спасти свои пушки, а затем в отчаянье принимаются их уничтожать и разбрасывать порох по ветру. Другие посыпают им дорогу к артиллерийским повозкам, которые находятся позади обоза. Они кидают на этот порох бивуачные огни. Огонь с быстротой молнии пробегает по проложенной дорожке, артиллерийские повозки взрываются, гранаты лопаются, и казаки в ужасе стараются спастись".

Автор этих строк — Цезарь де Лотье — мастерски описывает все страсти, которые кипели в тот момент на, казалось бы, заурядной переправе через самую заурядную речку (переправа происходила в том самом месте, где речка Пальна впадает в Вопь). Наверное, многие из тех ценных вещей, что так торопливо сыпали на землю в панике и хаосе, так и были затоптаны в землю. Найти их сегодня уже нет никакой возможности. Вокруг этого места давно выстроились городские постройки.

Но есть сведения о том, что где-то здесь, вблизи воды, было под шумок закопано несколько пушек, до последнего момента прикрывавших переправляющиеся войска. Вот их поискать очень даже можно. Это тем более интересно, поскольку в некоторые стволы напоследок заталкивали всевозможные ценности. Вряд ли эти пушки нашли казаки. Прятали-то их в полном мраке, а ямки делались с помощью взрывов. Мародеров, накинувшихся поутру на брошенные экипажи с "добром", пушки не занимали. У них были иные, более приземленные заботы.

Но что же вице-король? Он, с остатками корпуса, несколькими пушками и какой-то небольшой частью все же спасенных ценностей, двинулся на Духовщину. В этом городке он провел весь день 11 ноября, отдыхая и "зализывая раны". 12-го же, как обычно, затемно, войска 4-го корпуса двинулись совсем не туда, куда они стремились изначально. Какой там Витебск! Внезапный резкий поворот на юг, в сторону Смоленска! Позади еще догорала сожженная дотла Духовщина, когда в 17.00 голова колонны корпуса вошла в деревню Володимирово, преодолев за переход расстояние в 28 верст. Здесь Евгений Богарне уже однажды бывал, когда шел на Москву. Он, разумеется, тут же занял знакомую барскую усадьбу и провел в ней ночь.

13 ноября был последним днем, когда вице-король путешествовал самостоятельно, в отрыве от основной группы войск. Вечером того же дня он добрался до Смоленска, где его уже поджидал Наполеон.

Теперь можно сколько угодно размышлять на тему о том, имел ли маневр вице-короля какое-то тайное значение или нет. Маловероятно, чтобы Наполеон не понимал всю мизерность шансов для Богарне без проблем добраться до Саксонии, как намечалось вначале. Не для этого он отягощал его малоподвижными обозами и неподъемной артиллерией. Но все же нельзя не признать, что одной своей цели император добился. На самом проблемном участке пути от Дорогобужа до Смоленска он все же смог рассеять внимание преследующих его русских войск и ослабить их давление на собственную, более ценную колонну. Несомненно, он вынужден был пожертвовать частью захваченных сокровищ, чтобы сохранить остальное.

А ведь Наполеону было крайне важно доставить в Смоленск без потерь еще два самых важных золотых обоза. Здесь можно было отдохнуть измученным солдатам, накормить оставшихся в строю лошадей. В условиях той поистине экстремальной погоды именно в этом и заключался единственный шанс на спасение основных сил армии и транспортируемых ею сокровищ. И мы видим, что своей цели он достиг. Пусть Богарне вынужден был расстаться и с огромным количеством пушек и "Третьим золотым" обозом. Зато было сохранено самое ценное — императорское золото!

Вернемся к выдержкам из дневников Кастеллана и Цезаря де Лотье.

14 октября

"Его Величество производит смотр кавалеристам, оставшимся без лошадей; их организуют в батальоны и оставят в Кремле в качестве гарнизона. Эта неудачная операция вконец погубит нашу кавалерию. Это старые солдаты — драгоценные люди; их следовало бы отослать в депо и дать им лошадей. Самый плохой пехотный полк гораздо лучше исполняет пешую службу, чем четыре полка кавалеристов без лошадей. Они вопят, словно ослы, что они не для того предназначены. Сыро, но не очень холодно".

15 октября

"Император приказал генералу графу де Нарбону осмотреть госпитали, эвакуировали 1400 раненых, осталось 900; из них 500 таких, которых нельзя везти; их устроят в Кремле, Товарищи, которым предстоит выступать, ропщут, что это не их очередь. Во избежание препирательств я отсылаю подставных лошадей. Шабо отправляется к Неаполитанскому королю, он должен был уехать в 6 часов утра, но его слуга Жан не мог собраться раньше 3-х часов пополудни.

Во время похода, особенно трудного, надо быть строгим со своими людьми, не прощать им ни малейшей ошибки, не позволять им ротозейничать. Но я не решился бы их бить. В армии многие это делают. Это почти необходимо. Мой лакей Эйар тоже порядочно разбаловался: он видит все в черном свете. Он служит у меня 8 лет, привязан ко мне, обладает хорошими качествами. Мне приходится часто об этом напоминать себе. Для похода надо брать людей сильных; этот же слаб, это делает меня снисходительным. Каждое утро он ворчит на меня за то, что я без сапог; моя единственная пара продырявилась.

Я не знаю, как достать новые; из вещей, посланных мне из Франции, ко мне ничего не дошло. А будь у меня эти вещи, я был бы одним из наилучше экипированных офицеров в армии…"

16 октября

"Приближается эвакуация раненых. Разрушили часть кремлевского собора и свалили крест с Ивана Великого. При падении он сломался. Забрали и расплавили серебряную утварь кремлевских церквей, пополнив этим кассу армии. Генерал Лористон вечером уезжает на аванпосты, чтобы узнать ответ Царя на предложение Наполеона. Великолепная летняя погода. Тепло и сухо".

"Наполеон велел забрать брильянты, жемчуг, золото и серебро, которые были в церквях Кремля. Он велел даже снять позолоченный крест с купола Ивана Великого. Поэтому Наполеон велел вывезти все трофеи Кремля. Ими нагрузили 25 телег. У него были телеги полные золота. Офицерам и солдатам выдали двойное жалованье, но вместо серебра выдали русские кредитные билеты и солдатам приходится менять бумажный рубль на 20 копеек серебром".

17 октября

"С утра была генеральная раздача по всей армии. Раздают тулупы, белье, хлеб и водку. Французы, проживающие в Москве, видя громадную добычу, укладываемую в повозки с офицерским багажом, а также сокровища московского искусства, решили, что им тоже следует уйти из Москвы вслед за отступающей армией".

18 октября

"С утра был сделан смотр корпусу маршала Нея в составе 10000 человек. Было роздано много орденов и назначены офицеры на все свободные места (должности). Смотр продолжался два часа. После смотра получен приказ — выступать из Москвы. Корпус Вице-короля и корпус Даву выступили вечером из города на Старо-Калужскую дорогу. Корпус Нея и "старая" гвардия ночевали в Москве. На Можайск (т. е. по "старой" Смоленской дороге) были отправлены все раненые и больные в сопровождении дивизии генерала Клапареда".

"После смотра император объявляет о своем намерении ночевать вне Кремля, в предместье… Помещение Императору приготовляют у графини Орловой. Его Величество находит, что это слишком близко. Все будут в дежурной комнате; в 22 вечера нам объявляют, что император ночует в Кремле".

19 октября

"Рано утром Император уехал по Калужской дороге. Я остаюсь до 3-х часов пополудни для того, чтобы вместе, с генералом Нарбоном обойти госпитали; раненые в количестве 1500 собраны в Воспитательном доме около Кремля, где… оставлен гарнизон под начальством маршала Мортье.

Не было времени до отъезда пронумеровать повозки: (он свои собственные повозки имеет в виду, а не армейские) за нами следует, по меньшей мере, 15 000 (!!!) их; почти все захваченные в этом городе или принадлежащие поселившимся в России иностранцам. Они причиняли большие затруднения при выходе из Москвы. Вечером в Троицком — плохом поместье — мы догоняем императора. Погода мягкая".

""Старая" и "молодая" гвардия выступили из Москвы после полудня. За гвардией выступает общевойсковой обоз в 15 000 повозок; телеги, дрожки, кареты, фуры, палубы и фургоны двигались в несколько рядов, на протяжении более чем в 30 (!!!) верст. Среди этого необозримого обоза находился особый обоз с так называемыми "трофеями"… Вечером Наполеон остановился в плохом предместье села Троицкое, в 28 верстах от Москвы (дер. Ватутинки). Императорский обоз под охраной полков "молодой" гвардии и дивизии генерала Роге расположился позади в лесу. Впереди села Троицкое расположились войска Вице-короля и маршала Нея".

20 октября

"4 часа я получил приказ отправиться с 25 уланами гвардии и инспектором почт в Малую Вязему, поместье князя Голицына по дороге из Москвы в Можайск. Передавая мне этот приказ, Коленкур, очень ко мне расположенный, выражает мне свое огорчение по поводу того, что император доверяет мне такое опасное поручение. Я должен был проследить за движением войск, отступавших этой стороной и дать о нем отчет. Так как я должен был проезжать по краю, занятому неприятелем, то моя миссия была очень щекотливая. Мой близкий товарищ Мортемар попрощался со мной, как с другом, которого ему больше не суждено видеть; он советовал мне, если на меня нападут, приказать броситься врукопашную, не отвечать на неприятельские выстрелы и пробиться на всем скаку. Я разделил свой отряд на два взвода; посредине первого ряда я поместил проводника — русского, связанного веревкой, оба конца которой держали два улана. Его предупредили, что его пристрелят на месте, если он проводит нас к русским. Ночью во весь опор мы помчались по местечку, которого нельзя было миновать. Оно было занято. На оклики по-русски "кто идет? " мы не отвечали. На некотором расстоянии мы услыхали "кто идет? " по-французски. Никогда более мелодичный звук не касался моих ушей. Мы таки ускользнули от казаков, это нельзя назвать неудачей".

Пока столь красноречивый адъютант крепко спит, мы проанализируем его последние записи. Из них мы узнаем, что после длительных проволочек и неудачных переговоров Наполеон понял, что его жестоко "надули" с переговорами о мире, и принял решение покинуть столицу столь коварного государства. Завершающий, повальный грабеж во всех столичных церквях и монастырях, а также его попытки взорвать многочисленные кремлевские сооружения нельзя объяснить ничем иным, кроме как чувством обиды и мести.

"Корпус вице-короля, шедший впереди всех корпусов, достигнув села Горки на реке Пахре и переправившись на другую сторону реки, свернул вправо по проселочной дороге к Фоминскому. Корпус маршала Нея соединился с авангардом Мюрата и расположился в деревне Чириково и занял позицию при развилке дороги на Подольск и Фоминское. Наполеон остановился в Троицком. "Старая" и "молодая" гвардия пешая и конная двигались по дороге берегом реки Пахры вслед за корпусом вице-короля к деревне Плесково и далее к деревням Игнатово и Руднево. За гвардией тянулся такой огромный обоз с поклажей, какого, вероятно, не было видно ни в одном походе. Все генералы и офицеры имели экипажи, нагруженные доверху ценными вещами. Тут были ковры, покрывала, церковные одежды, вышитые золотом и серебром, картины, множество шелковой материи. У иного ларец с бриллиантами, у другого драгоценные камни и целые пачки золота. У многих масса всевозможного серебра. Не было такого служащего, который не имел бы экипажа и драгоценных вещей. Меха, картины, некоторые везли даже библиотеки прекрасных книг в красных сафьяновых переплетах с золотым обрезом. Среди этого обоза двигался и обоз главной квартиры императора с казной армии и московскими трофеями. Сопровождали обозы полки "молодой" гвардии. Обслуживали императорский обоз 715 упряжных и верховых лошадей. За обозных лошадей нес личную ответственность Арман де Коленкур. В арьергард двигалась дивизия Мюрата из корпуса Даву и гвардейская кавалерийская бригада Кольбера".

Заметим, коалиционная армия вошла в Москву 1 сентября, а взрывы зданий, погромы начинаются в Кремле только 16 октября, т. е. через 10 дней после того, как вернулся генерал Лористон, так и не договорившийся с Кутузовым. Ни в одном из захваченных Наполеоном государств его не подвергали таким унижениям. Тем более что это происходило после одной из самых, на его взгляд, убедительных и решительных побед при Бородино. Надо думать, он просто кипел от ярости и негодования и вопреки всей военной логике решил нанести напоследок России, кроме военного поражения, и сокрушительный экономический удар. Только принимая во внимание буквально затмевавшую его разум ярость, можно хоть как-то оправдать его решение о вывозе столь большого по массе и объему количества трофеев.

В конце концов, по нашему мнению, именно их совершенно безумное количество, тяжесть и объемы и погубили "Великую армию". К тому же было безвозвратно упущено и благоприятное для отхода время. Согласитесь, что одно дело путешествовать на лошадях в середине сентября, когда на полях созрел урожай и вокруг полно подножного корма, а другое дело в ноябре или декабре, когда надеяться можно только на тот провиант и фураж, который везешь с собой. Ведь по неоглядным российским просторам перемещался не один человек, не два и даже не сотня. Десятки тысяч человек и десятки тысяч лошадей разом двинулись по дороге, заполонив своей массой пространство на десятки километров.

Можно с полной уверенностью утверждать, что основная масса спрятанных на всем пути продвижения французов к российской границе исторических кладов была обусловлена крайней измотанностью охранявших их солдат и изможденностью перевозивших ценности лошадей. Но самый первый, достаточно массивный клад, был закопан французами еще тогда, когда они были вполне в состоянии везти свои трофеи и защищать их. И произошло это именно 20 октября совсем недалеко от Москвы, на реке Десне.

Наткнулись мы на эту историю совершенно случайно, но именно с нее и началась наша работа по освещению вопросов, связанных с многолетними поисками "московской добычи Наполеона". Первую статью, посвященную данной проблеме, мы опубликовали в газете "Клады и сокровища" и назвали ее "Секрет сундука бабки Натальи!". Приведу ее полностью, поскольку она касается самого неразработанного в поисковом смысле участка трассы, по которой первоначально отступала французская армия.

"О наполеоновских кладах написано и сказано так много, что найти что-то новое в этом вопросе достаточно сложно, однако, вот история, открывающая еще одну грань этой проблемы. Будучи в гостях (лет пять назад) у своего друга на даче в Апрелевке, я получил приглашение навестить его тетушку, жившую в нескольких километрах от его собственного дома. После часовой прогулки по живописным окрестностям мы пришли в деревню к старому, но еще крепкому дому, где и жила его родственница. Погостив часа полтора, мы собрались обратно и тут, выходя из дома, мой друг обратил мое внимание на стоявший в сенях объемистый сундук с коваными ручками и полукруглой крышкой, украшенной резной, но потускневшей от времени латунной лентой. Пока мы, не слишком торопясь, возвращались в Апрелевку, мой друг поведал мне историю этого сундука.

— Тот живописный сундук, что стоит у моей тетки Натальи в сенцах, достался ей в наследство от ее прадеда, — начал он свой рассказ. — Появился он в их семье, которая издавна жила в этом селе, осенью 1812 года при весьма трагических и загадочных обстоятельствах.

Историческая ситуация на тот момент сложилась следующая. Часть большого обоза наполеоновских войск, отступавших из Москвы, заняла село Мартемьяново, и охрана обоза сразу же занялась грабежом, разоряя хлева и очищая от зимних запасов амбары. На стихийный отпор разозленных такой бесцеремонностью крестьян, французы ответили огнем из ¹ ружей и пистолетов, убив нескольких самых ретивых защитников. После чего они согнали всех остальных жителей села в церковь.

Среди народа, запертого в храме, оказался и прадед Натальи Васильевны, тогда еще подросток. В то время, пока французы, отбиваясь от крестьян, стаскивали мешки со съестными припасами и фуражом для лошадей в свои фуры, к селу внезапно подошло около двух сотен казаков, видимо искавших место для ночлега. Обнаружив неприятеля, казаки попытались с ходу выбить захватчиков, но не тут-то было. Во-первых, французов было довольно много, во-вторых, у них было несколько малокалиберных пушек, да и не были они еще измучены долгими неделями отступления и голода.

В результате бой принял затяжной характер. Сил у нападающей стороны явно не хватало для успешного наступления, а у обозников сил было недостаточно для прорыва, с тяжелой поклажей, размещенной на многих десятках телег, к основным своим войскам, отходившим тогда к Малоярославцу. Два дня, укрывшись за домами и рядами телег, охрана обоза вместе с возницами и полусотней польских улан держали круговую оборону на холме около реки Нары. На третий день к казакам подошла на помощь кадровая артиллерийская часть, и грозный свист картечи ясно сказал французам, что дело близится к развязке.

Тогда, воспользовавшись ранними осенними сумерками, обозная охрана собрала все боеспособные силы в ударный кулак и сумела внезапным кавалерийским ударом прорвать кольцо окружения и без потерь уйти к ближайшему лесу. За всеми этими событиями все три дня и наблюдал, взобравшись на стропила церкви, прадед Натальи — Федор. Утром наши воины освободили узников, и вырвавшиеся на волю крестьяне тут же увидели на улице, кроме большого количества разбитых ядрами телег, множество прекрасных дубовых сундуков, валявшихся чуть ли не кучами по всему селу. Но сундуки были совершенно пусты, а куда исчезла из них поклажа, так никто и не узнал. Лишь на берегу неширокой речки Нары в кустах обнаружилось несколько серебряных тарелок и кружек.

Что настораживает в этой истории больше всего, так это то, что французы перед ночным прорывом перебили всех своих раненых — их утром обнаружили в погребе одного из домов. Держаться в седлах те явно не могли, а оставить их в живых французы почему-то посчитали невозможным. Видимо, раненые могли рассказать что-то очень важное, может быть поведать о том, куда исчезла поклажа с десятков подвод и нескольких сотен весьма солидных сундуков. Вопрос остается открытым вот уже почти двести лет. Кто ответит на него?

К сожалению, местность эта теперь плотно застроена всевозможными особняками и дачами, так что провести полномасштабные поисковые работы здесь вряд ли теперь удастся. Но и по сию пору можно видеть странных людей, таящихся вдоль оврагов и опушек окрестных лесов и явно что-то разыскивающих".

Вот такая история случилась недалеко от Москвы, всего в двух переходах от ее центра. А дальше ситуация для отступающей армии только ухудшалась, и весьма скоро все чаще и чаще она была вынуждена освобождаться от сковывающих их движение тяжестей. Последуем за ними и постараемся подсмотреть, выведать или хотя бы вычислить, где, как, когда и почему это происходило.

21 октября

"Главная квартира императора в деревне Игнатьево. Повозки, обремененные московскими трофеями, ночуют в Горках (в 12 верстах позади главной квартиры) до 4 часов утра. Это вызвано крайней усталостью лошадей. Для их охраны генерал Роге выделил батальон гвардии. Корпус Вице-короля в Фоминском. Небо покрыто тучами и идет мелкий осенний дождь".

"Вчера прибыли 1200 русских пленных, конвоируемые португальским батальоном. Майор, который ими командовал, нашел на дороге трех жеребят; он их отдал пленным в пищу, а то эти несчастные оспаривали друг у друга куски трупов. Португальцы будто бы получили приказ расстреливать пленных, которые не идут; поэтому они прикладывают ружейное дуло к голове выбившихся из сил, которые уже не могут идти, и пристреливают их. Они совершают все это с большой жестокостью, а сверх того, еще и неловко. Если бы они пристреливали их по краям дороги — можно было бы подумать, что эти люди пытались убежать; но они совершают свои "милые экзекуции" прямо посреди дороги. Боюсь, такое варварское поведение вызовет по отношению к нам беспощадную месть".

22 октября

Императорская штаб-квартира перенесена в Фоминское. Из Малой Вяземы мы отправляемся в Кубинское. Из Кубинского шли три дороги: одна в Звенигород, две на юг, в Верею и Фоминское через Ожигово — Бекасово. Этот пост занят вестфальским батальоном, насчитывающим лишь 100 человек, накануне на мельнице он потерял 40 человек. Вскоре после нашего прибытия показались казаки. Они на "ура" накинулись на обоз с ранеными; эскортировавшие их солдаты плохо вели себя.

Полковник Бурмон приказал взяться за оружие; вестфальский отряд, продвинувшийся на четверть мили, выручил нескольких человек, бросившихся в лес.

Я передал приказ баварскому полковнику начать атаку со своей бригадой; он мне ответил, что его истощенные лошади не могут галопировать. Во время этой экспедиции он (Бурмон) нам годился лишь на то, чтобы ежедневно забирать по 50 человек пехоты для охраны своего собственного фуража, да уничтожать баранов из стада, собранного испанцами, к большому неудовольствию последних".

"Целый день сильный дождь, дороги непроезжие".

"В 4 часа утра императорский обоз двинулся из деревни Горки по проселочной дороге в деревню Плесково. К вечеру этот обоз прибыл в Бекасово. (От Горок до Бекасово всего 28 верст.) Главная квартира перенесена в Фоминское (ныне Наро-Фоминск). Из-за дождя дороги испортились, что сильно затруднило движение обозов и артиллерии.

В 7 часов вечера последние войска покидают Москву. К 11 часам вечера город и Кремль были совершенно очищены. Маршал Мортье с 10 000 человек двинулись по Можайской дороге".

23 октября

"В 2 часа 30 минут ночи послышался чудовищный взрыв, это в Кремле была взорвана Филаретовская пристройка. Толчок был так силен, что в 12 верстах от Москвы ощущалось колебание почвы под ногами. В 2 часа дня маршал Мортье с канцелярией Наполеона остановился в Яшкино.

В 5 часов утра отправлены инструкции герцогу Жюно, стоявшему с 8-м корпусом в Можайске. Ему приказано сжечь все, что нельзя захватить с собой и быть готовым к тому, чтобы по первому сигналу двигаться к Вязьме. Все начальники вплоть до Смоленска предупреждены о движении армии. Генералу Эверсу приказано выступить из Вязьмы с 4–5 тысячами и обеспечить коммуникационную линию на Смоленск.

Между Гжатском и Вязьмой тянутся обозы под прикрытием пехоты до 1500 человек. Обозы идут днем и ночью с фонарями. Целый день льет дождь, дороги совершенно размокли. Грязь…".

24 октября

"Штаб-квартира императора находится в Городне. Мы отправляемся в Щелковку, пост, тоже занятый вестфальским батальоном. Батальон в Кубинском лишился людей и экипажей, посланных вперед батальонным командиром. Этот офицер высшего ранга в отчаянье, но не от потери своих солдат, а от пропажи 1 000 экю — всех его походных сбережений, которые были спрятаны в одной из повозок.

Мы подобрали нескольких человек из конвоя французских раненых, брошенных казаками. По дороге (Кубинка — Щелковка) мы видели до сорока пленных русских, убитых португальцами. Один из них обязан жизнью лености их арьергарда. Этот русский упал, не будучи в состоянии идти дальше. Португалец стреляет в него в упор. Его ружье дает два раза осечку; в третий раз он восклицает: "Я буду великодушен!

Следовало бы прочистить мое ружье. Пусть себе остается". Несчастный пленный отполз на четвереньках с дороги, боясь следующих отрядов; они его, конечно, замечали, но не имели ни малейшего желания причинить ему зло.

Наш ночлег отвратителен; рядом с комнатой, в которой мы скучены, находятся трупы; воздух убийственный!".

"Обоз с московскими трофеями находился близ Боровска. Дождь идет, не прекращаясь третьи сутки. В этот день с утра и до позднего вечера шел бой за город Малоярославец с переменным успехом. Поздним вечером "старая" гвардия заняла позицию в Городнс. Корпуса маршалов Нея и Даву выстроились между Городней и Малоярославцем. У деревни Колодези казаки из отряда Кутейникова отбили часть обоза с церковным серебром".

"Император приказал разбить свой обоз на два. С первым в сторону Смоленска был отправлен обоз, состоявший из части экипажей императорской квартиры. Этот обоз в 200 подвод вез золото и серебро, собранное в церквях и монастырях Москвы и Кремля. Начальнику обоза было предписано идти скорым маршем, опережая авангард армии на 2–3 перехода. Охрану обоза составили примерно 500 человек егерей и гренадеров из 2-го полка "Старой" гвардии".

25 октября

"Наполеон провел ночь в Городне. Ночь была очень холодна. Стоял густой туман. В 7 часов 30 минут Император выехал в сопровождении большей части своего штаба и тремя гвардейскими взводами по направлению к Малоярославцу. Возле деревни Малечкино Наполеон подвергся нападению казаков. Казаки не атаковали конвой и свиту Наполеона, а кинулись на дорогу, по которой следовала артиллерия дивизии генерала Бриана. Часть казаков старалась захватить пушки, другая кинулась на обозы, в которых нашли бочонки с золотом. Подоспевшие конвойные драгуны и конные гренадеры атаковали казаков и принудили их отступить. Казаки захватили 11 орудий и богатую добычу деньгами.

В 10 часов утра Наполеон вновь выехал на поле битвы при Малоярославце, для принятия дальнейших решений. В 5 часов вечера Наполеон вновь осмотрел поле битвы и затем возвратился в Городню. В 10 часов вечера был отдан приказ — отступать к Можайску на Старую Смоленскую дорогу.

От Боровска до Смоленской дороги не было настоящего пути и императорский обоз пробирался через поля, леса и болота. Погода пока благоприятствовала отступлению армии. По дороге к Уваровскому на всем протяжении виднелись покинутые муниционные повозки, обломки телег и фургонов, брошенных и сожженных по причине отсутствия лошадей. Тот, кто вез с собой добычу из Москвы, дрожал за свои богатства. Наполеон отдал приказ не оставлять русским никакого обоза".

"Казаки ежедневно захватывают по нескольку человек. Во время нашего перехода они показывались и справа и слева от дороги. Трупы полусотни пленных, попадающихся на нашем пути, словно вехи указывают, это португальский эскорт по-прежнему идет перед нами.

Я отправляюсь в Верею. Приезжает из Москвы герцог Тревизский, маршал Мортье; он выехал из нее 23-го, приказав взорвать Кремль".

"Наполеон ночевал в Городне. Утром туман, сыро. Солнце проглядывало сквозь туман. Нападение на Императора".

"Выступили в путь, перешли речку Протву".

26 октября

"Утром Наполеон приказал маршалу Нею с третьим корпусом и со всеми обозами, стоявшими у Боровска, перейти к вечеру к Верее, и на следующий день к Можайску. Сам император отступил с гвардией к Боровску, где остановился на ночлег. Корпус Нея вечером подошел к Боровску из дер. Чириково и присоединился к главной квартире. Кавалерийские и артиллерийские лошади были до крайности истощены непосильным трудом и плохим питанием. Дорога на Верею была вся завалена брошенными повозками, это затрудняло движение обоза. Кроме того, ручьи и речки от прошедшею накануне дождя вышли из своих берегов, поэтому приходилось строить временные мосты, чтобы провести артиллерию и тяжести.

Маршал Мортье, который должен был прибыть вечером к Верее, ускорил движение к Можайску. Клапареду приказано присоединить свою дивизию к корпусу Мортье. Корпус Жюно должен был двинуться к Вязьме немедленно по прибытию Мортье к Можайску".

"Опять остановились на привал".

27 октября

"Наполеон прибывает в Верею. Там он встречает маршала Мортье и "молодую" гвардию, пришедшую из села Фоминского. Ночью сделалось холодно, до — 4 Реомюра".

"Главный штаб Вице-короля расположился в дер. Алферове в 15 верстах не доходя до Вереи. Лужи замерзли, грязь покрылась ледовой коркой".

"Стоял сырой туман, наша одежда промокла насквозь, а почва размокла как в самые сильные дожди. Пронумерованные повозки с трудом продвигаются вперед".

28 октября

Из Вереи мы выступаем в 6 часов утра. Мы прибываем в Можайск, почти целиком сожженный, уцелевшие дома полны трупов. Император ночует в поместье в 8 верстах за Можайском по Смоленской дороге. (Село Успенское, церковь и господский дом.)

Мои лошади очень удобно помещены в церкви (г. Можайска). Нам позволяют носить меховые шапки. (Наступили первые холода, утром подморозило, пошел снег.) Всем имеющим повозки приказано было забрать по одному раненому; я получил бригадира конных охотников гвардии, раненого штыком в плечо. Я рассердился на моего слугу за то, что он выбросил железную кровать, увезенную из Москвы, так как моя повозка была слишком нагружена. Холодная солнечная погода (-2 С°)".

"Ночью термометр ужасно упал. Да, это зима. И, тем не менее, погода хорошая. Солнце достаточно пригревает. Только ночи тяжелы. Мы снова переходим Протву выше Вереи, которая петляет и идет в Мятлево".

"Каждый мост загроможден людьми, лошадьми и багажом, все эти затруднения отнимают силы у солдат… Многие телеги сломались или попортились до того, что дальше их использовать невозможно".

"Ставка Наполеона расположилась в селе Успенском за Можайском. В три часа ночи Император еще не спал и сказал Коленкуру: "Возможно, и даже вероятно, я поеду в Париж, после того как расположу армию на позиция х"".

"В 5 ч. 30 мин. Наполеон заснул. В эти два дня промерзла только поверхность почвы".

Этот день примечателен множеством мелких эпизодов, которые тем не менее могут стать надежным основанием для организации ряда небольших поисковых экспедиций. Дело тут вот в чем. Как следует из вышеприведенных цитат, сущим проклятием для отступающей армии стали многочисленные узости на дорогах, которые в основном были там, где приходилось форсировать очередную водную преграду. То есть образовывались самые настоящие "пробки". И если происходила серьезная поломка транспортного средства, то с телегой или фаэтоном поступали весьма просто, но решительно — сбрасывали с моста. От Боровска до Вереи было несколько таких узких мест. Французы неминуемо должны были проходить через следующие водные преграды: через 8 и 10 верст — два малых притока реки Протвы; через 40 верст — река Истьма; через 56 верст — река Протва; через 60 верст — снова река Протва.

Для поисковиков достаточно отыскать места, где прежде располагались старинные мосты, и тщательно исследовать прилегающую к ним местность и акваторию. Ведь грузы могли сбрасывать не только в воду, но и оттаскивать на обочину. А владелец ценностей мог тут же зарыть то, что ему не удавалось унести с собой.

Кутузов писал в те дни: "В бегстве своем оставляет он (неприятель) обозы, взрывает ящики со снарядами, и покидает сокровища, из храмов Божьих похищенные". Его слова более предназначались для поднятия солдатского духа, а не для прямого указания к поискам. Но вот сведения более конкретные.

Как-то Павел Андреевич Жилиц, бывавший во Франции и поддерживающий контакты с французскими военными историками, обмолвился о том, что при отступлении от Малоярославца, на участке между Боровском и Можайском, командовавший частями арьергарда генерал Жерар потребовал от колонны отставших от своих частей солдат, сдерживавших темп марша, разгрузить заплечные ранцы, выбросив их содержимое в реку. В противном случае раненым и отстающим грозила опасность попасть в плен.

Что ж, такой приказ вполне мог быть отдан. Вы увидите в дальнейшем, как при действительно реальной опасности французы легко жертвовали куда более значительными ценностями. От деревни Волчанки до брода на реке Протве, где происходили эти события, примерно 4 километра на северо-запад. Да и вообще, судя по карте, в Протве могло быть много чего утоплено и, следовательно, не мешает проверить ее русло на всем протяжении от Вереи вплоть до Спасского.

Настало самое время немного отстраниться от чисто французских приключений и вспомнить о союзных французам войсках, а именно польских. С ними связана одна интересная история.