В ритме сердца

Николина

Я уверена, каждый в жизни хоть раз просыпался с ощущением, словно по тебе проехал трактор. Когда не успеваешь открыть глаза, а усталость уже окутывает цепкими объятиями; каждый вдох и выдох даётся с непосильным трудом; ты чувствуешь, как неподвластное тело изнывает от тупой, ноющей боли, и даже малейшее движение стоит тебе невероятных усилий.

Так вот это «прекрасное» состояние является моим постоянным началом дня.

Лишь благодаря звону мобильного мне удаётся заставить себя потянуться в сторону тумбочки, чтобы отключить назойливую мелодию.

– Николь, ты где?! – Чтобы не оглохнуть от нервного крика в трубке, мне приходится отодвинуть телефон подальше.

Мои глаза закрыты, а мозг до сих пор отказывается запускать необходимые мыслительные процессы – мне не удаётся ни найти ответа на вопрос, ни сообразить, кому принадлежит женский голос на другом конце провода. Даю себе ещё несколько секунд, чтобы собраться с силами, и наконец раскрываю свинцовые веки.

Хотелось бы увидеть солнечный свет, но меня встречает мрак за окном, блёклая стена с постепенно отклеивающимися обоями, трещины в штукатурке на потолке и звонкий стук стаканов наперебой с громкими разговорами ни о чём, которые слышу сквозь закрытую дверь.

– Алло!!! Николь! Ты меня слышишь? – продолжает доноситься встревоженный голос из динамика.

С трудом приподнявшись на локтях, я напрягаю зрение, чтобы лучше осмотреться сквозь темноту комнаты.

– Слышу. Я дома, – выдавливаю хриплым голосом.

Дома. В своей кровати. Нахожусь в том же положении, в каком рухнула от усталости с утра вернувшись после работы – лёжа на спине, я распластала руки с ногами по всему матрасу и заснула, даже не найдя сил стянуть с себя одежду. И по ощутимой скованности в пояснице мне кажется, за всю ночь, а точнее день, что проспала, ни разу даже не перевернулась. Ноги привычно гудят, а хронически усталое тело ломит.

– Почему ты всё ещё дома? Ты что, спишь? – Голос девушки от недовольства повысился на несколько тонов, и лишь тогда мне удаётся осознать, с кем я разговариваю.

– Да, Эмилия, ты меня разбудила. В чём дело? – неудержимо зеваю и, превозмогая боль, вытягиваюсь во всю кровать, чтобы хоть немного оживить напряжённые мышцы.

– В чём дело?! Николь, ты что? Вечер на дворе, а ты спишь! Ты что, забыла про… бой? – последнее слово она проговаривает шёпотом, так что у меня еле получается расслышать. – Ты же обещала!

Бой? Обещала?

Чёрт! Точно.

Свободной рукой потираю пальцами виски, пытаясь вспомнить, что сегодня за день.

– Ты не представляешь, каких трудов стоило убедить родителей отпустить меня на ночь глядя! Мне пришлось наплести им про групповое занятие с девочками у Катрины дома, а потом долго умолять её маму подтвердить мою историю. Я давно готова и звоню тебе уже в сотый раз, а ты, оказывается, там мирно спишь! Ты серьёзно?!

Слушая её крики, встаю на ноги, включаю свет и тут же натыкаюсь на зеркало напротив. В принципе, даже не удивляюсь – отражение полностью соответствует моему самочувствию. Лохматые, запутанные волосы всё ещё связаны в подобие высокого хвоста, лицо серое и припухшее, в глазах полопались капилляры, а штаны с помятой майкой неприятно прилипают к телу, источая весьма едкий запах из смеси сигарет и пота. Чувствую себя, мягко говоря, дерьмово, а тут ещё разозлённая подруга масло в огонь подливает нескончаемым потоком слов.

– Замолчи и успокойся, Эми! – останавливаю её панику, глядя на часы. Полдевятого вечера. Мы ещё спокойно успеваем к началу. – Так! Дай мне полчаса – я буду готова.

– С тобой всё в порядке? – после недолгой паузы озадаченно спрашивает Эмилия.

– Да, всё хорошо. Мне просто нужно прийти в себя, – тру сонные глаза.

– Опять работала всю ночь? – её голос становится значительно спокойней, но нотка укоризны в интонации не ускользает от моего слуха.

– Да, Эми, – сухо отвечаю, не собираясь в сотый раз объяснять, почему мне приходится заниматься тем, что для благовоспитанной Эмилии Харрисон кажется развратным и неприемлемым.

– Я не осуждаю, Николь, просто волнуюсь за тебя.

Вместо ответа тяжело вздыхаю. Я сама волнуюсь, насколько долго меня ещё хватит жить и работать в том темпе, в каком нахожусь последний год.

– Значит, полчаса? – неуверенно мямлит Эмилия.

– Да!

Слышу радостный, облегчённый визг в ответ:

– Спасибо, Николь! Я так рада! Буду ждать тебя у твоего дома!

– Адрес помнишь?

– Да, ты мне присылала.

– Не боишься? – задаю резонный вопрос. Эми не до конца понимает, что именно ей сегодня предстоит увидеть.

– Я приеду на такси и подожду тебя в машине. Выходить не буду!

– И оденься максимально просто! Нельзя, чтобы ты выделялась из толпы.

– Я закупилась в масс-маркете, так что проще некуда, Николь, – недовольно отвечает любительница брендовых вещей и дорогих аксессуаров.

– Не бери ничего ценного, а деньги прячь во внутренние карманы, – всерьёз напоминаю я.

– Да, я всё знаю. Ты уже говорила, – фыркает Эми.

Я знаю, что уже надоела ей, но мне необходимо убедиться, что она не явится в один из самых неблагоприятных районов города в безукоризненном, дорогом наряде от кутюр с внушительной суммой денег, тем самым став главной целью местных карманников.

– Ладно, выезжай, а я быстро в душ. – Не дождавшись ответа, я сбрасываю звонок и выхожу из комнаты.

Каждый шаг по дороге в ванную отдаётся болезненными ощущениями, но после горячего душа становится значительно легче. Ошпаривающий поток воды помогает не только смыть остатки сна и вчерашнюю грязь с тела, но и расслабляет забитые после очередной танцевальной ночи мышцы.

Хотела бы сказать, что я балерина, артистка знаменитого мюзикла или профессиональная танцовщица, разъезжающая по миру с гастролями, но всё это лишь детские мечты, которым не суждено сбыться. К сожалению, жизнь слишком рано заставила меня повзрослеть, открыв глаза на то, что зачастую приходится забывать о своих истинных желаниях и выбирать то, что приносит доход уже сейчас.

Я – стриптизёрша в элитном ночном клубе. Да, я зарабатываю на жизнь тем, что танцую, раздеваясь перед горсткой богатеньких мужчин, но тем не менее прошу не путать меня с представительницами другой, более древней профессии. Я чётко разметила допустимые границы, которые никогда ни за какие деньги не перейду.

Многие скажут – это не самая лучшая работа для молоденькой девушки, и, само собой, я соглашусь. Но уверяю, оголять тело и разводить мужчин на деньги менее постыдно, чем воровать в магазинах или обкрадывать случайных прохожих. А мне, девчонке из бедной неполноценной семьи, не раз приходилось прибегать к подобному способу добывания денег, чтобы суметь свести концы с концами, не остаться без крыши над головой и не упасть в голодный обморок.

В стриптиз-клубе пусть и приходится постоянно натягивать фальшивую улыбку и стойко терпеть чужие прикосновения к телу, но, по крайней мере, мужчины добровольно выкладывают деньги за моё внимание. Незаметно обыскивать чужие карманы в поисках заработка не приходится – а это самое главное.

Как только смываю последние остатки пены, выбираюсь из душа и наспех обматываюсь полотенцем. На дворе конец марта, но природа до сих пор упрямо не желает отпускать зимние морозы, отчего дома холодно и сыро. Особенно после недели отключённого за неуплату отопления.

Сушу волосы, одновременно согреваясь горячим напором воздуха, и торопливо натягиваю тёплую одежду. Повторно рассматриваю своё отражение и ещё раз убеждаюсь, что от эффектной ночной соблазнительницы нет и следа. Лишь синеватые круги под глазами от вечного недосыпа, бледное, истосковавшееся по солнечным лучам лицо, волосы, небрежно скрученные на затылке, свободный спортивный костюм, полностью скрывающий тело, поверх свитер с капюшоном на пару размеров больше меня и потёртые кеды, которым давным-давно место на свалке.

Я абсолютно уверена, что в столь неприметном, мешковатом виде меня не то что клиенты не узнают, но даже менеджер с хореографом клуба, с которыми мне приходится видеться каждую смену.

Встретить кого-либо из посетителей или начальства «Атриума» в столь отдалённом от Даунтауна районе, в котором я живу, просто невозможно. Да и не могу сказать, что я скрываюсь от кого-то.

Точнее, больше не скрываюсь и не боюсь, что меня найдут и поймают за очередную кражу. Но тем не менее прятать своё лицо и личность для меня вошло в привычку, от которой не вижу смысла избавляться. Мне вполне комфортно быть невзрачной, ничем не выделяющейся.

Обычной.

Зачастую это помогает избежать ненужных проблем и опасных ситуаций, которых в моей жизни было достаточно.

Мне не удаётся выйти из дома, не увидев обычную картину своей семьи, состоящую из пьяной парочки, сидящей друг напротив друга за деревянным столом, заставленным распитыми бутылками алкоголя, переполненной окурками консервной банкой и тарелками с обветренной едой.

Ещё пять минут назад я ощущала, как пустой желудок болезненно урчит от голода, но затхлый запах комнаты вперемешку с перегаром, сигаретным дымом и вонью несвежих остатков еды моментально отбивает нестерпимый голод, сменяя его чувством отвращения.

Подлетая к окну, открываю створку нараспашку, и резкий порыв холодного ветра тут же врывается с улицы в дом. Даже сквозь толстовку моя кожа покрывается неприятными мурашками, но лучше замёрзнуть, чем задохнуться от тошнотворного смрада.

– Какого хрена ты делаешь?! – возражает Филипп, явно не разделяя моего мнения, но я никак не реагирую на его пьяный выпад и открываю ещё одно окно.

Для меня он никто. Ничтожество. Жалкое, вредное насекомое, которое я не могу истребить из нашего дома уже который год. Я даже смотреть на него без раздражения не могу, поэтому стараюсь сводить общение с ним к минимуму.

Моё сердце привычно сжимается, когда обращаю взгляд на единственного человека, ради которого я терплю непутёвого отчима, раз за разом набираю дополнительные смены в клубе, чтобы справиться с долгами, и в конце концов, всё ещё не покидаю родной город, отказываясь от своей мечты и желаний.

Облокотившись на грязный стол, мама еле удерживает голову руками, из последних сил справляясь со сном. Не знаю, как много ей потребовалось выпить сегодня, чтобы довести себя до такого невменяемого состояния, что она даже языком пошевелить не может.

– Мама… – Я подхожу к ней ближе, дотрагиваясь до плеча. Не сразу, но она приподнимает голову и смотрит на меня стеклянными, синими глазами, словно не узнавая, кто перед ней стоит.

Маме нет и сорока, но её пагубное пристрастие к алкоголю добавляет к возрасту по меньшей мере пятнадцать лишних лет. Мне давно не хочется плакать, всматриваясь в неопрятный, болезненный и жалкий вид женщины, которую, несмотря ни на что, люблю и всегда буду любить больше всех на свете. Слёз уже нет. Все резервы выплаканы ещё много лет назад. Остался только гнев и сожаление. И первое значительно преобладает.

Каждая капля крови в моём теле вскипает и бурлит от ярости, когда я смотрю на то, во что превратилась Юна Тодорова. Красивая и нежная девушка из крошечного, расположенного у подножия гор городка Болгарии, которой ещё в юном возрасте посчастливилось встретить любовь всей её жизни Стивена Джеймса, молодого начинающего фотографа, которому совсем скоро отдала своё сердце, без раздумий доверилась, вышла замуж и, оставив родные края и близких, последовала за ним через океан в Америку, откуда и был родом мой отец.

Я изо всех сил пытаюсь не забыть отрывки скромной, но счастливой жизни нашей маленькой семьи, но с каждым годом мне всё больше начинает казаться, что первые семь лет детства мне всего лишь приснились. Будто прекрасное прошлое принадлежит вовсе не мне.

Почему-то моменты с отцом особенно сильно застелило туманной пеленой. Всё, что у меня есть – это альбом с его фотографиями, который является любимым лекарством в нередкие моменты полного отчаяния, и смутные воспоминания о том, как вечерами, когда он возвращался с работы, я надевала пачку с пуантами и демонстрировала ему новые танцевальные движения, которым научилась во время занятий в хореографической студии, куда меня отдали ещё в четыре года, рассмотрев во мне бесспорный талант к танцам и постоянное желание быть в центре внимания.

– Моя маленькая звёздочка! – Низкий баритон папы отпечатался в моей памяти лучше, чем его внешность. – Надеюсь, ты не забудешь пригласить меня и маму на шоу, когда станешь звездой Бродвея? – Стоило закончить танец, как крепкие мужские руки шустро обхватили меня за тонкую талию и, взметнув вверх, закружили.

– Папа!!! Папочка!!! – не сдерживаясь, я визжала и радостно смеялась. – Выше! Ещё выше! Хочу быть выше всех!!! – Мне казалось, ещё немного и мне удастся коснуться небес. – Хочу быть выше всех звёзд, папа! – И мы смеялись с ним вместе. Он подбрасывал, а я, растягиваясь всем телом, словно струна, расправляла руки в стороны и представляла, что лечу. Я не боялась упасть и разбиться. Я точно знала, что папа всегда сможет поймать меня, уберечь, защитить. Он же самый сильный из всех, кого я знала.

– Не нужно быть выше всех звёзд, Николина, важнее быть ярче остальных! – Это последние слова отца из детства, которые я сумела сохранить в памяти.

Сейчас мне даже страшно представить разочарованное лицо папы, если бы он увидел, насколько «яркой» стала его маленькая звёздочка. Но мне не о чем переживать. Папа не увидит, а мама не видит даже сейчас, смотря на меня в упор мутным, неосознанным взглядом.

Воспоминания о маме, наоборот, даже с годами не потеряли чёткости и красок. Видимо, моё подсознание специально не желает потерять тот образ любящей всем сердцем свою маленькую дочь женщины, который я всё ещё надеюсь когда-нибудь вернуть. В памяти глубоко отпечатался каждый радостный момент.

Я помню её весёлые и светлые глаза, которыми она смотрела на меня и папу, её искреннюю улыбку на пухлых коралловых губах, когда читала сказки перед сном, помню звонкий, мелодичный голос, когда пела песни во время готовки или ругала меня за очередное детское непослушание. Но голос был не злой, а скорее воспитательный. Она вообще никогда не могла на меня злиться.

Моё детство было наполнено любовью, смехом, нежными объятиями и нескончаемой заботой родителей. Как жаль, что оно решило закончиться несправедливо рано.

Всё изменилось в один день. Всего один миг, одна чужая непростительная ошибка, протяжный скрежет тормозящих колёс об асфальт, резкий удар и тело папы, лежащее в жуткой неестественной позе, и всё в моей жизни изменилось.

Разрываясь криком и слезами, мама закрыла моё лицо, но мне хватило всего секунды, чтобы потом, на протяжении долгих лет, неоднократно видеть в кошмарных снах картину смерти отца. Подобное не забывается, как бы ни хотелось. С этим мне придётся жить и справляться до конца своих дней.

Мне было семь, когда пьяный водитель забрал жизнь папы, но тогда, пребывая в шоковом состоянии, я даже не подозревала, что эта трагедия заберёт у меня не одного, а сразу двоих самых близких и дорогих мне людей. Папу положили в гроб и закопали под землю, оставив на память лишь выгравированное имя на бездушной каменной глыбе, а мама превратилась в живого мертвеца.

Первые дни после похорон она была убита горем настолько, что практически не двигалась. Она могла целый день провести в кровати или сидеть в кресле отца, заворожённо глядя перед собой в одну точку. Лишь потоки слёз по её бледным щекам давали мне понять, что она ещё жива.

К сожалению, папа был детдомовцем, а мама разругалась и оборвала все связи с семьёй, ещё когда покидала Болгарию, поэтому кроме них я не знала других родственников.

Я была совсем ребёнком, но страх потерять единственного родного человека и остаться совсем одной был настолько велик, что мы поменялись с ней ролями. Несмотря на малый возраст, я ухаживала за мамой, как могла и умела: я не отходила от неё ни на шаг, везде следовала по пятам, постоянно обнимала, целовала, плакала вместе с ней, заставляла и помогала есть, пить, мыться. Не могу сказать точно, как долго она пробыла в таком коматозном состоянии. Первые недели прошли, словно в беспросветной мгле, но, к счастью, со временем она понемногу начала приходить в норму. По крайней мере, я так думала.

Через несколько месяцев мама продала наш дом, в который когда-то привёл её папа, обещая десятки лет счастливой совместной жизни. Мы переехали в менее приятный, бюджетный район, а вместо дома меня ожидала квартира площадью втрое меньше.

Мама перевела меня в другую школу и забрала из хореографической студии, сообщив, что нам необходимо по максимуму урезать расходы. В любой другой ситуации для меня это показалось бы концом света, ведь танцы были всем, чем я грезила, стоило лишь научиться ходить. Но без папы во мне погасло и желание танцевать. Ведь его нет, и мне больше не для кого было становиться «звёздочкой».

После обоснования на новом месте мама устроилась в ресторан официанткой, так как без должного образования работу лучше было попросту не найти (до этого нас полностью обеспечивал папа). Также она безукоризненно выполняла все стандартные ежедневные задания прилежной домохозяйки и материнские обязанности, только вот все движения её были словно на автопилоте. Пустые и бездушные. Юна Джеймс больше не была похожа на ту светящуюся, вечно порхающую по дому и подпевающую себе под нос любимые песни маму. Теперь её глаза начинали сверкать лишь от очередной порции подступающих слёз, а со мной разговаривала только по необходимости. Вместе со смертью папы она потухла. Замкнулась в себе. Не было в ней желания жить, всё вокруг потеряло всякий смысл, полное равнодушие ко всему происходящему и окружающему миру. В том числе и ко мне.

Первый год после переезда дался мне тяжелее всего. Новая квартира и район, в котором мы жили, оказались гораздо более неприятными, чем показались мне на первый взгляд. Меня приводили в ужас крики, драки, звуки разбивающихся стёкол и даже оглушительные выстрелы, доносящиеся с улиц. Замечая устрашающие, шумные группы темнокожих и другие невнятные компании, я тут же меняла направление, пытаясь обойти проблемы стороной, а после захода солнца я вообще даже не думала о том, чтобы выйти из дома, и до проступающего холодного пота на спине боялась и переживала за маму, когда её смена в ресторане заканчивалась поздно вечером. И всё это было лишь началом длинного перечня всего ужаса, с которым мне довелось столкнуться после переезда в Энглвуд.

В новой школе тоже сразу не задалось. Я перешла в середине учебного года. Другие дети уже успели завязать между собой дружбу и разделиться на отдельные группы, и пусть никто особо не задирал и не обижал меня, но и сдружиться с новой замкнутой девочкой желания не изъявляли. Да и я сама не пыталась никому понравиться. На тот момент мне было необходимо, чтобы меня просто оставили в покое.

Когда все внутренности скручивало от всепоглощающей тоски по папе и боли от маминой отрешённости, я просто пыталась стойко вытерпеть очередной учебный день до конца без лишних проблем и происшествий.

Я не позволяла себе плакать в школе и в присутствии мамы, чтобы лишний раз не огорчать, но каждый раз, возвращаясь с учёбы, стоило забежать в наш подъезд, я поднималась на этаж чердака, где никто никогда не ходил, и позволяла накопившейся лавине прорваться, опустошая душу до конца.

Не было громких, душераздирающих рыданий на всю лестничную площадку дома. Я плакала почти беззвучно, задыхаясь и захлёбываясь потоком обжигающих слез. Мне не хотелось, чтобы меня видели или слышали. Ведь во всём мире не было никого, с кем я могла бы поделиться своей грустной историей, разделить неутихающую боль от потери близкого человека и почувствовать поддержку. Не было никого. Поэтому не оставалось иного варианта, как справляться со своей болью в одиночестве.

И со временем плач у чердака стал в своём роде утешительным ритуалом. Полчаса безудержных слёз наполняли меня силой и выдержкой скрывать горечь утраты, не сдаваться, не опускать руки в неопределённых отношениях с мамой и не поддаваться влиянию страха от неизвестности того, что нас ждёт впереди.

Во время очередной «спасательной» слезливой сессии, с головой окунувшись в бушующее море своей горечи и переживаний, я не расслышала и не заметила присутствия постороннего рядом со мной. Только когда чья-то ладонь коснулась плеча, испугавшись я оторвала голову от колен, с силой стукнувшись затылком об впереди стоящего человека.

– Не подходи ко мне!!! – увидев перед собой незнакомца, срывающимся голосом прокричала я, и трясясь от страха, начала рыться в школьном портфеле в поисках перцового баллончика, который мама всё-таки купила мне в целях самозащиты.

– Ты что, больная? – последовал раздражённый ответ от худощавого, но высокого мальчика, явно немного старше меня. Он нервно натирал пальцами подбородок, по которому, по всей видимости, пришёлся мой удар, и озадаченно следил за моими действиями.

– Я сказала, не подходи ко мне!!! – я повторила ещё громче, продолжая искать несчастное оружие защиты среди нескончаемого количества школьных принадлежностей.

– Да не кричи ты – всех соседей напугаешь! – приглушённо рявкнул он, делая шаг к лестничным перилам и поглядывая на нижние этажи.

– Отойти от меня подальше, иначе буду кричать! – Я не собиралась успокаиваться, пока не почувствую себя в полной безопасности. Страх перекрывал рассудок и не позволял мне адекватно оценить ситуацию.

Мальчик недовольно фыркнул, но отошёл в другой угол этажа.

– Не собираюсь я к тебе подходить, больно ты мне сдалась. И так чуть челюсть не сломала. В следующий раз сто раз подумаю, прежде чем подойти к плачущей девчонке. – Он расслабленно опёрся на пыльную стену, совсем не боясь запачкаться, и сунул руки в карманы спортивных поношенных штанов. – Думал, помощь нужна, да тут, похоже, капитальный сдвиг по фазе.

Я на секунду оторвалась от безуспешного копания в портфеле.

– Чего? Какой ещё сдвиг?

– Ну как какой? Крыша у тебя поехала. Не все дома. Психушка по тебе плачет. Так понятней? – Я удивлённо наблюдала, как он вытаскивает сигарету из кармана штанов и, откинув со лба отросшие пряди каштановых волос, закуривает, удовлетворённо выпуская клубы дыма.

– Я не сумасшедшая, – недовольно опровергнув его слова и не на шутку разозлившись на свою неосмотрительность, я не сдержалась и вытряхнула всё содержимое сумки на пол в надежде быстрее найти чёртов баллончик.

– Возможно, не сумасшедшая, но неадекватная точно, – спокойным голосом проговорил он, неотрывно наблюдая, как я перебираю разбросанные по полу вещи. – Сначала задыхаешься слезами в одиночку на чердаке, кричишь и наводишь шум без причины, потом, дёрганая, рыщешь что-то в своей бездонной сумке, а теперь вообще бардак на лестничной клетке устроила. Это кто, по-твоему, убирать будет?

– Я сама всё уберу. Не мешай мне! – сказала я, совершенно не замечая иронию в его голосе.

– Точно дурная! – усмехнувшись, констатировал он. – Помощь не предлагаю, опасаясь за свою драгоценную жизнь, но хоть скажи, что так упорно ищешь?

Но его вопрос я пропустила мимо ушей, неимоверно радуясь, что наконец нашла тот самый злосчастный небольшой баллончик. Я резко схватила его и, встав в оборонительную позу, выставила руку в сторону мальчика.

– Стой на месте, не двигайся и дай мне пройти, иначе выстрелю! – Ноги всё ещё дрожали, но я чувствовала себя увереннее и смелее, будто в руках держала как минимум огнестрельное оружие.

Мальчик застыл на несколько секунд, даже курить прекратил, а затем разразился гомерическим смехом, который звонко отдавался эхом на весь подъезд. Он так неудержимо смеялся надо мной, что из его безумно зелёных глаз даже проступили слёзы.

– Прекрати ржать и делай, как я тебе сказала! – сердито проговорила я, делая шаг вперёд.

– Будь добра, повтори, что ты там хочешь от меня? – Он схватился за живот и согнулся пополам, не в состоянии усмирить приступ веселья.

– Ты что, глухой? Я сказала прекрати… – но договорить мне так и не удалось. Не поняла как, но мальчику потребовалась всего секунда, чтобы преодолеть метры, разделяющие нас, и одним незаметным движением выбить из ладони орудие защиты, которое я так долго и упорно искала. Ловко скрутив руку, он развернул меня и крепко прижал спиной к своему животу, плотно закрыв рот ладонью. Новая волна паники окатила с головы до ног, да так, что все волоски на теле дыбом встали.

С расстояния мальчик выглядел таким тощеньким, но, оказавшись в его стальных оковах, я поняла, что силищи ему не занимать – я совершенно не могла двигаться, что пугало до смерти.

Насмотревшись на то, что творилось на улицах района, мне даже не хотелось представлять, что меня ждёт. Я лишь молила, чтобы он покончил со мной быстро и безболезненно.

– Во-первых, никогда не приказывай своим противникам, если в руках не держишь как минимум нож, с которым в совершенстве умеешь обращаться, – в интонации его голоса не осталось и следа от былого смеха и веселья. – Во-вторых, перцовый или любой другой баллончик лучше держать в кармане, чтобы в любую секунду могла его вытащить. Плохие дяди вряд ли будут стоять и ждать, как делал это я, пока ты роешься в сумке. В-третьих, если уж и удалось быстро вытащить, то нападающего не нужно предупреждать об использование баллона и уж тем более пытаться угрожать им. Всё просто: достала и применила, не теряя ни секунды, а дальше беги сломя голову, не оборачиваясь, и зови на помощь.

Тогда мне казалось, что я слышала не предложения, а бессвязный набор слов, и лишь вернувшись домой и до конца протрезвев от страха, я приятно удивилась, осознав, что запомнила первый урок по самообороне от начала до конца.

Я была напугана, тело тряслось, словно в лихорадке, и, как бы я ни пыталась, но так и не смогла сдержать очередной тихий поток слёз.

– Эй, ну ты чего, мелочь? – Рука мальчика всё ещё накрывала мой рот, но хватка заметно ослабла. – Я уберу руку, если ты обещаешь больше не кричать, как резаная.

Я никак не отреагировала. Ни кивнула, ни одобрительно замычала, просто продолжала ручьём лить слёзы.

– Ну дела! – в следующую секунду он освободил мне рот и развернул к себе.

Моё лицо доходило мальчику до уровня солнечного сплетения, поэтому пришлось задрать голову вверх, чтобы перед неминуемой печальной участью посмотреть своему палачу в глаза, и, чёрт возьми, я до сих пор помню, словно это было только вчера, как меня точно стрелой насквозь прострелило и намертво прибило к полу. Его нефритовый взгляд смотрел мне точно в душу, вытаскивая всю палитру переполняющих и душащих меня чувств.

– Давай лучше атакуй меня своим баллоном или можешь даже в ход пустить кулаки, я потерплю, отвечать не буду, только прекрати лить слёзы. – Его голос вновь стал спокойным, даже каким-то тёплым и мягким, отчего впервые за всю встречу с ним мне удалось осознать, что мальчик совсем не похож на тех кучкующихся в группы местных разбойников.

– Ты меня не убьёшь? – жалобно всхлипнула я, внимательно рассматривая его лицо: густые тёмные брови приподнялись в удивлении, а губы расплылись в улыбке, проявляя на щеках милые ямочки, заметив которые, я вообще не могла понять, почему так сильно его испугалась.

– Зачем мне тебя убивать? Мы же вроде как соседи, – усмехнулся мальчик, а я выдохнула с нескрываемым облегчением. Жить буду, и это главное. – Ты из какой квартиры? Что-то я тебя не видел раньше.

– Мне нельзя отвечать на подобные вопросы незнакомцев. – Я сделала большой шаг назад и, поняв, что мальчик не собирается меня удерживать, наконец позволила себе расслабиться.

– Так в чём проблема? Давай знакомиться. Я Остин, а тебя как зовут, мелочь?

– Николина, – ответила и, вздёрнув нос, добавила: – И я не мелочь!

– Ещё какая мелочь, – не сдавался сосед, изучая с ног до головы мой внешний вид. – Мелочь, ещё и плакса со странным именем.

– Почему это со странным? – возмутилась я.

– Русское какое-то, – пояснил он, отходя от меня на несколько шагов, и поднял с пола выпавшую сигарету.

– Не русское, а болгарское. Моя мама родом оттуда.

– О как! А папа американец? – затянувшись, он умело выдохнул череду одинаковых колечек.

– Был, – выпалила я, совершенно не желая говорить об отце. Чувствуя приближение привычного болезненного комка к горлу, я присела на корточки и начала суетливо собирать разбросанные тетрадки и учебники. Спрятав лицо за прядями волос, я не видела выражение лица Остина и даже не знала, смотрит ли он на меня.

Но он смотрел. И всё понимал.

– Не забудь самое главное, – расслышала его голос совсем рядом и увидела, как он протягивает перцовый баллончик.

– Спасибо, – выдавила из себя, собираясь забрать предмет, но он резко отдёрнул свою руку.

– Отдам, если пообещаешь кое-что, Никс.

Я недоумённо уставилась на него. Так меня никто никогда не называл. Словно кличка собаки.

– Когда в следующий раз решишь пореветь на славу, вместо чердака приходи в квартиру №5. Нечего такой мелочи в этой грязи сидеть и слёзы лить. Только подъезд затопишь да задницу на холоде обморозишь. Так что не стесняйся и приходи в гости. Я уж точно найду, чем тебя развеселить. С бабушкой познакомлю – она у меня та ещё юмористка, грустить точно не позволит. А какие пироги печёт – пальчики оближешь! Однозначно таких ты никогда не пробовала. Да и тебе поесть как следует не помешало бы. Одна кожа да кости. Тебя ветром-то не сносит?

Я опешила, услышав подобный вопрос от мальчика, у которого руки хоть и сильные, но ненамного толще моих.

– Тебя самого-то не сносит?

Теперь брови Остина взлетели на лоб, а глаза округлились и стали ещё больше то ли от удивления, то ли от возмущения.

– Меня?! – Всё-таки он был возмущён. – Да как ты смеешь?! Такую груду мышц попробуй сдвинуть с места. – Согнув руку в локте, он приподнял её и с усилием напряг несуществующие бицепсы.

Не сдержавшись, я рассмеялась в голос. Клоун.

– Ну вот, хоть улыбнулась наконец, а то всё крики да слёзы. – Его ответная улыбка как-то неожиданно окатила теплом. – Ну так что? Никакого больше чердака? Договорились, Никс?

– Договорились, – немного подумав, ответила я. Подсознательно чувствовала, что он в самом деле не сделает мне ничего плохого, да и укороченная версия имени уже не казалась столь собачьей.

– Обещаешь? – Остин вновь протянул мне баллон.

– Обещаю, – искренне ответила я, а глупая улыбка больше не хотела сползать с моих губ.

Именно так, в один из самых мрачных и тяжёлых периодов, я встретила человека, без которого сейчас не представляю своей жизни. Остин стал не просто лучшим другом, а скорее старшим братом, который на протяжении последующих нескольких лет моего взросления был для меня надёжной опорой, сильнейшей моральной поддержкой, наставником, защитником и товарищем во всех радостях и бедах.

Мне казалось, будто папа, увидев с небес моё отчаяние и одиночество, послал Остина на замену себе. И это не просто фантастические мысли маленькой девочки. Сейчас, спустя больше двенадцати лет с нашей первой встречи, я абсолютно уверена в этом.

Он мой герой. Ни больше ни меньше.

Если бы не Остин, моя и так нелёгкая жизнь в лучшем случае была бы на десяток оттенков мрачнее, в худшем – меня бы просто не было в живых.

И я сейчас не утрирую.

Он не только отгонял от меня тоску и наполнял жизнь смехом, весёлыми детскими приключениями и продолжительными разговорами на всевозможные темы, которые, казалось, у нас никогда не закончатся. Он наставлял и просвещал об устоях, которые царили на улицах Энглвуда, учил защищаться, неоднократно спасал мне жизнь, вытаскивая из районных передряг и стычек в школе, а их, поверьте, было немало.

Остин всего на три года старше меня, но ещё в детстве был не по возрасту мудр и проницателен. Видимо, трудное детство и жестокость улиц непроизвольно вынуждают взрослеть раньше, чем того хотелось бы. Лишь когда я открылась Остину полностью, рассказав всю историю о папе, я поняла, что причиной столь быстро зарождающейся связи между нами оказалась схожая боль. История Остина отличалась от моей, но тем не менее он прекрасно знал, что значит жить без родителей.

Его воспитывала единственная бабушка. Мэган Рид действительно оказалась добрейшей души женщиной средних лет с невероятным чувством юмора и потрясающими кулинарными способностями, которыми она с удовольствием делилась со мной. Практически всё свободное время я проводила с маленькой, дружной семьёй Рид, но каждый раз с нетерпением ждала возвращения мамы домой.

Я подробно рассказывала ей о пройденном дне, историях с Остином, об успехах в учёбе, хвасталась достижениями в школьном танцевальном кружке, в который после долгого перерыва осмелилась вступить благодаря Остину. Я тараторила без умолку, описывая каждую деталь в красках, надеясь вызвать в ней хоть какие-либо эмоции, но день за днём моя душа медленно, беспрерывно разрушалась, покрываясь извилистыми трещинами, которые я не была в состоянии приостановить. Что бы я ни делала, мне не удавалось вызвать в маме даже слабый отблеск заинтересованности моей жизнью.

Годы шли, а вместе с ними дыра в моём сердце из-за смерти папы постепенно заживала, оставляя за собой багровые рубцы, которые вместо болезненного кровотечения лишь изредка тоскливо ныли.

Я приспособилась к новым обстоятельствам, к небезопасному району, сырой квартире, окружению в школе. Моя жизнь изменилась далеко не в лучшую сторону, но тем не менее она продолжалась.

В отличие от маминой.

Если вначале она просто вела себя со мной отстранённо, то спустя несколько лет, встречая её с работы, я начала ощущать исходящий от неё запах алкоголя. На первых порах я не придавала этому особого значения. Происходило это не часто, да и в подобных случаях мама пребывала в приподнятом настроении и даже сама изъявляла желание завязать разговор, что для меня было праздником и надеждой на улучшение наших отношений.

Но моя эйфория продолжилась недолго.

Прошло совсем немного времени, когда вместо лёгкого, еле заметного опьянения, мама начала приходить домой, еле волоча ноги, и, с трудом добравшись до постели, тут же отключалась.

Я пыталась достучаться до неё по-хорошему, в очередной раз стараясь вывести на откровенный разговор, чтобы вместо заливания горя алкоголем, к которому она начала прибегать всё чаще и чаще, найти в себе силы и смысл жить дальше.

Я всей душей хотела дать ей понять, что я рядом, что помогу, сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть прежнюю Юну Джеймс. Но ей не были нужны ни моя помощь, ни поддержка, ни любовь.

Мне не передать, какое огромное количество слёз я пролила, безуспешно пытаясь возродить в маме желание жить и вернуть мне её любовь. И, как я уже говорила – когда слёзы кончились, к жгучей боли присоединилась ярость, которая из маленького, безобидного огонька день за днём разрасталась до масштабов лесного пожара.

К тому моменту мне уже было четырнадцать, и к моим неистово бушующим подростковым гормонам и постоянно скачущему настроению, которые и так значительно осложняли жизнь, добавилась ещё и крайняя озлобленность не только на маму, но и на весь окружающий мир.

Вместо мольбы и спокойных разговоров, я решила привлечь её внимание другими, более радикальными и, как сейчас осознаю, глупыми, необдуманными и крайне опасными способами.

Всего за несколько месяцев из светлой, порядочной и дружелюбной девочки я превратилась в грубую, вечно раздражённую, импульсивную хамку, которой было глубоко наплевать, к чему приведут её действия, а страх перед улицами словно и вовсе пропал. Я забила на учёбу, прогуливала школу, а если и соизволяла появиться, то постоянно встревала в конфликты с учителями и устраивала драки с любым, кто осмелится бросить на меня косой взгляд.

Изнутри меня разрывало непреодолимое желание доставить другим ту же боль, что постоянно испытывала сама. Именно это мерзкое стремление наносить вред и крушить всё вокруг придало смелости и привело меня в одну из многих неблагоприятных группировок Энглвуда.

Моя новая жизнь состояла из постоянных тусовок с членами банды, во время которых мы шатались по улицам, пугая людей, обворовывали их, разбивали витрины киосков и магазинов, автобусные остановки и стёкла чужих машин, занимались вандализмом и другими бессмысленными разрушениями.

Мама, если и была в курсе о моей новой компании и варварских деяниях, то виду не подавала. Ни одного, чёрт побери, упрёка или воспитательного слова не сорвалось с её уст. Ничего не изменилось. И её неподдельное равнодушие вызывало во мне ещё более мощную вспышку ярости.

В общем, моя жизнь превратилась в замкнутый круг из злости, боли и непонимания, с каждым днём прогрессивно увеличивающийся в размерах, который, в конце концов, вредил лишь мне одной.

Даже мой вечный спаситель Остин, которому я в то время неслабо потрепала нервы и ввязала в огромное количество стычек с бандой, не мог достучаться до меня и уберечь от проблем.

Однажды, во время очередного разгрома магазина, по невнимательности мне не удалось сбежать от оперативно прибывших полицейских. Не церемонясь и не сдерживая грубой силы, меня схватили и затолкали в машину, и ни один член банды, с которыми я совершала преступление, не попытался помочь. Они просто сбежали, спасая свои шкуры. Каждый был сам за себя.

Помню, как поразилась, когда увидела маму в полицейском участке. Она всё-таки пришла за мной, хотя, честно говоря, я и не надеялась.

И видимо тот факт, что ей пришлось потратить последние сбережения за мой выкуп из полиции и на оплату штрафа за причинённый урон владельцу магазина, послужил тому, что её наконец прорвало.

Мама рассвирепела – это был длительный, полный злости и негатива монолог, во время которого её холодные синие глаза метали молнии; крылышки ноздрей активно расширялись, словно у огнедышащего дракона; из ушей точно пар дымился, а лицо покрывалось неравномерными бордовыми пятнами. Незабываемое зрелище!

Я смотрела, слушала и еле сдерживала проступающую на губах улыбку, словно на меня вовсе не изливался разгневанный поток лавы. Моё внезапное удовлетворение было глупым и неуместным, но маленькая любящая дочь, живущая на самом дне моей обиженной на весь мир души, втайне ликовала – ей наконец удалось обратить внимание мамы, заставить высказаться, вывести на долгожданные эмоции, пусть и столь отрицательные. Всё лучше, чем постоянно убивающее меня равнодушие.

Но улыбка исчезла с лица так же быстро, как и появилась.

Вернувшись из полицейского участка в нашу сырую, неуютную квартиру, мама раздражённо сбросила сумку прямо на пол и, не теряя ни секунды, направилась в кухню, где её уже ждала очередная бутылка вина.

Я неотрывно следила, как она наполняет бокал красной жидкостью до самых краёв и, осушив залпом, поднимает усталый взгляд на меня и еле слышно произносит:

– Ты думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься своим поведением? Не сомневайся, я не слепая и всё вижу, но и ты должна кое-что наконец понять, Николина… понять и смириться. – Она сделала короткую паузу, заполнив ещё один бокал. – Я не могу дать тебе того, что ты от меня ждёшь. Знаю, это несправедливо, ты ни в чём не виновата и заслуживаешь совсем другого отношения, но я не могу. Это выше меня… После смерти… – Её голос предательски сорвался, а руки затряслись, расплескав по столу капли вина.

– Мама… – Мне так хотелось подойти к ней, обнять и успокоить, но резко выставленная передо мной рука дала понять, что ей это не нужно.

– Нет! Я хочу, чтобы ты услышала. Большая часть меня умерла вместе со Стивеном, и я ничего не могу с этим поделать. Не могу и не хочу. Не проси и не жди от меня больше, чем я могу тебе предложить. Этого не будет. Либо ты смиришься и между нами останется всё так, как есть, либо рано или поздно своими выходками ты добьёшься того, что меня лишат родительских прав, а тебя отправят в интернат или, ещё хуже, в воспитательную колонию для несовершеннолетних, – ровным голосом закончила мама.

И на этом всё.

Я окаменела от страха, забыла, как дышать. Моим самым жутким кошмаром после смерти отца был потерять маму. Её слова о детдоме подействовали на меня отрезвляюще, словно ледяной водой с головы до ног окатили, а затем ещё пустым ведром залепили для закрепления эффекта. Злость, обида, разочарование, чувство несправедливости и непонимания никуда не делись, а лишь сильнее наполняли меня с каждым последующем днём, но я больше не могла позволить себе рисковать и вытворять глупости, которые приведут к ужасающим последствиям.

Отстранённость мамы уже не казалась столь мучительной в сравнении с перспективами вероятной жизни вдали от неё. Я готова была стать тише воды ниже травы, только бы никто не забрал меня от мамы. Этого я однозначно не смогла бы пережить.

Из водоворота воспоминаний моего детства меня вытягивает резкая, обжигающая боль в ноге.

Оторвав взгляд от сонной мамы, я замечаю, что пьяная физиономия Филиппа уже смирно покоится на столе среди мусора, а пепел тлеющей в руке сигареты падает мне на стопу.

Не сдерживаясь, я шиплю и с силой вдавливаю окурок в пепельницу, пытаясь погасить не только его, но и зарождающийся во мне костёр ненависти.

Если бы в день, когда я впервые увидела Филиппа Гиралдо на пороге нашей квартиры, я знала, во что превратится наша жизнь, клянусь, я убила бы его сразу же. Без колебаний.

– Идём, мама, я помогу тебе, – обхватив её за талию, я перекидываю руку на плечо и аккуратно приподнимаю со стула. Её ноги слегка подкашиваются, но всё же ей удаётся удержать вес своего тела, значительно облегчая мне задачу провести её до кровати.

Уложив в постель, накрываю одеялом, целую в лоб, нежно провожу рукой по разгорячённой щеке и на несколько секунд замираю, наслаждаясь редкой возможностью просто побыть с ней рядом.

От неё исходит удушливый запах спиртного, но меня ничто не может оттолкнуть от неё. Что бы она ни делала, как бы ни отвергала меня, я всегда буду рядом, потому что иначе не могу.

Моя любовь к ней безусловна, а связь нерушима ни пройденным временем, ни отсутствием взаимности.

Так было, есть и будет всегда…

Я чувствую вибрацию телефона в кармане штанов и моментально вспоминаю об Эмилии, которая, вероятнее всего, уже приехала. Закрыв за собой дверь в мамину спальню, наспех переодеваю прожжённый пеплом носок и выбегаю из дома.

Такси с взволнованной брюнеткой на заднем сиденье уже ждёт меня возле подъезда. Увидев меня, Эми подвигается вглубь салона, позволяя мне сесть.

– Привет! Я до последнего не верила, что ты успеешь так быстро собраться, – проговаривает Эми, и по слегка дрожащему голосу понимаю, что подруга уже пребывает в нервном состоянии. – Нам далеко ехать?

– Буквально пара кварталов, – диктую водителю адрес и внимательно изучаю подругу.

Она действительно одета непривычно просто для неё. Длинное тёмное пальто, полностью раскрытое из-за исправно работающей печки автомобиля, позволяет рассмотреть на ней тёмный спортивный костюм и полное отсутствие каких-либо украшений, а на ногах вместо обычных фирменных ботильонов из натуральной кожи обычные кроссовки.

– Мне не требуется так много времени, как тебе, Эми, но не могу не похвалить – ты услышала все мои указания.

– Ещё бы! Ты же мне все уши прожужжала, – недовольно фыркнув, она закатывает глаза.

– Не злись, я же не от нечего делать тебя предупреждаю. Просто хочу, чтобы сегодня всё обошлось без проблем. Люди в Энглвуде разительно отличаются от тех, к кому ты привыкла. Лучше лишний раз не провоцировать, – со всей серьёзностью говорю я в надежде, что Эми всё же откажется от нелепой затеи посмотреть на уличные бои.

– Верю, – сдавленно произносит, оглядываясь в окна по сторонам. – Я никогда не могла подумать, что в Рокфорде имеются такие районы. – Эми вздрагивает от неожиданных криков на перекрёстке.

– В каждом городе есть подобные районы, – сухо констатирую я и беру её за руку. – Не бойся. Здесь живут не только мелкие преступники, шлюхи и наркоманы, но и много хороших, добрых людей, которым просто не повезло в жизни. Главное не отходи от меня ни на шаг, и всё будет в порядке.

– Тебе не страшно здесь жить? – слышу сочувствие в её голосе.

– Было страшно только в самом начале, а потом привыкла, – и стала такой же дикаркой, – хотелось добавить, но я сдержалась. – Да и жить мне больше негде. Здесь мой дом. Но ты всё ещё можешь передумать, и мы развернём такси. Ты точно уверена?

– Ты ещё спрашиваешь? Я не могу дождаться, когда увижу своими глазами, как дерётся Марк! Скорее всего, у меня сердце в пятки уйдёт от страха, я уже вся на нервах.

Я невольно усмехаюсь.

Сегодняшний бой Марка Эндрюза – наименее страшное зрелище, которое ей предстоит увидеть.

Эмилия – порядочная девушка из образцовой, верующей семьи, всю жизнь находившаяся под строгим контролем родителей, давно горит желанием выбраться из золотой клетки и увидеть мир за её пределами. Как и полагается, хорошая девочка, лучшая первокурсница Рокфордского университета, единственный ребёнок в семье, которого уберегают от всего на свете, просто обязана была запасть на самого разгульного, наглого и испорченного парня. Это же классика. Другого я от неё и не ожидала.

Но я со стопроцентной уверенностью могу заявить, что её постигнет сильное разочарование не только в предмете её воздыхания, но и окружении, в котором Марк предпочитает находиться, несмотря на весьма состоятельную семью.

Такая неисправимая мечтательница и любительница романтики, как Эми, должна самостоятельно наступить на «грабли» Эндрюза, чтобы понять – плохие мальчики меняются только в фильмах или любовных романах, которые она непрерывно любит читать. В жизни вряд ли что-то способно в одночасье выбить из них всё дерьмо и заставить думать о чём-то большем, кроме себя любимых.

Конечно, я не могу говорить за всех, но Марка я знаю достаточно хорошо, чтобы твёрдо заявить, что кроме смазливой внешности, спортивного тела и денег семьи, в нём нет ничего достойного внимания. Даже наоборот, от столь беспринципного эгоиста, как Марк, лучше держаться подальше не только божьему одуванчику Эми, но и всем уважающим себя девушкам.

И честно, в моей голове до сих пор не укладывается, как Остина угораздило сплестись со столь пустым человеком. Причем они относят друг друга в категорию лучших друзей, что окончательно обескураживает меня.

Остин, конечно, тоже далеко не ангел, но, по крайней мере, не считает людей, а в частности девушек, мусором или одноразовой вещью. Душа у него чистая, мечты светлые и цели на будущее продуманные и чётко поставленные, к которым движется без чьей-либо поддержки и финансовой помощи, исключительно благодаря аналитическому уму, чрезмерному усердию и непоколебимой вере в себя.

А Марк, в свою очередь, что из себя представляет? Вечно ссорится с родителями из-за нежелания работать в фирме отца. Пару лет назад после очередного скандала даже съехал от них, но тем не менее жизнью малиновой продолжает жить в просторной съёмной квартире в самом центре Рокфорда.

Отец не перестаёт ежемесячно пополнять его счёт кругленькой суммой, лишь бы разбалованный сынок не бросил учёбу и закончил выбранный им факультет предпринимательства. Вследствие чего Эндрюз-старший всё ещё надеется на благоразумие и сговорчивость сына продолжить семейный бизнес.

Марку даже переживать не нужно о своём будущем. Всё лежит перед ним на блюдечке с золотой каёмочкой, а он лишь нос воротит.

День за днём прожигает жизнь – ловит порцию адреналина на нелегальных гонках и уличных боях, отрывается в клубах, барах, как дорогих и пафосных в Даунтауне, так и в полных богадельнях, каких полно в Энглвуде. Главное, чтобы алкоголь и другие дурманящие препараты лились рекой, да легкодоступные симпатичные девушки перед носом аппетитными формами виляли.

– Ты же познакомишь меня с ним, Николь? – с надеждой спрашивает Эми, на что в ответ я обречённо вздыхаю.

– А разве у меня есть выбор?

– Конечно же, нет! – отгоняя следы страха на задний план, в её голосе появляются восторженные нотки.

Большие карие глаза заполняются блеском, явно представляя не только долгожданное знакомство с Марком, но и романтичные свидания, грандиозную, пышную свадьбу и долгие счастливые годы совместной жизни, которым никогда не суждено воплотиться в реальность.

– Ты думаешь, я ему понравлюсь? – искренне волнуется Эми.

Язык чешется ответить, что Марк – распутное животное, готовое трахать всё, что движется и не движется тоже. Он не достоин даже дышать одним воздухом с ней. Но разве Эми прислушается к моим бесконечным предупреждениям и советам?

Конечно же, нет.

– Тебе бы несказанно повезло, если бы ты ему не понравилось, но на это нет никаких шансов. Ты прекрасна, Эми, – и говоря это, в самом деле не кривлю душой.

Эмилия не относится к стандартным красавицам, да и фигура немного худовата для её высокого роста, но какая-то особенная искренность, чистота во всём облике и собственный шарм придают её внешности удивительное обаяние, что, как магнитом притягивает к ней внимание людей любого пола и возраста. И я не стала исключением.

После моего продолжительного неадекватного поведения и общения с отморозками из местной банды, мучаясь разъедающим всё нутро чувством вины из-за содеянных разгромов и нападений, я окончательно закрылась в себе, не желая общаться ни с кем, кроме Остина. До тех пор, пока он буквально за шкирку не притащил меня в один из детских домов Рокфорда. Остин прекрасно знал мою фобию к месту, в котором никогда и ни за что не хотела бы оказаться, но заверил – чтобы облегчить совесть, мне необходимо начать делать что-то полезное для других.

Там я и познакомилась с нежной, располагающей к себе добротой Эми, которая несмотря на то, что сама ещё была подростком, уже имела в арсенале огромное количество талантов и способностей: она устраивала игру на фортепиано и концерты, приносила холсты, краски и кисти для обучения основ рисования, приходила с огромным количеством разноцветных тканей, неся с собой тяжёлую швейную машинку, чтобы вместе с детьми создавать для них одежду, и читала собственно сочинённые стихи и рассказы.

У меня не было ни природного очарования, как у Эми, ни особо выдающихся знаний, которым я могла бы обучить ребят, но было то, что я умела лучше всего и искренне желала поделиться – танцы.

Взяв пример у Эмилии, я пару раз в неделю после школы начала проводить танцевальные уроки детям, которые с большим энтузиазмом посещали занятия. Я по-настоящему наслаждалась компанией ребят, участь которых оказалось в разы печальней моей, от чего, сама того не замечая, моя собственная боль постепенно приглушалась.

Медленно, но верно я излечивала себя от гнетущего чувства вины, и, как приятный бонус, у меня появилась близкая и по сей день единственная подруга.

Стоит нам выйти из машины, как я чувствую волну напряжения, исходящую от Эми. Крепко удерживая мою руку, она непроизвольно прижимается ближе, что вызывает во мне лёгкую улыбку.

Много лет назад, оказавшись здесь маленькой девочкой, я выглядела примерно так же: скованные, неуверенные движения по грязным, полных мусора улицам, страх от малейшего шороха и громко говорящих прохожих и нескрываемое удивление в глазах от вопроса – как люди способны выжить в подобных местах, в которых нищета и обречённость ощущаются даже в воздухе?

– Расслабься. Всё хорошо. Нам туда, – успокаивающим голосом говорю я, указывая в сторону внушительных размеров арки, ведущей во внутренний двор, окружённый заброшенными многоквартирными домами.

Оказавшись внутри, мы попадаем в толпу снующих туда-сюда людей, старательно перекрикивающих громкие биты музыки. Специально возведённые трибуны всего в несколько рядов вверх, стоящие по всему периметру двора, уже практически заполнены.

Про себя отмечаю, что сегодня желающих насладиться кровавыми боями и заработать или проиграть немного денег значительно больше, чем обычно.

Я сжимаю крепче ладонь Эми и тяну через толпу в сторону трибуны, где на верхнем ряду всё ещё остались свободные места. Можно было остаться внизу, оказавшись практически рядом с сегодняшними бойцами, но я не могу рисковать здоровьем Эмилии. Во время драк довольно часто бывают неприятные случаи, когда самых любопытных болельщиков, создавших собой что-то вроде круглого ограждения ринга, неслабо задевало во время поединков. Поэтому сегодня чем дальше от эпицентра боёв, тем лучше и безопаснее для нас.

Я внимательно слежу, как испуганно, но с долей любопытства, метаются из стороны в сторону расширенные зрачки подруги.

Уверена, в своём мире добропорядочного общества Эмилия даже вообразить не могла подобную картину из сотен неотёсанных, шумных, навевающих страх парней и не менее отталкивающих девушек, одетых в дешёвую одежду из секонд-хенда, с вызывающе и весьма неаккуратно накрашенными лицами, с громкими и резкими голосами, которыми они ведут диалоги, переполненные грубостью и нецензурными выражениями. А вонь канализации, запах пота и травки вперемешку с туманной пеленой сигаретного дыма идеально дополняет тягостную атмосферу предстоящей кровавой бойни.

Оглядываясь к привычной, мрачной обстановке заброшенного двора, я ещё раз убеждаюсь, что моя работа в стриптиз-клубе просто цветочки по сравнению с местом, где я живу.

– Ну что, удивлена? Всё ещё хочешь остаться? – интересуюсь я, продолжая с задором следить за каждой реакцией девушки.

– Да, удивлена. Нет, я хочу остаться, – даже не посмотрев на меня, еле слышно блеет Эми. – Так много людей, я не могу найти Марка.

– Он должен быть где-то там, – направляю руку в сторону небольшого возвышения, на котором уже стоит местный заводила Лейн, принимающий последние ставки, а рядом с ним крупногабаритный, полностью покрытый неразборчивыми татуировками мужчина разогревает тело перед дракой, крепко сжимает кулаки, словно не в силах дождаться, когда сможет набить симпатичное личико Эндрюза.

Марк тот ещё бесстрашный идиот, который совершенно не контролирует не только то, что у него в штанах, но и свой болтливый язык.

Не знаю, что в очередной раз он натворил и чем разозлил гиганта, но сразу понятно, что Эндрюзу сегодня будет несладко.

– Это что, противник Марка? – Я слышу, как Эмилия сглатывает от переживаний.

– Да, он самый, и, видимо, так же как и ты, не может его найти, – делаю выводы я, замечая, как здоровяк с серьёзным, сосредоточенным лицом рассматривает толпу.

– Боже, он же убьёт его. – Эми хватается руками за голову, а её голос превращается в писк, и я, честно говоря, солидарна с её прогнозами. Мужчина даже с расстояния внушает страх и опасность.

– Не переживай раньше времени. Твой «любимый» тоже не маленький безобидный мальчик, – утешаю подругу, а про себя понимаю, что в этот раз Марк допрыгался и сухим из воды точно не выйдет.

Радуюсь от мысли, что Остин ещё год назад завязал с боями. Он участвовал в драках не только ради дозы адреналина и выброса негативных эмоций, но и ради денег. Победитель получает неплохой выигрыш, а Остину после удачного поступления в университет как никогда нужен был быстрый и «лёгкий» доход.

Без всяких сомнений, он продолжал бы калечить себя и по сей день, если бы последний бой годовалой давности не закончился больничной койкой.

Гематомы на лице и теле, переломанные ребра, вывих запястья и сотрясение мозга вряд ли испугали бы Остина, с детства привыкшего к травмам, но прогнозы врача о том, что новых ударов по голове в следующий раз он, вероятнее всего, уже не переживёт, всё-таки убедили забыть о боях раз и навсегда, отчего я выдохнула с облегчением.

Бои Остина для меня были адской, жестокой пыткой. Я словно испытывала каждый пропущенный им удар на себе. Честно, даже вспоминать невыносимо.

– Николь, по-моему, тебя кто-то зовёт, – Эми дёргает меня за рукав толстовки, и я поворачиваю голову в сторону выхода со двора.

Мне хватает секунды, чтобы узнать эффектную брюнетку, вид которой автоматически проносит по телу неприятную волну раздражения.

Подпрыгивая на месте и активно махая руками, девушка с густой копной волнистых волос пытается докричаться до меня, и несмотря на то, что единственным моим искренним желанием является сделать вид, что не вижу её, я повнимательней всматриваюсь в идеальное лицо.

Она хмурит тёмные брови, а пухлые губы то плотно сжимаются от негодования, то раскрываются в крике, который теряется в шуме людей.

– Кто это? – спрашивает Эми, явно замечая смену моего настроения.

– Лара, – нехотя отвечаю.

– Ого. Девушка твоего Остина?

– Он не мой, Эми! – слишком резко реагирую я. К сожалению, не мой.

В грудной клетке нещадно царапает, а я в очередной раз осознаю всю нелепость и обречённость моих чувств к лучшему другу детства.

Я люблю его всем сердцем и знаю – он меня тоже. Проблема заключается в том, что любовь наша кардинально отличается.

Я для него маленькая девочка, с годами ставшая родной и близкой. Младшая сестра, о которой он не перестаёт заботиться, сверхмерно оберегать от окружающего мира, переживать и вечно вытаскивать из проблем, в которые я умудряюсь ввязаться.

Знаю, он готов отдать за меня жизнь, но не это мне нужно. А сердце… Его сердце, наполненное взаимной любовью. Не братской, а настоящей, всепоглощающей, возводящей душу в небеса, а тело окутывающей страстным, адским пламенем.

Но единственный огонь, что сжигает меня уже который год и не даёт свободно дышать полной грудью, вызван отравляющей, сводящей с ума ревностью.

Сейчас, глядя на жгучую красотку, с усердием пробирающуюся сквозь столпотворение в мою сторону, я неосознанно представляю, как по ночам он целует её, обнимает, шепчет на ухо нежные слова или, наоборот, выкрикивает пошлости в порыве страсти, прижимается крепким телом к её роскошным округлым формам, а затем проникает и наслаждается до самого утра.

Чёрт… Раздражаюсь до скрежета зубов, готовая в любой момент лично выйти на ринг и выбить весь дух из ни в чём не повинной девчонки.

– Николь!!! Николь, срочно спускайся!!! – наконец мне удаётся расслышать тревожный голос Лары, и острый приступ ревности притупляется нехорошим предчувствием.

– Что происходит? – очевидное волнение рядом сидящей Эми лишь сильнее усиливает беспокойство внутри меня.

– Пока не знаю, – отвечаю и вижу, как Лара, продолжая кричать, указывает в сторону возвышения, на котором стоит Лейн с не на шутку разгневанным татуированным громилой и…

– Какого х… – с моих уст вырывается ругательство, а сердце пропускает удар.

– Николь, чёрт подери, спуск… и беги к…! Он не слушает меня… собирается… – Голос Лары смешивается с толпой, но я и так понимаю причину её паники.

Я сама теряю почву из-под ног, подбитая ужасающим осознанием происходящего.

Сегодня драться будет Остин.

Я никогда не относила себя к уравновешенным людям, но и конченой истеричкой назвать не могла. В переходном возрасте у меня были некоторые проблемы с контролем над эмоциями – в частности, внезапные вспышки гнева, из-за которых я наломала немало дров, но, тем не менее, благодаря поддержке Остина, освоению техники релаксации и дыхания в совокупности с усиленными физическими нагрузками и занятиями танцами я научилась освобождаться от негативных эмоций. Я удачно справлялась, перенаправляя агрессивную энергию в нужное русло, извлекая пользу для себя. Но сегодня приобретённые и отработанные годами навыки дали тотальный сбой.

Сейчас в меня словно бес вселился. Влетая в один из местных баров Энглвуда, я готова рвать и метать, но не всё подряд, а исключительно одного безмозглого мажора, который никогда не думает ни о ком, кроме себя.

Тело сотрясается, словно в ознобе, руки одновременно холодеют и покрываются влагой с той самой секунды, когда я увидела Остина, уверенно продвигающегося сквозь скандирующую толпу в центр круга, в котором его уже не мог дождаться устрашающий соперник Марка.

Я не способна ясно мыслить и успокоить до максимума повышенный пульс. Перед глазами всё ещё мелькают кадры крови на любимых губах и быстро проявляющиеся синяки на рельефном теле. Даже громкой музыке бара не удаётся затмить в моей голове застрявшие на повторе хлёсткие звуки беспощадной борьбы, сдавленные стоны и гортанное, злостное рычание, которое мне пришлось слышать ещё пару часов назад в заброшенном квартале, где каждый новый удар по Остину мог оказаться для него последним.

Не успев остановить бой, я медленно крошилась на кусочки, поглощённая не просто страхом, а настоящей паникой, наблюдая, как самый любимый и родной человек после мамы рискует жизнью и отдувается за «друга», который оказался не готов к назначенному им же бою из-за переизбытка алкоголя и наркоты в крови.

Я убью эгоистичного мудака, который всё ещё продолжает свой нескончаемый пир где-то среди такой же вечно обдолбанной публики этого притона. И когда на отдельном невысоком балконе дымного многолюдного помещения нахожу свою цель, уверенность в моих намерениях только усиливается.

– Николь, мне кажется, тебе нужно успокоиться, – стонет Эми, напуганная моим нестабильным состоянием больше, чем омерзительной и крайне небезопасной атмосферой ночного заведения, в которое она упрямо последовала за мной.

– Молчи! Я предлагала тебе уехать домой, ты отказалась, поэтому теперь не мешай! – говорю я незаслуженно грубо, но сейчас мне безразличен как её осязаемый страх, так и неблагоприятное мнение, которое у неё сложится обо мне.

До сих пор ей не доводилось встретиться с буйной стороной моей личности, с которой, казалось, мне удалось навсегда совладать. Но когда дело касается безопасности любимых мне людей, весь контроль летит к чертям, и я становлюсь взрывоопасной.

Тащу за собой Эмилию через обкуренный зал, бесцеремонно расталкивая преграждающих путь людей, которые в любой момент способны отреагировать на моё грубое поведение, зарезав меня на том же месте.

Говорю же, полный отбой всем инстинктам самосохранения.

Мы быстро добираемся в другой конец бара, где за большим круглым столом, вальяжно развалившись на кожаном затёртом диване, как ни в чём не бывало расслабляется Марк в компании полуголой длинноногой блондинки.

Я молниеносно подлетаю к уроду с лицом, как с журнала обложки, и до того, как он успевает хоть что-то осознать одурманенным разумом, я вырываю коктейль из его рук и выплёскиваю содержимое прямо в самодовольную рожу.

– Что за дерьмо?! – шипит Марк, жмуря глаза. – Жжёт, бля*ь, с-с-сука, какого хрена?! – Он продолжает материться, пытаясь нащупать на столе салфетки.

Я тем временем, пользуясь его дезориентацией, наношу череду звонких пощёчин. Его тупая блондинка даже не пытается остановить меня, лишь обескураженно хлопает наращёнными ресницами.

– Это ты редкостное дерьмо, Эндрюз, – яростно выплёвываю я, с остервенением сжимая свою руку. И нет, далее следует не очередная девчачья оплеуха, а самый настоящий удар кулаком в челюсть.

Заворожённая представлением спутница Марка наконец выходит из транса и отлетает от нас в сторону, боясь попасть под огонь.

– Николь!!! Что ты творишь?! – я слышу шокированный вскрик стоящей позади меня Эми, но даже не думаю оборачиваться. Всё моё внимание принадлежит не менее потрясённому внезапной атакой парню.

Я повторно замахиваюсь, чтобы нанести ещё один смачный удар, но на сей раз Марк успевает среагировать: резко вскакивая с дивана, схватывает за плечи и отталкивает, словно пушинку, на несколько метров назад. Врезавшись в стену, я чудом удерживаюсь на ногах.

– Ты совсем озверела?! Ты что творишь, идиотка?! – рычит на меня и, встряхивая головой, начинает стирать с лица сползающие капли напитка.

Повреждённая губа покраснела, но крови нет. Так и знала, что нужно было бить сильнее.

Его свирепый взгляд готов испепелить меня, и, кажется, он даже протрезвел. Да только поздно. Трезветь нужно было до начала боя, а сейчас может сделать всем одолжение и захлебнуться алкоголем.

– Это ты что творишь? Остин дерётся вместо тебя, пока ты тут девок клеишь и всякую гадость в себя заливаешь! – собравшись с силами, я отталкиваюсь и вновь подлетаю к парню, но Марк прибивает меня обратно к стене.

Мне удалось разозлить его не на шутку, и он явно не собирается контролировать силу. Да и оно мне не надо. Боль с ранами мне тоже не чужды и уже давно не вызывают страха.

– Что за бред ты несёшь, дура? – замечая мой новый порыв ударить, Марк одной рукой сцепляет оба моих запястья, а второй жёстко сжимает скулы.

– Всегда знала, что ты тряпка, но не думала, что пошлёшь друга драться за себя, – шиплю я, игнорируя его болезненную хватку.

– Ты что, мозги себе отморозила? Никого я никуда не посылал! – не менее злостно рявкает в ответ Эндрюз. – Я очнулся полчаса назад! Сегодня даже не видел Остина. Так что не неси чушь, Никс!

Меня колотит от его слов. Не верю, не хочу слушать его жалкие оправдания и продолжаю попытки вырваться до тех пор, пока он ещё сильнее не сжимает мне щёки и намертво прибивает к стене, лишая возможности двигаться.

– Он рисковал и дрался вместо тебя, мудак! Каждый на улицах знает нерушимое правило: если вызвал кого-то на бой, обязан явиться, пусть даже ползком на четвереньках! – с трудом проговариваю, даже не замечая Эмилию, пытающуюся разъединить и успокоить нас обоих.

– Не забывайся, Никс, я не с ваших улиц и никому ничего не обязан! – сквозь сжатые зубы произносит Марк.

– Тогда какого чёрта вызываешь на поединок такого громилу, а потом в последний момент сливаешься?!

– Что за бред? Ты что, не слышала, что я тебе сказал? Я был в полной отключке!

– Зато сейчас выглядишь бодрее некуда!

– Где он? С ним всё в порядке? – пропуская мой выпад мимо ушей, спрашивает Марк, заставляя усмехнуться внезапному волнению в голосе.

Проснулся, мудак!

– Теперь-то какая разница? Что сделано, то сделано. Он сражался, пока ты здесь был слишком занят, пытаясь привести себя в чувства, – с трудом бросаю взгляд через его плечо в сторону заполненного алкоголем стола и всё ещё встревоженно наблюдающей за нами блондинки. – Отпусти меня, тряпка! Жалкое подобие мужчины! Отпусти!

– Закрой свой рот, дура неадекватная! Со мной ты так разговаривать не будешь. – Напряжённый голос Марка понижается на несколько тонов, давая понять, что его терпение на исходе. – Я не Остин – подтирать сопли и мирно терпеть подобные выходки не собираюсь.

– Правильно, давай, ударь меня! С девчонкой-то не страшно, силы неравны! Давай! – подначиваю я, по холодному блеску его серых глаз читая, что он в самом деле задумывается над этим.

– Ты как-то слабо на девчонку похожа, – злостно проговаривает, но его слова меня нисколько не задевают. Мне ли не знать, какой «девчонкой» я могу быть, когда обстоятельства того требуют.

– Николь! Марк! Пожалуйста, успокойтесь! – чувствую ладонь Эми, которая с заметным усилием пытается расцепить нас.

– Это ещё кто? – продолжая удерживать меня, Марк обращает своё внимание на Эмилию. Она умоляюще смотрит своими большими глазами то на него, то на меня. И в следующий миг разъярённое лицо Марка разглаживается, и, смягчая интонацию голоса, он томно произносит: – Какое прелестное создание. И какое-то знакомое. Мы с тобой нигде не виделись?

– Николь, пожалуйста, давай уйдём отсюда, – на моё удивление игнорируя Марка, подруга концентрирует взгляд на мне, и только сейчас замечаю, что ею всю трясёт от страха.

– Отпусти меня! – немного придя в себя, повторяю своё требование, желая поскорее вывести Эми из этого мрачного, прокуренного места.

Я боялась, что мы попадём сегодня в передрягу, но не думала, что её инициатором стану я.

– Без проблем отпущу, но сначала извинись!

– Ты охренел, Марк?! – опешив, рявкаю я.

– Давай, давай, извиняйся! Подлетела, набросилась без причины и объяснений, напугала мою подругу, и свою, между прочим, тоже. – Его взгляд вновь оценивающе скользит по Эми, заставляя её нервничать ещё сильнее. – А теперь ещё что-то просишь? Кто охренел, так это ты! Причём уже давно. Если бы не Остин, мы бы сейчас разговаривали иначе. Так что извиняйся и расходимся!

– Пошёл к чёрту! Были бы мои руки свободны, вмазала бы ещё. И не раз!

– А ещё просишь, чтобы отпустил, – неприятно смеётся он, оголяя белоснежную улыбку, вызывая желание выбить ему все зубы. – Пора тебя научить правильным манерам, Никс, а то ведёшь себя как неотёсанная пацанка и выглядишь, кстати, тоже не лучше. – Он оглядывает меня с нескрываемым презрением в лице. – Всё просто – просишь прощения, и я отпускаю.

– Мечтай дальше, – теперь ехидно смеюсь я, насколько мне это удаётся, учитывая сдавленные скулы, которых я уже практически не чувствую.

– Ники, пожалуйста, скажи, что он хочет, и уйдём, – пытается достучаться до меня Эмилия, но я остаюсь непреклонна.

– Послушай свою не только красивую, но и умную подругу. Кстати, как тебя зовут, милая? – Я вижу, как Марк расплывается в фирменной улыбке мартовского кота, моментально гипнотизируя наивную девушку своим обаянием.

– Эмилия, – отвечает дрожащим голоском.

Я тем временем брыкаюсь, как загнанный в клетку зверёк, но Эндрюз, будто не чувствуя дискомфорта, продолжает беседу.

– Приятно познакомиться, Эмилия. Пока наша строптивая пацанка раздумывает над словами, которые я хочу услышать, могу ли я тебя тоже кое о чём попросить? – вкрадчиво спрашивает он.

Несколько секунд, удерживая молчание, Эми разглядывает безупречное лицо парня, словно раздумывая, как правильно поступить: бежать прочь обратно под крылышко родителей или поддаться своему страстному желанию, стремглав нырнув в омут бесстыжих, серых глаз?

– Проси, – наконец тихо произносит Эми.

Дура!

Неправильный выбор, Эмилия, совершенно неправильный!

Марк довольно усмехается, склонив голову набок, с явным интересом изучая девушку в ответ. Он не мог не заметить напряжённое состояние Эми, что ему только на руку.

– Не бойся и не трясись так. Пока ты со мной, тебе ничего не угрожает, так что успокойся и выдохни, – мягко проговаривает он, прищуривая глаза, словно хищник, нацелившийся на свою добычу.

Эмилия попала. Без вариантов.

– Да отпусти же ты меня! Ничего я тебе не собираюсь говорить! – не сдерживаясь, кричу что есть силы и отчаянно вырываюсь, причиняя новую порцию боли лишь самой себе.

Марк хочет ответить, но не успевает. Кто-то резко отдёргивает его, и я тут же ощущаю долгожданное расслабление в запястьях и онемевших скулах.

– Ты какого чёрта творишь?! – доносится твёрдый, звучный голос, от которого по телу пробегает табун мурашек, а ноги превращаются в вату.

Обычная, неподвластная мне реакция на Остина.

– Оо, а вот и братец объявился! – с улыбкой говорит Марк, делая шаг назад, но Остин успевает схватить его за воротник слегка расстёгнутой рубашки и сильно встряхивает.

– Повторяю, какого хрена ты делаешь ей больно? Ещё не протрезвел? Я тебе сейчас быстро помогу. – Его стальной голос заставляет содрогнуться даже меня.

– Стоп, стоп, стоп! – Эндрюз поднимает руки вверх в знак капитуляции. – Не кипятись, друг, я точно пока ещё никому больно не делал. Это твою защитницу нужно опасаться. Ей сегодня подраться приспичило, я лишь отбивался, – весело сообщает Марк, но по мере того, как тщательней вглядывается в лицо друга, ослепительная улыбка сползает с его губ. – А ты, как погляжу, в самом деле полез в драку. Вроде бы из нас двоих я – тот, кто любит совершать необдуманные поступки.

– Так и есть, ничего не изменилось, – после недолгой паузы слышу ответ Остина, и он выпускает Марка из захвата.

Эндрюз спокойно поправляет помятую рубашку. Несмотря на всю ситуацию, в отличие от меня, он быстро возвращает себе невозмутимый вид.

– Не очень в этом уверен, но в любом случае рад, что ты жив и здоров, – как ни в чём не бывало говорит парень и дружески хлопает Остина по плечу.

И это всё?

«Рад, что ты жив и здоров»?

А если бы Остин умер, сказал: «Жаль, что тебе не повезло, друг, пойду помяну тебя порцией виски»?

Я даже не замечаю, как вновь накидываюсь с кулаками на Марка, но в этот раз Остин сам схватывает меня и оттаскивает от друга.

– Вот о чём я тебе и говорил. Она сегодня совершенно невменяемая, – констатирует Эндрюз, разводя руки в стороны.

– Лучше быть невменяемой, чем таким ничтожеством, как ты! – выплёвываю я, пока Остин не позволяет дотянуться до него.

– Слушай, засунь эту боксёршу в клетку, пока она тут всем лица не поотбивала, – полностью игнорируя меня, Эндрюз обращается к другу.

– Помолчи, Марк, а ты успокойся! И быстро на улицу!

– Дай его прибить сначала! – не отводя взгляда от самодовольной физиономии Марка, злостно рычу я.

– Да успокойся же ты, Николина! Идём на улицу! – выпаливает Остин и, видя мой очередной порыв напасть, ловко сгребает в охапку, не обращая внимания на мои возражения. – Побудь с девчонкой, Марк, и не твори глупостей! Я скоро вернусь, – добавляет он, указывая на Эмилию.

Не слышу ответа и не в состоянии даже обернуться, чтобы убедиться в безопасности Эми.

Быстро преодолевая танцующую толпу обкуренных людей, Остин тащит меня к выходу. Оказавшись сомкнутой в его сильных руках, всё ещё злюсь, но больше не вырываюсь. Вдыхаю любимый тепло-сладкий запах его кожи, и красная пелена перед глазами постепенно растворяется, а тело становится покорным.

Как только выбираемся из бара, сильный порыв ветра немного проясняет мой разум и теперь заставляет дрожать от холода, а не от нестерпимого желания набить наглую морду Марка.

– Дыши, мать твою! Ты совсем с катушек слетела? Я думал, мы договорились, что ты завязала с драками! – рычит он, всё ещё удерживая меня.

– Ха! Могу упрекнуть тебе в том же!

– Это был единичный случай!

– Он мог быть последним!

– Но не стал! Успокоилась? – спрашивает он, ощущая, как я нехотя, но неизбежно обмякаю в его руках. После вспышки агрессии обычно накрывает бессилие, и, похоже, оно крадучись начинает подбираться ко мне.

– Успокоилась, – недовольно бурчу.

– Точно?

– Точно, – заверяю, чувствуя, как с каждым глубоким вдохом свежего воздуха злость неумолимо отступает.

Остин осторожно освобождает меня из своих объятий и, немного придерживая, разворачивает к себе лицом.

– Ты что там устроила? – сердито спрашивает он, возвышаясь надо мной точно скала.

– У Марка должен был быть сегодня бой, и я решила его всё-таки ему устроить, – твёрдо отвечаю, пытаясь удержать вернувшееся самообладание, а мои слова вызывают у Остина усмешку.

– Значит, я правильно сделал, что вместо больницы приехал сюда, – спокойно сообщает он, заставляя меня оцепенеть.

Единственный источник света на улицы исходит от неоновой вывески бара и пары тусклых фонарей, находящихся в десятке метров от нас, но, сосредоточившись, я пытаюсь повнимательнее рассмотреть Остина.

Я отчётливо видела его старания максимально избежать ударов по лицу, но полностью сделать этого не удалось: одна щека заметно отекла, слегка прикрывая глаз, правая бровь рассечена, а свежая рана на губе норовит вновь начать кровоточить. Вспоминаю покрытое багровыми синяками и ссадинами тело и боюсь даже представить, насколько серьёзные повреждения сейчас спрятаны под одеждой.

Остин одержал победу в поединке, но то количество мощных атак и захватов, которые ему пришлось вынести от противника, значительно превосходящего его в габаритах, приводили меня в ужас, заставляли каждую клетку тела изнывать от физической боли, словно избивали меня, а не его.

Мне кажется, я прекращаю дышать, скованная льдом от повторяющихся картинок сегодняшнего боя, и моё подавленное состояние не остаётся незамеченным.

– Никс, ну ты чего? Я же пошутил, не нужна мне никакая больница. – Взяв моё застывшее лицо в свои ладони, Остин проводит большими пальцами по щекам, вмиг обдавая жаром онемевшие от боли скулы. – Всё хорошо, я выиграл и легко отделался. Без переломов и вывихов. Только синяки и незначительные раны.

– И это называется – легко отделался? Остин, как ты можешь такое говорить? – убирая его ладони с лица, я отстраняюсь и хватаюсь за голову. – Я чуть с ума не сошла, когда увидела тебя. Ты о чём вообще думал? Ты же знал, что один неверный удар мог отправить тебя не просто в нокаут, а прямиком на тот свет!

– Но заметь, не отправил ни в одно из упомянутых тобой мест. Так что паника отменяется.

– Ты так просто это говоришь? – Я, мягко говоря, недоумеваю от его неуместного спокойствия. – Ты зачем так рисковал из-за этого недоумка?

– Никс, он не просил меня драться, – заверяет Остин, повторяя слова Эндрюза, в которые я не хотела и до сих пор не хочу верить.

– Но Лара сказала, что…

– Лара сказала то, что надумала сама, – не дав договорить, поясняет Остин. – Она до последнего считала, что мы едем на бой Марка. Сказал, что буду драться вместо него, лишь когда приехали в квартал. На подробности уже не было времени.

– Тогда тем более не понимаю, какой чёрт тебя надоумил пойти на это?

– Всё просто, Никс, мне нужны деньги, да и ты же знаешь правила – если бы боя не было, Марка потом всё равно бы нашли, только драться пришлось бы уже не с одним противником.

– И он получил бы по заслугам, – честно говорю, что думаю. – Марк не раз участвовал в боях в нашем квартале и прекрасно знал, что ждёт каждого, кто решит струсить в последний момент.

– Ты же знаешь, что он не трус.

– Не трус, так алкоголик и наркоман. Причина не имеет значения. Он не пришёл, а ты, как всегда, решил погеройствовать, рискуя своей жизнью. – Даже не замечаю, как срываюсь на крик.

– Всё, хватит, успокойся! Не ищи виноватых. Сказал же, я сам всё решил, – так же повысив голос, Остин приближается и схватывает меня за плечи. – Забудь ты уже о Марке. Он не знал, что я выйду в бой. Уверен, не будь он в полной коме, несомненно, попытался бы остановить меня. Я осознавал, на какой риск иду. – Заметив мой порыв вставить свои «пять копеек», Остин прикрывает мой рот рукой до того, как я успею произнести хоть слово, и продолжает: – Я хорошо знаком с тактикой Глена в драке, так же, как и был в курсе о его неповоротливости и других слабых местах. Я изначально знал, что мои шансы выиграть велики, так и получилось. Иначе бы я не вышел на ринг, – договорив, он наконец освобождает мне рот.

– Ты только напрочь забыл про свои слабые места!

– Я никогда ничего не забываю, Никс, хватит выносить мне мозг. Тебе так тяжело остыть и порадоваться, что всё кончилось благоприятно? – с раздражением спрашивает он.

– Я радуюсь, Остин, ещё как радуюсь! – Слова застревают в горле от подступающего комка боли. – Просто знай, если бы ты сегодня там… я бы… я бы умерла с тобой на том же месте, идиот! Как же ты не понимаешь, что ты для меня… ты… ты – моя семья. Если с тобой что-нибудь случится, я не вынесу. Только не ты! Мне вообще больше незачем будет жить, – на грани срыва я с трудом договариваю предложение.

Сердитое лицо Остина мгновенно сменяется грустью и сожалением. Не успеваю и глазом моргнуть, как вновь оказываюсь сжата в его тёплых объятиях.

– Никогда не говори так, Никс, – шепчет он, прижимаясь губами к моему лбу, а рукой начинает поглаживать мне спину. Он хочет успокоить меня, но своими нежными движениями добивается в точности обратного эффекта: мой пульс учащается до предела, дыхание перехватывает, а страстная нега любви и желания разливается по венам. – У тебя вся жизнь ещё впереди, как и у меня. Так что всё! Закрыли эту тему, успокойся. Я постараюсь больше так тебя не пугать.

– Постараешься или обещаешь не пугать? – бормочу я, уткнувшись носом в его куртку, чувствуя, как запах, исходящий от неё, кружит мне голову.

– Обещаю, – даже не глядя, чувствую его улыбку и наслаждаюсь редким моментом нашей близости, которой мне так сильно не хватает.

Мы больше не дети. У каждого – свои проблемы и заботы. Времени на встречи, как раньше, нет.

У меня всё до боли однообразно: пятидневные репетиции для шоу-программы в «Атриуме», ночи голых танцев вокруг похотливых мужиков и дом, в котором меня ждёт грязь, неоплаченные счета и пьяное семейство. И так по кругу. Единственной отдушиной, ясным проблеском света среди бесконечных, угнетающих попыток свести концы с концами являются уроки танцев в детдоме, которые я всё ещё продолжаю проводить.

Тем временем у Остина: забота о бабушке, любимая девушка, разработка IT-проекта, окончание университета и усердные поиски новой более оплачиваемой работы, которая позволит ему, наконец, встать на ноги и следовать дальше к поставленным целям.

Ещё в детстве Остин мог часами говорить на непонятном мне языке про компьютерные системы, различные программные фишки, цифровые обмены данных алгоритмов и о многом другом, что связано с информационными технологиями. С непоколебимой уверенностью в голосе он не переставал рассказывать, как изобретёт программное обеспечение нового поколения, откроет своё дело, превратив в крупную корпорацию, начнёт ворочать миллионами и чуть ли не станет правителем мира.

Я слушала и, смеясь, поражалась размахам его детских мечтаний, даже не догадываясь, что он правда верит в их будущее воплощение в реальность.

Да, его мечты всегда были глобальными, и, успев за долгие годы дружбы узнать Остина лучше, чем саму себя, я стопроцентно уверена – рано или поздно он достигнет желаемого, если, конечно, не станет вновь изображать из себя героя и бессмысленно рисковать так, как сделал это сегодня.

– Он был таким здоровым и яростным. Я думала, он тебе все кости переломает, – прочистив горло, тихо произношу я.

Немного отстранившись, Остин со свойственным ему задором смотрит на меня.

– А ты, как я понимаю, всё ещё считаешь меня хилым дрыщём?

– Я не это имела в виду. – Смотрю на него снизу вверх, в который раз отмечая, что от некогда тощего, долговязого мальчишки не осталось и следа. При моём среднем росте я еле достаю макушкой до его подбородка, а из-за крупного, натренированного тела, добиться которого вечно худощавому Остину стоило неимоверных трудов, я ощущаю себя совсем крошечной девчонкой. Хотя, несомненно, для него я такой и являюсь. – Никакой ты не дрыщ, просто он напоминал свирепого великана, способного без труда раздавить любого на своём пути.

Короткая улыбка касается любимых губ.

Чёрт… всего одна улыбка способна довести меня до исступления.

– Не спорю – Глен выглядит внушительно, но ярость его напускная, лишь для морального запугивания и подавления противника. На самом деле он душка, каких ещё поискать: много лет работает в пекарне, женат, имеет двоих милых детишек, в которых души не чает, а всё своё свободное время посвящает спасению бездомных животных и написанию картин. Кстати, очень даже неплохих. Я в живописи мало что смыслю, но его последний морской пейзаж тронул даже меня: синяя водная гладь, белая пена бушующих волн, а вдали, на фоне бледно-фиолетовых сгущающихся сумерек, порхает стая чаек. Смотришь – и сразу такое блаженное умиротворение по телу разливается. Безумное сочетание цветов. Не передать. Глен талант, каких ещё поискать.

Мне кажется, мои глаза готовы выпасть из орбит.

– Ты сейчас серьёзно? – совершенно сбитая с толку, интересуюсь я, прекрасно помня татуированного качка размером со шкаф, со сморщенным, озлобленным лицом, готового содрать кожу с каждого, кто перейдёт ему дорогу.

Остин несколько долгих секунд молчит, покусывая губы, а когда смех всё-таки вырывается наружу, говорит:

– Боже, видела бы ты своё лицо, – звонко смеётся. – Я ни черта не знаю о жизни этого бугая! Просто решил снять напряжение, вот и наплёл первое, что в голову пришло.

Пока он продолжает заливаться, я невозмутимо стою, до последнего пытаясь удержать серьёзное выражение лица, но щёки сами начинают дрожать, а губы предательски расплываются в улыбке.

– Дурак ты, Остин! Какой же ты всё-таки дурак, – заразившись от него приступом смеха, я бью кулаком по его плечу.

– А недавно говорила, что я – гений! – напоминает он, без особых усилий уворачиваясь от ударов.

– Беру свои слова обратно! Дурак, а ещё конченый врун! Его хоть Глен зовут или ты с самого начала мне зубы заговариваешь всяким бредом?

– Нет, бредом была лишь его история жизни, остальное – чистая правда, – заверяет он, получая в плечо ещё один удар. – Да ладно тебе, Никс, я хотел просто немного отвлечь тебя. Ты сильно перенервничала сегодня. – Ловко перехватывая мои замёрзшие руки, он сжимает их между своих ладоней.

– И кто же в этом виноват? – нахмуриваю брови, но всё ещё улыбаюсь.

– Прости, но с каких пор тебе одной дозволено трепать мне нервы? – спрашивает он с поддельным возмущением, а я не нахожу, что ответить. Лишь стараюсь не подавать виду, что неумолимо таю от его трепетных прикосновений рук.

Между нами повисает непродолжительное молчание, в момент которого я успеваю расслышать непрерывные завывания ветра, отголоски музыки из бара, его мерное дыхание наперебой с ускоренным ритмом моего сердца, и вспоминаю, как, стоило закончиться поединку, я со всех сил рвалась сквозь ревущую толпу к нему: изрядно побитому, вспотевшему, покрытому следами крови вместе с кусками земли и пыли, зверски усталому, но такому любимому, до боли родному и невозможно красивому.

Мне было крайне необходимо лично убедиться, что он жив и ему ничего не угрожает. Я бежала, одержимая желанием сжать в объятиях, дать ему почувствовать тепло, ласку и переполняющую меня любовь. Бежала, как наивная дура, напрочь забыв о том, что моим желаниям никогда не суждено сбыться.

Добравшись до центра двора, вместо того, чтобы накинуться на него и больше никогда не отпускать, я просто застыла на месте. Перестала дышать, приросла к земле, напрочь оглохла, не слыша ни крики людей, ни слова Эми, по пятам следующей за мной. Я смотрела, как чужие тонкие руки уже обнимают его, крепко прижимают к стройному телу, не боясь испачкаться в грязи и крови, а губы хаотично покрывают короткими поцелуями, не пропуская ни одного синяка и раны на усталом лице.

Но моё вконец истерзанное сердце на сей раз разбивалось вовсе не от плачущей от счастья Лары, которая не могла оторваться от него ни на секунду, а от ясной картины его искренних чувств к ней.

До появления Лары Дорбей в жизни Остина было много разных девушек: привлекательных и, на мой скромный взгляд, не очень, блондинок, брюнеток, рыжих, высоких, низких, болтливых непосед и скромных тихонь… Этот список можно продолжать ещё долго, но каждая из них для Остина была коротким эпизодом жизни, проносящимся мимо кадром, не оставляющим за собой ничего, кроме приятных воспоминаний.

Я привыкла быть единственной, кого он по-настоящему любит. Пусть и совсем не так, как мне необходимо.

Девушки исчезали из его жизни так же быстро, как и появлялись, а я оставалась. Всегда.

Но с Ларой всё иначе. Я это сразу поняла. Тут что-то больше, глубже, важнее простого удовлетворения физической потребности. То, как он прикасается к ней: бережно, словно к хрупкой фарфоровой куколке, и в тоже время властно, давая понять, что выбрал её и отпускать не намерен. То, как он смотрит. Пронзительно, нежно, чувственно. Так, как никогда не смотрел и никогда не посмотрит на меня.

И это больно. Чертовски больно. Так, что грудную клетку сжимает до невозможности сделать вдох. Душевная агония велика настолько, что методично поглощает каждый атом тела, трансформируясь в настоящую, физическую боль.

Сегодня, видя влюблённость в зелени его глаз, я буквально ощущала, как кровожадный садист тупым ножом неторопливо вырезает из моей груди сердце и, вдребезги разбив его о землю в стотысячный раз, прогуливается по разлетевшимся осколкам.

Когда-то мне казалось, так будет не всегда – рано или поздно я привыкну, перестану умирать и возрождаться от мук ревности, смирюсь с мыслью, что взаимная любовь Остина для меня недосягаема, но, видимо, со мной что-то не так: я неисправимая идиотка или просто мазохистка.

Сколько бы моё упрямое сердце ни разрывалось, оно всё равно продолжает безответно любить. И неважно, будь это любовь к матери или мужчине.

– Ты замёрзла. – Тёплый голос возвращает меня из грустной паутины мыслей. Натянув мне на голову капюшон, Остин застёгивает молнию куртки до самого горла.

Чёртова братская забота.

Мне нужно, чтобы ты раздел меня, коснулся кожей к коже, опалил дыханием, покрыл горячими поцелуями. Это бы согрело меня лучше всякого огня.

– Ты неважно выглядишь, Никс, бледная совсем и синяки под глазами.

– Устала немного за последние дни, – потирая переносицу, пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела.

– Не надумала ещё уйти из клуба? Я изначально был против, а сейчас вижу, что не зря – ночная работа не идёт тебе на пользу, – озадаченно говорит он, даже не зная всей правды до конца. Знал бы – убил бы на месте. Поэтому пусть и дальше думает, что я просто гоу-гоу танцовщица в ночном клубе.

– Остин, я не найду другую работу с похожей зарплатой и возможностью танцевать. Ты же знаешь, я ничего другого не умею, а вновь быть официанткой, работая за гроши, или ещё хуже – воровать, как мне приходилось делать это в банде, я не хочу. Я не уйду из клуба, ведь не одному тебе нужны деньги, – последние слова слетают с моих губ с особенно явным отчаянием.

– Чёрт! – Я вижу, как он злостно сжимает челюсть, заранее понимая причину негативной реакции. Если я давно смирилась с тем, что мне приходится тащить на своих плечах маму с бездарным отчимом, то Остин отказывается молча принимать данный факт. – Как долго ты собираешься ещё это терпеть, Никс?

– Лучше закроем эту тему до того, как начнём снова ссориться, – прошу, прекрасно помня, чем в большинстве случаев заканчивался подобный разговор.

Остину не понять, почему я не уезжаю из Энглвуда, оставив двух неизлечимых алкоголиков с кучей созданных ими же проблем, на решение которых уходят все заработанные мной деньги. А у меня нет другого вразумительного довода, кроме любви к маме и бессмысленной надежды на то, что однажды смогу вытащить её из глубокого дна, в которое она упорно погружает себя со дня смерти папы.

– Почему ты такая упёртая? Твоя жизнь может быть совсем другой. Ты растрачиваешь попусту свой талант. Теряешь время в каком-то пафосном клубе, изнуряя себя ночной работой, только потому что платят больше. Ты же просто позволяешь маме с Филиппом использовать тебя, что они без зазрения совести и делают.

– Прошу, не начинай, – закатываю глаза.

– Уже начал! Меня выводит из себя твоё никому не нужное самопожертвование.

– Мы это уже проходили. И не раз.

– Да! И ты всё равно стоишь на своём. Когда ты наконец поймёшь, что она не изменится?

– Прекрати! Я никогда этого не пойму и не смирюсь! И хватит об этом! – Я устала, как же я устала ещё с момента, как открыла сегодня глаза. Нет сил опять спорить и ругаться. Только не об этом.

– Я не могу смотреть, как ты страдаешь, Никс. Ты должна беречь себя, а вместо этого взваливаешь на свои плечи проблемы, которые вовсе не должна решать.

– Это мой выбор, поэтому не жалуюсь.

– Идиотский выбор!

– Остин, прошу тебя, закрыли тему, – твёрдо повторяю.

Недовольно вздыхая, он проводит рукой по растрёпанным волосам, создавая ещё больший хаос. Достаёт сигарету, тяжело затягивается.

Вижу – он пытается сдержать очередную попытку вразумить меня и злится. Я прекрасно понимаю, ведь он прав – Филипп практически живёт за мой счёт, раз за разом загоняя нас в ещё большие долги, а я продолжаю терпеть это только из-за мамы.

Ещё два года назад, окончив школу, я могла уехать в Лос-Анджелес, Нью-Йорк или другой крупный город с головокружительной энергетикой, переполненный искусством, танцами, театром, безграничными возможностями и перспективами на лучшее будущее. Ещё тогда я могла бросить никчёмное существование в Энглвуде и начать свой долгий путь к заветной мечте стать профессиональной танцовщицей. Делать только то, что требует душа. Жить ради себя, а не для кого-то. Выступать на сцене перед тысячами заворожённых лиц, создавать и показывать миру нечто прекрасное, крайне особенное и важное для меня. То, что разжигает внутри пламя, заставляя почувствовать себя по-настоящему счастливой и живой.

Заставляет чувствовать себя собой.

Маленькой папиной звёздочкой.

Но я сделала выбор и осталась в родном городе Рокфорде, центр которого кишит в основном только офисами, бизнес-центрами и множеством промышленных предприятий различных отраслей. Город белых воротничков. Сдержанный, серый, однообразный и совершенно безликий.

Я выбрала остаться ради мамы, бросить которую на медленное самоуничтожение рядом с Филиппом я не могу. И вряд ли что-либо сможет изменить моё решение.

– Мне стоило уже давно прибить Филиппа. Признаюсь честно, я бы сделал это с превеликим удовольствием, – говорит Остин без капли веселья, выдыхая облако сигаретного дыма, которое тут же уносит порывистый ветер.

Остину сразу же не понравился Филипп, даже несмотря на его обманчиво приятное первое впечатление, которым очаровал маму и меня. Он всегда тонко чувствовал людей, словно видел их насквозь. Я такой способностью, к сожалению, не обладаю.

С появлением Филиппа в нашем доме впервые за долгие годы я заметила искреннюю улыбку на мамином лице, вновь приобретённый блеск в глазах, с которым она смотрела на весьма привлекательного мужчину, и то прекрасное настроение, в котором она пребывала с момента их знакомства.

На наших отношениях это никак не отразилось, но мне просто было достаточно видеть её счастливой. Я наивно полагала, что новая любовь – лучшее, что может случиться, и единственный шанс вернуть её к полноценной жизни.

Но моя отчаянная надежда разбилась вдребезги, даже не успев набрать высоту.

Мама влюбилась в Филиппа беспамятно, он же преследовал сугубо меркантильный интерес: халявное жильё и дополнительный источник денег на постоянные карточные игры. Он не приостановил мамины традиционные вечерние рандеву с бутылкой алкоголя, а наоборот, присоединился.

Бесконечное количество разговоров, десятки ссор, истерик, криков, разбитой посуды и мебели, но ничто не помогло мне сбросить с глаз мамы розовые очки и выгнать Филиппа из дома.

Никогда! Слышите?.. Никогда, ни при каких обстоятельствах, даже на секунду не допускайте в своей голове мысль, что ваша жизнь не может стать хуже. Вселенная, словно насмехаясь, непременно убедит вас в обратном. Этот прискорбный факт тогда я уяснила раз и навсегда.

– Вполне достаточно тех костей, что ты ему уже переломал, – горько усмехаюсь в ответ. – И не злись больше, всё равно ты ничего не можешь изменить.

– Это можешь только ты, Никс. Я лишь даю слово, что не перестану пытаться достучаться до тебя, – устало обещает Остин, и я замечаю, что его лицо тоже выглядит изнурённым. Он должен как следует восстановиться и залечить раны, а вместо этого вновь возится со мной.

Всё-таки определённые вещи не меняются даже с годами.

– Знаю, но, думаю, хватит на сегодня разговоров. Тебе необходимо отдохнуть.

– Николина. – Он останавливает меня, когда я планирую вернуться обратно в бар за Эми, и протягивает свёрток купюр. – Возьми.

– Даже не подумаю, – отталкиваю его руку, но Остин силой вкладывает деньги в мою ладонь и сжимает пальцы.

– Бери! – безапелляционно повторяет он.

– Но тебе они нужны не меньше.

– Заработаю ещё, – как всегда, уверенность в голосе не покидает его, но я не хочу принимать деньги, особенно заработанные ценой его боли.

– Остин, не надо.

– Боже, Никс, можешь ты хоть раз не спорить и сделать так, как я сказал? – всё ещё удерживая мой кулак плотно сжатым, рычит он, заставляя меня сдаться. – Сама сказала – мы семья, и я хочу помочь хоть чем-то. Просто помни, что деньги не решат корень твоих проблем.

Ощущая его всецелую заботу, мою грудь сдавливает от противоречивых эмоций – любовь и безграничная душевная привязанность натягивается тонким шлейфом грусти.

Он прав. Опять.

Никакие деньги мира не купят мне любовь мамы, также, как не помогут смириться, не придадут смелости бросить её и уехать вслед за мечтой.

– Я люблю тебя, Остин, – шепчу, благодарно обнимая, а душа кричит и вырывается наружу, прекрасно зная, что он не поймёт истинный смысл моих слов.

– И я тебя люблю, малышка. – Он склоняет голову к моей макушке и прижимается телом в ответ. Крепко, близко и так по-родному. Тысячи струн внутри меня начинают тонко вибрировать, наполняя тягучей, сладостной истомой.

Люблю его. Хочу! Желаю до остервенения!

Но продолжаю молчать. От удовольствия прикрываю глаза и, отгоняя гнетущие мысли, просто вслушиваюсь в спокойное биение его сердца, которое никогда не будет моим.

«Добро пожаловать в Атриум» – загорается надпись на сенсорном экране монитора, когда я прикладываю пропуск к входу для персонала. Дождавшись характерного сигнала разблокировки турникета, прохожу в здание, за последний год ставшее для меня вторым «домом».

Домом, который разительно отличается от Энглвуда – чистотой, комфортом, роскошной атмосферой, запахом денег, удовольствия и безудержного веселья, но назвать эту часть моей жизни более благоприятной язык не поворачивается.

«Атриум» – не простой, заурядный стриптиз-клуб, а место грандиозных развлекательных секс-шоу, где, помимо чувственных танцев и развратных сцен, воплощаются самые смелые эротические фантазии. Это элитное место порочных утех и соблазнов является гордостью близнецов Мэрроу. Внешне братья – как две капли воды, но на этом их сходство заканчивается.

Энтони, или, как он требует называть себя – Тони – некогда успешный танцор, из-за серьёзной травмы завершил профессиональную карьеру на пике славы и теперь является хореографом и постановщиком всех шоу-программ.

Ходят слухи, что вне рабочей деятельности Тони вполне приятный и лёгкий в общении человек, но лично мне ещё ни разу не посчастливилось встретить его светлую сторону.

В клубе он – надменный, заносчивый, категоричный и крайне импульсивный. Каждая репетиция проходит точно под надзором тирана-перфекциониста, требующего от танцовщиц полной самоотдачи и исполнения всех движений на высочайшем уровне, словно готовит нас не к выступлению перед пьяной, возбуждённой публикой, а на сцену Бродвея. Не меньше.

Никогда не забуду кастинг, состоявший из пяти этапов, во время которого часть девушек Тони выгнал, даже не дав выйти на сцену; часть отмёл сразу после, а некая доля ушла сама, поняв, что не выдержит подобной нагрузки и агрессивного обращения хореографа.

Я не могла позволить себе сдаться и уйти, как бы мне ни претила сама мысль – за деньги вилять оголённым задом перед морем сальных взглядов мужчин.

До того как оказаться на сцене «Атриума» я проходила множество проб и собеседований в танцевальных студиях и школах, чётко уяснив одно – каким бы талантливым ты ни был, но без необходимого образования и опыта никто не примет тебя на работу. А мои выступления в школьном танцевальном кружке, победы в детских конкурсах талантов и волонтёрскую работу в детдоме за опыт, естественно, никто не считал.

Тогда хороший доход был необходим мне даже больше, чем сейчас, а каторжная работа официантки в местной забегаловке Энглвуда по четырнадцать часов в день за жалкие гроши не только не помогала справиться с долгами, но также морально опустошала меня.

Именно поэтому я держалась до конца отбора и танцевала, как в последний раз, даже несмотря на абсолютную уверенность, что меня не выберут из десятков невероятно фигуристых, длинноногих, самоуверенных девушек, которые не только в совершенстве владели своим телом и обладали впечатляющими танцевальными навыками, но также восхищали умением эффектно преподнести себя, чему я могла лишь позавидовать.

Всё, что я имела – страсть к танцам и непреодолимую тягу к сцене, которой, как мне казалось, будет явно недостаточно, чтобы составить конкуренцию настоящим богиням.

Я вовсе не считаю себя непривлекательной, но выдающейся красоты в себе тоже не отмечаю. Наверное, стоит поблагодарить природу за густые, длинные волосы и пышную грудь, а силовые тренировки с танцами за упругое, гибкое тело, но в целом на фоне красоток с модельной внешностью в тот день я ощущала себя скромным тюльпаном среди цветущего сада грациозных роз. И я до сих пор гадаю – сквозь какие волшебные очки смотрел на меня Тони, когда утвердил мою кандидатуру в танцевальный состав «Атриума»?

Не знаю – это звёзды так удачно сошлись, либо мне удалось зацепить его внимание танцевальными способностями? Но в тот день именно я получила работу, и задавать лишние вопросы в мои планы не входило.

Волна радости с ощутимой долей гордости, бесспорно, захлестнула меня, но приятное чувство развеялось, стоило лишь вспомнить, в каком виде и для кого мне предстоит танцевать.

Стриптизёрша, у которой за все девятнадцать лет жизни не было ни единого сексуального опыта, должна была соблазнять совершенно незнакомых мужиков.

Теперь понимаете мою отчаянную необходимость в деньгах, если я согласилась на подобное безумие?

Мне не с чем сравнивать, я никогда не бывала в элитных заведениях Даунтауна, но, оказавшись в «Атриуме», была обескуражена завышенными требованиями братьев Мэрроу ко всем аспектам клуба – начиная с персонала и заканчивая эксклюзивной отделкой помещения. Всё было по высшему разряду.

Войдя в главный зал клуба в первый раз, я обомлела.

В «Атриуме» современный дизайн сочетается с декором в стиле «Великий Гэтсби»: приглушённый свет, благородный винный цвет стен, мягкие диваны и кресла, овальные столы из оникса и высокий зеркальный потолок с космической подсветкой, которая превращает и так огромное пространство в необъятную бесконечность. Посередине зала находится не простое возвышение для танцев, а большая сцена со сменяющимися декорациями, как в настоящем театре. И столь изысканную, пьянящую атмосферу дополняют вращающиеся пилоны и позолоченные клетки, в которых каждую ночь посетителей развлекают роскошные, гибкие танцовщицы.

Спросите, каким немыслимым образом «неотёсанная пацанка» умудрилась вписаться в этот параллельный мир похоти и разврата, где бал правят умелые соблазнительницы, знающие подход к любому мужчине?

Я и не вписалась, но прекрасная «Аннабель», в роль которой я научилась входить каждую ночь, вполне неплохо справляется со своими обязанностями, в которые входит всё, кроме самого главного.

Досконально изучив контракт несколько раз, в длинном перечне должностных обязанностей я не нашла и слова об интимных связях с клиентами, что было главным условием в принятии финального решения о начале работы. Но, как оказалось, отсутствие данного пункта не означает, что стриптизёрши не занимаются в клубе проституцией. Ещё как занимаются! Просто никто не афиширует это в официальных документах.

Я сразу заявила, что к подобным способам заработка не готова, и именно этот факт до сих пор является камнем преткновения в отношениях со вторым владельцем клуба.

Эрик Мэрроу от темпераментного брата отличается завидной сдержанностью и рассудительностью. Большую часть времени он спокойный, как удав, и в той же мере по-змеиному скользок.

Если Тони мало волнует всё, что выходит за пределы постановок грандиозных шоу, то Эрик руководит всеми остальными процессами клуба и зациклен на постоянном увеличении прибыли бизнеса.

И отказом от предоставления «эксклюзивных» услуг я заведомо сократила заработок как себе, так и алчному начальнику, который с первого дня недолюбливал меня.

Вначале это изрядно напрягало, но позже Аврора успокоила, заверив, что для работы в «Атриуме» достаточно понравиться хотя бы одному из братьев. А раз Тони выбрал меня, значит, бояться увольнения не стоит. По крайней мере, пока.

– Большинство девушек изначально знают, на что идут, и вполне не против заработать по максимуму. А те, кто оказываются несговорчивыми, в скором времени сдаются под натиском Эрика и тоже начинают выполнять весь спектр услуг, – как-то рассказала Аврора во время совместного занятия по растяжке. – Я работаю здесь уже пятый год, и поверь мне на слово – ты сама не поймёшь, как перейдёшь черту.

– Не перейду, – уверенно возразила я, вызывая у Авроры снисходительную усмешку.

– Ты ещё совсем юна и неопытна. Подожди немного и увидишь, что я права.

Но я знаю, что мне нечего ждать. Мои жизненные принципы никуда не исчезнут. И спустя больше года работы стриптизёршей моя непреклонность в своём первоначальном мнении лишь укрепилась.

Я могу выступать в эротических стрип-шоу, танцевать полуголой на сцене, пилоне или в клетке, развлекать публику на пару с другой танцовщицей, имитируя сексуальные сцены, обрабатывать клиентов у столов, выслушивая их пошлые фантазии, стойко терпеть на себе прикосновения чужих рук и даже заниматься консумацией.

Но на этом всё.

Как бы ни давил Эрик, он не заставит меня спать с клиентами. И надеюсь, рано или поздно он это поймёт.

С началом новой музыкальной композиции я принимаюсь к заключительному на сегодня виртуозному, соблазнительному танцу возле очередного захмелевшего мужчины, показывая свою гибкость и сильные стороны тела, к которым он то и дело постоянно тянет руки.

Игриво подмигивая, деликатно намекаю, что разрешается только смотреть. К счастью, в этот раз мужчина всё понимает и теперь запихивает купюры в каждую возможную часть крошечной ткани на мне, раз за разом «ненароком» сжимая ягодицы или чуть дольше положенного задерживается на груди.

Хочется кричать от нестерпимого желания оказаться в душе и стереть все следы бесконечного количества пальцев на коже, но, сжав зубы, натягиваю самую очаровательную улыбку, терплю и не противлюсь столь невинным касаниям, пока он щедро продолжает сорить деньгами.

Когда же наконец наступает долгожданный конец смены и помещение «Атриума» постепенно пустеет, я напоследок прохожу томным взглядом по расслабленным, сонным лицам оставшихся посетителей и грациозной походкой покидаю зал. И стоит лишь только скрыться за кулисами – из меня словно стержень вытаскают, а усталость непомерной ношей обрушивается на измученное тело и сознание. Снимаю туфли ещё на пути в гримёрную, босиком добираясь до туалетного столика, где в отражении встречаю ту самую – другую сторону себя.

Незнакомку. Чужую. Астрономически далёкую от меня.

Единственное, что скрывает её тело – чёрный кружевной комплект нижнего белья, инкрустированный множеством мелких кристаллов, кожаная юбка, позволяющая клиентам без труда увидеть тонкую полоску стрингов, и развратные чулки, которые большинство мужчин так и норовят оттянуть за резинку.

На голове царит высокий начёс, а крупные волны светлых волос спадают по оголённым плечам и спине. Слой тонального крема до идеальности сравнивает тон её кожи, румяна ещё сильнее заостряют скулы, синий цвет глаз практически невозможно различить из-за тёмных теней на веках и густых наращённых ресниц, а губы привлекают к себе внимание ярко-алой помадой.

Не могу не признать – она выглядит эффектно. А ещё… вызывающе и доступно.

Она фальшивая. В ней нет души. Нет желаний.

Пустая оболочка. Она не умеет думать, чувствовать и даже не представляет, что значит мечтать. Просто красивая кукла, которая делает то, что от неё просят и ждут. Почти всё.

Она – защитная маска, позволяющая отключить разум и отгородить настоящую меня от всего, что провоцирует во мне инстинктивные реакции самозащиты.

Каждую ночь, войдя в её роль, я перестаю упорно сопротивляться тому, что вспыльчивую Николину Джеймс раздражает до зубного скрежета, отвращает до нервной дрожи в руках.

Я представляю, что моя работа просто постановка. Театр. Кино. Что угодно, только не повседневная реальность.

«Аннабель» – просто актриса, играющая не самую приятную роль.

Но она – не я.

И никогда мной не будет.

***

Как всегда возвращаюсь домой с первыми лучами солнца. Квартира встречает меня гробовой тишиной и удушающей вонью грязных носков вперемешку с гниющими остатками продуктов. Задерживаю дыхание, подавляя приступ тошноты, и раскрываю окна.

Хочется сделать вид, что я ослепла, и равнодушно пройти мимо, в сотый раз проигнорировав мерзкий беспорядок, оставленный мамой с Филиппом после пьяного застолья, но вместо этого ступаю на кухню и принимаюсь за уборку, чтобы в квартире появилась возможность вдохнуть не умерев.

После очередной бессонной ночи я толком не помню, как привожу в порядок дом, скидываю с себя одежду, под мощным напором воды с остервенением смываю с тела всевозможную «грязь» и, даже не успев как следует насладиться мягкостью подушки, мгновенно засыпаю.

Мне кажется, что прикрываю глаза буквально на минуту, когда мой сон тревожит оглушительный грохот.

Резко вскакиваю, пытаясь сориентироваться в тёмном пространстве и сообразить, что вообще происходит. По тому, что солнце за окном уже успело скрыться, понимаю, что проспала далеко не один час. Мой слух разрывает от громкой музыки, а мощные звуковые вибрации сотрясают меня вслед за всей дребезжащей мебелью в комнате.

Напрочь забывая о сне, я запрыгиваю в первую попавшую под руку одежду и влетаю в гостиную, где встречаю Филиппа, способного одним лишь своим видом довести меня до белого каления.

Нагло раскинувшись в кресле с бутылкой пива в руке, этот ублюдок на полной громкости наслаждается тяжёлым роком. Его голова в удовольствии запрокинута назад, глаза закрыты, а небритая рожа расплывается в блаженной улыбке.

Я подбегаю к стереосистеме, которой ещё с утра у нас точно не было, и, не теряя и секунды, с силой вырываю провода.

– Что за… – рычит Филипп, но затыкается, стоит лишь ему расскрыть свои заплывшие веки. – А-а-а, это ты. Я тебя разбудил? Прости – не хотел, – ирония в его безразличном голосе вовсе не удивляет меня, а лишь до краёв наполняет презрением и злобой.

– Ты в конец оборзел? Что это такое?! – указываю на музыкальный центр.

– Мой подарок, – смотрит на меня как ни в чём не бывало и делает новый глоток пива.

– Что ты несешь? Какой к чёрту подарок?

– Зачем так кричать? – наигранно вжимает голову в плечи и разводит руками. – Нам с Юной уже давно не хватало музыки для поднятия настроения. Сегодня мне невероятно повезло в картах, вот и решил нас побаловать. Нравится? – Ничтожество протягивает мне бутылку, словно ожидает, что я порадуюсь новой дорогостоящей покупке вместе с ним.

– Откуда у тебя деньги? – из последних сил сдерживаю себя, чтобы не раздробить его тупоголовый череп этой самой бутылкой, что он тычет мне в лицо.

– Сказал же – выиграл.

– Откуда у тебя деньги на игры? – конкретизирую вопрос, ответ на который меня серьёзно волнует. С тех пор как Филипп бросил стройку, у него просто не могло быть финансов, чтобы отправляться к дружкам на карточные игры. – Ты что, почку продал или, наконец, соизволил найти новую работу?

– Ни то, ни другое, – коротко отвечает он, продолжая испытывать моё терпение и явно наслаждаясь этим процессом.

– Откуда деньги? – голос перестаёт звучать от переполняющего меня напряжения.

Присосавшись к горлышку бутылки, он не отрываясь смотрит на меня помутневшим самодовольным взглядом, а я буквально слышу, как остатки моего самообладания предательски трещат по швам.

Никогда прежде в своей жизни я ни к кому не испытывала ненависти. Неприязнь – да. Презрение – тоже. Злоба – её в моей жизни было хоть отбавляй. Но чувство ненависти мне было неведомо. До встречи с Филиппом Гиралдо.

Лютая, рвущая на куски ненависть. Осторожно пробирающаяся до мозга костей, незаметно поглощающая каждый атом тела. Такая жгучая, что боюсь, когда-нибудь она поглотит меня без остатка.

Если вначале я просто мечтала о его исчезновении из нашей с мамой жизни, то с каждым прожитым годом под одной крышей с этим жалким паразитом искренне желаю ему сгинуть в преисподнюю, где день за днём с него будут сдирать шкуру и поджаривать на медленном огне. Хочу, чтобы он не просто перестал отравлять другим людям жизни, но нестерпимо страдал сам, испробовав горький вкус адских мучений.

Думаете, я слишком жестокая? Вовсе нет. Просто меньшего он не заслуживает.

– Ты долго ещё молчать будешь? Откуда, мать твою, деньги?! – всё-таки срываюсь на крик.

– Ну, как откуда? Ты сама дала, доченька. Неужели забыла? – Его тонкие губы, испачканные пеной, кривятся в лукавой улыбке, а меня передёргивает от его обращения ко мне.

– Не смей называть меня так! Ты мне никто! И я точно ещё не лишилась ума, чтобы дать хотя бы доллар на твои карточные игры!

– Ох, я бы не был так в этом уверен, – хитро прищуривается он, словно зная что-то, чего не знаю я. – В следующий раз советую записывать в блокнот, кому и когда ты вручаешь деньги.

Что за бред он опять несёт? Какой к чёрту блокнот? Какой ещё следующий раз?

Похоже, Филипп точно поставил себе цель на сегодня вывести меня из себя и получить по пьяной роже. Я бы никогда самолично не дала денег этой подлой мрази, которая намертво прицепилась к моей маме, год за годом нещадно толкая её к краю обрыва.

– Этот звериный рёв, что ты называешь музыкой, окончательно вырвал последние крупицы твоего пропитого мозга? – Сжимаю кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони.

Спокойствие, Николь, только спокойствие. Он не стоит новой вспышки агрессии, которая вновь выжмет из тебя последние силы.

– Эх, деточка, с моими мозгами всё в полном в порядке, а вот тебе не помешало бы принять что-нибудь для улучшения памяти. – Филипп поднимается с кресла, и меня обдаёт его едким запахом пота, дешёвого пива и сигарет. – Разве ты не помнишь, как пришла с утра домой и сама предложила мне деньги? Можно сказать – это ты сделала нам подарок. Теперь наши вечера, безусловно, будут проходить веселее.

– Ты хоть слышишь себя? – отчаянно спрашиваю, массируя пальцами виски. – Ты что, ко всему прочему, ещё и обкурился сегодня? С утра я пришла домой и отмывала всю квартиру, чтобы не погрязнуть в бардаке, который вы устроили, а потом пошла спать!

– Ну-у-у, это лишь твоя версия, – лениво протягивает он, плюхаясь обратно в кресло.

Что это ещё значит?

Прекрасно знаю, что Филипп врёт, но, не находя на то причины, начинаю прокручивать в голове туманное утро, досконально выстраивая порядок своих действий. И пусть всё казалось мутным от усталости, я однозначно была в сознании и в здравом уме, что лишь укрепляет мою уверенность в том, что Филипп выдумывает небылицы.

Даже если мир перевернётся, я не положу и копейки лично в грязные руки Филиппа! Только если…

Меня словно камнем к земле придавливает от внезапного прозрения. По широкой ухмылке отчима понимаю, что он со злорадством считывает по моему лицу последовательность ужасающих мыслей, что меткими стрелами одна за другой нещадно пронзают сознание.

Я резко срываюсь с места и несусь по узкому коридору в прихожую, где по своей неосторожности с утра оставила сумку.

Не знаю, на что ещё надеюсь. Мне и так предельно ясно, что увижу, но всё же продолжаю судорожно рыться в поисках кошелька, чтобы до конца убедиться в правоте своих догадок.

Этот гнида украл мои деньги! Не оставил и копейки!

Швыряю пустой кошелёк куда-то в сторону, всё ещё наивно полагая, что он не додумался обыскать и маленькие отделения.

Но там тоже пусто. Везде! Ничего нет!

Ни заработанных чаевых за последние смены, ни денег, что дал мне Остин.

НИЧЕГО!

Беспросветное отчаяние поглощает меня целиком и полностью, безжалостно перекрывает кислород, лишает возможности здраво мыслить. Мне кажется, на долю секунды я даже теряю сознание. Ноги отказываются удерживать вес тела, и я бессильно сползаю по стенке вниз.

В сумке были все мои деньги. Все!

Я хотела их отдать владельцу дома за несколько месяцев аренды, которые мы ему задолжали. Я так надеялась поскорее уменьшить долг, чтобы не платить дополнительные проценты, которые он добавляет за каждый просроченный платёж.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Когда же это всё кончится?

Как я могла забыть сумку в коридоре? Я же всегда беру её с собой и запираю комнату на ключ, прекрасно зная, что даже в собственной квартире меня могут обокрасть.

Сжимаю колени, притягивая их к груди, и крепко обхватываю руками. Сижу, грузно покачиваясь, пытаюсь найти в себе силы не сдаваться и не унывать. Но где найти эти силы? Где? А другой вопрос – для чего? Для кого? Зачем я всё это терплю? Работаю до изнеможения, из кожи вон лезу, пытаясь вытянуть побольше чаевых во время близкого общения с похотливыми мужиками. К чему эти сложности, если потом все мои труды с завидной лёгкостью пропадают в руках Филиппа?

Зачем всё это? Зачем? Боже, что я делаю?

Остин прав. Мне здесь не место. Я должна уехать. Давно уже должна была это сделать. Но не могу, чёрт подери, не могу!

Вспоминаю родное лицо мамы, и сердце, пробивая рёбра, вырывается наружу. Как мне её оставить? Как? Эта мысль просто невыносима.

Сидя прямо на холодном полу тёмного коридора, я рассыпаюсь на мелкие песчинки от невозможности сделать правильный выбор. Правильный именно для себя, а не для кого-то.

А этот кто-то – моя мама.

Наверное, мне никогда не понять и не объяснить ни вам, ни себе, как я могу любить ту, кому глубоко наплевать на меня? Как год за годом я умудряюсь закрывать глаза на очевидное равнодушие самого близкого мне человека? Даже услышав горькую правду о том, что ничего не будет, как прежде, я всё равно продолжаю искренне ждать, что всё изменится? Как заставить себя перестать надеяться, что рано или поздно чудо непременно свершится и моя мама вернётся?

В мире же случаются чудеса? Не так ли?

Непостижимые случаи спасения людей от неминуемой гибели, необъясняемые природные явления, удивительные исцеления смертельно больных пациентов, истории о неслыханной удаче, которую поймал за хвост бездомный, случайно нашедший у своих ног лотерейный билет, или самая обычная встреча со случайным незнакомцем, который магическим образом меняет всю вашу дальнейшую жизнь.

Чудеса происходят ежедневно. На каждом углу, за каждым поворотом.

Я это знаю. Верю. Но также прекрасно понимаю, что ждать их можно долго – днями, месяцами, годами, десятками лет, и в конце концов ожидание вполне может оказаться безрезультатным.

Потратив лучшие годы своей жизни впустую, не узнаю ли я, что ждала своё чудо напрасно? Ничто не пугает меня так сильно, как этот вопрос без ответа, но маленькая семилетняя девочка, плачущая на лестничной клетке возле чердака, всё ещё живёт во мне и день за днём не прекращает умолять подождать ещё немножко. Совсем чуть-чуть. И, может быть, именно завтра нам всё-таки удастся достучаться до души и сердца мамы.

Наверное, я бы ещё долго сидела, с головой погружённая в бездонный омут моих терзаний, если бы не ударный взрыв дьявольской «музыки», что вновь врубил Филипп.

Сделав над собой усилие, я приподнимаюсь на ноги и глубоко, медленно дышу.

Всё нормально. Это происходит уже не в первый раз. Я справлюсь. Обязательно справлюсь. Всегда может быть хуже. Уж я-то знаю.

Чтобы сдержать себя в руках и не свернуть Филиппу шею, раз за разом безмолвно повторяю в голове одни и те же слова, точно успокоительное заклинание.

Я же понимаю, чего он добивается. Он хочет вывести меня из равновесия, вызвать демона внутри меня, которого с таким трудом я научилась контролировать. Для Филиппа это что-то вроде развлечения, но у него ничего не выйдет. Не сегодня. Я не доставлю ему такой радости – наблюдать, как я теряю над собой контроль.

Храня неприступное молчание, возвращаюсь в гостиную и, даже не бросив на него мимолётного взгляда, подхожу к музыкальному центру.

– Эу, ты чего это задумала? – недоумённо возмущается Филипп, глядя, как я, выключив музыку, приподнимаю стереосистему от пола. Тяжелая махина, но подъёмная. – А ну быстро поставила обратно!

Продолжая игнорировать, заставляю его вспыхнуть от негодования. Выкуси, Филипп, теперь твоя очередь злиться.

– Поставь обратно! Куда потащила? – плюясь слюной в разные стороны, он торопливо подбегает ко мне.

– Я верну это обратно в магазин! Сам сказал – я дала деньги, так что мне решать, что с этим делать, – сообщаю максимально спокойным голосом.

– Ещё чего! – Филипп грубо отталкивает меня, возвращая центр на прежнее место, но я не собираюсь сдаваться, пока не выполню задуманное.

– Отойди в сторону и не мешай мне, либо я заявлю на тебя в полицию за кражу! – угрожаю я, но вместо страха вызываю в нём внезапный приступ смеха.

– В полицию? Да что ты говоришь? Ну давай! Вперёд! У тебя нет никаких доказательств. Твоё слово против моего, – пренебрежительно выдаёт он прямо возле моего лица, пробуждая желание плюнуть в его нахальную физиономию. – И ты прекрасно знаешь, на чьей стороне будет Юна. Видела бы ты, с какой лёгкостью она поверила моим словам о том, что её неугомонная дочка сама изъявила желание дать мне денег. Ни капли сомнения. Полное доверие своему мужчине. О такой жене можно только мечтать – покорная, заботливая, преданная, готовая есть с моих рук.

Слова о маме из его уст, сказанные издевательским тоном, вызывают внутреннюю дрожь, и чтобы не сорваться, не спустить с цепи своих разъярённых псов, до крови прикусываю язык и благоразумно игнорирую его очередную провокацию. Вновь совершаю попытку подойти к музыкальному центру, но не успеваю сделать и шаг, как шершавая ладонь хватает меня за шею и с силой припечатывает к деревянному стеллажу.

– Как же ты меня достала! Никогда не можешь остановиться вовремя. – Его хватка ощутимо сдавливает горло, лишая возможности вдохнуть. – Смирись, деточка, я здесь хозяин, и ты никак не сможешь это изменить. Поэтому прекрати портить мне жизнь.

– Никогда, – ядовито улыбаюсь.

– Ты думаешь, я тебя боюсь? Не смеши меня! Ты жалкая, недолюбленная девочка, которая своими тщетными попытками избавиться от меня лишь сильнее отталкивает от себя Юну.

– Мне плевать, что… что ты думаешь, – с трудом хриплю я. – А ты силь… сильней сжимай. И уда… рить ещё можешь, чтобы у меня был… были доказательства.

– Какие ещё на хрен доказательства? – непонимающе хмурит морщинистое лицо, заметно уставшее от пагубного образа жизни.

– Засажу тебя, скотина! – шиплю я и хватаюсь за его руку, из последних сил стараясь не потерять сознание от нехватки кислорода. – Не за кражу… так за нападение…

Его ладонь мгновенно расслабляется, но уж лучше бы он задушил меня, чем произнёс следующие слова:

– Дорогая моя доченька, у меня и в мыслях не было нападать на тебя. Зачем мне вредить «золотой жилке», что приносит доход в этот дом? – Он освобождает мою шею, спуская руку ниже. – Но я давно уже умираю от любопытства посмотреть, что ты там скрываешь под своим тряпьём.

Из-за отсутствия воздуха и дурмана сдерживаемой злости до меня не сразу доходит смысл его слов, но когда чувствую потную ладонь под своей толстовкой, грубо сжимающую обнажённую грудь, моё тело мгновенно каменеет, обрастает невидимой коркой льда, словно самостоятельно пытается защититься и приглушить отвращение от липких касаний к моей коже.

– Ого! Ничего себе, какие формы! Знал бы – давно испробовал, – шепчет он возле уха, слегка проводя колючей щетиной по моей щеке.

От мощного выброса адреналина звенит в ушах и перехватывает горло, так что не сразу удаётся закричать. Жалобно скулю и брыкаюсь, отрывая от себя руки Филиппа, но по его потемневшим зрачкам понимаю, что все мои попытки освободиться только сильнее его возбуждают.

– Отвали от меня, сволочь!!! Не трогай! Не смей! – наконец голос прорывается, и я истошно кричу, объятая паникой и его цепкой хваткой.

– Тише, деточка, тише, успокойся. Я хочу сделать нам обоим приятно.

– Отпусти меня! Отпусти!!! – дико ору, нещадно пинаясь ногами.

– Да заткнись ты! – рявкает Филипп, схватывая меня за ворот толстовки и небрежно отшвыривает к противоположной стене. Я сильно ударяюсь затылком, но кроме головокружения ничего не испытываю. Никакой боли. Только леденящий страх подстёгивает реакцию – бороться и бежать!

Пытаюсь вынестись из комнаты, но Филипп резко тянет меня за волосы и опрокидывает на диван.

– Веди себя спокойно и обещаю – я буду нежным. Тебе понравится, – с этими словами он наваливается на меня, и своим бедром я ощущаю выпирающий бугор из его штанов.

– Не трогай меня, Филипп! Я убью тебя! Нет! Слезь с меня! – кричу, разрывая горло до крови, но мне плевать. Я не смирюсь с происходящим. Ни за что! Бьюсь руками и ногами, даже не разбирая, попадаю хоть раз по мужчине или нет. И лишь когда слышу его сдавленный, протяжный стон, невероятно радуюсь, что так удачно получилось залепить по его вздыбленному месту.

Пользуясь возможностью, сталкиваю его себя, вскакиваю с дивана и от всей души загадываю, чтобы у него больше никогда не «поднимались паруса».

– Сука… Тварь!!! – болезненно мычит он, сжимая руки на члене. Только сейчас замечаю, что Филипп, оказывается, успел даже приспустить штаны. Если бы мой желудок не был пуст, меня бы непременно вывернуло наизнанку.

Порываюсь ударить насильника с ноги, но он неожиданно быстро справляется с острым приступом боли и хватает за стопу, поваливая меня на пол.

– Думаешь, так просто сбежишь от меня, деточка? – слышу его сиплый голос позади, продолжая отталкиваться от него ногами.

Следующий удар он получает по носу, что даёт мне возможность быстро подняться и побежать прочь.

– Сука-а-а! Ну всё, бля*ь! Ты доигралась! Хочешь по жёсткому – значит, получишь! – несмотря на подбитые нос и яйца, Филипп резво бросается мне вслед.

– Тебе некуда бежать, деточка, и кричать тоже нет смысла. Мамы дома нет! Так что нам никто не помешает, – ехидно сообщает Филипп, с каждой секундой всё ближе подбираясь к кухне, где я беспомощно мечусь по нескольким квадратным метрам комнаты в попытках найти спасение, но всё тщетно. Раздражённый отчим уже стоит в нескольких шагах от меня, норовя вновь напасть, чтобы свершить своё гадкое дело.

– Попалась, сладкая?

И всё. Я больше не думаю. В один-единственный момент просто переключаюсь – выдвигаю ящик стола и, не глядя выхватывая первый попавшийся нож, резко выставляю его вперёд к мерзкой роже Филлипа.

– Стоять!!! На месте! Ещё хоть шаг…

– И что ты сделаешь? Заколешь? Поцарапаешь? Не смеши меня, детка. У тебя для этого кишка тонка. Завязывай ломаться и приступим к делу, это всё равно случится, хочешь ты того или нет, – криво усмехаясь, Филипп продолжает медленно идти на меня.

– Как же ты ошибаешься, мразь! – не узнаю свой голос. Глухой, бесцветный, словно всю жизнь высосали. Меня лихорадочно трясёт, но нож держу уверенно, крепко, сжимая до побелевших костяшек. – Сделаешь ещё хоть шаг, и клянусь тебе – я зарежу тебя к чёртовой матери. Не сомневайся! Знал бы ты, как давно я мечтаю об этом. – Я несколько раз полоснула ножом, разрезая тесное пространство между нами, тем самым заставив Филиппа отпрыгнуть назад и стереть с его лица тошнотворную улыбку.

– Осторожнее, детка, ты так можешь пораниться.

– Я тебе не детка, гниль ты паршивая!!! – с прохладного шёпота мой голос срывается на леденящий крик.

– Тихо… Хорошо, хорошо. – Он поднимает руки, словно сдаваясь, а в глазах зарождаются первые искорки страха. – Ты лучше нож убери.

И не подумаю!

– Только попробуй ещё хоть раз прикоснуться ко мне или даже приблизиться, я клянусь жизнью матери – моя рука не дрогнет! Убью тебя на хрен! – Я даже не замечаю, как из защиты перехожу в нападение – сама сокращаю расстояние до отчима и провожу остриём ножа возле его лица, заставляя вновь отступить назад.

– Николь… успокойся… – Но я пропускаю мимо ушей его слова, сказанные уже ощутимо напуганным голосом. Он сделал всё, чтобы довести меня до невменяемого состояния, а теперь просит спокойствия?

– А может, мне не ждать и избавиться от тебя уже сейчас? – продолжаю вилять кончиком холодного оружия возле его побелевшего лица, получая неизгладимое удовольствие от всех оттенков ужаса, что мелькают в его мутных глазах.

– Николь… Что ты делаешь? Николь! – Вижу прямо перед собой гадкую рожу Филиппа, но голос его звучит где-то далеко, точно за толстым слоем стекла. Приглушённо. Невнятно. Расплывчато.

– Всего одно движение, и у меня не будет больше проблем. – Мои губы движутся, но говорю словно не я.

– Николь, мне больно. Остановись! Что с тобой?

Всего одна капля крови, торопливо стекающая по шее Филиппа, и я будто пробуждаюсь.

Боже, что со мной? Что я делаю?

Как лезвие оказалось прижатым к его горлу? Неужели я в самом деле собиралась это сделать? Собиралась его… убить…

Я делаю поспешный шаг назад, но даже несмотря на то, что Филипп застывает в неподдельном изумлении, не опускаю руку с ножом вниз.

– Ты ненормальная, – хрипло стонет он, дотрагиваясь до продолговатой царапины на шее.

Он прав. Я не в своём уме. Вновь потеряла контроль над собой. Над злостью и гневом. Но это он виноват. Только он! Этот гад собирался меня изнасиловать.

Боже! Он довёл меня. Я сорвалась! Только не опять!

Дыши, Николь, дыши! Прошу! Просто дыши! Ты же знаешь, как с этим справиться. Ты же можешь.

Глубокий вдох и выдох, вдох и выдох.

Но это не помогает! Я слишком заведена, чтобы так просто успокоиться. Всё тело сгорает изнутри, плавит органы, кости, нервы. Мне хочется кричать, неистово крушить и разбивать всё на своём пути, либо бежать без оглядки на максимальной скорости до полного изнеможения, чтобы, точно проснувшемуся вулкану, выплеснуть наружу всё беснующееся пламя и освободиться.

– Да, я ненормальная, а потому слушай и запоминай, что я тебе сейчас скажу, – медленно проговариваю я не человеческим голосом, а скорее животным рычанием. – Если ещё хоть раз на долю секунды в твоей пустой голове мелькнёт мысль вновь коснуться меня, то знай – в следующий раз я не остановлюсь, не пожалею и перережу тебе глотку этим самым ножом! – Выставляю слегка окровавленное лезвие вперёд, до конца убеждая его в своих намерениях.

Филипп нервно сглатывает и не отводит от меня взгляд, будто боится, что я вновь могу напасть. Но я больше не в состоянии дышать одним воздухом с этой мразью, убираю нож в карман кофты и направляюсь к выходу.

Мне нужно сбежать. Немедленно. Как можно дальше.

– Что это с тобой? Куда так несёшься? – как сквозь сон слышу недоумённый голос мамы, в которую сильно врезаюсь на пороге квартиры. Она вернулась из магазина с полными пакетами бутылок. Конечно, куда же она ещё могла ходить? Только за новой порцией алкоголя.

Но сейчас мне плевать. Я себя не контролирую.

Мне нужно сбежать.

Ничего не отвечаю. Не могу больше говорить. Накидываю капюшон, желая спрятаться от всего окружающего мира, и вылетаю из квартиры, с грохотом закрывая за собой дверь.

Свежесть вечернего воздуха и встречные порывы ветра, что, словно пощёчины, наносят мне удары, не помогают испытать и доли облегчения.

Бегу в неизвестном направлении, на всей скорости пролетая квартал за кварталом, даже не глядя по сторонам. Бегу что есть силы, пытаясь потушить ненавистный костёр в душе, но он не гаснет, а лишь раздувается шире, выше и ярче. Тело сотрясает нервный озноб, а кожа нестерпимо зудит. Я всё ещё чувствую мерзкие отпечатки пальцев Филиппа, его едкий запах немытого тела и зловонное дыхание у своего лица. Как жаль, что грязь смогу стереть только с тела, а не из воспоминаний.

Бегу, не чувствуя ни боли, ни усталости. Лишь сердце в груди скачет на бешенной скорости, вот-вот норовя вырваться наружу. Но я не имею права останавливаться, мне нужно продолжать, потому что нет другого выхода. Я не хочу сбрасывать злость на кого-то другого, не хочу никому вредить, как делала это раньше. Слишком отчётливо помню, какие муки совести и сожаления следуют потом. Они ещё хуже, чем ярость. Я больше не могу этого допустить.

И потому бегу, не сбавляя темпа. Бегу и даже пытаюсь заплакать, надеясь, что выпущу злость вместе с потоком слёз, но ничего не выходит. Слёз больше нет. Их давно уже нет. В этом вся и проблема.

Бегу, совершенно не видя дороги, нескончаемую череду жилых домов и безликих, редких прохожих до тех пор, пока один единственный звук с корнями не вырывает меня из собственного пекла.

Звук, который я никогда ни за что не забуду. Просто не смогу.

Этот звук – моя фобия.

Мой самый страшный кошмар, который превратил меня в то, кем я сейчас являюсь.

Я слышу протяжный звук скрежета тормозящих колёс об асфальт, который много лет назад пронзил мне насквозь сердце. И лишь этот звук, словно холод самой суровой вьюги, в одно мгновение гасит во мне жгучий огонь.

Выплывая из глубин своего сознания, я возвращаюсь в реальность за долю секунды до столкновения и чудесным образом успеваю увернуться от капота автомобиля. Свалившись навзничь на каменистую обочину, я до мяса раздираю ладони и ощущаю острую боль в правой ноге.

Но какая к чёрту разница? Никакая физическая боль не сравнится с той, что я повторно проживаю в мыслях. Словно это было только вчера.

Этот звук… Это ужасающий звук. И тело папы…

Не ощущая холода земли, аккуратно переворачиваюсь на спину и смотрю в ночное, звёздное небо.

– Не нужно быть выше всех звёзд, Николина, важнее быть ярче остальных!

Слышу отголоски его последних слов и задыхаюсь. Папы давно уже нет, и мне так его не хватает. Безысходность, тоска по нему и отчаянье собирается в болезненный ком, вставший поперёк горла, лишающий сил и дыхания.

Но сердце… оно продолжает бешено стучать, гоняя кровь по телу, а мощный взрыв адреналина, воспламенивший миллиарды нервных клеток, напоминает, что я всё ещё жива.

Да, я жива!

Боже… Не могу поверить, что по собственной вине чуть было не закончила свою историю так же, как папа…

Дыхание сбилось от продолжительного бега, голова невероятно кружится, ладони с повреждённым коленом нестерпимо саднят, а в душе вообще царит тотальный кавардак, но я живая и не могу сдержать глупой, счастливой улыбки. Столь редкой, глубокой и искренней.

Перед глазами пролетают цветные кадры из фильма длиною в целую жизнь, но щелчок открывающейся автомобильной двери и мерные, широкие шаги в мою сторону дают понять, что лежу на земле не дольше нескольких секунд. Немного приподнявшись, возвращаю капюшон на голову и осматриваюсь по сторонам.

В какую именно часть города меня занесло – понятия не имею, но по одинаковым производственным зданиям по обе стороны дороги осознаю, что забежала на территорию одного из городских предприятий.

– Пацан, тебе что, жить надоело? – Сижу к водителю спиной и потому не вижу, но его до неприличия спокойный голос вводит меня в ступор, словно не он всего несколько секунд назад чуть не сбил человека.

Я молча встаю на ноги, превозмогая дискомфорт в колене, но сильное головокружение ослабляет тело. Непроизвольно сжимаю глаза, ожидая нового падения, но мужская рука грубо схватывает меня за шкирку и словно провинившегося котёнка удерживает на весу.

– Ты что здесь делаешь, сопляк? – вновь слышу сталь в его равнодушном голосе, и кожа будто покрывается морозным инеем, а желание извиняться перед водителем за свою невнимательность напрочь отпадает.

Воротник толстовки неприятно сдавливает горло, всё же вынуждая обернуться к мужчине и попытаться его оттолкнуть, но легче было бы бетонную стену сдвинуть с места, чем массивное тело водителя. Когда понимаю, что мне не удастся его пошатнуть даже на сантиметр, я сильно прищуриваю глаза в желании рассмотреть эту тяжеленую глыбу, но и тут удача явно не на моей стороне – из-за яркого света прожектора прямо за его широкой спиной я совершенно не вижу лица обладателя бездушного голоса.

– Оглох, что ли? Ты что здесь делаешь? – Лёгкие нотки раздражения проскальзывают в его словах, а я, опустив взгляд вниз, замечаю бордовые пятна крови на своих разорванных штанах.

– Вот чёрт, – порываюсь коснуться повреждённого колена, но хватка мужчины не позволяет согнуться, и потому я наконец отвечаю ему: – Я не глухая и оказалась здесь случайно, просто заблудилась.

Сжатая ладонь быстро расслабляется, немного приспуская меня вниз, но в тот же миг ощутимо напрягается его крупное тело. Я физически чувствую, как от него летят шипящие искры, и мне это совершенно не нравится.

– Девчонка? – недоумённо спрашивает он и в следующую секунду срывает с меня капюшон.

Свет мгновенно ослепляет, заставляя болезненно зажмуриться, и немного справившись с резью в глазах, всё-таки приподнимаю голову.

В полумраке вижу только очертания высокой фигуры и смутные детали его бесстрастного лица. В свою очередь мужчина пристально изучает меня в тёплом луче прожектора, заставляя ежесекундно замирать от мерного звука его горячего дыхания в опасной близости от меня.

– Со мной всё нормально, спасибо, что спросили, – не выдерживая тягостного молчания, говорю я, желая поскорее скрыться от его глаз. – Выход найду сама, так что можете уже отпустить меня и ехать дальше.

– Я сам решу, что и когда мне делать. – Я думала, холоднее его голос стать уже не может, но ошибалась. Меня непроизвольно передёргивает от столь низких нот.

– Хорошо, стойте здесь, сколько пожелаете, только меня отпустите, – прикладывая усилия, говорю мягче, не на шутку начиная опасаться весьма недоброжелательного незнакомца. Решаюсь отцепить его ладонь от толстовки, но стоит только коснуться его, как он сам резко одёргивает руку, вынуждая меня покачнуться.

Нет, ну что за грубиян? Ладно я сама – дура невнимательная, забрела на чужую территорию и чуть не кинулась под его машину, но разве это повод быть таким резким?

Не теряя времени, разворачиваюсь и направляюсь в сторону входных ворот, но властный голос за спиной вмиг сковывает тело:

– Остановилась и быстро села в машину! – И это не просьба, даже не предложение, а самый настоящий приказ.

Что он о себе возомнил?

– Сказала же – я сама найду дорогу назад, – теперь уже не скрывая раздражения, отвечаю я, продолжая отходить от него на безопасное расстояние, с каждым шагом возвращая себе способность ясно мыслить.

Рядом с ним со мной происходит что-то непонятное. Нечто, что меня жутко пугает.

За свою короткую жизнь я успела повстречать множество разных людей – начиная с богатых, властных, уверенных в себе посетителей «Атриума», заканчивая нищими, импульсивными и опасными преступниками Энглвуда, но никогда ещё я не встречала людей с такой мощной энергетикой, как у этого случайного мужчины. В течение всего одной минуты нашего скудного общения и отсутствия чёткого портрета его лица я каждой фиброй тела впитываю исходящие от него электромагнитные импульсы.

И я хочу вам сказать – это далеко не самые приятные ощущения. Словно мрачные грозовые тучи плотно сгущаются над твоей головой, пока ты беспомощно стоишь с одурманенным разумом и скованный страхом гадаешь, что тебя ждёт – смертельный удар молнии или тёплый летний дождь?

И звук быстрых преследующих меня шагов так же даёт мне ясно понять, что, ко всему прочему, мужчина ещё и не принимает отказов.

Не успеваю сорваться на бег, как он вновь схватывает меня, но на сей раз за руку. С такой силой, что уверена – после него на коже непременно останутся синяки.

– Я не привык повторять дважды. – Круто разворачивает к себе лицом, заставляя врезаться в крепкую грудь, обтянутую приятной тканью классической рубашки. Вновь попадая в его магнитное поле, я судорожно вздыхаю, чувствуя необъяснимый трепет от излишней близости к мужскому запаху кожи. Его явно дорогой парфюм почему-то не отталкивает, а даже наоборот – вызывает непреодолимое желание уткнуться в его шею носом и больше никогда не отстраняться.

На мгновение мне кажется, что земля проваливается под моими ногами, а мир вокруг мужчины распадается на пиксели и так же быстро собирается вновь, когда я встряхиваю головой и беру под контроль своё испуганное сознания.

Леденящий страх сковывает всё тело и в той же мере наполняет силами спастись. Мне нестерпимо хочется оттолкнуть мужчину, почувствовать безопасность, разойтись в разные стороны и больше никогда не встречаться. Но у мрачного незнакомца, по всей видимости, совершенно другие планы на меня. Не применяя излишних усилий, он ведёт меня к своему автомобилю, даже несмотря на все мои отчаянные попытки вырвать руку из его железной хватки.

Вырываюсь, кричу, бью, царапаюсь, рычу… и мысленно поражаюсь – что же со мной всё-таки не так? Как я умудряюсь так смачно влипать в одну проблему за другой? Как я могла забыть сумку со всеми деньгами в прихожей, прекрасно зная, с каким конченым уродом я живу? Почему мне не удалось удержаться от очередной ссоры с Филиппом, которая чуть было не закончилась изнасилованием и убийством, и однозначно завершилась потерей контроля над собой? Как меня угораздило попасть под машину не простого жителя Рокфорда, а властного, безэмоционального, не терпящего возражений богача, который физически давит на плечи своей ядерной энергетикой и сейчас так уверенно тащит меня в свой автомобиль?

Эта вся сплошная череда происшествий – какая-то идиотская насмешка судьбы? Шутка?

Я должна посмеяться? Хорошо, без проблем! Я посмеюсь.

И я в самом деле начинаю смеяться. Не мысленно у себя в голове, а по-настоящему. Звонко. Безудержно. На всю улицу. От всей души. До коликов в животе и боли в щеках. Меня настолько накрывает беспричинное веселье, что задыхаюсь, не в состоянии выдавить из себя и звука. Ещё немного, и из моих глаз полились бы слёзы, которых не видела уже много лет, но хлёсткий, совершенно неожиданный удар по лицу приводит меня в чувство.

Прикладываю холодную ладонь к щеке, ошеломлённо глядя на мужчину. Его лицо озаряет свет, и первое, что вижу – чёрные бездны глаз, с головой погружающие на неизведанное дно мрака, который своей таинственностью неудержимо притягивает, завораживает, интригует, разжигает нездоровое любопытство проверить, что же там прячется в самом низу?

Никогда не могла даже подумать, что скажу подобное, но в этот момент я несказанно рада, что в моей жизни вполне хватает своей собственной тьмы, чтобы суметь удержаться от манящего образа мужчины.

– Ты меня ударил! – отмираю я, наполняясь оскорбительным негодованием.

– У тебя началась истерика, – сухо констатирует он. – А теперь садись в машину. Быстро, – и открывает пассажирскую дверь, уже порываясь затолкнуть меня силой.

Но во мне больше нет ни страха, ни бушующей ярости, ни желания смеяться. Только необходимость спастись!

Этот нескончаемый час, полный эмоциональных землетрясений и торнадо, который чуть было не закончился для меня трагедией, просто не может завершиться так. Я чудом избежала гибели не для того, чтобы сейчас мирно сесть в чужую машину, отправиться неизвестно куда и беспрекословно выполнять всё, что потребует какой-то незнакомец.

– Я никуда с тобой не поеду! – набравшись смелости шиплю я, и, вытаскивая нож из кармана, одним порывистым движением провожу по его предплечью. Я вовсе не хочу его калечить, мне просто необходимо, чтобы он меня отпустил. И представьте моё безмерное удивление, когда он этого не делает.

Мужчина молниеносно выбивает оружие из моей ладони, и, безразлично мазнув взглядом по краснеющему пятну на белой рубашке, свысока смотрит на меня.

– А ты, как погляжу, совсем дикая. – В его бездонных омутах глаз мелькают черти и капля удивления, а губы расплываются в дьявольской улыбке. – Это будет интересно, – словно в предвкушении чего-то, уверенно говорит он, но многозначительное обещание словно предназначается не мне, а самому себе.

От неожиданности я цепенею, сердце стучит как барабан, разбитые ладони предательски потеют. Впервые замечаю живые эмоции мужчины и неохотно признаю, что он страшно красив. И не побоюсь сделать акцент на слове – страшно.

Всеми вибрирующими внутри меня клетками тела чувствую, что нужно срочно смываться. Несмотря ни на что рискнуть и попытаться спастись, пока ещё есть хоть какая-то возможность.

Интуиция подсказывает, стоит сесть в машину – и на этом конец.

– Да, будет очень интересно, – вполголоса отвечаю я, что, безусловно, вводит его в некоторое замешательство.

Посмотрим, как ты справишься с этим… – думаю я и вынимаю моё первое и самое главное орудие защиты – перцовый баллончик, который ещё с детства приучила себя держать в кармане каждой пары штанов.

Ловко вытаскиваю, без предупреждения выпускаю точную струю прямо в чёрные глаза и мгновенно получаю долгожданное освобождение. Не теряя драгоценные секунды его дезориентации, я игнорирую сдавленную ругань мужчины и со всех ног уношусь прочь.

– Я найду тебя… – единственное, что успеваю расслышать, скрываясь за поворотом.

Не найдёшь. Просто не сможешь. Наши миры слишком далеки друг от друга…

В крови вскипает адреналин, рука горит в месте его грубых прикосновений, а колено всё ещё продолжает кровоточить, но я бегу, раз за разом спотыкаясь о камни, а на лице неудержимо расплывается улыбка. Не знаю – это очередная истерика на подходе или простая радость свободе и тому, что всё ещё жива? Даже после всего.

Бегу быстро и как-то непривычно легко – ни красной пелены перед глазами, ни белёсой дымки в голове. Точно лечу, долго не задумываясь о направлении. Ведь в моей жизни есть лишь одно место, куда я всегда могу прийти. Лишь одно место, где мне ничто не угрожает. Лишь одно – где меня любят и ждут.

Остин

Вы хоть раз горели какой-нибудь идеей настолько, что целиком и полностью погружались в процесс создания, отдавали всё своё время, силы, знания и мысли на воплощение её в реальность, напрочь забывая обо всей остальной жизни? Если нет, то вы меня не поймёте, точно так же, как и многие окружающие меня люди.

Преподаватели не перестают повторять, что на старте своего карьерного пути для получения стабильного места работы в крупнейших компаниях в первую очередь необходимо концентрироваться на приобретении профессиональных знаний и успешном окончании университета, а не тратить время на разработку своих собственных проектов, в успех которых никто никогда не поверит. Но я лишь тактично помалкиваю и делаю вид, что соглашаюсь с этим спорным суждением, когда очередной лектор со скрежетом зубов ставит мне зачёт за курсовую, которую сдаю с недопустимым опозданием.

Лара постоянно обижается и упрекает в том, что я не умею жить «моментом» и с фанатизмом зарываюсь в работу, напрочь забывая о ней, хотя, честное слово, стараюсь проводить с моей любимой девочкой каждую свободную минуту.

Марк день за днём не устаёт названивать и зазывать на очередную вечеринку, отказываясь понимать, что у меня нет ни желания, ни сил, ни времени на это.

Бабушка пусть и не говорит напрямик, но её разочарованный голос в трубке красноречивее любых слов даёт мне понять, как сильно она скучает и неизбежно расстраивается, когда я в очередной раз не прихожу её навестить.

И только Никс не предъявляет никаких претензий, но лишь потому, что у неё самой нет времени на это.

Хотелось бы мне, чтобы в сутках было в два раза больше часов. Это как минимум. Возможно, тогда меня хватало бы и на все остальные аспекты моей жизни.

Хотя нет. Кого я обманываю?

Я бы просто проводил в два раза больше времени у экрана компьютера, тем самым ускоряя темп реализации своих идей и планов, чтобы достигнуть поставленных целей и наконец улучшить свою жизнь.

Не могу сказать, что мне выпала самая тяжкая участь.

Да, мать бросила меня сразу после родов, а отец – конченый наркоман и преступник, который уже больше десяти лет гниёт в тюрьме, но в мире, откуда я родом, это вполне обычная история.

Моё детство проходило в бедности и постоянной борьбе за место под солнцем, где, помимо игр с мячом и лазанья по деревьям, приходилось учиться защищаться, чтобы уметь дать отпор каждому, кто вздумает тебя обокрасть или просто избить ради веселья.

Жизнь в Энглвуде никогда нельзя было назвать благополучной, но тем не менее у меня всегда была крыша над головой, еда, одежда и забота самой лучшей в мире бабушки, воспитавшей меня в одиночку.

Мэган Рид – великая женщина, силе духа которой может позавидовать каждый. Именно она научила меня верить в себя, испытывать свои возможности, падать, разбиваться, вновь вставать и не сдаваться, пока не достигну желаемого.

Она дала мне всё, что было в её силах, а остального я добьюсь сам.

И я добьюсь! В этом нет сомнений.

Я живу своей целью и до мелочей продумал план, рассчитав все возможные исходы, а теперь дело остаётся за самым главным – приложить огромные усердия, притянув капельку удачи.

Именно поэтому, не выходя из своей комнаты университетского общежития, уже который час подряд я сижу у компьютера, всецело окунувшись в рабочий процесс, позволяя себе сделать паузу лишь на короткие перекуры, чтобы немного расслабить глаза и слегка размять затёкшее тело.

Но не подумайте – я не страдаю и ни в коем случае не жалуюсь. Даже если физически я могу быть вконец изнурён, морально я всё равно наслаждаюсь.

Разработка новой компьютерной системы – это не только страсть и отдушина, занимающая всё моё время и мысли, но и изобретательный способ получить престижную работу и привлечь инвесторов для спонсирования моего перспективного проекта.

И даже несмотря на то что моя изрядная целеустремлённость и одержимая любовь к информатике с каждым днём всё сильнее вытесняют все остальные сферы жизни, я не хочу и не могу остановиться. И не сделаю этого раньше, чем заставлю свой проект «работать», твёрдо встану на ноги и обеспечу свою семью безопасностью, комфортом и благосостоянием.

Но стоит лишь моим непоколебимым планам мелькнуть в голове, как барабанный стук по двери вырывает меня из виртуального забвенья.

Вскакиваю со стула и тороплюсь открыть дверь до того, как её успеют выбить с петель.

– Лара? – Никак не ожидал, что не на шутку разгневанным гостем окажется моя обычно нежная и милая девочка. – Что случилось? Всё в порядке? – Всерьёз волнуюсь я, что вызывает в ней ещё более бурную реакцию, которая накрывает с головой и меня.

Словно фурия, она толкает меня в плечо и влетает в комнату, заполняя всё пространство фруктовым ароматом парфюма.

– Всё ли в порядке? Это ты мне скажи, Остин! Всё ли у тебя в порядке? С головой в первую очередь, – не сдерживаясь, кричит моя любимая брюнетка. Она даже не догадывается, как бесподобна в гневе: янтарные глаза сверкают хищным блеском, бровки изящно сдвигаются, образуя милую складочку над слегка вздёрнутым носом, нижняя губа беззвучно дрожит, точно зазывая наброситься с жарким поцелуем, а непокорные завитки её чёрных волос не перестают метаться по худым плечикам. Приталенное пальто слегка распахнуто, открывая взору атласное платье, плотно обтягивающее её плавные изгибы, вид которых поневоле вынуждает устремить мощный прилив крови к моему паху.

– Мы же договорились, Остин! А ты опять в своём репертуаре – не отлипаешь от компьютера, погряз в своих системах, кодах, алгоритмах, или что там у тебя… и даже на звонки не отвечаешь! – Её лицо краснеет от криков, а лоб покрывается испариной. В последнее время мы часто ругаемся, но в столь свирепом состоянии, мне кажется, я вижу её впервые.

– Так! Стоп! Я помню, что мы договорились обходиться без истерик. Просто выкладывай по порядку. Что я опять натворил? – Сразу перехожу к делу, чтобы побыстрее решить конфликт и приступить к более приятному занятию.

– Правильно, ты запоминаешь только то, что важно для тебя! Ты даже не знаешь, что сделал. А точнее, чего не сделал! – В её злостном голосе проскальзывает тень обиды. – Ты забыл о наших планах на сегодня! Заметь – о наших, а не только моих! Я тебя прождала целый час. Опять! Но плевать на это, мне не привыкать! Сегодня ты подвёл не только меня!

Делаю над собой усилие, чтобы не выдать безмерного удивления. Прокручиваю в голове все возможные варианты ответов на вопрос – почему она ждала меня сегодня? Последним, о чём мы договаривались с Ларой, было официальное знакомство с её родителями, которое должно будет пройти во вторник вечером.

Повторно оцениваю её внешний вид, но теперь трезвым, объективным взглядом, а не тем, что у меня так бунтует и просит вырваться на волю в штанах. На ней нарядное платье, выходные туфли на высоких каблуках, жемчужное ожерелье украшает её тонкую шею, и так прекрасное лицо покрыто более заметным макияжем, а по объёмным, идеально одинаковым спиралям на её голове неохотно предполагаю, что на причёску был потрачен далеко не один час.

– Чёрт! – вырывается у меня с осознанием того, что вторник, оказывается, уже наступил. А точнее, незаметно пролетел мимо моего носа. – Лара… – Желаю подойди к ней ближе, но она выставляет передо мной руку, резко делая шаг назад.

– Не надо! Лучше стой на месте! Я знаю, чем это кончится! – уверенно заявляет моя девочка, намекая на то, каким безумием обычно завершаются наши ссоры.

– Лара… Прости… – всё, что получается выдавить из себя. Ощущаю себя редкостным кретином, но что я могу сказать в своё оправдание? Его нет. Точнее, есть, но в очередной раз произнести его Ларе – то же самое, что зажжённую спичку в бочку с керосином закинуть. – Прости… Не знаю, как это получилось. Я просто потерялся в днях, – говорю же – более оригинальные слова в голову не лезут.

Кусок идиота.

– К чёрту твои извинения, Остин! Сыта ими по горло! – Слышу именно то, что ожидал, и наблюдаю, как Лара проводит рукой по своей тонкой шее, к которой то и дело хочется прильнуть. – Ты постоянно теряешься во времени, застреваешь в своей чёртовой виртуальной вселенной, летаешь в мыслях о проекте и блестящем будущем! Я всё это знаю! Но почему ты не мог хотя бы сегодня не облажаться? Хотя бы раз подумать о чём-то, кроме работы? Хоть немного пожить настоящим и вспомнить обо мне? Я думала, сегодняшний вечер для тебя важен так же, как и для меня, но, видимо, вновь ошибалась.

– Ты же знаешь, что важен, – говорю истинную правду, а не пустые слова, только чтобы побыстрей её успокоить. – Я же сам хотел наконец встретиться с твоими родителями. Чёрт! Я невероятный мудак, и ты имеешь полное право злиться. Прости меня, я всё исправлю.

– В этот раз ты заставил ждать не только меня, но и моих родителей, а этого я так просто прощать не собираюсь. Я вообще думаю, что в нас нет никакого смысла, Остин… – Её крик плавно переходит в хрип, а покрасневшие глаза наполняются влагой.

Рывком подхожу к Ларе вплотную и, даже несмотря на её упорные попытки оттолкнуть меня, намертво прижимаю к себе.

– Ты же так не думаешь, детка, – серьёзно говорю, обхватывая её грустное лицо.

– В том-то и дело, что думаю. И с каждым днём ты лишь сильнее доказываешь, что у нас тобой ничего не выйдет.

Как бы я хотел избавиться от врождённой способности входить в эмоциональные состояния других людей и не испытывать на собственной шкуре всю горечь, что сейчас так мучительно, до краёв переполняет душу Лары. Но, видимо, вселенная в виде сверхъестественной эмпатии отыгрывается на мне за неумение зарождать в себе собственные глубокие сложные чувства.

– Не говори так, Лара. Я же сказал, что всё исправлю. Мы всё ещё можем поехать на ужин, я извинюсь перед твоими родителями, всё сам им объясню, и проблема будет решена, – говорю уверенным теплым голосом, пытаясь успокоить её, хоть немного уменьшив объём боли в печальных глазах.

– Да как же ты не понимаешь? Дело не только в родителях. Наша проблема в том, что я тебе не нужна, – выпаливает она и начинает плакать.

Чёрт! Никогда не мог терпеть женские слёзы, а сейчас, когда сам лично являюсь их причиной, смотреть особенно тошно.

– Что за глупости ты говоришь? Ты мне очень нужна, – твёрдо говорю я, глядя прямо в глаза, и трепетно стираю подушечками пальцев горячие капли на её щеках.

Лара очень дорога мне. Не знаю, можно ли назвать мои чувства к ней сильной симпатией, влюблённостью или любовью. Никогда не вникал во все эти условности и чёткие определения, да и, честно, нет особого желания в этом разбираться.

Я – программист-системщик, а не чёртов романтик, занимающийся глубоким анализом своих чувств и эмоций. Мне с головой хватает чужих.

Я же всегда руководствуюсь принципом: меня либо тянет к человеку, либо нет. И всё. Большему я внимания не придаю и серьёзно не задумываюсь.

А Лара меня непреодолимо притягивает не только своей чарующей красотой и неотразимым упругим телом, но и душевной добротой и остротой ума, что в самом деле является её самой сексуальной частью, от которой я постоянно теряю голову.

С ней время, которого и так мало, пролетает со скоростью света – приятно, весело, а ещё чувственно и жарко, даже спустя несколько месяцев наших «отношений».

Этот ярлык, к слову, я тоже никогда не использовал в своих непродолжительных связях с девушками. По крайней мере, до Лары.

С ней всё иначе и оттого сложнее и непонятнее, и, возможно, именно это меня и цепляет больше всего. Ведь справляться с трудностями и решать непростые задачи всегда было моим самым любимым занятием.

Всё, что «просто», не вызывает остроты ощущений, тем самым притупляя сочный вкус жизни, и мой интерес стремительно сходит на нет.

И потому сейчас, буквально впитывая всю широкую палитру грусти, обиды и разочарования во мне, исходящую от «непростой» и крайне важной для меня девушки, я ощущаю себя конченым кретином в кубе, который, совсем не желая того, в сотый раз заставляет её плакать.

– Отойди, Остин, я не хочу, чтобы ты касался меня. Не хочу. Пожалуйста, отойди, – жалобно просит красавица, но я не верю ни единому её слову. Она же знает, что меня не обмануть. Я каждой клеткой тела остро ощущаю, что чувствует и просит её сердце.

– Я никуда не уйду, можешь даже не надеяться. Разве ты не видишь, как сильно я в тебе нуждаюсь? – шепчу я и прижимаюсь сильнее, покрывая лицо короткими поцелуями.

– Пожалуйста, не надо… – Но в хриплом голосе я слышу чёткий призыв об обратном и продолжаю неторопливо целовать каждый участок заплаканного лица. Вижу её борьбу и то, как она неумолимо проигрывает, поддаваясь моим нежным касаниям. – Нет, Остин, я тебе не нужна, – вновь тихо повторяет глупость Лара, и, больше не в силах сдержаться, я накрываю её влажные губы поцелуем. Нежным, почти трепетным, именно таким, в каком она сейчас нуждается, чтобы понять, что не права. Она нужна мне. Ещё как нужна. Иногда меня даже самого пугает, насколько.

Каких-то пару секунд она упрямо противится, не отвечает, пытается вырваться, но когда мой поцелуй постепенно наращивает темп и глубину, Лара, неминуемо сдаваясь, жалобно стонет и страстно целует в ответ.

От вкуса её языка и сладкого, яблочного запаха кожи сердце ускоряет темп, от возбуждения голова идёт кругом, а в штанах уже давно всё неудержимо кипит.

Ещё ближе притягивая её тело к себе, одной рукой я сжимаю сочные ягодицы, но не жёстко и резко, как того хотелось бы мне, а просто крепко, со значительной долей власти, давая понять, что ни за что не намерен её отпускать. Второй ладонью задираю короткий подол элегантного платья и касаюсь тонкой ткани трусов, пропитанной её горячей влагой.

Чёрт!.. Это нереальный кайф! В такие моменты меня, наоборот, переполняет благодарность природе за то, какой я счастливчик, обладающий столь уникальной возможностью на все сто процентов проникнуться её сладостным возбуждением не только физически, но и ментально. Лишь сейчас, ощущая в своих руках жар готового для меня шелковистого лона, в полной мере осознаю, насколько сильно я по ней изголодался. А не виделись вроде всего пару дней. Хотя это не точно…

– Остин… – Она снова хочет что-то сказать, но я не позволяю, жадно впиваясь в её сладкие губы, вкушая каждый стон, каждое слово, что она всеми силами пытается произнести. Слегка раздвигаю её ноги и, отодвинув в сторону крохотную полоску трусиков, вхожу в её тесные объятия сразу двумя пальцами, надавливая на самую чувствительную точку, заставляя её вновь застонать.

Как никогда хочу сделать девушке приятно, выгнать к чертям из её головы все ненужные грустные мысли, заменив их на те, что она никогда не должна забывать.

Она важна для меня.

Ни на секунду не выпуская её губы из плена, продолжаю ритмично вбиваться в её разгорячённое лоно, что с каждым толчком своими жаркими стенками всё больше сужается вокруг моих пальцев. И одна лишь мысль о том, чтобы оказаться в этом блаженном раю другой частью тела, лишает меня последней капли рассудка. Мне кажется, ещё немного – и я бы был готов кончить лишь от одного вида её наслаждения, если бы сквозь густой туман похоти не уловил ноту вновь вернувшейся грусти, вслед за которой по её щекам потекла новая порция слёз.

– Э-у-у, девочка моя, ну что такое? Прошу тебя, не плачь, – говорю я, незамедлительно отстраняясь от её губ, но не прекращаю движения пальцами. – Я же чувствую, что тебе приятно.

– Да, приятно, – тихо шепчет она.

– Тогда почему ты опять плачешь? Скажи, что мне сделать, чтобы ты улыбнулась?

– Отпусти меня, – после недолгой паузы сдавленно произносит Лара, и, несмотря на дрожь в её голосе, теперь я ощущаю твёрдую решительность в её словах. – И позволь мне договорить.

Не передать, каких трудов мне стоит выполнить её просьбу, но в следующий миг, подавив в себе смесь досады с немалой долей раздражения, я всё же выпускаю её стройную фигурку из своих рук и делаю пару шагов назад.

Я терпеливо жду, пока Лара быстро приводит себя в порядок: возвращает задранное платье обратно на бёдра, стирает остатки слёз с покрасневшего лица и откидывает за спину прилипшие к щекам объёмные локоны.

Глубоко вдыхает воздух, словно набираясь смелости, и наконец поднимает свой янтарный взгляд на меня.

– Я не нужна тебе, Остин… – начинает она, моментально вызывая во мне новую волну раздражения. Опять двадцать пять. Мне это уже начинает надоедать, и, видимо, Лара, глядя на моё помрачневшее лицо, тоже понимает это и потому добавляет: – Дослушай до конца, перед тем как начинать злиться. Говоря это, я не имею в виду, что у тебя нет чувств ко мне, Остин. Я и без слов знаю, что это не так.

– Тогда в чём дело? – сквозь зубы спрашиваю я, чувствуя, насколько сильно взвинчено моё неудовлетворённое тело и весьма уставший мозг.

– Тебе не нужна ни я, ни любая другая девушка на постоянной основе. У тебя просто нет времени на это. И я не хочу быть лишней нагрузкой в твоей жизни, для которой тебе постоянно нужно ломать голову в поисках свободной минутки, чтобы провести время.

– Лара, прекрати преувеличивать! – не сдерживаясь, повышаю тон. – Ты так говоришь, словно мы с тобой вообще не видимся. Но всё же не так плохо. – Ощущаю нестерпимую необходимость закурить, что и делаю, наплевав на строгий запрет во всех помещениях общежития.

– Возможно, с твоей стороны это так и выглядит, – отходя в другой конец комнаты, подальше от сигаретного дыма, продолжает Лара, – но мне тебя не хватает, Остин. Постоянно. И я понимаю, что не могу требовать от тебя отказаться от своей мечты, ведь знаю, насколько это важно для тебя. Но и я не из тех девушек, кто будет просто смиренно молчать и терпеть, когда что-то не устраивает. Я и так на самом деле слишком долго уже это делаю, всё потому, что люблю тебя.

Я подхожу к окну, стряхивая пепел на подоконник, и вновь разворачиваюсь к девушке лицом. Она стоит передо мной, такая элегантная, стройная и до безумия красивая, что аж дыхание перехватывает, а ещё невыносимо грустная и беззащитная, что приходится до боли напрягать все мышцы тела, чтобы удержать себя на месте и вновь не накинуться на неё. Но в этот раз не для удовольствия, а просто потому, что хочу заключить её в объятия и поддержать. Хочу, чтобы она почувствовала то, что не умею высказывать словами.

Но её спокойный отчаянный тон голоса и искренние признания, в которых я вовсе не нуждаюсь, чтобы знать, что она чувствует, на сей раз вместо прилива живительного тепла зарождают внутри крайне неприятное предчувствие, что стальными тисками сдавливает мне грудь.

– Лара, говорю сразу: мы не расстанемся, – твёрдо заявляю до того, как она собирается продолжить свой монолог, даже несмотря на то что разумом я понимаю – она совершено права – сейчас в моей жизни нет места отношениям, по крайней мере таким, какие заслуживает столь идеальная девушка. Но ничего не могу с собой поделать – эгоистичное естество требует удержать её рядом.

– Это не тебе одному решать, – сердито отвечает она.

– Ты же должна понимать, что я не буду так много работать всегда. – Выбрасываю окурок в окно и приближаюсь к ней. – Просто сейчас всё навалилось одновременно, но совсем скоро учёба закончится, я получу диплом, определюсь с местом работы, и всё станет легче. У меня появится больше времени. – Мои оптимистичные прогнозы вызывают ироничную усмешку на её сочных губах.

– Ты хоть сам веришь в то, что говоришь, Остин? – но в голосе не слышно и капли веселья. – Я практически уверена, что ничего не изменится, по крайней мере, не в лучшую сторону для нас. Для тебя всегда работа будет стоять на первом месте.

– Ты не можешь знать этого наверняка. – Мой голос от напряжения теряет звучность.

– Но, вероятнее всего, так оно и будет, – отвечает Лара, сильно сжимая в руках кожаный пояс пальто.

– И поэтому ты готова всё закончить уже сейчас, даже не попытавшись? – задаю прямой вопрос я, заставляя её содрогнуться.

Очередная сокрушительная волна её боли прибивает меня к земле, ясно давая понять, что Лара лишь пытается выглядеть сильной и полностью уверенной в своём решении. На самом деле, как и все девушки, она не перестаёт ждать и надеется, что её остановят, не отпустят, закидают ложными обещаниями, приведут сотни доводов и найдут тысячу веских причин на то, почему мы не должны расставаться.

Но я не из тех, кто будет упрашивать и выдумывать небылицы, – я говорю лишь то, во что искренне верю сам. Держать насильно и привязывать к себе – тоже не мой вариант. Все мы свободны, даже если в «отношениях», и каждый вправе сам решать, что для него лучше.

– Так что, Лара, какой твой ответ? Мы заканчиваем всё здесь и сейчас или ты готова подождать ещё немного, чтобы узнать, есть ли у нас шанс на счастливое совместное будущее? – Мой голос звучит чересчур небрежно, совсем не отражая той тревоги, что таится внутри.

Лара молчит и растерянно смотрит, словно вовсе не она до сих пор вела разговор к печальному для нас обоих исходу.

– Отвечай, – чуть мягче требую я.

– Мне нужно подумать. – Она отражает крупицу удивления, лёгкий испуг и сильное сомнение, что заставляет меня глухо раздражаться.

Не люблю, когда сомневаются. По мне, выбор весьма прост – ты либо хочешь быть с человеком, несмотря ни на что, либо нет, а сомнения и неуверенность разрушают всё ещё до начала пути, лишая нас того, что мы можем обрести, стоит лишь рискнуть и попытаться.

– Пожалуйста, дай мне время подумать, – повторяет она дрожащим голосом, что немного остужает меня, заставляя сдержать язык за зубами.

Глубоко вздыхая, запускаю руки в волосы, до боли сжимая их у корней. До жути не выношу неопределённость и подвешенные вопросы, но понимаю, что все наши проблемы с Ларой исходят именно от меня, и потому не могу не дать ей того, что она просит.

– Хорошо. Я подожду, сколько нужно, детка. – Подхожу к ней ближе, убирая за ухо выпавший локон. – Но если ты всё же осмелишься дать нам шанс, я больше не хочу видеть в твоих глазах сомнений. Я полностью уверен в том, чего хочу, и надеюсь, что и ты разберёшься в себе. – Нежно касаюсь губами её влажного от слёз рта и на миг застываю, ловя себя на угнетающей мысли, что совершенно не знаю, будет ли у меня ещё возможность ощутить тепло её губ или именно сейчас я целую её на прощание?

– Остин?! Дорогой мой, что ты здесь делаешь? – Не успеваю закрыть за собой входную дверь, как в коридоре на меня набрасывается с объятиями Мэгги. На ней, как всегда, повязан любимый цветастый кухонный фартук, а не по годам свежее лицо и руки по локоть перепачканы мукой.

– Что за вопрос? Ты что, не рада видеть своего бессовестного внука, который наконец пришёл тебя навестить? – с улыбкой спрашиваю я, утыкаясь носом в пучок её седых волос, и до пробирающих кожу мурашек вдыхаю пряный и столь родной запах ягод с корицей, который совсем немного, но всё же облегчает тяжесть груза на душе и отгоняет в сторону затаившуюся внутри меня мучительную тревогу.

– Я не просто рада! Это же настоящий праздник для меня! Новый год, не меньше! – радуется Мэгги, вытирая руки об фартук, и нежно касается моего лица, будто пытаясь запомнить каждую мелкую деталь.

В пышном букете её душевного счастья я до крови впиваюсь в острые шипы глубоко скрываемой грусти.

– Прости меня, Мэгги, – горько произношу я, неизбежно осознавая, что своими страстными желаниями добиться успеха причиняю боль ещё одной дорогой мне женщине.

Мэгги прекрасно понимает, что я имею в виду, но в ответ лишь расплывается в лучезарной улыбке.

– Маленький мой, мне нечего тебе прощать. Я так рада, что ты пришёл. Только почему не позвонил заранее? – Она по-матерински приглаживает мне волосы и делает шаг назад, снимая грязный фартук, а я тут же возвращаю привычный хаос на своей голове.

– Я звонил. Неоднократно, но постоянно было занято.

– А-а-а! Так это я, наверное, с Кэрол полдня разговаривала. Ты же знаешь эту болтушку, если она начинает говорить, то остановить её может только сон. Однажды слушала её до тех пор, пока вместо слов в трубке не начал доносится раскатистый храп. Вот я знатно тогда похохотала. – Бабушкин тёплый смех всегда помогает поднять настроение, словно мёд, излечивающий любые раны и болезни.

– Помнится мне, я знаю ещё одну такую же болтушку, – задорно напоминаю я.

– Ой, ладно тебе! Не зря, значит, мы с этой надоедливой сорокой дружим уже столько лет.

Я снимаю верхнюю одежду и стягиваю обувь, желая поскорее оказаться в своей прежней комнате, включить старый проигрыватель ещё со времен деда и, растянувшись на кровати, насладиться неповторимым звучанием виниловых пластинок.

Сразу после ухода Лары в голове творилась полная неразбериха, что для меня является редкостью. И как бы я ни пытался, но так и не смог вновь сконцентрироваться на работе. Выкурил полпачки сигарет, отправился на тренировку, чтобы окончательно выбиться из сил, полчаса простоял под контрастным душем, но ничего не помогло снять с меня напряжение – ни эмоциональное, ни физическое.

Это будет звучать смешно и нелепо, но, будучи человеком, который с необъяснимой лёгкостью справляется с эмоциями других людей, сейчас, ощущая в себе гнетущее беспокойство о том, какой выбор сделает Лара, я совершенно растерян и полон вопросов: как мне унять в себе эту новую гамму весьма раздражительных эмоций, которых, как мне уже казалось, я никогда не смогу ощутить?

Как я уже говорил, взамен на способность впитывать в себя чужие чувства я никогда не умел глубоко проникаться своими собственными.

Это вовсе не значит, что я бесчувственный истукан. Просто когда день за днём на протяжении всей твоей жизни тебя затягивает в кричащий водоворот чужих чувств и эмоций, ты перестаёшь понимать, какие из них твои, а чьи ты нагло воруешь у других.

С каждой пройденной минутой после ухода Лары я начинал всё больше ощущать, что ей удалось затронуть нечто глубокое именно во мне, а не только вызвать обычное отражение её собственных эмоций. И чтобы справиться с новым нестабильным состоянием, мне было крайне необходимо оказаться в единственном месте, где я всегда могу привести свои мысли в порядок и побыть с человеком, который знает, как меня подбодрить.

– Давай, проходи, милый, ты как раз вовремя. Мы уже поставили пироги в духовку. Я пойду умоюсь, а ты топай на кухню. – Мэгги решительно подталкивает меня в нужном направлении.

– Кто это вы? – недоумённо спрашиваю, но бабушка уже успевает скрыться за дверью ванной.

С неподдельным интересом иду в сторону кухни, откуда доносятся звуки готовки, громкий шум телевизора и ни малейшего эмоционального намёка на то, что там кто-то находится. Но стоит только оказаться внутри тесной комнаты, как моё и так требующее разрядки тело в один миг пронзает острый приступ возбуждения. Совершенно обескураженный и сбитый с толку, я вновь не понимаю, ощущаю это сам или невольно перенимаю от девушки, что вижу со спины.

Она одета в мою белую майку, которая на миниатюрной фигурке больше похожа на платье, еле скрывающее её впечатляющие задние формы. Её влажные волосы длинными прядями спадают до самой поясницы, непроизвольно заставляя спустить свой взгляд ниже к длинным стройным ногам. А когда она тянется до верхней полки, пытаясь что-то достать, и так короткая майка задирается выше, оголяя невероятно аппетитную попку, от вида которой моё тело бросает то в жар, то в озноб, ноги предательски слабеют, подкашиваясь в коленях, горло судорожно сдавливает, лишая возможность издать хотя бы звук, а кипучая кровь ежесекундно собирается со всех уголков тела и резво устремляется вниз к мужскому центру.

Что за полуголая горячая девчонка хозяйничает на моей кухне? И что за хрень со мной вообще происходит?

Ещё несколько секунд продолжаю стоять как вкопанный на месте и не могу оторвать взгляда от соблазнительной попки, которую так и хочется сначала звонко отшлёпать, а затем нежно приласкать. Губами. Целуя и покусывая. А после часами врываться в неё до самого основания, до боли оттягивая её голову за шикарные волны светлых волос.

Твою ж мать… Я вновь на пределе!

Кому нужны эти чёртовы пироги, что она готовит, когда перед глазами маячат такие сдобные булочки?

И лишь когда мне удаётся оторвать себя от созерцания её упругой задницы, я замечаю, что девушка всё ещё тщетно пытается достать нужную ей упаковку, которая вот-вот норовит свалиться с полки вниз. Я мигом подлетаю к ней, успевая поймать пачку сахара за секунду до того, как она упадёт прямо на её светлую голову.

– А-а-а! Остин?! Мать твою! Я чуть инфаркт не получила! Ты зачем так подкрадываешься?! – От испуга она прикладывает ладонь к своей пышной груди, острые соски которой проступают сквозь тонкую ткань майки, а её звонкий голос, который я никогда ни с чьим не спутаю, в мгновение ока доводит меня до разрыва аорты.

Полный пиз*ец!

Что я там говорил?! Кровь вскипала? Горло пересохло? Ноги ослабели? Забудьте!

Вот сейчас я точно готов сгореть, задохнуться и провалиться сквозь землю от стыда за то, что ещё минуту назад представлял всевозможные развратные картинки с участием сексуальной незнакомки, которая оказалась моей неугомонной малышкой.

– Никс?! Какого хрена?! Это ты?! – от сильнейшего шока я срываюсь на крик, а моё тело покрывается нервной испариной.

Как я мог её не узнать?! Совсем мозги атрофировались? Может, и вправду нужно меньше работать?

Она озадаченно хмурит лоб, явно не понимая, что послужило столь бурному всплеску эмоций, а я беспрерывно ищу, куда отвести свой взгляд от неё и спрятать каменную эрекцию, заметно выпирающую под тканью штанов.

Я-то уже понимаю, кто передо мной стоит, а он, по ходу, не очень.

– У тебя всё лицо красное. Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Никс и касается тыльной стороной ладони моего вспотевшего лба, вынуждая подпрыгнуть на месте и выронить из рук сахар.

– Чёрт! – вновь кричу слишком громко и резко опускаюсь вниз, чтобы поднять упаковку, но то же делает и Никс, отчего мы сильно сталкиваемся лбами, а точнее, она щекой о мой лоб.

– А-у-у-у! – стонет она возле моего лица, вынуждая откинуться назад и врезаться спиной в холодильник.

– Аккуратней! – раздражённо возмущаюсь.

– Это ты аккуратней!

– С тобой и минуты нельзя прожить без происшествий! – Я быстро поднимаюсь на ноги и отбрасываю злосчастную пачку сахара на стол.

– Со мной? Вообще-то это ты втихаря ко мне подобрался и начал без причины кричать.

– Если бы не я, ты получила бы килограммовой пачкой по голове!

– Но вместо этого получила по лицу от тебя! – она повышает голос и усердно трёт место удара на покрасневшей щеке.

Вот честно, давно не помню себя таким взбешённым и неуравновешенным: я смятён, расстроен, крайне раздражён и физически не удовлетворён, и этот ядерный коктейль при виде полуголой девушки готов в любой момент вырваться наружу, задевая всех вокруг меня.

Пытаюсь выровнять дыхание и до боли сжимаю кулаки, чтобы привести себя в чувства. Понимаю, что снова веду себя как полный мудак, срываясь на Никс, которая совершенно не виновата в причинах моего возбуждённого поведения.

Только если в одной… что в данный момент вызывает во мне самый сильный дискомфорт.

– Прости, – на выдохе произношу я, порываясь дотронуться до её повреждённой щеки, но в последний момент резко отдёргиваю руку, понимая, что тактильный контакт лишь усугубит моё «приподнятое» положение. Моя ладонь неуклюже застывает в воздухе, и, долго не думая, куда её деть, нервно взъерошиваю себе волосы.

– С тобой всё в порядке? – Складывая перед собой руки, Никс недоумённо изучает меня.

Отворачиваясь от её цепкого взгляда и соблазнительных округлостей груди, наполняю себе целый стакан воды и залпом осушаю.

– Да, в порядке. Просто сегодня явно не мой день, – сдавленно говорю я, оттого что в горле всё равно продолжает царить засуха.

– Ты даже не представляешь, как я тебя понимаю, – делая вид, что не придаёт особого значения моему неадекватному поведению, Никс горько усмехается.

Отследив боковым зрением, как она отходит от меня на безопасное расстояние и усаживается на шаткую табуретку, я решаюсь вновь повернуться к ней лицом и лишь тогда замечаю заклеенное медицинским пластырем колено и глубокие раны на обеих руках.

Моментально забывая о своих проблемах, я опускаюсь перед ней на корточки и беру её раскрытые ладони в свои.

– Что с тобой случилось? Ты в порядке?

– Как видишь – цела и почти что невредима. – Её усталое лицо озаряется слабой улыбкой. – Удачно увернулась от столкновения.

– Столкновения?

– Да, чуть под машину не попала, – сообщает как ни в чём не бывало.

– Никс… – сердито произношу я. Как эта девчонка постоянно умудряется попадать в какие-то неприятности?

– Да всё нормально, Остин, не переживай. Мэгги приготовила свою фирменную лекарскую мазь на все случаи жизни, так что через пару дней всё заживёт.

– Не вижу ничего нормального, Никс! То в драки ввязываешься, то под машины попадаешь! Когда ты уже наконец станешь более осмотрительной? – Сам не замечаю, как вновь повышаю тон.

– Ну, во-о-от… опять начинается, – протягивает гласные она и закатывает глаза, вновь вызывая во мне желание отхлестать её по пятой точке.

– Надо наконец самой включать голову и быть осторожней! Ты понимаешь, что ты уже не ребёнок и я не могу, как в детстве, постоянно следить за тобой и оберегать? – не прекращаю ворчать я, понимая, что просто продолжаю сбрасывать на неё весь накопленный негатив и переживания после неприятного разговора с Ларой.

– Я-то прекрасно это понимаю, Остин, а вот ты, похоже, никогда не перестанешь видеть во мне ребёнка, – недовольно, с заметной долей жёсткости говорит она и, резко вынимая руки из моих, поднимается со стула, быстро устремляясь к плите.

Чёрт! И опять её сочный зад сверкает прямо перед моим носом. Приподнимаюсь и отхожу к противоположной стене кухни.

Никс наклоняется вперёд, заглядывая в прямоугольное окно духовки, а я опять не могу устоять и нагло пялюсь на крепкие стройные ножки.

Когда она вообще успела стать такой… женственной?

Наверное, Никс права – я в самом деле не осознаю, что она уже не та маленькая девочка с испуганными синими глазами-океанами и грустной улыбкой на милом лице, что я встретил много лет назад у чердака.

До сих пор помню, как, выйдя покурить, совсем случайно расслышал её сдавленные всхлипы. Я не хотел подходить, ибо мне и так с лихвой хватало пропускать через себя чужие горестные переживания, но в тот день меня повело подняться на верхний этаж откровенное любопытство убедиться в том, что я почувствовал. А точнее, чего не чувствовал…

Если вновь говорить о «непростом» в моей жизни, то Николина Джеймс в этом списке занимает почётное первое место. Не только потому, что эта девчонка – ходячая катастрофа, обладающая необычайным талантом создавать проблемы и беспрерывно попадать в неприятности, но и потому, что она – единственная из всех людей, что я встретил на своём пути, эмоции которой я не ощущаю.

Совершенно.

Каждый раз, пытаясь прорваться сквозь её невидимую защиту, чтобы уловить хоть намёк на какую-то эмоцию, словно лоб о бетонную стену разбиваю. Ничего не выходит. Я не могу считать ничего больше, кроме того, что она сама проявляет на лице, в движениях тела и звуках, что произносит.

С ней я обычный.

Простой человек без особого дара природы.

Как она это делает, мне до сих пор непонятно, но факт остаётся фактом – Никс для меня эмоционально непробиваема, и я никак не могу это изменить. Это просто одновременно и раздражает, и восхищает.

– Так что ты тут делаешь, Остин? – Из мыслей меня вытягивает вновь обретённое спокойствие в её голосе.

– Я что, просто так домой прийти не могу? – Небрежно пожав плечами, я достаю из кармана штанов пачку сигарет и закуриваю.

– Конечно, можешь, просто Мэгги сказала, что ты здесь совсем не появляешься, – игнорируя мой резкий тон, Никс продолжает говорить нарочито ровно и медленно, чтобы мой огонь недовольства не разгорался ещё сильнее.

В отличие от меня Никс всегда тонко чувствует моё эмоциональное состояние и точно знает, когда стоит робко промолчать, а когда – хорошенько наорать на меня.

– Решил сделать Мэгги приятный сюрприз, – сухо отвечаю, наполняя лёгкие никотином. – Другой вопрос – что здесь делаешь ты… в таком виде? – добавляю я, слегка прочистив горло, стараясь смотреть куда угодно, только не на неё.

– У меня ничего нового – опять поссорилась с Филиппом, выбежала из дома, чтобы не убить его, и чуть не попала под машину. Всю одежду кровью испачкала, а домой возвращаться совершенно не хотелось, вот я и пришла к Мэгги. Сам знаешь, мне больше некуда идти.

Да… И вправду вполне обычный вечер Никс, но от её слов в груди всё нестерпимо сжимается, а упоминание о Филиппе действует на моё раздражённое состояние как допинг. Хочется подняться на несколько этажей вверх и выбить с концами всю дурь из морального урода.

Но ему сегодня несказанно везёт, потому что моё внимание вновь перемещается на ноги Никс. На сей раз потому, что на коленном пластыре начинает немного проступать кровь, и, явно проследив мой взгляд, до Никс будто только сейчас доходит, что её зад ничем не прикрыт. Она смущённо натягивает майку ниже, слегка заливаясь румянцем.

– Прости, я осмелилась покопаться в твоём шкафу. Надеюсь, ты не против? – невинно спрашивает она, перекидывая копну не до конца высохших волос на одно плечо, вынуждая мой член напрячься сильнее, если это вообще ещё возможно.

Да что же это такое? Это же Никс! Никс! Моя маленькая буйная девочка, которая мне как родная сестра. Похоже, внезапные слёзы Лары, остановившие меня ещё в самом начале приятного процесса, не на шутку раздразнили и вконец выбили меня из колеи. Другого объяснения столь бурной реакции на Николину я не нахожу. Да, сейчас она выглядит совсем не так, как обычно в своей мешковатой, немного пацанской одежде, но это же всё равно она.

Всё та же Никс! Не так ли?

– А штаны в шкафу, что ли, найти не смогла? – У меня никак не получается остудить себя. Я вынужден сесть на стул и опереться на колени, чтобы скрыть неугомонный бугор в штанах.

– Смогла, но я в них утонула. – Вижу, как Никс уже тоже постепенно начинает терять терпение. – Да и к тому же колено не хотела лишний раз задевать. Я же не знала, что ты сегодня завалишься сюда… в таком расположении духа.

Знал бы, что увижу здесь, точно не пришёл бы. Хотел, называется, расслабиться и поднять настроение, а в итоге поднялось ещё сильнее лишь то, что разрывает от напряжения тело в клочья.

– Что случилось, Остин? – со всей серьёзностью и вниманием интересуется она, делая шаг ко мне, но тут же останавливается, замечая излишнюю скованность в моём теле. – Ты сам не свой. Я могу чем-то помочь?

Мысленно я громко смеюсь, представляя вид её помощи, который мне сейчас так необходим, на деле же мне нихрена не до смеха: я с силой сжимаю во рту сигарету, жадно затягиваясь дымом, словно надеясь найти в нём успокоение.

– Может, ты заболел? У тебя лицо то багровеет, то бледнеет как мел. Давай температуру померим, – встревоженно предлагает она и вновь порывается коснуться моего лба, но я весьма грубо отмахиваюсь от неё.

Она застывает в изумлении, а в глубоких океанских глазах всего на миг проявляется холод, вслед за которым ярко вспыхивает синее пламя, что мне приходилось видеть уже не раз.

Она злится и крайне недоумевает. Для этого не нужно уметь «чувствовать», чтобы сразу понять.

– Просто утомился. Не переживай, – бесцветным голосом отвечаю я, смотря на неё сквозь туманное облако дыма.

– Ты много куришь, Остин, – с укоризной заявляет Никс, глядя, как я достаю ещё одну сигарету.

– Собралась читать мне лекцию о вреде курения? – Игнорируя её упрёк, подношу огонь ко рту.

– Нет, читать нравоучительные лекции – это по твоей части, но если тебе плевать на своё и моё здоровье тоже, хотя бы подумай о Мэгги. Она сейчас выйдет из душа, а вместо сладких ароматов выпечки окажется в едком клубе табачного дыма, – и с этими словами она подходит вплотную ко мне и грубо вырывает сигарету прямо изо рта, немедля выбрасывая её в окно.

– Ты охренела?! – Резко вскакиваю, напрочь забывая о своей «проблеме», готовый одним лишь взглядом испепелить наглую девчонку, что с тем же вызовом смотрит на меня. – Совсем не подходящее время ты выбрала, Никс, чтобы лишний раз проверять мои нервы на прочность.

– Ты что, не с той ноги сегодня встал?

– Я и не ложился, и потому, как обычно, спокойно терпеть твои замашки не буду, – почти рычу в ответ.

– Я ещё даже не начинала! – продолжает заводить меня маленькая стерва.

– Вот и не начинай! Иначе я тебя… – До крови прикусываю язык, чтобы удержать свои грязные мысли: придушить её на месте, но перед этим нагнуть над кухонным столом и жёстко отыметь до криков, до её сладостных стонов.

От одной лишь картинки об этом мне до одури хочется вмазать себе по лицу, чтобы наконец очнуться из возбуждённого дурмана.

Никс даже не представляет, о чём я сейчас на самом деле думаю, но по тому, как тёмная буря в её синих глазах постепенно стихает, меняя оттенок до цвета морской волны, она чисто интуитивно ощущает – со мной что-то не так.

– Остин, неважно, что у тебя случилось. Если не хочешь, можешь не говорить, но я уверена – всё будет хорошо, – в один миг стирая всю злость в своём голосе, с искренним сочувствием проговаривает она, вынуждая меня застыть на месте.

Как бы мне хотелось пробиться сквозь её несокрушимую стену и с головой окунуться в омут неизвестных мне эмоций. Сейчас они могли бы стать для меня спасательным кругом, брошенным в штормовые воды моих острых неадекватных ощущений.

Но их нет! Ни одной, чёрт подери! И мне придётся самому пытаться выплыть из этой манящей трясины, в которой я повяз сейчас по самые яйца.

– Но если вдруг захочешь поговорить, то не забывай, что я всегда рядом. Я с тобой. – Она поднимает руку к моему лицу. От прикосновений её прохладных пальцев неожиданно по коже пробегает блаженное тепло: согревает безграничной нежностью душу, усмиряет очередной приступ раздражения и приглушает горечь сожаления о том, что, вероятней всего, между мной и Ларой всё уже кончено. Но только жажда проникнуться Никс никуда не исчезает, а лишь наоборот, пробуждает животный инстинкт – без раздумий о последствиях удовлетворить физическую потребность, просто чтобы не сдохнуть от похоти.

Цинично ли это – страдать от душевных переживаний к одной девушке, в то время как на грани возбуждённое тело сгорает от желания к другой?

Возможно!

Но я всего лишь обычный мужчина. И сейчас – в своё оправдание хочу добавить – крайне неудовлетворённый мужчина, которого вселенная словно нарочно решила ещё больше подразнить, доводя до пределов самообладания, и проверить мою стойкость на прочность.

Между нами считаные сантиметры, а Никс продолжает поглощать меня своим глубоким взглядом, заставляя разглядеть в синеве её глаз что-то до сих пор невиданное, что окончательно лишает меня здравомыслия.

Она порывается меня обнять, но я не могу позволить ей этого сделать. Стоит ей плотно прижаться к моему наэлектризованному телу – и знаю точно – меня не остановят ни её сопротивления, ни бабушка, которая в любой момент может выйти из ванной.

Я крепко сжимаю руки на её тонкой талии, отчаянно борясь с искушением содрать с неё эту жалкую майку, что сейчас мне мешает рассмотреть полностью всё, что она так тщательно скрывает под своими обычными бесформенными слоями одежды.

Не знаю как, но я удерживаю себя и её тело на расстоянии своих вытянутых рук. Остатками разума понимаю – мне нужно срочно бежать, но адское пламя вожделения ни в какую не позволяет мне выпустить Никс из мёртвой хватки.

Это точно зверски мучительная пытка, разрывающая меня пополам, и потому, не в силах больше смотреть в столь родное лицо и терпеть на себе её томный, незнакомый мне взгляд, я то ли рычу, то ли скулю и просто склоняю голову на её плечо.

Закрываю глаза и жадно вдыхаю воздух, которого мне с каждой секундой всё больше не хватает. Пытаюсь подумать о чём-то крайне неприятном, остужающем мой пыл или отвлечься на назойливый звук телевизора, но все безрезультатно. Слышу лишь бойкий стук пульса в висках и словно теряю сознание, вдыхая запах своей майки, насквозь пропитанной её свежим женским ароматом.

– Остин… – Она не говорит, а почти что болезненно стонет и проводит рукой по моим волосам, сжимая их в районе затылка.

Бля*ь. Ну что же она делает? Нихрена мне не помогает.

– Остин! – пытается громче достучаться до меня, точно так же, как ещё недавно делала Лара.

– Заткнись! – с надрывом хрипло выдыхаю, не узнавая своего голоса. Одну девушку сегодня я уже отпустил и совсем не уверен, что мне хватит сил сделать это ещё раз.

Скажет ещё хоть слово – и я не сдержусь – прижмусь губами к пульсирующей жилке на её шее, что находится в опасной близости от меня, и разорву к чертям нежную кожу, упиваясь вкусом её крови.

Нет слов! Сука… Что со мной происходит? Я просто схожу с ума от пожирающего меня заживо желания взять её прямо здесь и сейчас.

– Ты меня раздавишь… – жалобно стонет она, напоминая, что я слишком сильно сжимаю её талию, но я больше не слышу её слов.

Не хочу. Пошло всё на *уй!

Я твёрдо намерен послать весь мир в преисподнюю и отправиться следом, падая в глубокую адскую бездну.

– Ну что, сладкие мои, пироги уже готовы? – Восторженный голос Мэгги в коридоре, словно гулкий звон колокола, разбивается в моей голове, возвращая в реальность, и останавливает меня за долю секунды до того, как я собираюсь сделать решающий шаг и спрыгнуть с крутого обрыва.

Мы с Никс одновременно вздрагиваем и резко отстраняемся друг от друга, когда Мэгги в приподнятом настроении и с банным полотенцем на голове входит в душную кухню, из которой, как мне кажется, высосали весь кислород.

Я пребываю в таком страшном возбуждённом потрясении, что в голове впервые в жизни нет вообще ни одной мысли. Ничего. Я даже не думаю о том, что только что собирался сделать.

Тотальная пустота, но в то же время невообразимый хаос.

– Я в душ, – быстро говорю я и вылетаю из кухни, даже не узнав ответа, готовы ли там их хреновы пироги.

Кто готов – так это я. Уже давно, и если я сейчас же не разряжусь, то снесу под ноль не только кухню и квартиру, но и весь грёбаный Энглвуд.

В детстве у нас троих была своя добрая традиция. Каждый субботний вечер мы проводили вместе у меня дома. Бабушка запекала своё фирменное мясное рагу, а на десерт – ягодный пирог, стойкий аромат которого потом ещё пару дней витал в квартире. Никс, без остановки танцуя под музыку, помогала ей с готовкой и накрывала на стол, а я занимался выбором настольных игр и брал в прокате фильмы ужасов, во время которых мы с бабушкой неудержимо смеялись с того, как истошно визжит Никс на каждом страшном моменте.

Ничего сверхоригинального: простой, но невероятно вкусный ужин, стандартные, всем известные игры, фильмы без особо захватывающего сюжета, но почему-то именно эти вечера субботы я до сих пор вспоминаю с тёплым трепетом в душе.

И на первый взгляд в эту самую минуту кажется, будто всё точно так же, как было тогда: мы снова вместе, за окном царит та же вечерняя тьма, мы в той же скромной квартире, в тесной кухне, на столе тот же ягодный пирог, и даже запах родного дома со смесью сладкой выпечки заставляет поверить, что время ничего не изменило.

Но это не так.

Оно изменило нас.

Сидя за столом и ожидая, пока Мэгги разложит по тарелкам горячий пирог и заварит чай, я украдкой наблюдаю за девушкой, чьи изменения произошли настолько тихо и незаметно, будто в тайне от других, что сейчас, чётко оценивая их масштаб, меня неизбежно повергает в шок, с головой топит в смятении и парализует недоумение – как можно было раньше не заметить столь кардинальных перемен той, что всегда была прямо перед моим носом?

Три!

Три, мать его, раза!

Три раза потребовалось моему обиженному на весь мир члену, которого дважды за один вечер удержали от головокружительного удовольствия, чтобы хоть немного успокоиться и позволить мне вернуть себе ясность мыслей.

И на все три раза потребовалось каких-то двадцать минут активных ванных процедур, что, мягко говоря, обескураживает и заставляет почувствовать себя вновь озабоченным подростком.

Пусть ненамного, но мне стало легче, и теперь я хотя бы способен вести себя адекватно и спокойно вступать в диалог.

По крайней мере, я был полностью уверен, что хотя бы сегодня без лишних проблем справлюсь с компанией Никс, в присутствии которой теперь моё тело решило отделиться от разума и жить своей собственной жизнью.

– М-м-м… – откусывая первый смачный кусок пирога, Никс протяжно стонет и в наслаждении прикрывает глаза, слегка откидывая голову назад, а кремовая начинка тягучей каплей сползает с её губ на подбородок.

Мне кажется, от этой сцены я забываю даже своё собственное имя, а член всего за миг пробуждается до полной готовности, словно не он ещё несколько минут назад трижды добирался до финиша.

– Вот это страсть! – слышу слова Мэгги словно сквозь вату.

– Что? – с силой отрываю взгляд от Никс, обращая всё своё внимание на бабушку.

– Говорю – девчонка наша ест с такой страстью, аж приятно смотреть! – поясняет Мегги, закидывая кусочек пирога в рот. – Никогда не понимала, как можно отказываться от сладкого? Это же такая радость жизни – просто пальчики оближешь!

Что в подтверждение бабушкиным словам и делает Никс, слизывая начинку с каждого пальца.

Да это просто издевательство какое-то! Она что, специально это делает, чтобы окончательно добить меня?

Я нервно сглатываю и чувствую, как кровью наливается не только член, но и моё лицо.

– А ты чего не ешь, дорогой? Хорошо себя чувствуешь? Ты сегодня какой-то странный. – Бабушка взволнованно касается моего лица.

– Всё нормально, видимо, немного переработал, – заверяю я, даже не представляя, как запихнуть в себя хоть немного еды. Я зверски голоден, но пирог – совсем не то, что мне сейчас сможет помочь.

– Ох, милый мой, мне кажется, тебе стоит немного умерить свой пыл. Боюсь, что такими темпами ты можешь скоро перегореть.

– Не переживай, мне просто нужно поспать, – говоря это, осознаю, что сон в самом деле может стать решением моей проблемы и капитального бардака в голове. – Мэгги, я пробуду у тебя завтра до обеда, поэтому у нас ещё будет возможность провести время вместе, а сейчас я, пожалуй, и правда пойду отдохну.

– Но ты же совсем не поел, – огорчённо говорит бабушка, и я тут же целую её в макушку.

– Всё в порядке, я не голоден. Но завтра обязательно попробую твой пирог.

– Мой ещё в духовке, а этот Николина готовила, даже несмотря на свои израненные руки, – говорит Мэгги, вынуждая виновато посмотреть на Никс, на лице которой мне ничего не удаётся прочесть.

Она смотрит на меня совершенно обычным взглядом, словно между нами и не было напряжённого неловкого момента. Или, может, только мне наш эпизод на кухне казался невыносимым?

Поняла ли она, что там со мной произошло? Ощущает ли сейчас, что со мной творится? Если да, то что чувствует и думает по этому поводу? Считает меня озабоченным отморозком, которому мало других девушек и теперь решил залезть в трусы почти что к своей сестре?

Об ответах на все эти вопросы мне остаётся лишь гадать. Но не сегодня. Не сейчас.

– Всё в порядке, Мэгги, пусть идёт отдыхать. Он в самом деле неважно выглядит, а пирог мы ему оставим, – говорит Никс, словно меня уже нет в комнате, и жадно впивается в очередной кусок выпечки.

Не в состоянии больше смотреть на её «невинное» поедание десерта, я скрываюсь в своей комнате, делая именно то, о чём мечтал в самом начале, – включаю проигрыватель и раскидываюсь на кровати, но теперь я не совсем уверен, что это поможет мне достичь желаемого расслабления. Как, впрочем, и глубокого сна.

***

Тёплое ламповое звучание виниловой пластинки всё ещё продолжает ласкать мой слух, когда в кромешной темноте мне чётко удаётся расслышать тихий звук открывающейся двери, мерное дыхание, осторожные неторопливые шаги, а вслед за ними сильный стук о деревянную ножку кровати и сдавленный болезненный стон.

Включаю прикроватный светильник и вижу вполне свойственную для Никс картину – она неуклюже скачет на одной ноге, а вторую усердно массирует, явно пытаясь унять острую боль от удара.

– Ну и что ты делаешь? – приподнимаясь на локтях, устало спрашиваю я, но теперь уже без капли раздражения. Пару часов отдыха в одиночестве под любимые песни если и не вернули мне самообладание полностью, то значительно успокоили нервы и распутали весомую часть тугого клубка информации в моей голове. А тот факт, что Никс додумалась наконец накинуть на себя халат Мэгги, в разы облегчает мне общение с ней.

– Я оставила здесь пластыри и лечебную мазь, а мне перед сном ещё раз нужно обработать раны, – сквозь жалостное мычание говорит она.

– А почему свет не включила?

– Не хотела тебя будить.

– И что, не разбудила? – говорю с напускной суровостью и наблюдаю за уникальным моментом, как она, продолжая стоять на одной ноге, теряет равновесие и с грохотом падает на пол.

Роняю голову обратно на подушку, мгновенно разражаясь беззвучным смехом. Вот эта сцена уже больше похожа на мою обычную Никс.

– А-у-у-у! Да чтоб меня… – только и слышу в ответ с пола сквозь такой же тихий хохот.

Продолжая задыхаться от веселья, встаю с кровати и направляюсь к ней.

– Такими темпами, Никс, уже к двадцати годам на тебе не останется ни одного живого места. – Она лежит на полу в шерстяном бабушкином халате и заразительно смеётся, продолжая справляться с новой порцией боли, отчего я сам не могу унять теперь уже громкий раскатистый смех.

– Тихо! Хватит ржать! – шикает малышка, прижимая палец к губам. – Ты сейчас Мэгги разбудишь.

Мой приступ смеха немного угасает, и, схватывая её за руки, я рывком поднимаю вверх.

– А-у-у-у! – вновь стонет она.

– Что такое? Нога? – Бросаю взгляд на колено, кровь из которого уже насквозь пропитала пластырь.

– Нет, ладони! – Никс попеременно дует на раны на обеих руках. – Наверное, на мне уже нет ни одного живого места, – устало выдыхает она, но глаза всё равно светятся озорным счастьем.

– Как ты вообще умудряешься быть столь неуклюжей по жизни и одновременно умеешь так грациозно танцевать? – Не могу найти причины на это, но даже в приглушённом свете ночника мне удаётся заметить, как она вмиг бледнеет.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашиваю я и вновь сдерживаю себя от порыва коснуться её лица.

Я всегда так делал и до сих пор не видел и капли неловкости в столь невинном жесте, но сегодня я в самом деле не на шутку удивлён и растерян реакцией своего непокорного тела и потому до конца не понимаю, как мне следует теперь себя с ней вести.

– Да, всё нормально, просто нужно раны обработать, – нервно сглотнув, отвечает Никс.

Что же в моих словах её так сильно испугало? Или это я её пугаю?

Чёрт, как же бесит, что я её «не ощущаю».

– Ладно… Давай, садись. – Нарушая несвойственное нам неловкое молчание, подвигаю её к краю кровати, а сам осматриваю комнату. – Где там твоя мазь?

– На подоконнике. Найдёшь по запаху.

Подхожу к окну, где стоит стеклянная банка с вязкой массой отвратительного болотного цвета, и сразу понимаю, о чём говорит Никс.

– Боже, только не это… – теперь стонать начинаю я, ещё с детства помня пахучий запах бабушкиной целительной мази.

– Да, да, именно она, – с тем же брезгливым выражением лица подтверждает Никс. – К выходным мне нужно вернуться на работу. И так пришлось взять отгул на несколько дней, так что выбора у меня нет – надо мазать.

– Выбор есть всегда, Никс. Может, это хороший повод бросить работу в клубе? – я вновь начинаю старую балладу, но в этот раз стоит мне только подумать о том, что Никс каждую ночь танцует перед сотнями чужих глаз, виляя своим сочным задом, я ощущаю, как десятки острых иголок вонзаются в грудную клетку. Я никогда не одобрял её работу в клубе, но сейчас она меня прямо-таки бесит. Даже не сразу ощущаю, как от внезапно вспыхнувшей злости чересчур сильно сдавливаю банку в руках. – Я не хочу, чтобы ты там работала! – твёрдо заявляю я до того, как успеваю обдумать.

Но она смотрит на меня совершенно спокойно, и мои слова её нисколько не удивляют, так как слышит их далеко не в первый раз.

– Я тоже много чего не хочу, Остин, но есть такое слово «надо», – ровно отвечает она и тянется к зловонной банке в моих руках.

– Не трогай, я сам! – говорю, открывая крышку, и еле сдерживаю слёзы от едкой вони. Вот оно – лучшее лекарство – не только от ран и ушибов, но и от каменного стояка и вообще всех остальных ненужных мыслей.

– Раскрой ладони, – требую я, пытаясь не дышать, и Никс сразу же выполняет.

Медленно, стараясь не причинять лишней боли, я покрываю мазью её порезы на руках, обильно смазывая места, где полностью стёрта кожа.

Сколько раз за долгие годы нашей дружбы я точно так же смазывал её синяки, царапины и другие побои?

Не сосчитать!

Но почему-то сейчас я чувствую себя будто не в своей тарелке, словно делаю это в первый раз с совершенно другой Николиной, которую совсем не знаю.

– Очень больно? – спрашиваю, заметив, как она сильно покусывает губы.

– Нет. Всё могло быть гораздо хуже, – тихо отвечает, вынуждая сердце встревоженно ускорить темп.

– Никс, прошу тебя, будь осторожней. – Прочищаю горло, пытаясь подобрать нужные слова. – Ты права, возможно, я не совсем осознаю, что ты уже выросла и можешь сама за себя постоять, но это не изменит того факта, что я никогда не перестану за тебя волноваться.

Она тяжело вздыхает, обдавая меня ягодным ароматом пирога, что не только исходит от её сладкого дыхания, но и успел плотно пропитать всю её одежду и волосы. Такие нежные, точно шёлк, волосы, словно созданные, чтобы в них зарыться носом и бесконечно наслаждаться их особенным запахом.

Сколько раз я и это делал? Вдыхал его, пока распутывал густые пряди, которые она постоянно умудрялась испачкать чем-то липким? Просыпался утром, усыпанный облаком её белокурых волос, когда она оставалась у нас на ночь после очередной ссоры с Филиппом? Целовал в макушку? Обнимал? Прижимал к себе, когда успокаивал?

И почему я всё равно не помню её запаха? Точнее, не того, что она источает сейчас. Не родной запах моей маленькой девочки-загадки. Совсем другой. Незнакомый. Но до безумия приятный. Стирающий из мозга тот исходный файл, что всегда позволял мне видеть в ней младшую сестру, о которой я должен заботиться и оберегать от всех проблем.

– Николина… Ты прости меня за… ну, за то, что я был так резок на кухне, – неохотно начинаю говорить о том, что меня крайне сильно волнует.

– А ты был резок? – Её испытывающий взор, подобно клинку, рассекает воздух и меня вместе с ним.

– А разве не был? – судорожно сглатываю, пытаясь удержать глаза на её сосредоточенном лице.

– Я бы сказала, ты скорее был слегка… возбуждён.

Мне кажется, никогда в жизни я не испытывал такого жгучего стыда. Я с каждой пройденной секундой всё больше ощущаю, как предательски сгорает кожа моего лица, и даже представлять не хочется, какого оно цвета.

И почему я наивно надеялся, что она могла не заметить?

Словно затаив дыхание, Никс ждёт объяснений, а у меня все слова, перемешавшись в кашу, наглухо застревают в горле.

– Э-э-э… – Пытаюсь прокашляться в надежде облегчить себе задачу. – Не знаю, что на меня нашло, Никс, не знаю, что даже сказать… – Прекрасное начало. – Мне так стыдно, я совсем не хотел…

– А мне показалось, что очень даже хотел, – сдержанным голосом перебивает Никс, от чего мне становится ещё сложнее.

Как она это сейчас делает? Так умело скрывает эмоции. И я не про ту «невидимую стену», что мне никак не удаётся пробить, а про то, как ни один мускул на нежном лице не выдаёт её состояния, а ровная интонация голоса вынуждает лихорадочно гадать. Она злится? Поражается? Втихаря смеётся надо мной? Или обижается? А может, ей так же неловко, как и мне?

Чёрт бы её побрал! Это невыносимо…

– Никс, Бога ради, ты только не подумай ничего… – Стираю проступившую нервную испарину со лба. – Я бы никогда… Чёрт! Не могу понять, куда смотрел, но я тебя сначала не узнал. И…

– А потом что? – Ещё один точный выстрел, сбивающий меня с ног.

Вот же блин! Что я там говорил о том, что люблю всё «непростое»?

Глубоко вздыхаю и, справляясь с до сих пор неведомым мне смущением, беру себя в руки.

– Потом ничего! Ты же знаешь, что я бы никогда ничего с тобой не сделал. Я просто был не в духе, немного крыша поехала, а ты попалась под руку и… в общем… можешь об этом просто забыть? Пожалуйста. Такого больше не повторится. Обещаю, – с невероятным трудом наконец выдавливаю из себя слова и лишь тогда ощущаю, как мгновенно напрягается её тело, при этом лицо всё равно не отражает ровным счётом ничего.

– Можешь не переживать… Я всё понимаю, – почти шёпотом говорит она, окатывая меня взрывной волной мурашек.

– Я тебя всё-таки обидел? – Мой вопрос звучит скорее как утверждение, отчего Никс тут же перехватывает мои испачканные мазью пальцы и крепко сжимает своими, в этот раз пронося сквозь меня не уютное тепло, а мощные электрические разряды, что удар за ударом вышибают весь дух из меня.

Говорю же – моё тело больше неподвластно мне. Не могу ни найти объяснений подобной реакции, ни взять её под контроль.

– Ты не обидел меня, Остин, у каждого бывают плохие дни, – вполголоса говорит она, затуманивая мой разум своим нежным морским взглядом. – Мне ли этого не знать? На меня же тоже, бывает, находит какое-то умопомрачение, да и, по сравнению с моими приступами гнева, ты сегодня был просто душкой. – Грустная улыбка касается её губ, отчего я еле справляюсь с неумолимым желанием прижаться к ним, узнать их вкус, ощутить тепло её кожи…

Встряхиваю головой, чтобы сбросить секундное наваждение.

Как я могу думать о таком, когда в душе всё ещё живет гнетущая тревога о решении Лары? Да и это же Никс! Никс!

Раз за разом повторяю в голове её имя, словно отрезвляющую мантру.

– Что опять сделал Филипп? – намеренно резко меняю тему на менее приятную, но более безопасную для ощутимого напряжения между нами.

– Не хочу об этом говорить! – В один момент её голос превращается в сталь, в печальных глазах вновь вспыхивает пламя, а руки сотрясаются мелкой дрожью, отчего я начинаю жалеть о заданном вопросе.

– Как скажешь. Проехали, – угрюмо сворачиваю разговор я, совершенно не представляя, что ещё мне у неё спросить. Мы всегда могли говорить без умолку часами, так почему сейчас в моей голове звенящая пустота?

Осматриваю Никс блуждающим взглядом, будто надеясь найти в ней ответ, и на миг застываю, когда совсем случайно замечаю на её предплечье тёмные следы. Наплевав на то, что мои руки измазаны вонючей мазью, резко закатываю рукав её халата и рассматриваю ближе, чтобы убедиться, что мне не показалось.

– Это что ещё такое?! Это он с тобой сделал?! Из-за этого ты убежала? – Взрываюсь жгучей яростью, уже собираясь сорваться с места и разбить в пух и прах морду этой редкостной мрази, что мало того что сидит на её шее, так теперь ещё и руки распускает, но Никс останавливает меня, ловко хватая за майку.

– Стой! Успокойся! Это не Филипп со мной сделал. – Её слова должны были меня успокоить, но взбесили ещё больше. Если не он, то кто ещё посмел прикасаться к ней так? Кто вообще посмел к ней прикоснуться?!

– Кто это? Скажи, и я убью его! – злобно шиплю я, до боли сжимая кулаки.

– Я не знаю его, – говорит Никс и всё ещё намертво впивается ладонями в ткань моей майки.

– Что значит «не знаешь»?! Кто это сделал?!

– Говорю же – не имею понятия!

– Ты надо мной издеваешься?! У тебя синяки на всю руку, а ты не знаешь, кто тебе их поставил? Кого ты покрываешь? Это Марк?! Опять с ним что-то не поделили? – говорю я первое, что приходит на ум. – Я ему все мозги выбью за это. Говорил же, чтобы даже не смел тебя трогать!

– Господи, Остин, да успокойся ты и заткнись хоть на секунду! Марк ничего мне не делал. Этот говнюк со мной не справится. Я не знаю человека, что схватил меня. Это был водитель.

– Какой ещё нахрен водитель?! – рычу, продолжая считать, что она покрывает Эндрюза. В моей памяти до сих пор чётко отпечатался момент, как он грубо прижимал её к грязной стенке клуба.

– Как какой? Тот, что чуть не сбил меня сегодня. Я не знаю его имени. Да и он просто неудачно схватил меня, когда поднимал. Успокойся уже. – Красная пелена спадает с глаз сразу, как я замечаю болезненное выражение её лица из-за того, что всё это время ей приходилось упорно удерживать меня, игнорируя боль в ладонях.

– Никс… – Виновато отцепляю её руки от майки, разворачивая ладонями вверх. Она стёрла с кожи всю мазь, отчего раны начали кровоточить ещё сильнее. – Прости… – Сколько раз за сегодня я уже извинялся? Перед тремя самыми любимыми женщинами.

Видимо, я на что-то способен только в виртуальной компьютерной вселенной, в жизни же – неадекватный мудак. По крайней мере сегодня так точно.

– Со мной всё нормально, а вот тебе я всю майку этим дерьмом испачкала, – чтобы разрядить обстановку, с притворным раскаянием сообщает Никс, указывая на коричневые разводы на груди, от зловонного запаха которых хочется сдохнуть.

– Я заслужил, – не сдерживая усмешки, говорю я и делаю то, что хочу сделать уже целый вечер.

И нет, это вовсе не то, о чём вы могли подумать.

Я делаю то, что делал уже сотни раз, но сейчас ощущаю, будто всё происходит впервые. Я просто крепко прижимаю мою маленькую девочку к себе и нежно обнимаю, утыкаясь носом в её белокурую макушку, вдыхая свежий запах весеннего дождя.

Да… именно так она пахнет…

Теперь я точно этого не забуду.

Николина

Если бы, проснувшись сегодня, я знала, что вместо очередной танцевальной ночи в окружении похотливой публики «Атриума» я буду сгорать от сладострастного взгляда единственного мужчины, которому хочу всецело себя отдать, то сначала бы просто не поверила, а затем однозначно потеряла бы от счастья рассудок.

Но я его и потеряла, только чуть позже, и вовсе не от счастья…

Сегодня я погибала, неумолимо плавилась, бесследно растворялась под завораживающим прицелом нефритовых глаз, в которых впервые пробудилось нечто взаимное, что-то нереальное, но столь долгожданное, что прежде видела лишь во снах.

Этот незнакомый взгляд заставил меня поверить и горько обмануться в том, что Остин наконец-то меня увидел.

Но это был всего лишь мираж. Поистине сказочный и столь беспощадно жестокий.

Всю свою жизнь я была девочкой-проблемой. Настоящим человеком-косяком. Мне не вспомнить всех раз, когда я билась, царапалась, спотыкалась, падала и ввязывалась в драки, покрывая своё тело множественными ушибами, глубокими порезами и синяками.

Я в самом деле знакома с огромной палитрой всевозможной боли, и сейчас с уверенностью могу сказать, что ни одна из них не сравнится с той, что сломала меня пополам, когда Остин сказал мне это:

…Ты же знаешь, что я бы никогда ничего с тобой не сделал. Я просто был не в духе, немного крыша поехала, а ты попалась под руку и… в общем… можешь об этом просто забыть? Пожалуйста. Такого больше не повторится. Обещаю…

Его слова отдаются гулким эхом в голове и, раз за разом разбиваясь об углы сознания, разрушают остатки моей и так искалеченной души.

…Ты же знаешь, что я никогда ничего бы с тобой не сделал…

Я знаю… Конечно, знаю!

Но всё равно услышать это из любимых уст – словно получить смертельный удар под дых. Точно контрольный выстрел в голову. Как кол с шипами, вогнанный в сердце, а затем безжалостно прокрученный за рукоятку.

Наверное, лишь с подобной болью я могу сравнить ту беззвучную агонию, что смиренно стерпела, не подавая вида страданий перед своим палачом, который, показав проблеск взаимных чувств всего на мгновенье, внезапно подарил мне крупицу надежды, что так же быстро забрал обратно, грубо вырвав из рук.

Каждый раз, стоит мне увидеть Остина, во мне начинает происходить упорная борьба. Годами долгое сражение с моим безоговорочно любящим сердцем. И всё ради того, чтобы не показать в щенячьем взгляде всю переполняющую меня нежность, не выронить ласковых слов и неуместных любовных признаний, сдержать своё тело от прикосновений к нему с чувственным трепетом или с первобытной страстью.

Всё это лишь для того, чтобы просто не выдать свой главный секрет – как сильно и бесповоротно я влюблена в того, кто меня по-настоящему не видит и не «чувствует».

Да, не знаю почему, но необъяснимая эмпатия Остина на меня не действует. Со всеми работает, а со мной – нет. Может, я какая-то бракованная, но этот странный факт лишь способствует чёткому исполнению роли, что отведена мне в его жизни.

И, знаете, долгие годы притворства в самом деле отточили мой навык скрывать от него свои чувства до профессионального уровня, позволяя мне с завидным успехом подавлять и заталкивать любовь к Остину в самый дальний ящик на дне моей души, закованный железными цепями и множеством неприступных замков.

Порой кажется, что моя жизнь состоит исключительно из сплошной череды защитных масок, которые мне приходится сменять в зависимости от обстоятельств.

Днём – невзрачная серая пацанка, прячущая своё лицо под капюшоном, а тело – под толстыми слоями тряпья, просто чтобы скрыться от преступности Энглвуда и избежать ненужных проблем.

Ночью – красивая танцующая вещь, бездушная кукла, игрушка для пошлых забав богатых мужчин и машина по зарабатыванию денег для решения семейных долгов.

Дома – я надеваю маску сдержанности, спасающую от бурлящей магмы злости и ненависти к Филиппу, готовой в любой момент выбраться из глубин наружу и разорвать всё на своём пути, включая меня.

Но даже эта маска не даётся мне с тем трудом, как мучительный образ лучшей подруги, младшей сестры, девушки, которая не любит. Она не умирает от желания закричать на весь мир о своей правде, что никому не сделает лучше.

Эта правда никому не нужна.

Ему она не нужна, я это знаю точно.

Ведь он всё равно не услышит. Не так поймёт. И, конечно же, не ответит.

Именно поэтому эта девушка хранит долголетнее молчание, таит свой секрет и смиренно терпит. Ведь хуже долгих страданий от тайной любви могут быть лишь секунды безжалостной правды, что отразится в зелёном взгляде слегка раскосых глаз, преисполненных жалости и сострадания, когда он скажет о том, что я и так прекрасно знаю.

Он любит меня, но совсем не так, как я того желаю.

И сегодня он вновь дал мне это понять.

Не знаю, сколько времени прошло с того момента, как мы легли в кровать. Пять минут? Десять? Час? А может, больше?

Но даже умирая от хронической усталости и бурлящих в голове воспоминаний о сумасшедшем дне, мне всё равно не удаётся уснуть.

Когда все атомы тела чувствуют в нескольких сантиметрах от себя того, с кем просто спать невыносимо, остаётся лишь считать томительные минуты до наступления утра.

Слышу его сонное сопение за своей спиной и пытаюсь сдержать неугомонно трепещущее сердце, что отчаянно рвётся наружу, а точнее, к нему.

Мне никак не найти удобной позы: любое движение по мятой простыни и даже прикосновения к самой себе сейчас отдаются предательской дрожью в самой жаркой и влажной точке внизу живота.

Совсем не знаю, куда деть свои руки. Боюсь сорваться и прикоснуться к Остину, отчего моё и так разгорячённое от желания тело окончательно сгорит дотла.

Всеми силами приходится удерживать себя от жизненной потребности ощутить, что значит быть любимой им: вслушиваюсь в ночную тишину, в протяжные завывания ветра за окном, рассматриваю комнату в холодном лунном свете и непрерывно слежу за беспокойным колебанием танцующих теней на стенах, что с улицы отбрасывают раскидистые ветки деревьев.

Чёрт! Пусть будет проклят этот злосчастный день, у которого нет ни конца ни края. Ссора с Филиппом, попытка изнасилования, почти совершённое мной убийство, чудесное спасение, побег от водителя, а теперь ещё и это?

На сколько ещё мне хватит сил терпеть подобное издевательство? Чувствовать его совсем близко и знать, что он для меня недосягаем. Как долго я смогу ещё сопротивляться желанию прикоснуться к нему так, как мне того хочется?

Сколько бы я себя не убеждала, но я не бездушный робот, а всего лишь живой человек! Обычная девушка, зверски уставшая день за днём натягивать на себя чужие лживые маски.

Я просто хочу быть собой! Хочу быть настоящей!

Хотя я даже не уверена, что всё ещё помню, что это значит.

Наплевав на здравый смысл, я медленно, так, чтобы не потревожить его сон, поворачиваюсь к Остину.

Его голова мирно покоится на ладони, а лицо выглядит непривычно расслабленным. Даже не помню, когда в последний раз видела его спящим: отросшие пряди тёмных волос свободно спадают на лоб, глаза плотно закрыты, лишь легонько подрагивают пушистыми ресницами, а манящие губы так загадочно, словно радуясь чарующим снам, почти незаметно расплываются в самой прекрасной на свете улыбке.

Что же тебе снится, Остин?

Задаюсь безмолвным вопросом и впиваюсь ногтями в порезы ладоней, чтобы удержать себя от прикосновений к его нежной коже, а затем делаю самую большую ошибку из всех, что могла совершить, – опускаю свой жадный взгляд с его спящего лица ниже.

Перед сном Остин снял с себя испачканную майку, и потому мне хватает всего доли секунды, чтобы в красках представить, как провожу руками, а после языком и губами по его спортивной рельефной фигуре.

По широкой линии плеч я неспешно перехожу к крепким рукам, что теперь даже не приходится напрягать, чтобы проявлять развитые мышцы и силу.

Нежно пройдясь пальцами по всем выпирающим венкам, я перебираюсь на мощную грудь, что в мерном темпе то плавно поднимается, то шумно опускается, обдавая жарким пламенем его глубокого дыхания.

Затем всего на миг я прижимаюсь к сердцу и медленно, словно по ступенькам, спускаюсь вниз по чётким мышцам пресса к чувствительной впадинке твёрдого живота.

И вот я уже на финишной прямой – всё ниже и ниже… Туда, где горячее и ещё твёрже… Туда, куда ещё никогда в своей жизни не добиралась, но ежедневно умираю от невыносимого желания достигнуть цели. Узнать. Почувствовать. Ощутить в себе.

Мне становится невыносимо жарко и не хватает воздуха, будто в груди вмиг перекрыли весь кислород. Картинка перед глазами мутно расплывается, а с каждой новой мыслью о страстном сексе с Остином моё голодное тело, мелко вибрируя, жалобно стонет и просит.

Нет, не так… Оно с криками до слёз умоляет меня сорваться и воплотить всё то, чего так настойчиво и мучительно долго требует моё естество.

Из последних сил цепляюсь за рваные куски образа «младшей сестры», что неизбежно ускользают, не оставляя мне ни единого шанса спастись.

Даже не понимаю, как оказываюсь к Остину непозволительно близко. Все движения будто делает другая, а я сдаюсь и покорно ей это позволяю.

Опуская голову прямо возле его прекрасного лица, я плотно прижимаюсь к нему телом. Небрежно забрасываю руку, «ненароком» обнимая, а вслед за ней также следует нога.

О боги!!! Мне многого не надо!

Даже столь невинные прикосновения заставляют все части тела превращаться в прах и вновь восставать из пепла.

Я правда пытаюсь расслабиться и не опасаться того, что он подумает, если вдруг проснётся, но у меня не получается – страх и звенящее волнение смешивают кровь до состояния жидкой лавы, что ежесекундно всё сильнее и сильнее застывает в каждой артерии, сосуде и узловатой вене.

В столь близком к нему положении я застываю, словно гранитная статуя, точно безжизненный камень, боясь совершить хотя бы одно неверное движение или даже шумно вздохнуть.

Совсем скоро от неудобной скованной позы тело начинает затекать, но я терплю и не двигаюсь, желая по возможности дольше продлить это запретное наслаждение ощущать под своими пальцами мышцы его крепкой спины, трепетать от тёплого дыхания, жадно впитывать в себя самый восхитительный аромат его смуглой кожи и прислушиваться к до боли родному звуку сердцебиения.

Я вконец неизлечимая мазохистка – других слов просто нет.

Наслаждаюсь и мучаюсь – мучаюсь и наслаждаюсь.

И так до тех пор, пока тело окончательно не устаёт и не немеет, и я понимаю, что, как бы мне ни хотелось, но всё же придётся поменять положение и попытаться заснуть.

Но стоит мне только начать отстраняться, как руки Остина в одно мгновение заключают в цепкие медвежьи объятия. Он сонно мычит, прислоняясь губами к моему вспотевшему лбу. Одну ладонь кладёт мне на спину, второй зарывается в копну моих спутанных волос и как ни в чём не бывало продолжает пребывать в далёком мире грёз.

А я?

А я вновь умираю и возрождаюсь, чтобы немного сползти вдоль его шеи вниз и уткнуться носом в ямочку ключицы, что словно была создана именно для меня.

Сколько раз в своих фантазиях я мечтала вот так засыпать в его сильных объятиях, в которых мне нечего бояться и совсем не о чем переживать, ведь он убережёт и согреет от любой непогоды и уничтожит каждого, кто посмеет мне навредить.

Остин защитит от всего, как всегда это делал, даже не подозревая о том, что самую страшную боль год за годом, совсем того не желая, причиняет мне сам.

Самую адскую боль и ни с чем несравнимое счастье, что сейчас заполняет меня до краёв.

В его тесной хватке я наконец расслабляюсь и до безумия быстро, совсем незаметно погружаюсь в долгожданный блаженный сон, где всё между нами – настоящая правда, а не мой столь желанный мираж.

Остин

Это была самая ужасная ночь в моей жизни!

Нет… Скорее это была самая «непростая» и мучительная ночь в моей жизни, в которой я изо всех сил пытался разобраться, где сон, а где явь, чтобы случайно не совершить того, о чём потом пожалею.

С какой стороны ни посмотреть, но мой вчерашний день смело можно назвать напряжённым и полным эмоциональных скачков, которые мне, человеку с тщательно выстроенным порядком в голове и неумением проникаться своими собственными чувствами, в корне несвойственны.

Видимо, поэтому моё подсознание для достижения того расслабления, которого я был лишён дважды, решило наверстать упущенное с помощью немыслимо развратных и до умопомрачения приятных сновидений, что я созерцал всю ночь.

И я бы не имел ничего против, не будь в моей постели девушки, к которой не могу прикоснуться так, как того хочу. А если говорить более точно – сделать с ней то, чего так отчаянно жаждет моё тело.

Всю ночь меня мотало из горячих снов с Ларой в ещё более огненную, сжигающую каждую клетку кожи реальность с Никс, что я до мучительной боли сжимал в своих объятиях.

Держал спящую малышку в своих руках без какого-либо шанса найти в себе силы отстраниться и в то же время боялся сделать хоть одно неверное движение, чтобы окончательно не сорваться и не полететь вместе с ней в бездонную пучину сладкого блаженства.

Меня беспощадно разрывало на две принципиально разные части: тело ощущало рядом с собой чертовски сексуальную незнакомку с невероятными формами и сводящим с ума нежным ароматом, вдыхая который, хотелось взять и поглотить её всю без остатка в порыве плотской страсти, а разум истошно кричал мне одуматься, приказывал проснуться от дурманящего наваждения и не переставал повторять, что так крепко прижимаю к своей груди милую родную девочку, в которой безоговорочно вижу младшую сестру, грустную девчонку, что вначале приманила меня уникальным ментальным щитом от моего природного дара, но вскоре прочно привязала к себе крепкой дружеской связью, что с годами превратилась в братскую любовь.

Без преувеличений – эта ночь была сущим адом, где беспрерывно раз за разом повторялось одно и то же невыносимое мучение.

Я ждал наступления утра так, как ещё никогда и ничего не ждал в своей жизни. Только тогда, мучаясь и одновременно упиваясь близостью Никс, я совсем не догадывался, что утро встретит меня вовсе не тёплыми лучами солнца за окном и даже не чашкой крепкого кофе.

Долгожданный рассвет решил прибить меня атомной бомбой гнева и негодования другого любимого мне человека.

– Это что ещё такое, Остин?! – до того, как успеваю до конца проснуться и понять, что происходит, в голове я слышу звонкий голос Лары.

Мой измученный ночными терзаниями мозг и возбуждённое тело не замечают льда в её тоне, а лишь жарко реагируют на её физическое присутствие и, словно дождавшись чудесного спасения, умирают от жажды поскорее упиться до смерти необходимым мне наслаждением.

Но, видимо, и сегодня вселенная решила жестко поиздеваться, обрушая на меня звуковую волну её злости, что быстро сметает мои грандиозные планы к чертям.

Первое, что суждено мне увидеть этим «прекрасным» утром, – это уничтожающий взгляд янтарных глаз, ошеломлённо изучающий картину, как я намертво прижимаю к себе спящую Никс, чья обнажённая нога соблазнительно обхватывает моё тело.

– Я повторяю: это что ещё за хрень тут происходит, Остин? Как ты мог? Ты сам решил поставить крест на нас?! Так, я понимаю? – не контролируя громкости, свирепеет Лара, пробуждая своими криками Никс, что на удивление быстро реагирует и шустро отстраняется от меня, чуть ли не падая с кровати.

– Лара, что ты тут делаешь?! – встревоженный тем, что она додумалась приехать в Энглвуд одна в своем привычном сногсшибательном виде, я задаю заведомо неверный вопрос, что опрокидывает на меня новую порцию женского гнева.

– Что я здесь делаю?! Честно? Теперь уже сама не знаю! Простите, я не хотела вам мешать! Можете смело продолжать! – Задыхаясь от ярости, она торопится выбежать из комнаты, но, мигом вскакивая с постели, я подлетаю к ней.

– Лара, успокойся! Это не то, что ты подумала! Я тебе сейчас всё объясню. – Пытаюсь прикоснуться к ней, но она грубо отталкивает мои руки.

– Что ты собрался объяснять? По-твоему, я совсем слепая?! – Её обычно ясное лицо сейчас хаотично покрывается пунцовыми пятнами.

– Девочка моя, успокойся, всё не так, как тебе кажется! – Спросонья мои слова звучат хрипло, оттого ещё более жалко, заставляя меня почувствовать грёбаным героем сопливой мелодрамы, в которой меня поймали с поличным в постели с любовницей и теперь мне приходится усердно молить о прощении.

Только ни любовницы, ни причины, за что нужно извиняться, нет. Не так ли?

Невероятная палитра кроваво-огненных оттенков из злости, ревности, глубокой обиды и неимоверного чувства унижения молниеносно закрашивает не только мои собственные эмоции, но вслед за ними и мысли.

– Никакая я тебе не девочка, и не смей трогать меня, Остин! Не после неё! – Лара бросает брезгливый взгляд на Никс, что, прикрываясь пледом, лениво протирает сонные глаза.

Если бы я мог «считать» её, уверен, что ощутил бы невозмутимое равнодушие или даже каплю злорадства к сложившейся ситуации.

Николина крайне редко находила общий язык с кем-то из моих девушек, они же вообще все поголовно её недолюбливали, но лично меня данный факт всегда мало волновал. Мне и так постоянно не хватает времени даже на такие простые вещи, как полноценный сон и сбалансированные приёмы пищи, чтобы ещё тратить драгоценные минуты на банальные девчачьи разборки и взаимные претензии.

– Лара, прекрати кричать! Что значит «после неё»? Это же Никс! Она мне как сестра. Что ты себе там надумала? – Пытаюсь прорваться сквозь её плотную пелену ярости, но меня тут же отшвыривает прочь, лишая всякой возможности добраться до её здравого разума.

Я слегка польщён и весьма обескуражен тем, до какого неконтролируемого состояния доводит жгучий приступ ревности обычно сдержанную и уравновешенную Лару. Самому мне подобный ужас ещё не приходилось переживать и, очень надеюсь, никогда не придётся.

– Какая она тебе сестра?! Прекрати уже врать мне. Не после того, что я сейчас увидела! – Её слова предательски срываются из-за непрекращающихся криков.

– Да что ты видела?! Мы просто спали, Лара! Просто спали и всё! – выпаливаю я, ощущая неприятный спазм в районе сердца. Будто сейчас, глядя ей прямо в глаза, произношу наглую ложь, в которую сам же не могу искренне поверить.

– Видела я, как вы просто спали! – Отслеживаю её свирепый взгляд, что вновь изучает смятые простыни, на которых всё ещё лежит Никс, продолжая хранить тактичное молчание. – Так брат с сестрой точно не спят! Боже, да меня сейчас стошнит от вас!

– Тебе нужно успокоиться, и ты поймёшь, что не права, – сохраняя последние остатки терпения, сдержанно произношу я.

Не так я представлял начало своего дня, совсем не так.

– Я ещё и не права? Какая же ты скотина, Остин! Имей хотя бы смелость признаться.

– Да в чём признаваться? Ничего не было! Ты бы меня ещё к Мэгги приревновала. – После этих слов я неосознанно оборачиваюсь к Никс, совсем не понимая, почему и что именно хочу найти в её холодном взгляде, но предельно ясно вижу одно – она тоже злится, и мне остаётся лишь предполагать, что Никс не рада начинать своё утро с подобного извержения вулкана так же, как и я.

– Успокойся, и пойдём поговорим, – возвращая своё внимание к негодующей брюнетке, говорю уже более твёрдо, желая поскорее остановить бессмысленную истерику, но она, похоже, только начала разогреваться.

– Забудь, Остин! Нам с тобой больше не о чем говорить! Этого я тебе точно не прощу! – Сквозь крики она отчаянно отбивается от моих попыток схватить её и вывести из комнаты, нанося по груди и лицу весьма ощутимые удары. Сейчас я чётко понимаю, что вчера Лара не прикладывала и доли тех же сил, чтобы оттолкнуть меня. – Я всегда догадывалась, что между вами что-то есть! Боже, как я могла этого раньше не видеть? Как ты посмел, Остин? За что? Я ненавижу тебя! НЕНАВИЖУ! – с её языка слетает новая порция бреда, который обдаёт меня жаром сильнее, чем её последующая хлёсткая пощечина.

– Что ты несёшь?! Быстро угомонись, идиотка! Что на тебя нашло?! – не желая больше терпеть её впервые столь неадекватное поведение, всё-таки срываюсь на крик, но девушка совершенно меня не слышит.

– ОТПУСТИ МЕНЯ! ОТПУСТИ! НЕНАВИЖУ! – орёт мне прямо в ухо как пожарная сирена, когда я всё-таки плотно сцепляю свои руки вокруг неё.

– Лара! Мать твою, успокойся! – Её истошные крики пробуждают во мне гнусное желание прибить её на месте, лишь бы заставить молчать.

– Нужно было сразу понять, что между вами вовсе не дружба! Не трогай меня, Остин, отпусти! Мне противно! – Откуда в столь хрупкой девушке появилось так много сил и неукротимой злобы, что сейчас вырывается из клетки на волю и совсем не планирует возвращаться назад?

Это полный трындец! Где найти решение этой проблемы, пока совершенно не знаю, поэтому остаётся лишь надеяться, что она сама придёт в себя.

– Как ты мог так поступить? Я же верила тебе! Несмотря на то что всегда чувствовала, что она… Ужас! Я верила как последняя дура…

– Почему как? – Я застываю от тихого бурчания за своей спиной, которое, Никс думала, никто не расслышит.

Вот уж спасибо, Джеймс… Всё-таки не смогла сдержать свой язык за зубами.

Я готов испепелить Никс одним лишь только взглядом, но желание заклеить девчонке рот пропадает так же быстро, как и появляется, потому как крики Лары наконец-то угасают, а тело, что я с силой сжимаю в оковах, всего на миг окаменев, неожиданно слабеет, и уже в следующую секунду из её глаз прорывается лавина горьких слёз.

– Значит, я права… – сдавленно, словно раненый зверь, стонет Лара.

Вот же бля*ь! Да что же такое? Что за хаос творится в её голове?!

Вчерашний день, что ли, был всего лишь генеральной репетицией настоящего стихийного бедствия её горечи и боли, что сейчас сметёт под ноль все мои внутренности?

– Я имела в виду совсем не это… – начинает оправдываться Никс, распаляя до последнего предела теперь уже меня.

– Заткнись, Николина! Больше ни слова! – зло рявкаю я и, не бросая в её сторону и мимолётного взгляда, обхватываю тонущую в слезах Лару и вывожу из комнаты.

До гостиной мне приходится тащить на себе надрывно плачущую девушку, что от переполняющего её непосильного груза эмоций еле переставляет ноги. Там усаживаю её на потёртый бабушкин диван, испачканный сероватыми разводами, на фоне которого её красота, изящная фигура и безупречно ухоженная кожа становится ещё приметней.

Всего минуту назад я был готов рвать и метать, ведь никому и никогда не позволял подобных бурных истерик, но сейчас, когда Лара сидит передо мной, нервно сжимая ладонями свои острые колени, вся дрожит и не перестаёт по-детски шмыгать носом, мой праведный гнев мгновенно исчезает.

Еще совсем недавно пунцовое от ярости лицо плавно приобретает оттенок снега. Сегодня на ней нет ни грамма косметики, а вчерашние идеальные локоны спрятаны в высоком пышном хвосте, но так она даже прекраснее. Ещё свежее и ранимей.

Я даже жалею, что она прекратила кричать. Я готов терпеть что угодно, кроме её слёз, что сейчас крупными сверкающими каплями стремительно падают с бархатных щёк прямо на ткань её майки.

– Пожалуйста, успокойся и выслушай меня, – серьёзно начинаю я, усевшись рядом.

– Я ничего не хочу слышать, Остин. Просто дай мне пару минут успокоиться, и я уйду, – дрожащим голосом просит она, до сих пор не понимая, что я никуда не собираюсь её отпускать в таком состоянии.

– Лара, приди в себя и подумай как следует. Ты же прекрасно знаешь, что у меня с Никс ничего не было. Ни этой ночью, ни когда-либо ещё. Что за сцену ты устроила? – Бросаю на неё взгляд, теперь уже сам ожидая объяснений, но Лара молчит, глядя прямо перед собой, и продолжает мелко подрагивать всем телом. – После вчерашнего разговора с тобой мне хотелось лезть на стену от тревожных мыслей, поэтому я пришёл сюда, надеясь найти спасения у Мэгги. И, как оказалось, то же сделала и Никс, после того как попала под машину. Вот и всё. Мы просто спали, да и были в квартире не одни, а с бабушкой, – объясняю я, лишь сейчас замечая, что Мэгги дома нет. – Кстати, где она?

– Вышла в магазин. Я встретила её на пороге, – неохотно, продолжая хлюпать носом, всё же отвечает Лара.

– И ты думаешь, она бы впустила тебя, будь я в постели с другой девушкой? – Неправильно поставленный вопрос вызывает во мне самом отторжение, а тело решает немедля взбунтовать, напомнив те нестерпимые мучения, что я испытывал от желания оказаться внутри Никс и долго-долго, до самого утра из неё не выбираться.

– Ты и был с другой… – еле слышно произносит она.

– Лар, ты поняла, что я имею в виду. – Мне невероятно хочется прикоснуться к ней и успокоить её и себя так, как мне уже давно необходимо, но всё же понимаю, что сейчас для этого совсем не подходящий момент. – Я бы никогда не изменил тебе, и уже тем более с Николиной. – И вновь язык предательски немеет от сказанных слов.

– Это уже неважно, Остин. – Моя любимая брюнетка отчаянно вздыхает, поднимая свой грустный взгляд на меня, в золотистом блеске которого сверкает не что иное, как грядущее прощание.

– Ты хочешь сказать, что приехала ни свет ни заря в Энглвуд, чтобы сообщить мне о том, что не даёшь нашим отношениям шанс? – натянуто спрашиваю я, как никогда прежде соединяя с ней зеркально одинаковые чувства и ощущения.

– Нет, Остин, я всю ночь не могла уснуть, поглощённая мыслями о том, что ты вчера сказал, – с трудом говорит хриплым голосом Лара, неотрывно глядя на меня. – Я не могла дождаться наступления утра, чтобы сообщить тебе о том, что хочу быть с тобой вместе и узнать, что нас ждёт впереди. – Её слова должны были дать мне надежду на благоприятный исход, но не дали.

– Ты изменила решение, – уверенно делаю вывод я, считывая всё по её глазам. – Это из-за Никс? Я же вроде тебе объяснил. И в самом деле не понимаю, откуда в твоей голове столь бредовые мысли о ней? Разве я хоть раз давал тебе повод усомниться во мне?

– Нет, не давал, но дело не в этом, а точнее, не только в ней. – Она презрительно смотрит в сторону моей комнаты и трясёт головой, словно отгоняя от себя неприятные картинки. – Мне давно не нравится то, во что я превращаюсь рядом с тобой, Остин, и сегодняшний инцидент стал для меня последней каплей для того, чтобы понять это.

– Ты просто слишком бурно отреагировала.

– Со мной такого никогда не происходило! Ты же знаешь, я не из тех, кто устраивает подобные скандалы! Это не я. И не хочу быть такой. Я слишком долго молчала и копила в себе всё, что меня не устраивало, и вот чем это закончилось. Я так больше не могу. Мне не только не хватает тебя, но я неизбежно теряю себя, а этого я допустить не могу, как бы сильно я тебя ни любила.

Я детально рассматриваю её бледное лицо, чтобы найти в нём хоть какой-то намёк на то, что мне удастся переубедить её. Но его нет. Есть только горькая правда, что сейчас сходит с её искусанных от нервов губ.

Она поистине страдает рядом со мной. И уже давно. А я, как слепой эгоист, погрязнув с головой в работе, упорно отказывался замечать это и обращать на неё должное внимание.

Лара любит меня, в этом нет сомнений. Это видно в каждом её трепетном взгляде, томной улыбке и ласковом прикосновении. А ещё в горечи стекающих слёз, прерывистом тяжелом дыхании и душевных страданиях, что я уже долгое время причиняю ей своим небрежным отношением к «нам».

Люблю ли я её так же сильно?.. Возможно.

Ведь как её можно не любить?

Я молча смотрю в знакомые до боли черты лица Лары, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь её необыкновенной, доводящей до безумия красоты, внутри которой живёт нежная, трогательная, сердечно добрая и чистая душа, которую не имею больше права продолжать терзать и день за днём менять, почти незаметно отравляя.

Да, наверное, я всё-таки люблю.

Люблю настолько, чтобы отпустить её, пока ещё не поздно.

Она молчит и не уходит, но на сей раз вовсе не для того, чтобы дать мне возможность её остановить, а просто потому что ей нестерпимо больно и элементарно не хватает сил, чтобы встать, пойти и не оглянуться.

– Лара. – Не выдерживая давящего молчания, я прислоняюсь к её лбу своим и, закрыв глаза, пытаюсь отрешиться от реальности.

Вдыхаю, чувствуя, как искрит в пространстве между нами.

Да… так ослепительно искрит, но почему же этого так мало для того, чтобы дарить друг другу счастье?

Я не собираюсь больше извиняться или что-то объяснять. Она всё знает. И сделала свой выбор, который мне сейчас остаётся лишь принять.

Не потому что хочу, а потому что так надо. Так будет лучше для неё, а может… и для меня.

– Остин… – Уверен, она думает о том же, желая не тянуть больше время и закончить всё как можно мягче и быстрее.

Уйти, пережить и оставить «нас» в прошлом…

– Я отвезу тебя домой. – Накрывая её влажное лицо ладонями, я отстраняюсь.

– Нет, прошу не надо. Я сама.

– Я не отпущу тебя одну, – твёрдо заявляю я, не желая слышать возражений.

– Остин, пожалуйста, лучше вызови мне такси, – нежнее просит Лара с предельным отчаянием в медовых глазах. – Мне так будет легче, чтобы…

Она не находит слов, чтобы закончить предложение, будто защищая своё разрывающееся сердце от произношения их вслух.

Чёрт… Не хочу, чтобы всё так заканчивалось…

Но покорно вызываю машину и разлетаюсь на части, слушая, как безумно медленно и в то же время торопливо тикает стрелка на часах, с каждым тихим стуком подводя нас всё ближе к расставанию.

Смиренно следую за ней по коридору к входной двери, совершенно не зная, что хочу ей сказать. Никакие слова не смогут передать ей то, как мне жаль, что всё так сложилось.

– Не провожай меня, – даже не просит, а требует она.

– Но, Лара…

– Остин, пожалуйста. Останься здесь, – шумно выдыхает красавица, напоследок оборачиваясь ко мне, и выставляет руку вперёд, останавливая. – На этом всё.

Мне нечего ответить, не хочу с этим соглашаться.

Хочу прикоснуться, прижать к себе, вкусить сладость её кожи и чувственных губ, но вместо этого просто стою и понимаю, что ничего из этого сделать я уже не могу.

Хотя… Какого чёрта?..

Рывком хватаю её за шею, вплотную притягивая к себе. Всего одно мимолётное столкновение взглядов, и я до боли впиваюсь в столь желанные губы. Раскрываю языком, жадно наслаждаясь теплотой женского рта, который ещё совсем недавно так надрывно из-за меня кричал.

Я целую отчаянно и страстно, желая надолго оставить о себе воспоминание, в сотый раз эгоистично наплевав на то, что этим делаю лишь больнее нам обоим.

Но она не стонет, не просит и не вырывается, а только пылко отвечает в ответ. Как всегда это делала.

И я «твёрдо» уверен, что наш прощальный поцелуй закончился бы незабываемым прощальным сексом, если бы не внезапно появившаяся на пороге Мэгги.

– Голубки, остудите свой пыл, а то моё старое сердце не выдержит подобного напряжения, – без тени укоризны добродушно произносит бабушка.

– Не говори ерунды. Никакое оно не старое, Мэгги, оно ещё всех нас переживёт. – С трудом натягивая улыбку, неохотно отпускаю Лару и забираю пакеты с продуктами из бабушкиных рук, пропуская её вглубь квартиры.

– Типун тебе на язык, Остин. Мне бы дожить до правнуков, а дольше не нужно. – Она загадочно поглядывает то на меня, то на Лару. – Но вы всё равно не спешите, я могу ещё подождать. Оставьте ваши страсти на потом, а сейчас бегом на кухню. Я чайник поставлю, и все вместе посидим. Давно у меня столько гостей не было. – Мэгги источает превеликую радость, но даже она не утешает меня.

– Спасибо, Мэган, за приглашение, но мне пора, – вежливо произносит Лара, больше не глядя на меня.

– Как? Ты уже уходишь? Вроде же только что пришла.

– Да, мне нужно идти. Уже давно пора… – И даже не прощаясь, она прячет лицо и выбегает из квартиры, плотно закрывая за собой дверь.

Я молча стою с пакетами в руках, не в силах что-либо сказать Мэгги. Но этого и не надо. Она всё сама понимает и тонко чувствует, что сейчас мне совсем не до объяснений.

– Нет ничего, что не может исправить вкуснейший бабушкин пирог. – Ощущаю её тёплую ладонь на своём плече и слабо улыбаюсь. – Всё будет хорошо, мой мальчик. Я накрою на стол, а ты позови на завтрак Николину.

Её имя немного отрезвляет, напоминая, что меня ожидает ещё один тяжелый разговор, в котором я хочу расставить между нами всё по своим местам. Не хочу больше никаких недомолвок, ошибочных суждений или обид.

Вообще не хочу больше никаких «отношений» и новых помех на своём пути. В груди всё нестерпимо ноет, но с этого момента я буду делать вид, что мне наплевать.

Девушки приходят и уходят, редкие из них, такие, как Лара, оставляют глубокие следы, но точно знаю, что у меня есть то, что никогда не исчезнет. Нечто, что всегда будет со мной.

Моя цель и работа. Именно в ней я и буду спасаться, переживать, забываться и продолжать двигаться дальше.

Другого варианта нет.

Я открываю дверь в спальню, полный решимости вновь поговорить с Никс о том, что произошло вчера и сегодня, но унылая комната неожиданно встречает меня тоскливой пустотой.

Она ушла. Тихо и совсем незаметно.

Точно так же, как прошли тайком мимо меня её поразительные изменения.

Проскользнули перед самым носом, а затем по случайности, совсем неожиданно заставили очнуться и увидеть её с другой стороны.

С той, что определенно пугает и будоражит. Вводит смятение и восторгает.

Вмиг разрушает годами привычные устои и вынуждает задуматься: что ещё она от меня скрывает?

Адам

«Идти напролом, несмотря ни на что, пока цель не будет достигнута».

Всегда и во всём я придерживался этого непоколебимого, жизненного устоя, и именно он год за годом безоговорочно позволял мне возводить наш семейный бизнес на те высоты, которых он ещё никогда не достигал.

Даже после долгих лет непрерывной упорной работы, неоднократных взлётов и падений мой отец, беспощадный и властный Роберт Харт, наконец добившись того уровня жизни, что всегда желал, всё равно не собирался останавливаться на достигнутом. Ему всегда было мало просто быть в чём-то успешным. Он хотел быть лучшим. И я не просто перенял присущие ему черты характера и стремления, но всегда горел навязчивым желанием стать в разы лучше него.

И я стал.

Когда отец передал мне свой контрольный пакет акций и я занял президентское кресло «Heart Corporation», которую он основал и построил с нуля, наша компания уже являлась достойным игроком в сфере электронной промышленности. Но за семь лет моего правления мне не только удалось увеличить нашу годовую прибыль как минимум в три раза, но и значительно расширить территориальное влияние бизнеса, уничтожив на своём пути немалое количество конкурентов.

«Главное правило – никаких правил».

Это ещё одно крайне важное условие для достижения желаемого успеха. В большом бизнесе нет места эмоциям. Жалости или состраданию. Всё просто: либо ты без раздумий и сожалений первый съедаешь противника, либо он так же быстро съедает тебя.

Именно поэтому моя работа, как, впрочем, и вся жизнь, основана на рациональном и аналитическом подходе, в котором быть эмоциональным – значит казаться слабым.

А я точно не считаю себя таким, как и не могу позволить хотя бы на мгновение кому-то подумать так же.

«Крупные дела не делаются одним человеком – они совершаются командой».

Эти слова также с самого детства мне не уставал повторять отец, который, будучи конченым эгоистом и одиноким волком по жизни, для процветания бизнеса всегда собирал вокруг себя сильную команду профессионалов.

Со временем, возглавив корпорацию, я полностью согласился с его словами. Верные и компетентные люди, что окружают тебя, являются одним из самых главных условий продвижения бизнеса вверх, но только в том случае, если ты умеешь правильно и чётко организовать их работу. Следить, наставлять и непрерывно контролировать. Вызывать уважение, заставлять бояться и полностью доверять каждому без исключения, кого подпускаешь к своим делам.

В чём явно и ошибся мой отец перед уходом на заслуженную пенсию, когда совершил столь опрометчивый поступок, выбрав в свои заместители в филиале Рокфорда, где он последние годы сам управлял делами, совершенно неподготовленного человека, под руководством которого за последний год отмечается значительное падение прибыли, недопустимые задержки с выполнением заказов, потери нескольких крупных клиентов и внезапный пожар на одной из фабрик, который, став последней каплей моего терпения, вынудил немедля вернуться в Рокфорд, оставив другие важные дела в главном штабе «Heart Corp».

Способ добиться желаемого у всех один – надо много работать, любить то, что ты делаешь, и не бояться идти на риск.

Те, кто наивно полагают, что миллиардеры то и дело путешествуют по всему миру, раскатывают на эксклюзивных автомобилях и отдыхают в самых роскошных отелях, растрачивая все свои деньги на развлечения и удовольствия, просто глупцы.

Конечно, доля правды в этом общепринятом стереотипе имеется, но могу заверить, что лично я оказываюсь в разных частях мира исключительно из-за рабочих поездок, в которых нет места ни отдыху, ни приятному времяпровождению.

Мне крайне важно по максимуму использовать своё время продуктивно, и потому каждый мой день поминутно распланирован с раннего утра вплоть до позднего вечера.

Больше всего на свете ненавижу тратить свои драгоценные минуты на исправление чужих ошибок, чем именно я и занимаюсь уже которую неделю по восемнадцать часов в сутки, разгребая всю кучу дерьма в офисе, что натворил назначенный отцом руководитель.

– Джессика Роуз уже пришла? – пугаю своим вопросом Мари, возвращаясь с очередного общего собрания, на ходу торопливо освобождаясь от галстука.

Нет ничего более изнурительного, чем продолжительное общение с кончеными идиотами, которые не способны предложить ни одного реального решения проблемы в сложившейся ситуации на предприятии.

– Да, она уже минут пятнадцать ждёт в вашем кабинете, – еле слышно пищит моя временная секретарша.

– Прекрасно! Мари, в ближайший час меня ни для кого нет! – строго говорю я, даже не глядя на вечно растерянную девушку.

– Но, мистер Харт, у вас через полчаса назначена встреча с… – Она мгновенно затыкается, поймав на себе мой холодный взгляд, который каждый раз заставляет её трястись от страха. Думаю, стоит мне добавить хоть немного истинного раздражения, что сейчас кипит во мне, и девушка потеряет сознание прямо на месте.

За прошедшие недели я успел уже неоднократно пожалеть, что не взял в эту поездку свою незаменимую ассистентку Сару, которая за долгие годы совместной работы успела привыкнуть к специфике моего влияния на окружающих женщин и не содрогается от каждого слова и взгляда.

Я нарочно подхожу к напуганной секретарше ближе, желая достигнуть необходимого эффекта, что проявляется непосредственно под воздействием моей физической близости к женским естествам: её весьма привлекательное тело начинает мощно подрагивать, на коже проступает жаркая испарина от внезапно увеличившегося кровообращения, а сочные губы слегка приоткрываются, выдавая её глубокое дыхание, вызванное теперь далеко не только страхом.

Да… не могу не отметить, что у бывшего исполнительного директора неплохой вкус на женщин, но мне хватает доли секунды, чтобы понять, что эта прелестная пташка удивить меня ничем не сможет.

В её курчавой головке бурлят всё те же развратные фантазии, что я считывал уже ни раз, и мне даже проверять не надо, чтобы понять, что вслед за страхом, который я неизменно вызываю в женщинах, её одолевает жгучее желание самой раздвинуть передо мной свои стройные ноги, чтобы я вытворил с ней всё то, о чём она тайно мечтает.

– Послушай меня внимательно, Мари, повторять больше не стану. – Я приподнимаю за подбородок её покрасневшее лицо. – Когда я говорю, ты выполняешь. Сразу же. Молча и без лишних вопросов. Поняла? – Почти касаясь своими губами её, сквозь панический страх девчонки я также остро ощущаю её плотское желание.

Она нервно сглатывает, всё ещё боясь посмотреть мне в глаза.

– Не слышу ответа, – шепчу я, замечая мурашки на её коже.

– П-понял-а-а-а, – не говорит, а призывно стонет мне в рот, содрогаясь, как при сильнейшем ознобе.

Да… она слишком проста и в основном преисполнена страхом.

Такие мне наскучили уже очень давно.

Неинтересно.

Я быстро отстраняюсь и, не желая больше тратить на неё своё время, скрываюсь в кабинете, где меня ждёт другая умелая и более «устойчивая» красотка, что поможет мне снять накопившееся за день напряжение.

– Я думала, что понадоблюсь тебе только вечером. – Джессика по-хозяйски устроилась в моем кресле, закинув длинные ноги в элегантных туфлях на стол прямо поверх кучи оставленных мной документов.

Соблазнительная картина вызывает во мне только желание скинуть наглую девку на пол, которая временами забывает, как должна себя вести. А точнее, как обязана ждать моего появления – голая и готовая делать всё, что я пожелаю.

– Как замечательно, что в твои обязанности не входит думать. – Вслед за галстуком я снимаю пиджак, расстёгиваю ремень на брюках и, скинув с рабочего стола её ноги, опираюсь на него. Не церемонясь хватаю девушку за её роскошные светлые волосы и направляю голову к своему давно готовому члену. Сейчас мне не хочется никаких прелюдий, да они, в принципе, и не нужны. Ни мне, ни ей.

Джессика без сопротивления вбирает член до самого горла, приступая активно и с превеликим удовольствием отрабатывать свой контракт.

О да…

Это именно то, что мне нужно, чтобы расставить в голове всё по своим местам и вновь вернуться к работе.

Необходимая доза удовольствия. Быстрая разрядка. В любое время суток. В любом месте. Любой мой каприз.

Без ненужных слов, эмоций и траты лишней энергии. Вот, что дают мне взаимовыгодные контрактные отношения с девушками, которых я выбираю.

Не каждая из моих любовниц по договору является элитной шлюхой, как Джессика. Весомая часть из них – простые девушки, которые случайно приглянулись мне на улице, в ресторане, на очередном культурном мероприятии или светском приёме.

Одним из главных критериев, по которым я выбираю этих счастливиц, является их уровень «устойчивости» передо мной, но об этом чуть позже… А пока поясню, почему я называю их «счастливицами».

Не только потому, что я редкостный наглец, полностью уверенный в своей неотразимости и исключительный в своём роде любовник, способный одной лишь своей близостью будоражить женские тела, умело доводя их до пика наслаждения. И нет, это не излишняя самоуверенность, а лишь констатация факта.

Но, помимо этого, избранным мной девушкам выпадает невероятный шанс всего за пару-тройку месяцев заработать приличную сумму денег, что позволяет им не думать о своём благосостоянии на протяжении долгих последующих лет, а для более скромных – вообще всей жизни.

И поверьте моему опыту, у любой, даже самой нравственной и целомудренной женщины есть своя цена. Её просто нужно мне назвать – и дело в шляпе.

Что касается денег – я не жадный человек, чего не могу сказать о своём времени. Мне гораздо удобнее заплатить и держать девушку под боком, чтобы быстро, без лишних проблем получить то, что мне необходимо. Без свиданий, привязанностей и вообще какого-либо личного общения. Только секс и ничего кроме этого.

Минут двадцать упорных стараний Джесс уходит на то, чтобы приблизить к паху приятную судорогу, что в один момент накрывает меня мощнейшим оргазмом.

Красотка неотрывно смотрит на меня своими карими глазами, когда я гортанно рычу и кончаю ей в горло.

– Охрененно… – тяжело вздыхаю, чувствуя полное обнуление, вслед за которым приходит новый прилив сил. – Теперь ты свободна до вечера, Джесс. – Возвращая приспущенные брюки на место, протягиваю девушке пачку салфеток.

Она разочарованно хлопает ресницами, явно ожидая продолжения, но я получил от неё всё, что хотел на данный момент, а пункт об удовлетворении её сексуальных потребностей в контракте не предусмотрен. Его я выполняю только по собственному желанию, что на протяжении последних лет бывает не так уж часто.

Но Джессика, несмотря на явное недовольство и страстное желание вкусить свою долю наслаждения, сдерживает себя от никому не нужных высказываний, прекрасно помня, как много она получает взамен за своё покладистое поведение.

Молча выхватывая салфетки из моих рук, она стирает вытекающие изо рта остатки спермы и быстро приводит себя в надлежащий вид.

Закуривая сигарету, полностью удовлетворённый и значительно расслабленный, я подхожу к панорамному окну с видом на блеклый Даунтаун. Не был в родном городе несколько лет, но сейчас мной овладевает чувство, словно никогда и не покидал его.

Всё то же огромное количество однообразных офисных высоток, нескончаемое количество людей в костюмах, бегущих по улицам в торопливом потоке, вдали виднеется мерно текущая сквозь каменные джунгли Рокривер, а с вечно серого, затянутого мрачными тучами неба не прекращает монотонно покрапывать дождь.

Да уж… Не к такой унылой картинке я привык, живя в красочном Нью-Йорке, но не приехать я не мог. Когда по чьей-то вине я не только теряю деньги, но и замечаю угрозу безупречной репутации моей компании, мне не остаётся выбора, как самому браться за устранение вредителя и решение всех насущных проблем.

– Во сколько мне тебя ждать дома?

Лениво оборачиваюсь к дверям, где всё ещё стоит Джессика.

Медленно оглядываю её с головы до ног, в очередной раз отмечая, что выглядит она бесподобно, как, впрочем, и все мои контрактные «счастливицы». И я сейчас говорю вовсе не о безупречных внешних данных, а скорее о том лоске и изящности, что каждая из них приобретает благодаря деньгам, подаркам и комфортным условиям жизни, которыми я их снабжаю во время нашего сотрудничества.

– Я думал, тебя уже здесь нет. – Намеренно игнорирую её вопрос, понимая, что, видимо, придётся заканчивать с ней раньше установленного срока. Уже не в первый раз я вынужден терпеть на себе её влюблённый взгляд, который мне нахрен не нужен.

А вроде же профессиональная шлюха… Такие обычно держатся дольше остальных.

Наконец слышу, как она закрывает за собой дверь, докуриваю сигарету и возвращаюсь к нерешённым рабочим вопросам, с которыми необходимо справиться как можно скорее.

Но не успеваю окунуться в процесс, как меня отвлекает звон рабочего телефона.

– Мари, мне казалось, я тебе чётко сказал, что на час меня ни для кого нет! – недовольно произношу я, теряя последние остатки терпения к хреново исполняющей свои обязанности секретарше.

Мне кажется, в этом здании вообще не осталось ни одного толкового работника!

Куда смотрел отец? Уволю всех к чертям!

– Я помню, мистер Харт, но к вам пришёл…

– Ты меня не слышала? – Чувствую, она будет первой, кто вылетит на улицу.

– Ты вконец охренел, Харт?! – не успеваю расслышать вялый ответ Мари, как всё моё внимание обращается к ворвавшемуся в кабинет без разрешения мужчине. – Мало того, что не сообщил, что вернулся в Рокфорд, не отвечаешь на звонки, так ещё выловить тебя невозможно. Неужели совсем времени найти не можешь на старых друзей?

– Тони! Какие люди! – Поднимаюсь с кресла, чтобы поздороваться с первым человеком за последние недели, которого по-настоящему рад видеть.

– Ну, хорошо, что ты хоть признал, а то я уже думал, меня под руку с охраной выведут отсюда! До президента легче добраться, чем до тебя! – укоризненно сообщает друг и крепко обнимает меня, стуча кулаком по спине. – У тебя вообще совесть есть, Адам? Ты какого хрена уже месяц в городе, а я об этом узнаю только сейчас, и то от случайных знакомых?

– Да у меня здесь такой завал, что не было возможности даже позвонить. Присаживайся. – Пропускаю Тони к креслу. – Мари, принеси нам кофе, – приказываю я перед тем, как закрыть дверь кабинета.

– Ну да, конечно, позвонить другу времени нет, а на встречи со знойными красотками, похожими на ту, что пару минут назад покинула помещение, есть? – продолжает возмущаться Тони, нахмуривая лоб.

Не могу не отметить, что с нашей последней встречи друг практически не изменился: всё те же мальчишеские черты лица и статная осанка артиста, лишь стрижка стала заметно короче, да взгляд более серьёзный.

– Тебе ли не знать специфику моих встреч с ними. – Возвращаясь в своё кресло, закидываю руки за голову.

– Конечно, знаю, и, похоже, некоторые вещи не меняются даже с годами. Ты конечный предприниматель, Адам. Даже в постели не можешь обойтись без бизнеса.

Теперь я искренне смеюсь.

Но что есть, то есть. Даже не поспорить.

– Сколько мы не виделись? – спрашивает Тони.

– С того самого момента, как ты покинул Нью-Йорк. Два года? Три?

– Пять, – ошарашивает друг.

– Чёрт! Уже пять лет прошло?

– Да, погрязнув в этих чёртовых бумажках, ты не успеешь оглянуться, как вся жизнь пройдёт мимо тебя. – Он разводит руками по сторонам, осуждающе рассматривая беспорядок на столе.

– Это и есть моя жизнь, Тони. Меня всё устраивает, – честно говорю я. Если бы работа не доставляла мне удовольствия, я бы уже давно всё бросил.

Я вообще никогда не делаю того, что встаёт наперекор моим желаниям или не приносит максимальной выгоды.

– Печально, Адам, очень печально. – Он приподнимается и подходит к окну, явно думая о том же, о чём думал я ещё несколько минут назад, – как же всё здесь вокруг уныло и бесцветно.

– Как твои дела? Не скучаешь по Нью-Йорку? Мне вообще непонятно, почему ты решил уехать. – Я, как никто другой, знаю, что там у Тони была не только блестящая карьера, но и вся его жизнь.

– Нет, по городу не скучаю. Я скучаю по сцене, а находиться в бурном Нью-Йорке, где всё напоминает о том, чего я лишился, для меня невыносимо, – объясняет он монотонным голосом, касаясь повреждённого колена.

– Но разве здесь лучше? Я не вижу тебя в Рокфорде. Этот город для тебя слишком… тусклый, что ли, – говорю я, отчётливо помня темперамент и вечно бурлящую через край энергию друга.

– То, что время не изменило тебя, Адам, не значит, что меня оно обошло стороной. – Не вижу его лица, но слышу горькую усмешку. – Но давай сегодня не будем о грустном. Тот факт, что мне удалось тебя всё-таки встретить, определённо нужно отметить.

– О-о, нет, можешь об этом сразу же забыть… – Сжимая голову руками, собираюсь остановить его ещё до того, как он огласит грандиозный план на вечер, но в этот момент в кабинет входит Мари, неся поднос в трясущихся руках, вынуждая кофейный сервиз издавать ритмичный назойливый звон.

Прислонившись спиной к окну, Тони внимательно следит за движениями взволнованной девушки, которая меня уже, мягко говоря, бесит своей «неустойчивостью» и несобранностью в работе. Видимо, она так же бездарна, как и её бывший начальник, который своими опрометчивыми решениями и безалаберным руководством значительно ухудшил положение нашей компании в Рокфорде.

И в подтверждение моих мыслей Мари опрокидывает грёбаный поднос прямо на меня, заливая все брюки и белоснежную рубашку кофе.

От неожиданности я вскакиваю со стула и теперь возвышаюсь прямо над головой неуклюжей идиотки. На сей раз ей несказанно повезло, что её вечно дерьмовый кофе успел по дороге остыть, иначе бы я не оставил от неё и живого места.

Я не кричу и не ругаюсь. Мне этого не надо. Хватает лишь красноречивого взгляда, чтобы дать ей понять силу моего негодования и заставить девчонку желать провалиться сквозь пол.

– Боже, мистер Харт, простите… Я не знаю, как это получилось. – Я думал, ещё сильнее трясти её уже не может, но как бы не так. – Я сейчас всё уберу… и… и принесу влажные салфетки. Простите, пожалуйста… Я не хотела… Я…

– Заткнись! – сдержанным тоном требую я, но она подпрыгивает на месте, словно от выстрела, и тут же замолкает.

Осматриваю свою одежду и понимаю, что никакие влажные салфетки мне не помогут. Хорошо, что я предусмотрительно успел привезти в этот офис несколько сменных костюмов.

– Мари, если не ошибаюсь, отдел кадров на пятом этаже. Иди прямиком туда, я дам распоряжение рассчитать тебя.

– Но, мистер Харт, пожалуйста… Мне… мне очень нужна эта работа… – со слезами на глазах мямлит побледневшая девушка, не вызывая во мне ничего, кроме раздражения.

На что она рассчитывает своими слезами? Я должен её пожалеть? Или утешить?

Это не по адресу.

Всё просто и справедливо. Если не справляешься со своими элементарными рабочими обязанностями – будешь уволена.

Так было, есть и будет всегда поголовно с каждым, кто не будет соответствовать моим требованиям.

– Я говорю – ты выполняешь, – с холодным спокойствием в голосе напоминаю ей закон, который не должен забывать ни один работник… и не только работник.

Девушка наконец-то прекращает дрожать, точно скованная льдом, когда замечает, как я начинаю расстёгивать ремень, а вслед за ним и молнию на испачканных брюках. Делаю шаг к ней, и на сей раз мне не удаётся расслышать не только плаксивых всхлипов и жалобных слов, но даже её собственного дыхания.

Настолько боязливые кадры обычно меня разочаровывают сильнее всех остальных женщин, что неумолимо «трепещут» в моём присутствии.

– Уходи.

Одно слово возле её лица призывает Мари сорваться с места и торопливо покинуть кабинет, так и не выдавив из себя ни одного звука.

Стягивая с себя брюки, я поворачиваюсь к Тони, что всё это время с интересом наблюдал за происходящим.

– Что? – спрашиваю, до конца не понимая его странного выражения лица. Смесь удивления с восхищением?

– Я уже забыл про твою бешеную энергетику и какую неадекватную реакцию она вызывает у женщин. – Тони скрещивает руки на груди. – Всегда хотел понять, как ты это делаешь?

Его вопрос вызывает во мне усмешку.

– Делаю что?

– Вводишь их в такой ступор, вынуждая трястись от страха, либо одним лишь взглядом заставляешь добровольно стянуть с себя трусы.

– Талант, – коротко отвечаю я, подходя к шкафу с другими костюмами.

– Мне бы такой талант пригодился на репетициях с моими девчонками.

– Ты имеешь в виду своих стриптизёрш? – уточняю, чтобы убедиться, что Тони до сих пор занимается постановкой шоу в своём клубе.

– Именно.

– Разве они и так не снимают перед тобой трусики? – Мой вопрос заставляет его брезгливо поморщиться.

– Боже упаси! После того количества членов, что проходит через них каждую ночь, я даже за деньги к ним не прикоснулся бы. – Тони достаёт пачку сигарет и закуривает, вызывая во мне желание сделать то же. – Мне бы не помешала твоя хладнокровная способность заставлять их танцевать так, как я того требую. Я скоро без голоса останусь от вечных криков. Все нервы мне вытрепали.

– Хладнокровность и сдержанность – это никак не про тебя, Тони. Всё забрал твой любимый братец. Как, кстати, поживает Эрик? – задаю вопрос, в принципе не требующий ответа, потому что мне абсолютно похер. Стоит лишь подумать о втором Мэрроу, как меня начинает переполнять презрение.

– Как всегда – цветёт и благоухает. – Выдыхая клуб дыма, Тони пытливо изучает меня. – А это ещё что за боевое ранение? – Взглядом указывает на моё правое предплечье, заставляя меня хищно улыбнуться.

В который раз всматриваясь в глубокий порез на руке, меня одолевает нездоровое возбуждение, а вместе с ним и злость за то, что какая-то грязная пацанка осмелилась сначала забрести на частную территорию «Heart Corp», чуть не прыгнуть под мою машину, затем упорно вырывалась от меня, порезала ножом, а под конец ещё и ослепила перцовым баллончиком, после которого я больше часа не мог вернуть ясность зрению.

Но даже не её столь отчаянные попытки сбежать так будоражат мою кровь, как вопрос: как ей вообще удалось противостоять мне?

Думаю, вы уже успели понять, что я имею некое влияние на женщин, заставляющее их одновременно бояться и изнывать от желания добровольно отдаться мне без остатка.

Не знаю, называйте это как хотите: сверхъестественной способностью, притягательной силой обольщения, мощной сексуальной энергетикой или просто редкостной удачей, но это физиологическое явление берёт своё начало ещё до моего рождения. Я не люблю лишний раз вспоминать далёкое прошлое, поэтому просто скажу, что мне никогда даже не приходилось стараться, чтобы привлечь к себе внимание женщин. Они сами всегда слетались на меня, как пчёлы на мёд, словно инстинктивно чувствуя, что я могу дать им то, чего они поистине желают.

Когда-то я пользовался своим магнетизмом не только для того, чтобы до умопомрачения насладиться всем тем, что предлагала мне прекрасная половина человечества: предаваться плотским утехам с более устойчивыми к моему шарму женщинам и жадно упиваться благоговейным страхом самых слабых из них, но так же и тщательно вслушивался в их самые глубинные и развратные мысли, которые они желали воплотить в реальность. Но тогда я был совсем юн и делал это чисто в целях познания тонкостей сексуальной жизни.

Сейчас же, когда я давно уже сыт по горло однообразием женских фантазий, я просто довольствуюсь их усиленным рвением доставить удовольствие мне, лишь бы откусить кусочек того неземного кайфа, что приносит им моя сила.

Став президентом компании, моя жизнь в основном зиждиться именно на работе, поэтому уже давно в свои контрактные любовницы без исключения я выбираю лишь тех, кто от моей необычной силы способен больше действовать, а не пугливо теряться как крохотный птенец, случайно выпавший из родного гнездышка.

Меньше страха – больше моего удовольствия – меньше траты времени впустую.

Но никогда прежде я не встречал женщин с такой сильной устойчивостью, которая была бы способна не просто уберечь их от сумасшедшего возбуждения и страха, но и позволяла бы им драться и нападать, как делала это маленькая дикарка. Это просто что-то невообразимое.

Её непоколебимость и агрессивное сопротивление, откровенно говоря, стали для меня неожиданным сюрпризом, и я до сих пор не могу определить – приятным или не очень? Но то, что невероятно интригующим – это определённо точно.

В тот же вечер я приказал отослать копию записей с видеокамер, где удалось немного разглядеть её лицо, одному из своих спецагентов, который пообещал выяснить её личность. Прошло уже несколько дней – и пока никаких вестей, но мне плевать – я буду ждать, сколько потребуется, чтобы встретить ещё раз столь редкий экземпляр девушки, которая не подвластна моим чарам. Не только ради праздного любопытства, но также чтобы поставить хорошенькую дикарку на место и немного поиграть.

Никто никогда не убегал от меня прежде… И я найду её, чтобы доходчиво объяснить ей это.

– Так что это за рана? Ты, что ли, со своих боевых искусств на фехтование перешёл? – напоминает о своём вопросе Тони, вырывая меня из воспоминаний об интересной незнакомке.

– Если я скажу, ты не поверишь, – не сдерживая усмешки, заверяю я.

Да… Приступ смеха также накатил на меня в тот вечер, когда я прокрутил всю ситуацию повторно, а точнее, моё импульсивное и никак не объяснимое желание запихнуть девчонку в свою машину и привезти к себе домой.

Тот день, перегруженный деловыми встречами и нервными переговорами с полицией о недавнем взрыве на фабрике, явно повлиял на меня не лучшим образом, впервые в жизни заставив сначала совершать действие, а потом уже обдумывать, верное ли оно. По крайней мере, я вынуждаю себя искренне поверить именно в это объяснение своему безрассудному поступку, так как второй вариант смешит меня ещё больше…

– Я весь во внимании. – Тони, закуривая следующую сигарету, протягивает пачку мне, когда в кабинете вновь раздаётся телефонный звон.

– Чёрт… – Отвечаю на звонок работника из отдела кадров, которому я не сообщил об увольнении Мари. Быстро даю указания о её расчёте и, параллельно листая свой ежедневник, понимаю, что мне уже нужно выезжать на ещё одну встречу, которую отменить никак не могу. – Тони, меня в самом деле сейчас ждут в другом месте, но мы обязательно должны встретиться ещё раз.

– Конечно, должны и встретимся. Прямо сегодня. – Он неохотно отталкивается от окна и протягивает мне приглашение. – Жду тебя вечером в клубе.

– Тони, я не смогу сегодня…

– Мать твою, Харт, ты здесь начальник или кто?! Ты что, не можешь хоть раз освободить себе пятничный вечер? – Он перекидывает руку через мою шею. – Ты когда в последний раз расслаблялся как следует? И я не имею в виду твоих контрактных шлюшек.

– Они чем-то хуже твоих, через которых, как ты сам выразился, «каждую ночь проходит нескончаемое количество членов»?

– Забудь, что я говорил! Ты не такой брезгливый, как я, да и всех их еженедельно проверяет врач. Сам понимаешь, контингент у нас необычный, а потому лишние проблемы нам не нужны. – Продолжая держаться за меня, Тони торжественно взмахивает рукой. – Ты даже не представляешь, что они у нас умеют, – воплотят все твои самые грязные фантазии и дерзкие мечты. Девчонки у нас что надо. Лучшие профессионалки в Рокфорде, это я тебе гарантирую. Сам лично занимался тщательным отбором, а ты меня знаешь, я к любому делу подхожу серьёзно.

От безысходности я запрокидываю голову.

– Повеселимся как следует. Пообщаемся! Как ты сам уже успел осознать, пять лет не виделись. Думаю, у тебя есть что мне рассказать! Да и вообще, сегодня тебя ждёт фееричное секс-шоу, поставленное самим Тони Мэрроу. Разве возможно такое пропустить?

– Хорошо, хорошо, всё! Уговорил! Я буду! Я освобожу вечер, – обещаю я, в голове начиная обдумывать, куда переместить все рабочие дела, что были запланированы на сегодня.

И ведь, как назло, именно сейчас мне нужно было остаться без секретаря.

– Точно? А я ведь только начал разогреваться! Могу ещё часами уговаривать.

– Не надо! Нет у меня часов. Сказал же, что буду. – Сдаваясь, поднимаю руки вверх.

– Вот и славно! Я гарантирую нам лучший столик. – Тони победоносно хлопает меня по плечу и отстраняется. – И только посмей обмануть и не прийти. Я же тебя из-под земли достану.

– Даже не сомневаюсь, – отвечаю, прекрасно зная, что он не шутит.

– Ладно, пошёл тогда готовить самых лучших девочек для тебя. Мне даже будет любопытно посмотреть, как они начнут вгрызаться друг другу в глотки. Они те ещё пираньи – за прибыльного клиента готовы любого порвать, – с прищуром говорит Тони, направляясь к выходу.

– Очень многообещающе. – Закатываю глаза, отчётливо представляя себе кровожадную сцену.

– О, ты даже не представляешь…

– Иди уже, Мэрроу! – отмахиваюсь от него, натягивая на себя пиджак.

– До встречи в «Атриуме» – в мире плотских грехов и эротических сновидений! – говорит он напоследок и наконец скрывается за дверью.

Николина

– Нет! Нет! И ещё раз нет! – вскипая до предела, Тони мощно бьёт по музыкальному центру, в миллионный раз прерывая чувственную композицию. – Да что с вами сегодня происходит, курицы бестолковые? С утра оставили последние остатки мозгов на подушке? Вы не слышите, что я вам говорю?

Его громкий голос точно молот забивает острые гвозди в мой рассеянный разум. Я ожидала, что после вынужденного перерыва, который мне пришлось взять для заживления ран, во мне будет бурлить энергия и физические силы для очередных изнурительных смен, но сейчас, даже после трёхчасовой беспрерывной репетиции, я никак не могу влиться в тренировочный процесс и станцевать так, как требует того хореограф. Все движения получаются неслаженные и даются с таким непосильным трудом, будто последние несколько дней я вовсе и не отдыхала.

Но тем не менее я не сдаюсь и пытаюсь всецело сосредоточиться на чистом выполнении танцевальных связок для номера в шоу, даже несмотря на стёртые в кровь ноги.

Эта незначительная боль практически не отвлекает, в отличие от той, что никак не прекращает назойливо скрести мне душу.

Да! Я всё ещё продолжаю приходить в себя после невыносимой ночи и ещё более ужасного утра в квартире Остина. И честно, мне уже самой вконец осточертело захлёбываться в стоячем болоте моих потаённых чувств, поэтому раз за разом стараюсь отвлечься работой, чтобы перестать, наконец, думать о нём и о том, с какой тревогой и придыханием он смотрел на свою драгоценную Лару.

В то утро, стоило им выйти из комнаты, я поняла, что и минуты дольше не хочу там находиться. В моей жизни и так полно криков, ссор и бурных истерик, чтобы вдобавок терпеть протяжные завывания той, кто вызывает во мне лишь прилив раздражения.

Вовсе не из-за того, с каким презрением Лара смотрела на меня, когда кричала все те несправедливые обвинения. И не потому, что она заносчивая, подлая стерва, какими были многие бывшие девушки Остина.

Наоборот.

С какой стороны ни посмотреть – она до тошноты идеальна, и именно этот факт с первого дня их встречи меня неимоверно бесит. Прямо-таки выводит из себя и ревностно душит, туго стягивая горло очевидным осознанием: мне никогда не стать такой же, как она, и не получить от Остина похожего влечения, что он так явно испытывает к ней.

Но хватит об этом. Больше не могу. Надоело!

Да и сейчас время для маски соблазнительной Аннабель, у которой в голове нет ничего, кроме желания доставить другим наслаждение.

– Разве так сложно выполнить всего несколько комбинаций чётко и без «грязи»? – Хромая, Тони выходит в центр зеркального зала, грозно оглядывая всех танцовщиц по сторонам.

Несносность Тони Мэрроу прямо пропорциональна его неоспоримому таланту и профессионализму. Каждое шоу он продумывает от начала до конца: заказывает яркие костюмы, тщательно подбирает музыкальные композиции для танцев и занимается организацией создания декораций и установки необходимого освещения, превращающего сцену в совершенно иной мир.

Но меня как танцора больше всего восхищает в Тони умение создавать дерзкую хореографию, которая не только возбуждает сексуальный интерес зрителя, позволяющий получать удовольствие лишь от увиденного образа, но также грациозно балансирует на тонкой грани между чувственно прекрасным и вызывающе порочным.

– До начала шоу всего пара часов, а я до сих пор не вижу от вас того, что хочу увидеть! Вы что, все сговорились и решили сегодня вывести меня из себя?

Имея за спиной весомый багаж опыта и многолетних выступлений на знаменитых сценах Бродвея, Тони никогда никого не жалеет, заставляя работать на максимуме наших сил и возможностей. Он часто бывает резок, незаслуженно груб и чересчур требователен, но нам приходится терпеть и не возникать, если не хотим в ту же секунду вылететь за двери.

– Никто не хочет злить тебя, Тони, мы не виноваты, что ты вечно всем недоволен!

Удивляюсь неожиданной смелости одной из танцовщиц. Поворачиваю голову в сторону высокой рыжеволосой девушки, что, недовольно скрестив руки на своей искусственной груди внушительных размеров, с вызовом смотрит на Мэрроу. Настоящего имени огненной красотки я не знаю, но в стенах «Атриума» она называет себя – Селена.

В женском коллективе, где царит жёсткая конкуренция за лучший номер на сцене и внимание более прибыльных клиентов, нет места дружбе или вежливым беседам, поэтому за всё время я ни разу даже словом не перекинулась с исполнительницей финального номера шоу и главной фавориткой Эрика Мэрроу. Поэтому могу лишь предполагать, что именно их тесные и близкие отношения придают ей непоколебимую уверенность в своей неприкосновенности от другого брата.

– Что ты сейчас сказала? – Даже несмотря на травму колена, Тони преодолевает метры до Селены грациозно, словно гепард, становясь вплотную к её нахмуренному лицу.

Мне вообще кажется, что этот мужчина не способен совершать резкие или неуклюжие движения. Из-за многолетнего танцевального прошлого его тело будто на автопилоте работает складно и отточено, словно он до сих пор не сошёл со сцены.

– Что слышал, Тони. – Расправив плечи, девушка смотрит на него в упор. – Ты не можешь относиться к нам как к каким-то рабыням. Мы всё делаем на высшем уровне, как ты всегда и просишь. Просто дай нам немного передохнуть. Как-никак нам ещё целую ночь перед публикой выступать придётся.

Все в зале замирают на месте, а от воцарившейся звенящей тишины с каждой секундой всё сильнее закладывает уши. Ожидая взрыва ядерной бомбы, мы пристально смотрим на сверкающее напряжение между кипящим от гнева Тони и уверенно стоящей перед ним протеже брата.

– Пошла отсюда, – хореограф удивляет нас всех еле слышным шёпотом, от которого все волосы на теле поднимаются дыбом.

Селена в недоумении сощуривает глаза, словно не сумела расслышать его с первого раза.

– Я сказал: ПОШЛА ВОН ОТСЮДА!!!

БАМ!!!

Вот этого все и ждали!

Мы все вздрагиваем от его дикого крика, а загорелое лицо Селены в один миг теряет всю кровь.

– Но Тони… – Она ошарашенно смотрит на него, мгновенно растеряв свой воинственный пыл.

– Ты глухая? Сама хотела передохнуть, поэтому пошла на выход! – Мужчина, не дожидаясь, пока она очухается, грубо толкает её в сторону дверей.

– Не трогай меня! Ты не можешь меня выгнать отсюда, – наконец придя в себя, девушка шипит в ответ.

– Ты ещё собралась говорить мне, что я могу, а что нет в своём клубе? Вконец отупела?!

– Эрик тебе не позволит! Он не… – Она запинается, когда Тони, совершенно не контролируя силы, резко оборачивает её к себе.

– Что он? Что Эрик сделает? Ты думаешь, если так изрядно раздвигаешь перед ним ноги, он станет выполнять каждый твой каприз?

Теперь лицо Селены сливается с огненным оттенком её рыжих волос.

– Ну ты и скотина, Тони! – Она учащённо дышит и, яростно метнув взглядом по остальным танцовщицам, вновь возвращается к мужчине. – Вот увидишь, он не позволит тебе меня уволить. Уж слишком много денег я ему приношу.

– Закрой свой грязный рот, шлюха! – Он крепко сдавливает ей скулы, приближаясь к самому лицу. – Им ты будешь работать ночью, продолжая приносить прибыль своему ненаглядному Эрику или сосать под его же рабочим столом, а в танцевальном зале чтобы я твоей ноги больше не видел! – Он брезгливо отбрасывает её в сторону как какой-то кусок мусора, после которого явно желает поскорее вымыть руки.

– Но как же мой номер в шоу? Ты не можешь! За мной финальный танец! – не собирается успокаиваться Селена, даже несмотря на присутствующий в её голосе страх.

– Ты не слышала, сука?! Пошла к чёрту отсюда! В шоу ты больше не участвуешь! – Тони отмахивается от неё, как от назойливой мухи, и поворачивается к нам. – Ну что?! Кто-то ещё желает отдохнуть или, может быть, начнёте уже работать как надо?!

Селена точно статуя продолжает растерянно стоять на месте, явно до конца не веря, что только что потеряла главную партию в шоу.

Я же вслед за всеми танцовщицами торопливо занимаю свою исходную позицию в номере, который мы непрерывно репетировали до начала конфликта.

Глубоко вдыхая, я отгоняю от себя ненужные мысли и в голове прокручиваю все комбинации от начала до конца, вспоминая исправления и комментарии Тони. Сейчас меньше всего хочется попадать под его горячую руку.

Полностью собравшись, я ожидаю услышать уже вконец надоевшее начало песни, которое, вероятнее всего, будет мучать меня даже во сне, но вместо этого вздрагиваю от громкого голоса Мэрроу.

– Аннабель, у тебя десять минут на то, чтобы привести в порядок свои ноги и вернуться! Финальный танец – твой.

Какого хрена?!

Сказать, что я застываю в изумлении, ровным счётом ничего не сказать. И удивление моё имеет далеко не счастливый характер.

Каждая стриптизёрша «Атриума» из кожи вон лезет, чтобы получить главную партию на сцене, но только не я.

Моё тело мгновенно деревенеет от ужаса, когда я вспоминаю очередь из жаждущих испробовать Селену мужчин сразу после её финального выступления. И пробуют они её далеко не только руками.

Окружённая прицелом недобрых глаз остальных девушек, я потрясённо опускаю взгляд в пол, замечая, как из разорванной мозоли по туфлям течёт кровь.

– У тебя осталось девять минут, Анна, или будешь танцевать так!

Категоричный голос хореографа вынуждает меня собраться и, игнорируя всех девушек, в лицах которых нет и капли сострадания, направиться к выходу.

Я не дура и прекрасно понимаю, почему Тони отдал главный танец именно мне. Этот вспыльчивый и мстительный мерзавец решил одним выстрелом убить сразу двух зайцев: показать Селене, что только он имеет права решать, кому и что здесь делать, и крупно насолить братцу за то, что тот слишком много позволяет своим «возлюбленным» девицам.

И по тому, каким обжигающим огнём меня провожает Селена, я понимаю, что первой цели Тони уже достиг. Рыжая в ярости, и, если бы взглядом можно было убивать – моё бездыханное тело немедля рухнуло бы на пол.

Но не её гнева я боюсь. На Селену мне плевать с высокой колокольни, а вот Эрик однозначно с неё же сбросит меня вниз, когда поймёт, какую сумму денег сегодня потеряет.

***

Из всех моих многочисленных обязанностей единственной приятной частью работы, от которой я хоть немного получаю удовольствие, являются именно выступления в шоу.

Фееричные, откровенные, сексуальные. Весь клуб погружается в праздничную атмосферу эротического мюзикла, помпезного гламура и острых ощущений.

Но сегодня я готова пойти на что угодно, лишь бы не пришлось выходить на сцену. Мне не нужно всеобщее внимание публики, от которой потом нужно будет отбиваться, как от своры голодных волков.

На репетицию финального танца Селены мне далось катастрофически мало времени. Конечно, я неоднократно наблюдала за её выступлением, но одно дело – знать движения в теории, и совсем другое – выполнять на практике.

Но вовсе не страх перед высокой вероятностью того, что я запутаюсь в движениях, сейчас заставляет мои руки и ноги дрожать от волнения. А то, что меня ждёт после ухода со сцены… Мне даже страшно это представлять.

Капризная прозрачная ткань юбки на мне необычно переливается всеми оттенками красного, превращая в некую фантастическую огненную нимфу, а стягивающий корсет цвета спелой вишни, полностью украшенный рубиновыми камнями, придаёт более дерзкий образ, выгодно приподнимая мою грудь и ещё сильнее стягивая талию.

Не могу не признать – никогда ещё не видела себя более сексуальной, так же, как и не ощущала настолько сильного неудобства: длинный шлейф сатиновой юбки постоянно путается в ногах и цепляется за острые шпильки туфель, а сковывающий корсет сдавливает рёбра, мешая полноценно дышать.

Этот наряд будто создан для того, чтобы его хотелось побыстрее скинуть с себя на сцене, но перед этим мне как-то нужно в нём грациозно станцевать.

Шоу-программа подходит к своей середине, когда я выглядываю из-за кулис, о чём сразу же жалею. В главном зале «Атриума» сегодня царит аншлаг. Сотни солидных мужчин, одетые в дорогие костюмы, вместе с элегантными дамами со сверкающими драгоценностями на шеях и запястьях заворожённо наслаждаются яркими, чувственными выступлениями танцовщиц.

Длинноногие официантки в пикантных атласных платьях, разнося закуски и алкогольные напитки, виляют оголёнными бёдрами перед лицами гостей, а некоторые из них, уже отставив подносы в сторону, приземлились на чьи-то колени.

Среди отдыхающей толпы в VIP-зоне замечаю столик, за которым братья Мэрроу ведут дружескую беседу с кем-то из гостей. По обычно бесстрастному лицу Эрика предполагаю, что он всё ещё не в курсе, что за импульсивное решение принял его брат-близнец, и потому обещаю себе во время выступления не смотреть в его сторону, чтобы со страха не свалиться со сцены.

Возвращаюсь в гримёрную вместе с закончившими номер танцовщицами и в сотый раз подхожу к зеркалу, чтобы проверить макияж. Обычно мне плевать на слегка размазанную тушь или стёртую помаду, но сейчас мне крайне необходимо себя чем-то занять.

До моего выхода на сцену ещё полчаса, а это значит, мне нужно как-то пережить целых тридцать минут беспокойного томления.

Закрываю глаза и, отстраняясь от лишних шумов, пытаюсь вспомнить все движения, но, как назло, все шаги и связки смешиваются в несусветную кашу.

И тогда, решив подойти к проблеме другим путём, я начинаю представлять те чувства и ощущения, что дарит мне танец взамен.

Гармонию. Счастье. Восторг. Страсть. Любовь. Вожделение…

Я могу бесконечно перечислять весь коктейль эмоций, которые каждый раз испытываю, проживаю и проношу сквозь себя во время танцевального движения.

Меня словно всю переполняет живительной энергией и в то же время освобождает до блаженного опустошения.

И это не сравнимо ни с чем.

Танец всегда был моим пульсом, моим дыханием, сердцебиением. Порой мне кажется, что я родилась, чтобы не ходить, а танцевать. Ведь только в танце я обретаю лёгкость птицы, расправляю крылья и взлетаю ввысь…

Но с пушистых облаков моих далёких мыслей меня срывает протяжный треск рвущейся ткани на спине.

– Упс!

Вижу в отражении зеркала позади себя притворно виноватое лицо Селены. Резко вскакивая со стула, еле успеваю придержать на груди верхнюю часть разорванного наряда.

– Ну что же ты так неаккуратна, Аннабель? Не успела в первый раз на сцену выйти, а уже платье испортила, – насмехается рыжая стерва, даже не собираясь прятать ножницы в своей руке.

– Ты зачем это сделала, идиотка? – рычу я и, нервно оглядываясь назад в отражение, вижу, что стягивающие корсет верёвки вместе с частью ткани полностью разрезаны.

– Что сделала? Не понимаю, о чём ты. Я просто проходила мимо, – недоумённо разводя руками, она хлопает своими изумрудными линзами. – Девочки, скажите, разве я что-то сделала? – Она наигранно поворачивается к нескольким танцовщицам за другими гримёрными столиками, которые, поддерживая её, притворяются, что ничего не видели.

– Удачного выступления, новая звёздочка! – с ослепительно злорадной улыбкой на лице желает мне Селена и выходит в зал.

От её обращения ко мне я еле сдерживаюсь от импульсивного желания схватить её за волосы и подмести рыжей гривой все полы.

Вот же злобная сука!

Разберусь с ней позже, а пока я должна справиться с одолевшим меня ужасом от понимания того, что этот бесподобно соблазнительный наряд непоправимо испорчен.

Боже, это невероятно!!!

До финала шоу всего ничего, я ни хрена не помню танец, меня трясёт как в лихорадке, платье разорвано завистливой девкой, по вине которой мало того, что у меня будут проблемы с Эриком, так ещё на сцену, по всей видимости, придётся выходить голой.

Я ничего не забыла? Может ли этот вечер стать ещё хреновей?

Но мы-то все знаем – ещё как может! А потому унывать ещё слишком рано.

Отбрасываю разрезанный корсет в сторону и по пути к многочисленным стендам с рабочими формами стаскиваю с себя мешающую ткань юбки.

Судорожно перебирая десятки вешалок с одеждой, я с каждой секундой всё сильнее падаю духом, понимая, что не могу найти ничего даже близко похожего на роскошный, переливающийся огнём наряд Селены. И когда я уже готовлюсь потерять всякую надежду, на глаза попадается чёрный мужской костюм с шляпой-федорой.

Сию же секунду мне в голову приходит идея, которая либо обернётся успехом, либо мне придётся справляться не с одним разгневанным братом Мэрроу, а сразу с обоими.

Но разве у меня есть другой выбор?

Не обращая внимания на ехидные перешёптывания своих ядовитых коллег, я торопливо переодеваюсь. И пусть теперь моё отражение не столь эффектное, но однозначно не менее сексуальное. Уж точно в разы комфортнее и больше похоже на меня.

Под пиджаком вместо классической рубашки на мне слегка прозрачное платье на незаметных бретельках такого же алого цвета, как и предыдущий наряд и заготовленные декорации на сцене.

Заправляю короткий подол в свободные брюки, под которыми из нижнего белья присутствует лишь тонкая полосочка стрингов, а заранее накрученные крупные локоны волос тщательно прячу под шляпой.

Стираю испарину со лба и жадно вдыхаю воздух, пытаясь угомонить бешено рвущееся из груди сердце, но всё тщетно.

Последние минуты до выхода проходят как в тумане: болезненно пульсирующие виски, потеющие от нервов ладони, а трясущиеся ноги не желают удерживать вес тела на высоких каблуках.

Но вот я выхожу на сцену… Душное пространство «Атриума» погружено в кромешную темноту. Слышу шёпот, неразборчивые разговоры в зале и своё частое дыхание.

Даже в мраке чувствую сотни похотливых глаз. Но всё это неважно. Ведь вот играют первые чарующие аккорды джаза, и я больше не боюсь. Даже когда зажигается яркий свет софитов – во мне нет больше страха.

Я растворяюсь…

И просто начинаю танцевать…

Адам

Несколькими минутами ранее…

– Никак не ожидал тебя здесь увидеть, Харт, – без тени радушия заявляет Эрик Мэрроу, присаживаясь за наш столик.

Как Тони и обещал, он выделил нам место в отдельной зоне с лучшим видом на сцену, где уже вовсю вытворяют чудеса гибкие танцовщицы.

– Представь себе, я тоже не ожидал, что буду проводить вечер в твоей компании, но тебе ли не знать, что от твоего брата не скрыться, – смакуя двойной виски, неохотно отвечаю я.

Я дружу с Тони ещё со школы, и с тех же времён мы с Эриком на дух друг друга не переносим. Начиная с подросткового возраста вплоть до момента, когда я покинул Рокфорд, у нас было огромное количество стычек и разборок, но об этом сейчас нет смысла вспоминать. Ссоры остались давно в прошлом, а вот взаимная неприязнь сохраняется до сих пор.

– Я имел в виду, что не ожидал увидеть тебя вновь в Рокфорде, – с совершенно равнодушным выражением лица поясняет Эрик.

Не могу не отметить, что этот надменный гадёныш с годами лишь усовершенствовал свою способность удерживать всю ядовитую желчь внутри себя. Скрывать свои эмоции у него теперь получается ничуть не хуже, чем у меня. Разница лишь в том, что когда я решаю напасть на кого-то, то делаю это только по необходимости и прямо в лоб, а подлая крыса Мэрроу действует исподтишка исключительно ради материальной выгоды.

– Чему ты удивляешься, Эрик? Уже забыл, что это и мой родной город тоже, где находится немаловажный штаб компании и до сих пор живёт мой отец?

– Я-то не забыл. – Он жестом подзывает к себе официантку. – А вот ты, насколько я понимаю, немного запамятовал как о старых друзьях, так и о родном папаше. Как, кстати, поживает Роберт?

Наблюдаю, как соблазнительная девушка, не отрывая своего томного взгляда от меня, заметно подрагивая, ставит на стол новую порцию виски.

– Прекрасно, не может нарадоваться своему вечному отпуску, – с полной уверенностью говорю я, в самом деле не имея и малейшего представления, чем занимается отец в своём особняке в пригороде Рокфорда. До сих пор не было ни возможности, ни искреннего желания добраться до него.

– Да что ты говоришь? Мне казалось, заставить Роберта покинуть работу сможет только смерть.

– Как видишь, ты ошибся, – сухо отвечаю, даже не глядя на самодовольного урода.

– Ты бы навестил его, Адам, – слегка удивляет меня Тони.

– Не думаю, что он целыми днями сидит у окна и с добродушным трепетом ожидает моего появления.

– И всё же.

– Ты что, с ним общался?

– Встречал пару раз на общественных мероприятиях, – он быстро переводит взгляд с меня на сцену.

– Да, мы с Тони были немало удивлены, получив приглашение на торжественный приём в честь открытия благотворительного фонда помощи бездомным детям, что основал сам Харт-старший, – официальным тоном заявляет Эрик, вынуждая меня чуть ли не подавиться виски.

– Что ты сказал? – в этот раз мне никак не удаётся скрыть удивления.

Даже несмотря на то, что наши отношения с отцом строятся исключительно на рабочих делах в компании, я не смог бы пропустить мимо носа столь абсурдную и никак непохожую на Роберта деятельность, как какой-то фонд помощи нуждающимся.

– Только не говори, что ты не был в курсе, – насмехается Эрик. – Приём пройдёт на следующей неделе. Все сливки общества непременно соберутся там. А те, кто близко знаком с Робертом, вообще недоумевают и задаются вопросом, неужели это приближение старости вынудило жестокого Харта резко подобреть и кинуться на помощь беззащитным брошенным детям.

Его ехидный голос схож со скрипом ногтя по стеклу, но я с завидной лёгкостью подавляю в себе желание разукрасить холёную физиономию Мэрроу.

– Это вряд ли, – скептично отрезаю я, не желая продолжать разговор.

Единственным разумным объяснением столь благородного поступка отца может быть лишь желание отвлечь всеобщее внимание от неприятного происшествия в компании, но тогда вопрос в другом: почему он меня не поставил в известность?

– А что насчёт Лиама? Его тоже в Рокфорде не видели уже несколько лет. Он же…

– Эрик, что ты сегодня такой разговорчивый? На тебя это как-то не похоже, – перебивает брата Тони, замечая, как я с силой сжимаю в руках стакан с виски. – Может, хватит тратить энергию на ненужные беседы, а вместо это насладимся праздником? – Он указывает на сцену, где на сей раз развлекают публику две «лесбиянки», сливаясь в безумных эротических танцевальных связках.

– Ты изрядно постарался, Тони. Я в самом деле впечатлён, – честно признаюсь я, как никогда желая отвлечься, что непременно помогает мне сделать дерзкое и возбуждающее представление девушек – откровенная эротика, ходящая по тонкой грани жёсткого порно.

– Я же говорил. Дождись финала, уверен, тебе понравится, – интригует друг.

Он это умеет. В самом деле мне невероятно жаль, что глупый несчастный случай лишил мира столь талантливого артиста, как он.

Я искренне ценю профессионалов высочайшего уровня в любой сфере деятельности, а не только в границах своей работы.

Тони не бросал слова на ветер, когда в красках описывал атмосферу своего клуба. В юном возрасте я частенько любил проводить разгульные ночи в компании элитных проституток. Это далеко не первый стриптиз-клуб, в котором мне доводилось бывать, и потому меня уже мало чем можно удивить, но увиденное в «Атриуме» меня неслабо поразило. И хочу отметить, весьма приятно.

Сразу видно, что в создание своего дела братья Мэрроу вложили не только кучу денег, но и собственную душу.

В Рокфорде их клуб является порочной изюминкой города, но я уверен, даже в перенасыщенном развлечениями Нью-Йорке братья сумели бы выдержать конкуренцию.

«Атриум» привлекает не только роскошным интерьером, красивыми профессиональными стриптизёршами, морем алкоголя, качеством наркоты и приятной живой музыкой. Здесь запах секса, похоти и бесстыдного разврата буквально витает в воздухе и пропитал каждый элемент декора и мебели. Стоит только оказаться внутри космического помещения эксклюзивного клуба, как порочный мир удовольствия поглощает тебя в свою манящую бездну, что неумолимо тянет отправиться вслед за незабываемыми приключениями. И тебе ничего не остаётся, как безоговорочно сдаться и последовать за искушением.

Этот чарующий мир весьма воодушевляет и значительно расслабляет меня, не только отгоняя прочь вечные мысли о работе, но целиком переключает голову на беззаботный режим. И признаюсь, я уже забыл, насколько это приятно – ни о чём не думать.

– Тони, будь добр ответить, почему Селена находится в зале? – холодно чеканит Эрик, сверля взглядом рыжеволосую бестию, что притягивает внимание большинства мужчин.

Да… Неплоха чертовка, но этого для меня слишком мало. Важнее узнать, настолько же ли она «устойчива», насколько эффектна?

– А что такое? Разве не там её место? Она усердно поднимает нам кассу. Не это ли тебе надо? – с невозмутимым выражением лица заявляет Тони.

– Почему она не готовится к выступлению? Её номер через пару минут.

– Я выгнал её из шоу, – следует спокойный ответ друга.

– Какого хрена?! Почему я узнаю об этом только сейчас?

Впервые за вечер замечаю признаки раздражения в его голосе, что вызывает на моих губах злорадную улыбку.

– Я не обязан отчитываться об изменениях в моей же программе. А ты, если хочешь и дальше видеть своих любимых девок на сцене, объясни им, что они не смеют открывать рот до тех пор, пока их не спросят, – злобно парирует Тони.

– Значит, и сегодня без криков не обошлось? – усмехаюсь я, наблюдая за бурной реакцией друга.

Тони лишь устало закатывает глаза.

– И кого ты поставил вместо неё? – Эрик вновь напускает на себя спокойствие.

– Подожди немного, брат, это будет сюрприз, – вальяжно откинувшись на спинку дивана, Тони хитро смотрит на меня и вполголоса добавляет: – Сейчас у тебя появится уникальная возможность вволю насладиться вспышкой его праведного гнева.

– Что ты сделал? – глухо смеюсь.

Вроде бы Тони давно уже взрослый мужик и много лет ведёт совместный бизнес с братом, а всё равно не упускает любой возможности, как ребёнок, насолить ему.

– Потом объясню, а сейчас наслаждайся представлением.

И вслед за его голосом в зале полностью гаснет свет. Несколько секунд выжидательной тишины – и сцена загорается огненными оттенками, обращая всё внимание публики на фигуру в свободном мужском костюме.

– Какого х… – ругается Мэрроу, и я немного удивляюсь, понимая, что голос принадлежит вовсе не Эрику.

Тони с вытянутым лицом резко наклоняется вперёд, недоумённо глядя на танцующую девушку, тело которой утопает в чёрной ткани костюма, а лицо прикрыто шляпой, открывая залу лишь чувственную линию пухлых губ и соблазнительную родинку на подбородке.

Родинка… Прямо как у…

Да нет… Не может быть!

Не верю в подобные совпадения, но, полностью копируя положение Тони, пристально всматриваюсь в эротичное выступление танцовщицы.

Даже в мужской строгой одежде она выглядит невероятно женственно, порхая по сцене словно лёгкий, освежающий ветер.

Она такая маленькая, но её так много. Столь нежная, невинная, как падший с неба ангел, что в переливах огненных софитов раскрывает свою страсть.

В один момент её движения ритмичны и дерзки, а в следующий она мягко прогибается как кошка. Дикая, похотливая, требующая ласки и тепла. И чтобы с неё к чертям сорвали всю ненужную одежду и как следует взяли сзади.

Вот же чёрт!

Она ещё не оголила ни одной части своей потрясающей фигурки, а я уже готов стащить её со сцены от всех блудливых глаз и сотворить всё то, что так назойливо рычит мне неизвестный голос.

И клянусь: в момент, когда девчонка раскрывает свой пиджак, я еле удерживаю себя на месте от того, что огненная спираль, вьющаяся вдоль позвоночника, ударяет прямо в пах, пробивая тело до крохотных капель пота.

Продолжая изящно танцевать, она проводит пальцами по тонкой красной ткани, сквозь которую заманчиво просвечивают острые соски. Её грудь идеальной формы словно создана для того, чтобы я крепко сжал и больше никогда не выпускал её из своих ладоней.

Мне плевать, что так возмущает обоих Мэрроу. Не слышу. Не вижу их лиц, как и публики всего зала.

Что за хрень творится? Это какое-то эротическое наваждение? Почему сейчас для меня существует лишь она? Эта хрупкая девушка, что приковывает к себе всё моё внимание.

Никогда не испытывал ничего подобного: будто где-то глубоко внутри зарождается сжигающее пламя, что заставляет всеми фибрами тела ощутить рвущегося на волю зверя, о существовании которого я даже не подозревал.

Он неадекватен. Силён. И очень голоден. У него одна потребность. Одно желание. Одна цель – получить её.

Я залпом допиваю виски, чтобы хоть немного усмирить свой первобытный нрав, продолжая неотрывно наблюдать, как, избавившись от пиджака, девчонка плавно опускается на пол. Ложится на спину. Приподнимает ягодицы и, извиваясь как волна, освобождается от брюк.

Дьявол! Да что я там не видел?!

Но почему-то чувствую, что сейчас умру. И мне совершенно не до смеха. Умру, если не получу её немедля. От возбуждения я весь горю. Кожа пылает. Тело ломит. Глаза слезятся.

Может, я внезапно заболел? Или принял наркоту и, будучи под кайфом, просто-напросто забыл об этом?

Да, однозначно всё так и есть…

Ведь как ещё мне объяснить столь небывало острый приступ вожделения к какой-то шлюхе, лица которой до сих пор не вижу?

А она, сука, всё никак его не открывает. Намеренно изводит и томит. Будто нарочно хочет раздразнить мой аппетит до максимального предела, но проблема в том, что я уже его достиг: кровь пульсирует в висках и, ускоряясь с каждым вздохом, накаляет тело до красна, превращая страстное желание сделать её своей в нестерпимую, болезненно-острую потребность.

Ещё несколько движений… Плавных изгибов телом…

Совсем чуть-чуть, и вот наступает тот волнительный момент, когда девчонка, расплываясь в чувственной улыбке, наконец срывает с себя шляпу.

Я вижу светлый водопад её волос, спадающий лавиной вниз на плечи, а вслед за ним – холодные синие глаза, что ещё в тот вечер прочно отпечатались в моём сознании своим дерзким огоньком.

Да, ошибки быть не может.

Это она! Та самая дикарка! Совсем другая, но это она.

Не могу в это поверить! Вот так неожиданная встреча. Совсем не так и уж точно не в подобном месте я ожидал найти ту бойкую пацанку, внешний вид которой сегодня просто не узнать!

Но я узнал. Не только по глазам, что действуют на мозг похлеще алкоголя, но и по тому, как неадекватно реагирует на её близость моё тело.

Во мне срабатывает совсем не тот с рожденья вложенный рефлекс, что возбуждает женщин. Сейчас мой организм не поглощает, как обычно, а нестерпимо требует. Не манит к себе шармом, а, словно отражая собственную силу, бьёт по мне в ответ.

Теперь я чётко понимаю, почему тогда горел желанием затащить её в свою машину. Я не думал. Не осознавал. Я был захвачен в плен невыносимой жажды взять её прямо на том же месте и просто шёл на поводу у тела, которое впервые в жизни отказывалось слушаться меня.

Не знаю, что произошло в нашу первую встречу и как ей удалось сбежать, но я должен проверить, сможет ли она и на этот раз передо мной так же устоять?

И это, бля*ь, не просто интересно.

Меня заживо съедает любопытство… и, чёрт подери, желание. Неконтролируемое желание до помутнения рассудка, до крайности, до дрожи.

Забываю, как дышать, когда смотрю, как белокурая дикарка продолжает неторопливо трогать своё тело, что ещё совсем немного и будет также извиваться подо мной, на мне и во всевозможных позах и поверхностях.

Одна бретелька. Затем вторая сползает вниз по гладкой коже. Один миг – и кровавая ткань платья спадает до её упругих бёдер, а пышную грудь теперь прикрывают густые пряди светлых волн.

Чёрт, я обожаю натуральных блондинок, а она определённо одна из самых потрясающих их представительниц: идеальные параметры гибкого тела, совершенные черты лица, которые не спрятать даже под толстым слоем косметики, и эти, мать её, роскошные длинные волосы, что я жду не дождусь пропустить сквозь свои пальцы, сжать в кулаке и оттянуть до боли и её громких протяжных стонов.

Дикарка, у меня всё конечности немеют от необходимости испробовать тебя и отыметь со всех сторон. Ну же… давай… посмотри на меня. Сейчас именно в твоих глазах я жажду встретить тот обычный страх, что вижу в каждом женском взгляде.

Но словно действуя назло, она поворачивается своим аппетитным задом к залу, насылая каждому фантазии о том, как будет сладко проделать путь по тонкой шее, между лопаток, по бархату нежной кожи. По каждому выпирающему позвонку к соблазнительным ямочкам на пояснице. И медленно, всё ниже и ниже… туда, куда хочу добраться как никогда прежде. С той самой первой секунды, что увидел.

И нет. Вовсе не сегодня. Ещё тогда, прохладным тёмным вечером, когда, нагло проникнув на мою территорию, она ускользнула из моих рук.

Но в этот раз всё будет иначе – я в этом полностью уверен.

Никто не убегает от меня, и у неё больше не выйдет. Я нашёл её, и теперь ей от меня не скрыться. Сегодня это невероятное тело будет принадлежать только мне.

Всего пара секунд и множество ударов сердца… Невесомая ткань платья окончательно спадает с её нежных бёдер на пол.

Но я не вижу…

В зале гаснет свет, а вслед за ним и мой здравый разум.

Николина

Эйфория, подпитываемая безграничным чувством свободы, вперемешку с щекочущим все мои нервные окончания адреналином. Вибрации во всём теле. Ликующее сердце и пробегающие по венам разряды энергии.

Это именно то, что я испытываю, стоя за кулисами совершенно голая, прижимая к груди лёгкую ткань платья, пытаюсь отдышаться и прийти в себя, пока зал «Атриума» разрывается бурными аплодисментами.

Я так боялась выходить на сцену, но, оказавшись там, мечтала, чтобы танец никогда не заканчивался. Не только потому, что те короткие минуты моего личного рая возводили меня на седьмые небеса, но и потому, что прекрасно знала, к чему мне стоит готовиться дальше.

Я намеренно не смотрела на братьев Мэрроу, но точно знаю: они оба в гневе, поэтому сейчас мне остаётся лишь ждать, кто из них первый придёт меня увольнять.

Вновь набрасывая на себя алое платье, охваченная нешуточной тревогой, я возвращаюсь в гримёрную, переполненную танцовщицами, что торопливо скидывают с себя сценические наряды.

Стоит девушкам заметить моё появление, как комната тут же заполняется тихими перешёптываниями с чёткими прогнозами о том, что именно сделает со мной Тони за выход на сцену в подобном виде.

Но в чём я виновата? Если кого и следует винить в случившемся, так это Селену.

Проблема лишь в том, что Тони не будет выяснять причины моего поступка. Он явится лишь для наказания того, кто посмел совершить подобные изменения в шоу, которое он создаёт и прорабатывает от начала до конца.

Я точно буду уволена. Без сомнений.

А потому, лишь слегка поправив макияж, я тороплюсь выбежать в зал до того, как встречу хоть кого-то из братьев Мэрроу. При гостях «Атриума» они не станут устраивать разборки. Этим я и воспользуюсь, чтобы в последний раз заработать хоть немного, перед тем как остаться без работы и вновь ломать голову, как же выбраться из всего дерьма?

Но для воплощения моего прощального плана не хватило всего пары минут.

В один миг в шумной гримёрной воцаряется оглушительная тишина. Ни единого голоса, шороха или даже дыхания. Мне кажется, все присутствующие в душном помещении девушки не только замолкают, но и застывают на месте, позволяя расслышать глухой звук работающих ламп на потолке и мерные шаги Мэрроу.

Мне даже не приходится оборачиваться, чтобы увидеть одетого с иголочки Тони и его окаменелое от злости лицо. Вижу в отражении зеркала его убийственный взгляд, которым он оглядывает каждую танцовщицу, выискивая ту, что выпотрошит на месте за непозволительную самодеятельность.

Он ищет меня.

И когда наконец-то находит, приближается ко мне стремительной, но всё той же величественной походкой.

Я не решаюсь обернуться, даже когда он становится прямо за моей спиной. Мне вполне достаточно видеть его свирепое лицо в зеркале. Я нервно сглатываю, ничего не говорю, но взгляд от разозлённого хореографа не отвожу.

И только жду. А чего жду – сама не знаю.

Ведь всё и так понятно. Тони подобного не прощает. И ему неважно, что таким образом я спасла его финальный танец от провала.

– Не знаю, что произошло с настоящим платьем, – начинает он холодным голосом, который лишь подтверждает моё грядущее увольнение. – Также я не представляю, как ты додумалась выйти на финальный танец в мужском костюме… – Лишь сейчас я виновато потупляю взгляд в пол, желая поскорее уже услышать свой приговор, собрать вещи и уйти домой.

Хотя дом – это последнее место, куда мне хочется возвращаться. Но больше некуда идти. Вернусь и сразу же приступлю к поискам новой работы, хотя даже представлять не хочется, что вновь придётся целыми днями носить подносы в какой-то забегаловке за копейки, ведь ничего лучше без образования и навыков мне не найти. Только если воровство, как во времена скитаний с бандой.

Больше ничего. Кроме танцев я полная бездарность. Ни ума, ни других талантов, ни стремлений, которые я могла воплотить, не покидая Рокфорд. Полный ноль!

Хочется протяжно выть от минуты жалости к себе, но вместо этого вздрагиваю от звучных хлопков, что с каждым ударом увеличивают свой темп и громкость.

Я поднимаю взгляд и вижу, что…

Тони аплодирует!

Нет, вы не ослышались… Он стоит за моей спиной, смотрит прямо в мои ошеломлённые глаза, хлопает в ладони и расплывается в широкой улыбке.

– Даже в этом жалком тряпье ты умудрилась станцевать так, что каждый зритель зала не мог оторвать от тебя глаз! Признаю, ты меня сегодня порадовала как никогда. Я впечатлён!

Прекращая хлопать, он кладёт руки на мои плечи, но я не могу заставить себя расслабиться, до сих пор ожидая какого-то подвоха.

Тони – впечатлён?

Моим выступлением?

Я точно ещё жива, а не убита им же несколько секунд назад, когда он только вошёл в гримёрную?

Никто из нас никогда не слышал хвалебных слов от Тони. Если он оставался доволен нашей работой, то в знак награждения просто избавлял нас от его обычных криков.

И сейчас я, мягко говоря, в тотальном шоке и совершенно не знаю, как реагировать на его слова. Что, впрочем, можно сказать и о всех остальных стриптизёршах, что, разинув свои смачно накрашенные рты, продолжают изумлённо стоять на месте.

– Да расслабься ты, Аннабель, всё в порядке, – сжимая крепче мои плечи, говорит Тони. – Но в следующий раз сделай всё возможное и невозможное, чтобы сообщить мне о случившейся проблеме. Я больше не хочу видеть неожиданные сюрпризы на сцене.

– В следующий раз? Значит, я не уволена? – вскидываю брови в изумлении, до конца не веря, что мне удалось выбраться сухой из воды.

– Не уволена… но при одном условии.

Вместо облегчения меня охватывает дурное предчувствие, но, затаив дыхание, я всё же хочу услышать продолжение.

– Курицы, что встали? Вы какого хрена ещё не в зале? Быстро все вон отсюда! – разразившись громким криком, Тони в один миг размораживает всех любопытных девушек. – Я удивляюсь, почему Эрик ещё не появился здесь и за волосы вас не выволок к клиентам. Проваливайте!

Имя Эрика лишь сильнее будит недоброе ощущение в моей груди. Если Тони чудесным образом закрыл глаза на мою выходку, то Эрик сегодня всю душу из меня вытрясет, пока не добьётся согласия на предоставление интимных услуг клиентам.

Дабы избежать новую порцию яростных криков Тони, девушкам хватает пары минут, чтобы исчезнуть из гримёрной, оставляя нас одних.

– Что за условие? – Я оборачиваюсь к хореографу, чтобы посмотреть ему прямо в лицо, а не в отражение зеркала.

– Ты хоть представляешь, что тебя сегодня там ждёт? – Тони отходит от меня к столику напротив и, присев на край, указывает в сторону зала.

– Представляю. Именно этого я и боялась. Я никогда не хотела танцевать заключительный танец шоу, – признаюсь я, совершенно не зная, как выпутаться из сложившейся ситуации так, чтобы не потерять работу.

Как бы я ни ненавидела то, что мне приходится делать в «Атриуме», я не смогу найти место с хоть приблизительно похожей зарплатой.

– Ты уже должна была понять, что меня не интересуют чьи-то пожелания, – строго напоминает Тони, стирая несуществующие пылинки со своего пиджака.

– Так что за условие? – вновь повторяю вопрос, что интересует меня больше всего.

– Ты понравилась моему другу, и он хочет приват.

– Нет! – без колебаний отвечаю и вскакиваю со стула.

– Сядь и дослушай до конца! – сдержанно проговаривает мужчина, хотя я вижу, какие усилия он прикладывает, чтобы не повысить голос.

– Нет, Тони, мне даже слушать не надо. Я не предоставляю приват, и ты это знаешь!

– Знаю, и мне всегда было на это плевать. Для меня главное – иметь лучших танцовщиц в своём шоу, а вот Эрику важно, чтобы каждая из вас приносила клубу максимальный доход. Он не позволит тебе сегодня отвертеться, как бы ты ни пыталась. И в этот раз я тоже не стану выслушивать его надоедливые монологи о том, что тебе тут не место. Не спорю, ты хороша, но незаменимых нет. Сама видела, какая длинная очередь стоит из желающих работать у нас.

– Тогда у меня нет выбора – мне придётся уволиться, – уверенно заявляю я.

Даже если я буду помирать с голода или замерзать на улицах, ночуя среди мусора под мостом, ни за что не начну продавать себя незнакомым мужчинам.

– Я тебе предлагаю выбор. Вместо всей кучи клиентов, что не могут дождаться, когда накинутся на тебя, сегодня ты развлекаешь только моего друга и Эрик тебя не трогает.

– С чего это вдруг Эрик согласился на подобное?

По серьёзному голосу Тони я чувствую, что он не шутит, но что-то всё равно вызывает подозрение.

– Десять тысяч.

– Чего? – не до конца понимаю, что он имеет в виду.

– Мой друг платит за тебя десять тысяч.

На миг я теряю дар речи от озвученной суммы. Я таких денег за всю жизнь не держала в руках, но всё равно твёрдо отвечаю:

– Нет!

– Половина – твоя.

– Нет!

– Совсем дура?! Ты столько не зарабатываешь даже за месяц.

– Нет!!! – Мне кажется, я почти выкрикиваю свой отказ.

– Никто не говорит о сексе, – тут же добавляет он, подходя ко мне ближе. – Он просто хочет, чтобы ты станцевала только для него.

– И ты хочешь сказать, он платит целых десять тысяч просто за танец?

– Для него это не деньги! – пожав плечами, уверяет Мэрроу.

– По-твоему, я совсем идиотка, Тони? – У меня больше не получается скрывать раздражения.

– Ты будешь идиоткой, если не согласишься на его предложение. Чего ты боишься? Никто не станет тебя насиловать. Не захочешь интима – всегда можешь отказать. Я же видел, с какой осторожностью и изяществом ты отшиваешь клиентов каждую ночь. Ты в этом мастер.

– Это всё понятно… Я только не понимаю, зачем ты своему другу подсовываешь стриптизёршу, которая не готова пойти до конца? – задаю резонный вопрос, немало сбитая с толку столь усердными уговорами Тони.

За все месяцы работы здесь, мне кажется, это наш первый разговор вне зеркального зала, в котором Тони именно общается, а не разрывается диким ором.

– Я никого не подсовываю. Он сам выбрал тебя. А я пообещал ему сегодня исполнение всех его желаний.

– Тогда это однозначно не ко мне! – напрочь забывая, с кем разговариваю, вконец не контролирую ни тон, ни громкость голоса, но плотно сжатая челюсть и активно играющие желваки на щеках Тони мгновенно отрезвляют меня. – Прости, я не хотела кричать… Просто… Сам понимаешь… – От переизбытка нервов я запускаю руки в волосы, взлохмачивая свои крупные локоны.

– Да что за паника такая? Будто ты первую ночь здесь! Что лучше: один мужик или сотни, что ждут тебя в зале?

Ничто из этого не лучше… Ничто!

– Но всем понятно, для чего уединяются в приватных комнатах, – испускаю почти что стон от безысходности.

– Господи! Честное слово, ты меня достала! – теряя терпение, сквозь зубы шипит Тони. – Думаешь, я ему не сказал, что ты у нас единственная из всех с нравственным «приветом»?

– И он всё равно согласился? – Пристально рассматриваю лицо хореографа, чтобы попытаться понять: врёт ли он мне сейчас, лишь бы я согласилась, или говорит правду?

– Да. Я же сказал: никто не собирается тебя насиловать. Всё случится только по обоюдному согласию, – уверено заявляет он, словно уже о свершившемся факте.

– Ничего не будет! – говорю я с твёрдой непоколебимостью, что вызывает в нём ироничную усмешку.

– Как скажешь. Это тебе решать. Но это значит, что ты согласна? – он задаёт главный вопрос.

Мешкая с ответом, я прокручиваю в голове нынешнее дерьмовое положение вещей: Филипп украл все мои деньги, после чего мне сразу пришлось пропустить несколько смен для заживления ран, из-за чего я не смогла заработать и цента, а арендодатель уже пригрозил, что вышвырнет нас из квартиры, если к концу недели я не выплачу ему хотя бы часть накопленных долгов.

Полная жопа!

Как никогда раньше, мне необходимо сейчас сделать всё, чтобы сохранить единственный источник дохода.

– Один приват? Пять тысяч уходят мне? Никакого секса и никаких проблем с Эриком? – в последний раз уточняю я, чтобы быть уверенной, что всё поняла правильно.

– Да. Всё именно так. Эрика вполне всё устраивает. Секса не будет, если не захочешь, – шумно выдыхает Тони, явно устав от уговоров глупой стриптизёрши.

Пять тысяч. Целых пять тысяч!

Для кого-то это не деньги. А для меня – кругленькая сумма, которая поможет погасить весомую часть долгов и хоть немного исправит моё плачевное финансовое положение.

Пять тысяч. Один приватный танец. Один мужчина. И множество моих проблем будут решены.

Могу ли я упустить такой шанс всего лишь из-за собственного страха?

Если хорошенько подумать, в «Атриуме» я в безопасности. Я всегда могу отказаться, как делала это уже не раз. Разница лишь в том, что в комнате мы будем одни. Но это ничего не меняет. Если ситуация выйдет из-под контроля, я всегда смогу сбежать. Не так ли?

Так могу ли я упустить такой шанс всего лишь из-за страха?

Ответ очевиден.

– Хорошо, Тони, я согласна! – смиренно отвечаю я, искренне надеясь, что тем самым не совершаю роковую ошибку, о которой потом мне придётся жалеть.

Неуверенно приближаюсь к одной из множества одинаковых дверей, что ведут в отдельные комнаты «Атриума».

Подхожу вплотную, но не сразу решаюсь прикоснуться к позолоченной ручке. Умом понимаю: мне нечего бояться. Мне ничто не угрожает. Я не умру, не буду изнасилована или даже избита. Со мной случится лишь то, что я сама допущу и позволю.

Но необъяснимое зудящее чувство внутри меня усиливается по мере приближения к комнате и будто предостерегает от опасности. Советует не открывать дверь и не входить. Просит развернуться и немедленно уйти. Умоляет одуматься, пока ещё есть такая возможность.

Но я списываю всё на расшатанные за день нервы и, набирая полную грудь воздуха, отметаю тревожные мысли прочь, настраивая себя на работу.

Ничего нового. Очередной развратный танец. Просто ещё один мужчина, перед которым необходимо безупречно сыграть роль раскрепощённой танцовщицы, полностью очарованной его внешностью, умом и положением. Просто ещё один мужчина, который за деньги на короткий промежуток времени станет для меня всем.

Я открываю дверь, тут же оказываясь в полумраке весьма просторной комнаты, обстановка которой меня немного поражает.

Признаюсь честно, за все месяцы работы в «Атриуме» даже из праздного любопытства я ни разу не заходила в логова для утех, ведь не ожидала увидеть здесь ничего, кроме тесной, пошлой комнатушки с кроватью, шестом и разными секс-аксессуарами. Вышеупомянутое, конечно же, тоже присутствует, но помимо этого спальня с весьма гармоничным элегантным интерьером в приглушённых фиолетовых тонах обставлена множеством другой мебели, которая, как мне кажется, здесь никогда никем не используется.

Хотя… откуда мне знать, чем именно тут занимаются другие стриптизёрши со своими клиентами?

В любом случае не могу не признать, что в комнате, больше похожей на интимный гостиничный номер, я неосознанно чувствую себя более комфортно. Здесь довольно темно, но тем не менее из-за маленьких тусклых светильников и настенных ламп получается рассмотреть каждый элемент помещения. Только вот не дизайнерской кропотливой работой я сюда пришла любоваться, а развлекать того, кто отдал за меня сегодня немалую сумму денег.

Мужчину, которого до сих пор не вижу. И кроме приятной, чарующей музыки я не слышу ни единого звука, который позволил бы мне понять, что в комнате кто-то присутствует. Во мне даже зарождается нелепая мысль, что я просто вошла в неверную комнату.

Но моё предположение мгновенно развеивается в пыль, точно отравляя воздух ядовитым газом, от которого в глазах слегка рябит, а в голове поселяется подозрительная лёгкость.

Я ощущаю внезапные изменения не только телом, что в считанные секунды покрывается вереницей мурашек, а по жилам пробегает огонь, но также внутри меня то самое предостерегающее чувство вновь восстаёт и открыто бунтует, на сей раз не прося, а властно требуя уносить отсюда ноги.

Что я незамедлительно и собираюсь сделать, но, резко оборачиваясь, неожиданно врезаюсь в стену, которой ещё минуты назад за мной не было.

Всё происходит в одно мгновенье: я не успею понять, что за преграда мешает мне достичь выхода, как его руки обхватывают мою талию и крепко прижимают к себе.

– В этот раз тебе от меня сбежать не удастся, – заявляет мужской голос, от которого в крови будто взрываются снаряды и бомбы.

В тот вечер мне не удалось рассмотреть его полностью, как и сейчас в приглушённом свете я не вижу чётко все черты его лица.

Но оно мне и не нужно.

Этот низкий, пробирающий до дрожи голос и бездонные чёрные глаза, что пожирают меня заживо, ничто на свете не способно стереть из памяти.

– Это ты… – хрипло произношу я, желая сделать шаг назад, но не получается: он не сжимает меня, а просто придерживает, но этого вполне хватает, чтобы не позволить мне от него отстраниться.

– Это я… А вот тебя почти не узнать. – Он оценивающе спускается взглядом с моего лица ниже, оставляя на коже эхо странных вибраций.

Звучит немыслимо, но именно это я ощущаю.

– Ты меня нашёл… – Пребывая в нервном шоке, мне не удаётся найти силы вырваться из его рук.

– Конечно, нашёл. Ты ещё сомневалась? – мягко шепчет он в нескольких сантиметрах от моего лица, вызывая необъяснимый порыв самой к нему приластиться.

Не сомневалась, а была полностью уверена, что ты меня не найдёшь!

– Как? – задаю вопрос, что неслабо распаляет во мне любопытство, которому удаётся отогнать прочь секундное наваждение прикоснуться к нему.

– Веришь в судьбу?

– Нет! – поспешно выставляю руки вперёд, чтобы удержать между нами дистанцию.

Ещё в нашу первую встречу он произвёл на меня впечатляющий эффект, но сейчас, от магнитной энергии, исходящей от его сильного тела, мне становится трудно дышать, а комната, что ещё недавно казалась просторной, прямо на глазах уменьшается в размерах в несколько раз.

Теперь я не вижу ничего, кроме крупной фигуры мужчины, статно возвышающейся передо мной. Сегодня на нём элегантная рубашка, но на сей раз чёрного цвета, а вместо повязанного на шее галстука верхние пуговицы ворота свободно расстёгнуты, предоставляя возможность любоваться его смуглой кожей, наводя на греховные мысли о скрытом мощном торсе.

– Так как же? – отрываю себя от разглядывания его неотразимой внешности и повторяю вопрос, ощущая под пальцами жар его кожи.

– Никогда не бросаю слов на ветер, – продолжает томить мужчина, вслед за тревогой вызывая во мне волну раздражения.

– Это не ответ.

– Вижу, ты быстро залечила свои раны. – Вновь нарочито игнорируя вопрос, он отрывает мою ладонь от своей груди и, пристально разглядывая её, нежно проводит пальцем по чёткой линии жизни. – Ты была вся в крови после падения, но я рад, что всё обошлось без серьёзных последствий.

Я торопею от его лживых слов, что бархатом обволакивают всю поверхность кожи, и лишь остатки разума спасают от крайней необходимости тела повестись на поводу его трепетной ласки.

– Почему-то я ни капли не верю в искренность твоей заботы о моём самочувствии. Ещё в тот вечер ты дал мне ясно понять, что тебе наплевать: сбил ты человека насмерть или нет, – неизвестно откуда набравшись смелости и сил, я резко вырываю руку из его ладони.

Взгляд мужчины на миг чернеет ещё больше и сразу же вспыхивает диким огнём.

Нет, я вовсе не разозлила его. Тут что-то другое… Нечто завораживающее, что при каждой попытке противостоять ему вынуждает тело сотрясаться дрожью.

– Интересно… – вполголоса протягивает он, приподнимая моё лицо за подбородок.

Не понимаю, о чём он, и не хочу знать. Меня до сих пор волнует другое.

– Как ты меня нашёл?

Чувствую его подушечки пальцев, скользящие по моим скулам, губам и подбородку, и никак не могу понять: почему так спокойно позволяю себя трогать? Мне же должно быть неприятно. Он меня пугает и определённо раздражает, но почему моё тело покорно стоит на месте и, не предпринимая никаких попыток вырваться, неумолимо тает?

– Считай, мне просто повезло, – хитро ухмыляется возле моего рта, сползая пальцами с лица на шею.

– И это тоже не ответ.

– Но это правда. Поверь мне, стриптиз-клуб моего друга был бы последним местом на земле, где я бы додумался искать буйную пацанку, что напала на меня, – насмешливо проговаривает он, тут же напоминая, что именно благодаря уговорам Тони я сейчас оказалась с ним здесь наедине.

Вот же чёрт!

Теперь мне понятно, почему Мэрроу так просто закрыл глаза на мой поступок, а затем приложил немалые усилия, чтобы уговорить меня на этот приват. И почему отсутствие криков и столь ангельское терпение в общении со мной, что никак не присуще его взрывному характеру, нисколько меня не смутили?

Какая же я дура! Сейчас его друг явно отомстит мне и за изменённое выступление, и за то, что я от него в тот вечер сбежала.

– Я не нападала, а защищалась, – зачем-то оправдываюсь я, хотя на инстинктивном уровне ощущаю, что пощады мне в любом случае ждать не стоит.

– Это уже не важно. Я тебя нашёл, и в этот раз ты получишь по заслугам, – в подтверждение моим мыслям лукаво произносит он и смотрит на меня с каким-то задумчивым прищуром, словно пытается понять: что же я от него скрываю?

Но мне нечего скрывать. Я как открытая книга, которой нечего ему предложить. Во мне нет тайн, что смогут удивить. И я не дам ему того, что он хочет. Это была большая ошибка, прийти сюда. Ему нужна другая.

– Ты подашь заявление в полицию? – из последних сил скрываю дрожь в голосе в надежде услышать, что именно это он и планирует сделать, а не то, на что так открыто намекает мне огонь в его зрачках.

Всего на миг он недоумённо хмурит брови, будто в самом деле не понимает, о чём я спрашиваю.

– Ну… за нападение и незаконное проникновение на частную собственность, – поясняю я вконец сникшим голосом.

Каждая клетка тела возбуждается и нервно вибрирует, ощущая его близость к себе, а крепкая ладонь на пояснице, что столь властно продолжает удерживать, лишь усугубляет моё нестабильное состояние.

Я что, пьяная? Не понимаю, что со мной происходит? Я чувствую необычайное… возбуждение? Эм… к нему? Этого не может быть. Это ненормально. А ещё… это страшно. Да, по-настоящему страшно. Я поистине боюсь своего состояния и неизвестности: чего мне следует ожидать от этого мужчины?

Как я могла пойти на поводу у Тони? Зачем как последняя дура поверила, что такие суммы денег платят лишь за танцы?

Идиотка! Безмозглая идиотка! По-другому назвать себя не могу.

Как я могла наивно поверить, что так просто сумею справиться со своими проблемами? В жизни так легко ничего не бывает. По крайней мере, в моей. Каждый доллар, что я когда-либо заработала, дался мне кровью и потом, а теперь дастся ещё и собственным телом.

Браво, Николина Джеймс! Браво!!!

Падать ниже больше некуда, дно – достигнуто.

Его звучный смех вырывает меня из глубокой ямы морального самобичевания.

Чёрт! И вот опять! Когда он смеётся, становится ещё страшнее. Точнее, дьявольски красивее. Это не объяснить. Не передать словами. Это надо видеть и ощущать.

Чёрные как смоль волосы и такие же брови. Губы, расплывшиеся в чарующей улыбке, точно первородная энергия, мощная сила притяжения, что манит каждую молекулу моего естества поскорее прикоснуться, испробовать что-то прежде невиданное и непостижимо загадочное.

А глаза… В них вообще лучше никогда не заглядывать! Они прожигают тело и, вытаскивая душу, заполняют мою оболочку чернильной тьмой. Меняют. Подчиняют. Вызывают зависимость. Это невыносимо… и в то же время необходимо как воздух.

– Полиция? – наконец говорит он и, возвращая руку к моему лицу, медленно проводит пальцем по губам. – Нет, моя прекрасная дикарка, на тебя у меня совсем другие планы.

Ну вот и всё. Я пропала!

Сердце готово вырваться из груди, а разум шепчет: Я же тебе говорил. Нужно было бежать. Бежать отсюда как можно дальше.

– Ты меня боишься, – самодовольно констатирует он, глядя, как трепещет перед ним моё тело.

Да, я боюсь! Чёрт подери, очень боюсь, но тем не менее не намерена сдаваться.

– Нет, не боюсь, – нагло вру, загоняя страх в клетку. – Ты мне просто не нравишься.

И пугающе прекрасная улыбка в одно мгновенье исчезает с его губ.

Вот… теперь он злится… Буквально сразу ощущаю, как что-то лютое зарождается в пространстве между нами.

Он резко хватает меня за волосы и, запрокидывая голову назад, нависает надо мной как каменная гряда, готовый в любой момент обрушиться и заживо похоронить меня.

Мне не больно. Или я просто не чувствую боли. Моё тело немеет, приливая всю кровь к низу живота, а лёгкая ткань платья тяжелеет и, начиная всячески мешать, зарождает желание содрать его с себя вместе с зудящей кожей.

И только его губы на расстоянии миллиметров от моих вызывают трепет и нестерпимое желание впиться в них горячим поцелуем.

– Ты маленькая лгунья, дикарка, – мужчина гортанно рычит мне в рот и, опаляя жарким дыханием, всё сильнее уводит от мыслей, что всё это как-то неправильно.

– Я не лгунья и не дикарка, – с подобием вызова в голосе произношу я.

– Ещё какая… Ты дикая врунишка, готовая нападать, защищаться, сопротивляться… Ты готова вытворять что угодно, лишь бы не признаваться самой себе в том, чего поистине хочешь. Как сейчас, так и всегда по жизни. Но со мной не нужно притворяться. Я чувствую каждое твоё желание.

– И чего же я хочу? – спрашиваю, мысленно желая, чтобы он заткнулся и больше не выронил и слова.

– Того же, что и все… – Он не целует, лишь слегка прикусывает мою нижнюю губу, но даже это вынуждает меня напрячься всем телом, чтобы удержать в себе подступающий к горлу стон. – Ты хочешь свободы. От мешающих мыслей, проблем, жизненных обстоятельств. От нравственных убеждений и разъедающих годами чувств. Я прав, не так ли?

Заткнись! Закрой свой рот! И отпусти меня! Ты ни черта обо мне не знаешь… Не можешь знать… Ведь я сама себя уже давно не помню.

– Ты хочешь огненного пламени в своей жизни и вовсе не боишься, что оно спалит тебя дотла. Именно этого ты и желаешь. Ярко гореть и наслаждаться исходящим жаром. Ты хочешь страсти – дарить её и получать взамен. Я остро чувствую, как она тебя переполняет. Пылкая, необузданная и пагубная для самой себя. Так зачем же сопротивляться и сдерживать её внутри, если просто можешь сказать мне, чего ты в самом деле хочешь, и мы вместе насладимся, испив её до дна. Что скажешь?

Я обещала не смотреть в его глаза, но ничего не могу с собой поделать. Они как космические магниты, удерживающие меня в одной плоскости, без возможности сдвинуться с места и скрыться от их гипнотического эффекта.

– Я скажу, что ты несёшь редкостный бред, – на выдохе я всё-таки издаю стон, но по-прежнему продолжаю отгонять от себя ужасающую правду, что мой одурманенный разум до последнего отказывается признавать.

Мужчина вновь рычит и опускает руку с моей спины ниже. Ловко забирается под платье и сжимает мои голые ягодицы в своих широких ладонях. В его действиях нет и капли нежности, только власть и неприкрытая похоть, что я физически ощущаю сквозь ткань его штанов.

– Хватит сопротивляться! Это просто глупо и никому не сделает приятно. Всё же очевидно: твоё тело давно кричит мне обо всех желаниях, что просит воплотить в реальность, но мне этого мало. Прекрати терять моё время и скажи сама, чего ты сейчас хочешь? Я же и так всё знаю, мне просто нужно услышать.

– И чего же я сейчас хочу? – яростно шиплю я.

Его слова злят меня. Нестерпимо злят. Не потому, что он не прав… а наоборот. Я не знаю, что со мной происходит и как это объяснить, но я в самом деле понимаю, что…

– Ты хочешь меня, – срывая с языка мои мысли, он продолжает изводить меня своим недопоцелуем.

– Нет, не хочу, – отчаянно протестую я, не понимая, кого из нас двоих пытаюсь сейчас убедить в этом больше.

Окончательно теряя терпение, он рывком приподнимает меня вверх, вынуждая вцепиться в его шею, обвить крепкие бёдра ногами и максимально остро прочувствовать его каменное желание.

О боже! Я исчезаю!

К подобному я уже давно привыкла, но в этот раз его крайне огромный «интерес» ко мне не отвращает и не отталкивает, а лишь сильнее распаляет страсть и необходимость крепче прижаться к его телу.

– Не зли меня, детка! Прекрати врать! – Его руки до невыносимости приятно массируют мне попку, с каждым движением всё ближе подбираясь к влажной плоти.

– Я не вру! – Даже несмотря на моё упорное сопротивление, я прогибаюсь в пояснице и подаюсь ему навстречу.

– Врёшь! Твоё податливое тело выдаёт тебя с головой. – Наконец отстраняясь от моих губ, он с некоей маниакальностью вжимается лицом мне в шею и делает глубокий вдох. – Дьявол! Как ты это делаешь? – Он медленно водит кончиком носа по разгорячённой тонкой коже и, зарываясь в волосы, принюхивается, словно хищник к жертве, которую в любой момент готов всецело поглотить.

Что он непременно и сделает, если я сейчас же не найду способ от него отстраниться. Но как мне это сделать?!

– Ну же… скажи… Я хочу это услышать, – теперь его голос звучит сдавленно, будто он сам нестерпимо мучается от нашей близости.

– Мне нечего тебе сказать. – И это правда. В моей голове нет ни единого слова, ни одной ясной мысли, что могла бы помочь мне спастись от его притяжения.

– Говори! – он не кричит и даже не повышает голоса, но его приказ разносится в моей голове словно гулкий раскат грома, вынуждая меня вонзиться ногтями в его плечи и сильно прикусить язык, чтобы не сказать ему то, что он просит. – Хм… Подумать только… А ты гораздо сильнее, чем я предполагал, дикарка. Таких я ещё не встречал, – вкрадчивым низким шёпотом говорит он, с азартным пристрастием всматриваясь в моё лицо. – Но это даже интереснее… и в этот раз однозначно принесёт небывалое удовольствие не только тебе, но и мне тоже. Просто прекрати врать и скажи мне правду!

Я пытаюсь понять смысл его слов, но не получается. От соприкосновения с грудью мужчины даже через ткань одежды мои соски мгновенно затвердевают, а горячий поток желания словно густой мёд растекается по венам.

Боже, а как от него изумительно пахнет! Я готова целыми днями и ночами вдыхать и пропитываться чарующим ароматом его кожи.

Он идеален. В нём нет изъянов. Само воплощение совершенства!

А ещё он сильный. Настолько, что ему ничего не стоит удерживать меня одной рукой, а второй властно накрывать моё горло. Его выпирающий член призывно трётся о мою влагу, раз за разом всё сильнее и сильнее вбиваясь в мой возбуждённый центр, отчего мне кажется, ничто и никогда в своей жизни я не желала больше, чем ощутить его мощь внутри себя.

– Скажи, чего ты хочешь, и я тебе это дам! – говорит мне самое желанное для моего тела обещание, и я даже не замечаю, как оказываюсь мощно прижата спиной к стене.

Глаза в глаза. Он слишком близко. Наши частые дыхания наперебой с моим сердцем. Мне не спастись. Я чувствую, что утопаю. И ничто сейчас не сможет мне помочь.

– Давай! Тебе нужно всего лишь попросить. – Столь нежный голос никак не вяжется с его жёсткими движениями и грубыми прикосновениями рук, но именно этот контраст лишь сильнее меня заводит, стирая из головы последние грани реальности.

Боже, пожалуйста, останови меня! Сделай же что-нибудь… Прошу!

Бомба?!

Метеорит?!

Землетрясение?!

Любое природное бедствие?!

Или отключи моё сознание. Могу я упасть в обморок на этом же месте? Прямо в этот же момент?! Да что угодно, только дай мне сил удержаться от этого сумасшедшего искушения.

Я не могу этого сделать!

Не могу! Не так! Не здесь! Не с ним!

Я же поклялась никогда не продавать себя за деньги. Я же не шлюха. Не шлюха! Не продажная девка. Не вещь, которую можно купить и использовать. Но чёрт! Как же я хочу сейчас быть использованной.

Тело сгорает, вопит, умоляет… Как долго оно уже требует у меня выполнить хоть что-то из того, что оно желает? Хоть раз? Всего разочек дать ему то, что оно просит.

– Детка, я не сделаю ничего, пока ты не скажешь. – Его сила, руки, голос, аромат… всё продолжает подталкивать меня к краю обрыва, слетев с которого, я получу желаемое, но потеряю нечто гораздо более важное. – Давай, малышка, говори…

Малышка…

Малышка!

Это слово… Столь знакомое и родное…

Только он меня так всегда называл.

Только ОН.

– Я люблю тебя, Остин.

– И я тебя люблю, малышка.

Боже! Неужели?! Эти слова прозрачным куполом накрывают меня, пытаясь спрятать от сексуального наваждения.

Остин!

Боже! Что происходит?! Что я творю?!

Его чёткий образ, появившийся перед глазами, словно луч света среди кромешной темноты. Его лицо точно спасательный плот в бушующей стихии океана.

Остин… Я всегда хотела быть твоей. Только твоей. Душой и телом. Для меня всегда был, есть и будешь только ты.

Я – твоя.

Я хватаюсь за мою любовь к нему, как за последнюю в мире надежду, чтобы хоть немного развеять облако коварных чар мужчины и попытаться возвести вокруг себя невидимые стены, через которые он не смог бы столь властно и нагло пройти.

С глаз постепенно слетает порочная пелена, я вновь возвращаю себе способность чувствовать и ясно мыслить.

Мне больно. Да, мне наконец-то больно. Бедро в руках мужчины ощутимо саднит, а сдавленная шея болезненно пульсирует. Но мне плевать! Я должна освободиться, чтобы остановить его!

Что он со мной делает? Это дурман? Наркотик? Гипноз или магия?

К чёрту! Сейчас это неважно. Мне просто нужно перед ним устоять. Меня больше не волнуют ни деньги, ни мерзкая работа в «Атриуме», что привела меня в руки самого Дьявола.

Пошло всё в пекло!

Мне ничего не нужно! Я лишь хочу себя спасти, благополучно выбравшись из его сладостного плена.

Да, он по-прежнему красив и невероятно притягателен, но с каждой секундой я всё больше понимаю, что для меня он ничего не значит. Он просто не может быть важным для меня! Это всё нереально. Он что-то делает со мной.

На самом деле нет никакой палящей жажды в его поцелуях и искусных ласках. Нет плотского желания отдаться ему прямо у стены приватной комнаты.

Он не тот, кого я по-настоящему желаю. Не тот, кому принадлежит моя душа. Он просто клиент. Ничего особенного. Он просто ещё один из тех, от кого мне уже миллион раз приходилось отбиваться.

Мысленно я ставлю на повтор эти слова и представляю лицо Остина в надежде, что это мне поможет преодолеть соблазн.

Я прикрываю веки, чтобы больше не смотреть в магическую черноту его глаз. Я должна вырваться из этой губительной пучины, и лишь она одна, возможно, сможет мне помочь.

Сейчас, как никогда прежде, мне нужно вернуть себе защитный образ «Аннабель», что никого не чувствует и не желает. Её не искусить, не соблазнить, не окутать чарами. Её сознание не поддаётся подчинению, а тело не откликается на ласку. Она абсолютно пуста и непроницаема. Она просто играет.

Всё, что мне остаётся сейчас сделать, – это добраться до неё.

Нужно успеть, пока ещё не поздно. До того, как произойдёт непоправимое.

До того, как я бесповоротно потеряю себя.

Адам

Стоило ей только войти в комнату, я сразу же ощутил это вновь – совершенно новое для меня зыбкое странное чувство, кружащее голову, обтягивающее кожу палящей материей и свербящее в каждой части тела.

С каждой пройденной секундой рядом с ней болезненное напряжение стягивается прочным узлом в районе паха с такой силой, что мозг методично пытается вырубить все свои кабели из сети, побуждая меня не сдерживаться и наброситься на то, что мне так необходимо.

И потому мне как никогда прежде приходится взять под строгий контроль две вещи: свои эмоции, для того, чтобы не выдать своего замешательства от её необъяснимого воздействия на мой организм, и выдержку – чтобы в первые же секунды не разорвать дикарку от ощущения сладостной дрожи её тела в своих руках.

С самого начала она боялась: неуверенные шаги и прерывистое дыхание выдавали её нарастающее волнение, но не было в ней и капли того страха, что у других женщин является первым и самым главным признаком моего «очарования».

Я до одури хочу овладеть загадочной девчонкой, чтобы понять, до какого блаженства она способна меня довести, потому что впервые в жизни мне выпал шанс опробовать на себе мистическое влияние, которому я на протяжении всей жизни подвергал женщин.

И если это именно то, что им всегда приходится переживать в моём присутствии, то теперь я даже не удивляюсь, почему их трясёт как осиновые листья на ветру.

Это страшно возбуждающие, короткие, но мощные по силе импульсы, пробуждающие в теле скрытые механизмы, что срабатывают как сильнейший допинг, до максимума усиливающий сексуальное влечение. Так же своим взрывным эффектом он стимулирует физическую способность тела впитать в себя тройную дозу удовольствия и опутывает мозг туманной негой, тем самым отбивая всякую возможность совладать с порочными инстинктами, что многие из нас день за днём всячески подавляют.

Со мной в этом плане всё просто: я не собираюсь вести внутреннюю борьбу между телом и разумом, чтобы противиться своему стремлению заполучить дикарку и всецело отдаться ей в ответ. Наоборот, я горю от невозможности дождаться, когда мы наконец приступим к самому интересному и умопомрачительному сексу в моей жизни.

Осталось ещё немного, и я сломлю строптивую девчонку, которая какого-то хрена отказывается выпускать свои желания наружу, обескураживая меня своим решительным отпором.

Она в самом деле пытается. Даже сейчас, когда бесследно тает в моих объятиях, она, как никто прежде, стойко отбивается от моего пленительного натиска.

В отличие от других женщин, что мгновенно реагируют на мои сексуальные флюиды и с удовольствием, без особого сопротивления идут на поводу у своих заветных плотских желаний, дикарка не просто гасит каждый посылаемый мной импульс, а отражает его в ответ.

И этот факт лишь сильнее разжигает во мне интерес и жгучую необходимость покорить эту уникальную в своём роде девчонку.

И я не буду Адамом Хартом, если не добьюсь желаемого, даже несмотря на собственную агонию от её манящей близости, что с чудовищной силой раздирает всё тело.

Мало того, что мне с трудом удаётся найти прорезь в её защите, прекрасная дикарка одурманивает меня, совмещая в себе взаимно противоположные вещи, что заставляют мой член разрываться от предвкушения проникнуть в её влагу, ощутить силу её желания и довести нас обоих до бессознательного состояния.

Вблизи она кажется ещё более невесомой, нереальной, точно сновидение, и абсурдно противоречивой.

Миниатюрная фигурка белокурой невинной девочки сливается с соблазнительно аппетитными женственными формами. Всклокоченные локоны придают ей вид неукротимой амазонки, но в то же время солнечным шлейфом спадают по хрупким плечам и спине, превращая её в неземную фею. Свежий, едва ощутимый аромат её кожи неким образом пропитывает весь воздух комнатного пространства, а тонкая ткань вульгарного платья, выставляя напоказ каждый изгиб её тела, поражает вовсе не пошлостью продажной девки, а изящностью танцовщицы.

Но даже не это возбуждает до предела моего внутреннего монстра с той силой, как её испуганное ангельское личико с сочными алыми губами и дьявольским блеском в глубине синих глаз.

И я никак не могу определить: то, что вижу в ней, в самом деле реально или её прекрасный иллюзорный обман?

Хотя, если честно, для меня это не особо важно.

Главное – она идеальна! Она – моя мечта!

Мне никогда в жизни не было так сильно необходимо кого-то оттрахать до потери сознания. Взять, подчинить, доставить удовольствие и самому в процессе сойти с ума от блаженства. И я обязательно это сделаю, когда наконец услышу от неё необходимые слова.

Она хочет меня.

Несмотря на сопротивление, её разгорячённое тело кричит об этом, но я ничего не сделаю, пока её жизненная необходимость во мне громко не сорвётся с её уст.

– Прекрати это… – блаженно шепчет дикарка, накрывая мои губы своими тонкими пальцами, которые я тут же нежно покусываю. – Что ты делаешь со мной?

– Я делаю только то, что ты сама мне позволяешь, – продолжая подводить её к невидимой грани, я сам из последних сил сдерживаюсь, чтобы уже сейчас с жадностью не наброситься на её губы, что она так чувственно прикусывает, отрицательно покачивая головой. Она всё ещё глупо надеется, что сумеет устоять перед моим искушением.

Не сумеешь, дикарка, сколько бы ты ни пыталась. Я всем телом ощущаю, как ты лихорадочно изнемогаешь. Меня самого сейчас разорвёт на мелкие куски от необходимости ворваться в твою тесную влагу.

– Давай, скажи, как сильно ты хочешь почувствовать меня в себе? Говори, упрямая! – Ей не стоит больше томить и дразнить меня. Я и так на грани! С каждой секундой в глазах всё сильнее расплывается картинка, и это, знаете ли, неслабо пугает.

Она намертво зажата между мной и стеной. Ей некуда бежать. И негде скрыться. Но она не сдаётся: прикрывает глаза, надеясь, что это ей как-то поможет.

– Тебе не спрятаться от меня, детка. Перестань оттягивать неизбежное – просто признайся и скажи, что ты хочешь? – Я плавно спускаю руку с её горла на упругую грудь. Намеренно не сжимаю в ладони, лишь едва ласкаю проступающие сквозь платье острые соски большими пальцами, сдерживая в своей груди отчаянный рык.

– Я хочу… – стонет она, плавно извиваясь телом от моей ласки.

Член болезненно упирается в брюки от её медленных ритмичных покачиваний, пока я неотрывно смотрю в красивое юное лицо, готовый в любой момент спустить с цепи того дикого зверя, который рвётся к ней, чтобы вволю насладиться столь желанным трофеем.

– Да… Я слушаю… – Затаив дыхание, я теряю связь с реальностью от переполняющего меня возбуждения.

– Я хочу, чтобы ты меня отпустил, – произносит она срывающимся голосом, от которого я вмиг свирепею и ещё сильнее вколачиваюсь в истекающий жар между её стройных ножек.

– Нет, это не то, дикарка! Открой глаза и скажи мне правду. Я не отпущу тебя, пока ты не отдашься мне целиком. И головой, и телом. – Своим упрямством она играет с огнём, заставляя меня терять последние крупицы самообладания.

– Это и есть правда. Я хочу, чтобы ты меня отпустил, – более твёрдо повторяет она, раскрывая свои дикие глаза. Но в них вся истина: она погибает так же, как и я, от нестерпимого желания обладать друг другом.

Она не успокоится, пока не выведет меня из себя? Разве она не понимает, что сейчас мы вращаемся в замкнутом круге, из которого существует лишь один выход: поддаться удовольствию, чтобы каждый из нас смог поглотит свою порцию рая.

– Хватит! Ты в любом случае станешь моей!

Не рассчитывая силы, сжимаю ей скулы. Мне глубоко плевать на то, что могу оставить на её нежном лице следы своих пальцев. Именно этого я и хочу – покрыть её тело своими отпечатками, чтобы не осталось ни одного пустого места.

И это самое меньшее из зол, какое мне сейчас жутко хочется с ней сотворить. Я буквально вижу, как ментальный контроль над моим состоянием ускользает, как сквозь пальцы песок.

– Не стану! – сдавленно отвечает упрямая девчонка, цепко хватаясь за моё запястье, желая освободиться от хватки.

Сука… с таким рвением твои руки должны обхватывать мой член, умоляя подарить тебе немыслимое наслаждение.

– Ещё как станешь, детка. Я никогда не принимаю отказов, – говорю я, считывая по борьбе в глазах, как она отчаянно пытается удержать секундную ясность мыслей, а по учащённому дыханию ощущаю вернувшийся к ней страх.

Но вновь не тот, что обычно источают женщины в присутствии меня. Сейчас она боится не своих запретных желаний и необъяснимой реакции тела. Она боится за себя. За свою безопасность. И правильно делает.

Я сам боюсь.

Я искренне хочу провести дикарку через все возможные границы её воображения, многократно доводя до самого мощного оргазма в её жизни, но зверь во мне не собирается быть нежным, и он больше не способен ожидать её покорного согласия. Он уже на низком старте, скребёт когтями землю в ожидании стремительного рывка.

Да и какого хрена?!

Ждать и просить – вообще не про меня. Я привык брать всё, что пожелаю, не спрашивая разрешения. Оно мне никогда не требовалось, и с ней тоже не нужно.

– Отпусти меня, прошу тебя, я не…

Стоит мне только услышать внезапную мольбу в её томном голосе, как меня окончательно срывает с катушек. Я до боли впиваюсь в её губы, глубоко проникая в неё языком, двигаю им в такт своим бёдрам.

Она напрягается, пытаясь оттолкнуть меня. Всего пару мгновений. А затем глухо рычит и целует в ответ, устраивая дуэль с моим языком подобно той, что никак не перестаёт угасать в её взгляде. Так жадно и отчаянно, словно не целовалась целую вечность и теперь пытается наверстать упущенное с лихвой.

Умереть можно! Это невероятно! Она горяча и безупречна на вкус, как сладость первого глотка воды после летнего зноя. Лакомая, свежая и столь необходимая. И чем дольше я вкушаю этот противоречивый десерт, тем сильнее меня накрывает ненасытный голод испробовать её везде.

– Ведьма, что ты со мной делаешь? – хриплю ей в рот сквозь поцелуй, одним движением сдирая с неё платье.

Треск ткани, наши тяжёлые дыхания и её жалкие попытки сражаться заставляют моего монстра в упоении завыть.

– Не надо… Пожалуйста… Только не так! – еле слышно скулит она, впиваясь пальцами в мою шею. Она пытается удержать руки на месте, но они не слушают и, также разрывая все пуговицы рубашки, рассеянно блуждают по моей груди и прессу, нещадно царапая кожу ногтями.

– О да… Детка, я вижу, что из тебя тоже вырывается эта дикая, невероятно страстная кошечка, которую ты почему-то отказываешься отпускать на волю. Не смей сдерживать её! Не смей!

Отрываясь от её сладкого язычка и сжимая налитую грудь в своих ладонях, припадаю губами к возбуждённым маленьким соскам. Ласкаю, покусываю и неотрывно наблюдаю, как она в наслаждении запрокидывает голову и, коротко всхлипывая, ртом ловит воздух, пока её бархатная кожа покрывается предательским полотном мурашек.

Её слова никак не вяжутся с реакцией тела: оно, как и у всех остальных, само предлагает себя, требуя у меня сделать всё, чего оно так желает. Почему, мать её, она этому сопротивляется? Она же хочет меня! Хочет, но продолжает повторять свои жалобные просьбы, от которых ещё немного и я просто свихнусь.

– Нет! Отпусти меня! Прошу… Я не хочу тебя.

– Зачем ты врёшь? Ты хочешь! И поверь мне, никто из твоих прошлых клиентов не доставлял тебе того удовольствия, что подарю тебе я.

Продолжаю поочерёдно обводить нежные ареолы кончиком языка, уделяя особое внимание затвердевшим вершинкам, и крепко сжимаю её ягодицы, слегка касаясь пальцами влажного лона.

От пряного запаха её возбуждения в мой мозг мгновенно влетают десятки горячих картинок с разнообразием эротических поз, в которых я буду пробовать столь уникальную для себя «находку».

– Нет! Я сказала – нет! – выкрикивает она сквозь всхлип наслаждения, а затем поражает и бесит своей оборонительной силой, что позволяет ей резко оттянуть меня за волосы от своей шикарной груди. – Я никогда не спала с клиентами и с тобой не буду!

Да что эта дура несёт? Она в самом деле полагает, что я поверю в её образ воплощённой невинности? Здесь? В моих объятиях? В приватной комнате самого развратного клуба Рокфорда? Что за бред? Со мной нет смысла притворяться. Её идиотская игра затянулась.

– Я тоже не буду с тобой спать. Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь собственное имя.

Резко отрываю её от стены и, делая несколько шагов, швыряю в постель, с которой эта маленькая неугомонная сучка тут же пытается сползти.

Представляете?..

Она в самом деле хочет сбежать из моей постели?!

Уму непостижимо!

Срываясь на нервный смех, я схватываю её за тонкую лодыжку и, притягивая к себе, наваливаюсь сверху.

– Ты чувствуешь, как сильно я тебя хочу? – Плотно прижимаюсь к её аппетитной попке своим каменным стояком. – И ты хочешь меня так же. Если не сильнее. Я не знаю, что тебе сдерживает от признания правды вслух, но прекрати уже нести глупости, поддайся желанию и доставь нам обоим удовольствие, – шепчу я, из последних сил сохраняя сознание.

От ощущения её жара под собой моё состояние можно сравнить с падением в пропасть, когда тело разрывается на части, на глаза наплывает чернота, а в голове не остаётся совсем никаких мыслей.

Я поворачиваю её лицо к себе и налетаю на раскрытые губы с неистовым поцелуем. Властно, требовательно проникаю ей в рот языком, даже не давая нам возможности вдохнуть воздуха. К чёрту. Он не нужен. Сейчас она и есть мой воздух. А я её. Тут слов не надо.

– Отпусти! Слушай ме…ня… а не моё тело… Я не… хочу… – невнятно выпускает слова во время игры с моим языком, но я не собираюсь больше отвлекаться на её ложь, что меня уже знатно раздражает.

Опираясь на предплечья, просовываю руку под её соблазнительное тело. Наперекор своим словам она сводит лопатки вместе и приподнимает попку, тем самым позволяя мне быстро достигнуть цели.

– А-а-ах! – она судорожно стонет, когда мои пальцы накрывают её жаркие складочки, а я, замирая, заживо сгораю.

Это пиз*ец! Просто не передать! Меня всего трясёт, как в лихорадке, а внутри последние остатки крови окончательно приливают к паху.

Это ненормально! Я такого космоса никогда не ощущал. Словно огненное цунами проносится по кровотоку, взрываясь фейерверками под кожей и заставляя чувствовать себя…

Полным сил? Живым как никогда прежде? Или просто вконец больным и отравленным её наркотическим опиумом?

Каждое прикосновение к ней ослабляет способность сознания контролировать ситуацию и срабатывает как самый мощный в мире афродизиак, от которого я скоро кончу, даже не успев ворваться внутрь.

– Прошу тебя… Остановись… – протяжно стонет, запрокидывая голову мне на плечо, пока я впиваюсь губами ей в шею и продолжаю дразнить её, аккуратно и нежно кружа пальцами вокруг клитора, размазывая соки по горячей плоти. – Отпусти…

Она идиотка? Садомазохистка? Или сумасшедшая? Я ни за что её не отпущу! Просто не смогу. Иначе сдохну.

– Заткнись! И прекрати врать! – окончательно выходя из себя, приоткрываю её рот пальцем и даю ей ощутить вкус собственной лжи. – Так ты не хочешь? Да?! Попробуй сама, как ты меня не хочешь, детка! – цежу сквозь сжатые зубы возле её лица, пока моё тело буквально сотрясается от вида, как эта упрямая лгунья мягко принимает мои пальцы в рот, слизывая с них влагу, точно сливки с десерта.

– Сука… это невыносимо! – болезненно рычу, вновь прижимаясь к ней телом, и, ощущая, как сжимается её лоно в ожидании принять мой член, теперь уже хищно кусаю тонкую кожу её шеи, вдыхая неповторимый аромат её волос.

Мне кажется, это самая долгая и мучительная прелюдия в моей жизни, которую я не собираюсь растягивать ни минутой дольше.

Одним резким движением я притягиваю её к себе за попку, охрененный вид которой заставляет мой член дёрнуться от нетерпения. Наслаждаясь красотой её стройного тела, я вытаскиваю из кармана упаковку презервативов, ловко справляюсь с пряжкой ремня и торопливо приспускаю брюки, ещё сильнее содрогаясь от предвкушения того, какой небывалый кайф меня ожидает.

Всего пара секунд – и мне удалось бы коснуться головкой её входа, но эта сука ошарашивает меня своим неожиданным криком и отчаянными попытками выбраться из-под меня.

– Нет!!! Нет! Нет! Я не позволю тебе сделать это со мной! Помогите!!! Кто-нибудь, спасите меня!!!

Какого чёрта?!

– Нет! Не трогай меня! Помогите!!! Умоляю!

– Что ты несёшь, дура?! – оставляя свой план ворваться в неё сзади, я резко переворачиваю ненормальную девку лицом к себе и, расправляя руки по сторонам, намертво сжимаю ногами её взбунтовавшееся тело.

– Отпусти меня! Отпусти! Помогите!!! – игнорируя меня, она продолжает брыкаться и истошно кричать.

– Прекрати орать, сумасшедшая!

Мне не остаётся ничего другого, как наклониться ближе к её покрасневшему лицу и заткнуть ей рот поцелуем, но в этот раз дикарка не отвечает с прежним пылом, а до крови прокусывает мне губу.

– Сука! – Резко отстраняясь, я схватываю её за шею, от всей души желая задушить прямо в этой постели, но лучше я накажу её другим, более приятным для себя способом. – Закрой рот, шлюха!!! Ты какого чёрта вытворяешь? Я заплатил за тебя, так что гонорар отработать придётся!!! Да и мы же оба знаем, что ты хочешь! Что за цирк ты здесь устраиваешь?! – Ярость от её неадекватного поведения лишь подливает масло в огонь небывалого возбуждения.

– Я не шлюха! Я не сплю с клиентами… Не сплю! Можешь забрать свои деньги обратно! Мне ничего не нужно, только отпусти меня! Пожалуйста! Тони должен был сказать…

Одержимый похотью, я больше не в силах терпеть и секунды мучительного воздержания. Порываюсь заткнуть ей рот другой частью тела, чтобы наконец получить то, что мне так жизненно необходимо, но багровые капли крови, падающие с моей разодранной губы на её обнажённую грудь, вперемешку с морозным инеем неподдельного ужаса в её синем взгляде словно ушатом ледяной воды окатывают меня с головы до ног, смывая с тела «трепещущие» ощущения и отгоняя прочь первобытного зверя, готового поглотить её несмотря ни на что.

В один миг я трезвею, возвращаясь из ядовитого дурмана похоти в кошмарную реальность, где подо мной голая девушка больше не изнывает от желания, а крупно сотрясается от панического страха.

– Что Тони должен был сказать?! – Встряхиваю головой, пытаясь отогнать от себя чернильную тучу гнева от необходимости подчинить её себе.

– Не трогай меня! Я не делаю этого… Я никогда это не делала. Не надо! – будто не слыша моего вопроса, продолжает жалобно повторять дикарка, что сейчас, придавленная мной, больше похожа на беззащитного раненого котёнка.

Чёрт побери! Какого хрена я вытворяю?!

Что она со мной сделала?

Я никогда не спрашивал у женщин разрешения – это правда. Они всегда сами притягивались к моему шарму, а тех, кто благодаря «устойчивости» начинал сомневаться, я лишь умело избавлял их от ненужных мыслей и предрассудков. Но ни одну из них я никогда не принуждал и уж тем более не брал силой. В этом просто не было необходимости.

Да о каком принуждении вообще может идти речь, если мне даже неведомо, что значит добиваться, покорять и нарочно завладевать женским вниманием? Они все всегда боялись и страстно желали меня, чем я всецело и пользовался.

Эта лгунья же сама до последнего хотела?! Я это видел и чувствовал! Она испытывала то же, что и я!

– Как ты сопротивляешься? Как ты это делаешь, сука?! – вновь опускаясь вплотную к её лицу, повышаю голос.

Я никогда не кричу, но сегодня этой ведьме каким-то образом удалось разорвать все мои прочные нити контроля: я хожу по тонкой грани между порывом задушить эту сучку собственными руками и, наплевав на её крики, трахнуть силой.

– Отвечай, как ты это делаешь?! – утробно рычу, неосознанно встряхивая её за горло.

– О чём ты говоришь? Я ничего не делаю…

– Как, мать твою?! Как?

– Я ничего не делаю! Ничего! Отпусти! – Её лицо неумолимо бледнеет, а голос гаснет от нехватки кислорода.

Каждый нерв во мне сжимается в тугой ледяной ком от её испуганного взгляда. Совсем не этот страх я так отчаянно желал увидеть в ней сегодня. Совсем не этот.

– Чёрт! Да что со мной такое? – хрипло произношу я, расслабляя хватку, и склоняюсь к её лбу, покрытому холодным потом. Тяжело дышу и, стискивая зубы, слушаю, как бешено колотится её сердце. Провожу пальцами по её щекам и дрожащим, покрасневшим от моих поцелуев губам.

На удивление она не плачет, но не перестаёт смотреть на меня так, словно я самый страшный в её жизни кошмар.

Но нет, мне не жаль её. Ни капельки. Она сама виновата, что довела меня до такого: я в гневе и, клянусь, готов сожрать её без остатка.

Сжимаю руки на её голове. На этой белокурой девичьей головке, что мой раздразнённый монстр порывается сейчас же растоптать, немедля укрощая её тело. И я бы мог… Получить её быстро и просто.

Но нет. Это буду не я. Не так! Беспомощная жертва не принесёт мне ни радости, ни удовлетворения, ни торжествующего ощущения победы.

– Проваливай! – не узнаю своего голоса, когда, борясь с острым приступом возбуждения, перекатываюсь с неё на бок.

А ей дважды повторять не надо. Всего мгновенье – и дикарка, ничем не прикрывая свою обнажённую фигурку, спрыгивает с кровати и скрывается за дверью. Будто только этого чудесного спасения она всё это время и ждала.

Спасение… Мать твою! Не могу поверить, что всё это происходит со мной. Какая-то маленькая шлюха уже во второй раз сбегает от меня.

Меня!!! Адама Харта!

От того, от которого никогда никто не убегает, а наоборот, мечтает оказаться в моей постели. От того, в чьи объятия добровольно падают все женщины. От того, кого все боготворят!

НЕВЕРОЯТНО!

Я, наверное, сплю или нахожусь в параллельной вселенной.

В попытке хоть как-то удержать себя на месте и не побежать ей вслед, я вскакиваю с кровати и в ярости сметаю всю мебель в этой грёбаной обители порока.

Это на меня ни хрена не похоже, но только так мне удаётся хоть немного унять кипящий гнев и животное исступление, превращающее кровь в раскалённую лаву, что сжигает меня изнутри.

Пусть бежит, сука. Пусть убегает. Сегодня я ей это позволяю. Далеко убежать от меня она всё равно не сможет. Теперь я знаю, где её найти, и так просто в покое не оставлю.

Сейчас как воздух мне нужна доза никотина, море алкоголя и продолжительный секс. Жёсткий, грубый, без капли слащавой нежности и пустой траты времени. Надеюсь, это сможет обуздать ту бурную стихию, что рикошетом от дикарки обрушилась на меня.

Я должен освободиться, перезагрузиться и подумать обо всём не одурманенным ею разумом. Я не остановлюсь, пока не узнаю. Не сдамся, пока не заполучу.

Она станет моей.

Добровольно, по собственному желанию. С искренним удовольствием и одержимой жаждой в синих глазах выполнять каждый мой приказ. Точно так же, как и сотни других женщин. Я докажу, что в ней нет ничего особенного. Она ещё будет меня умолять дать то, что ей так необходимо.

И уж поверьте мне на слово – если я что-то решил, значит так оно и будет!

Несколько дней спустя.

– Добро пожаловать домой, Адам! Рад вас наконец-то видеть, – на пороге меня приветствует с вежливой улыбкой вечный дворецкий особняка семьи Харт.

– Взаимно, Фред. – И между прочим, отвечаю максимально честно. Встреча с обычной прислугой куда приятней той, ради которой я сюда приехал.

– Мы ждали вас гораздо раньше, – сложив руки за спиной, сдержанно произносит Фредерик, подолгу вглядываясь в моё лицо.

Я прекрасно знаю, что он пытается в нём увидеть, но его ожидает горькое разочарование. Того буйного, непослушного и вечно напуганного отцовской строгостью мальчика, что Фредерик когда-то воспитывал, дополнительно исполняя ещё и роль няньки, давно уже нет. И я нисколько об этом не жалею.

Пусть жизнь в нём ни на секунду не переставала бурлить через край, а безграничному полёту фантазий мог позавидовать каждый писатель, тот мальчик был жалок, слаб и наивен. В какой-то мере я даже благодарен отцу, что он открыл мне глаза на жестокую реальность ещё в раннем возрасте, вмиг перестроив моё мышление, направление жизненных целей и моральные принципы.

– Знаю, для вас это будет маловажно, но не могу не сказать, что я постоянно следил за вашими успехами в новостях и прессе. Вы сотворили невероятный прорыв, возведя компанию на совершенно новый уровень. Но меньшего от вас ждать и не стоило, ведь вы всегда оправдывали все надежды мистера Роберта, – добродушно произносит старик, как всегда одетый в безукоризненно отглаженную униформу с начищенными до блеска ботинками.

Он прав: мне абсолютно безразличен его радушный взгляд, переполненный отцовской гордостью. Той самой, что я так никогда и не увидел в вечно холодных глазах Роберта Харта, даже несмотря на многократно превзойдённые планы отца на мой счёт. Для него все мои достижения всегда были не более чем добросовестное выполнение служебных обязанностей компетентного руководителя компании.

Но этот малоприятный факт, что когда-то вызывал во мне мальчишескую обиду и подпитывал стремление переплюнуть успех отца, лишь бы заслужить его благосклонность, сейчас является несущественной мелочью жизни, что не вызывает во мне ничего больше чем пренебрежительную усмешку, которой в данный момент я непроизвольно отвечаю на никому не нужные хвалебные слова Фреда.

Он мгновенно замолкает, возвращая себе сдержанный образ обслуживающего персонала, явно приняв моё надменное выражение лица как знак помнить своё место и держать язык за зубами до тех, пока его не спросят.

Но и до этого мне нет никакого дела. Пусть воспринимает как хочет. Он – никто. И потому его мнение меня совершенно не волнует. Хотя когда-то было иначе. В далёком детстве, когда Фредерик проводил со мной в разы больше времени, чем родной отец. Тогда он был для меня кем-то большим, чем просто дворецкий, даже невзирая на вечные напоминания Харта-старшего о том, что со служащим персоналом, будь это офисные работники или домашняя прислуга, категорически запрещается снисходить до равного общения.

– Всегда помни, кто ты, Адам. Даже на миг не позволяй дать им почувствовать себя на одном уровне с собой. Между вами пропасть. Ты – мой сын, будущий наследник всего моего состояния. Ты обязан соответствовать статусу нашей семьи и знать, как управлять всем, что видишь вокруг себя с самого рождения. Они – всего лишь рабочая сила, что обязана беспрекословно выполнять каждый твой приказ. Ты должен внушать страх и уважение своим подчинённым. Никогда не задумывайся об их чувствах и не бойся их задеть. Быть наёмными рабочими – это исключительно их выбор. Они за это получают деньги, так что всегда придерживайся правила: ты говоришь – они выполняют. То же самое касается и женщин. Ты ещё не в том возрасте, но запомни мои слова уже сейчас: никогда не подпускай женщин близко к себе, не позволяй затуманить свой рассудок и вертеть собой, как им заблагорассудится. Используй их так же, как и остальных, – исключительно для достижений своих целей или ради удовольствия.

– Почему ты так говоришь, папа? – озадаченно спросил я, держась перед ним как стойкий оловянный солдатик после того, как он застукал меня с Фредом за уборкой библиотеки. Он никогда не кричал на меня, но было в его низком голосе нечто устрашающее до мозга костей, что заставляло цепенеть, как при зимней стуже. – Разве ты не любил маму?

Отец еле слышно усмехнулся, посмотрев на меня с совершенно бесстрастным лицом.

– Твоя мать – самая коварная женщина из всех, кого мне приходилось встречать на своём пути, Адам. Никакой любви между нами никогда не было, жаль лишь, что я понял это далеко не сразу. Но не могу не признать: этой хищнице удалось меня поразить и даже напугать своим нестандартным способом получить желаемое.

– Напугать? Тебя? Я не понимаю. Что она сделала? – с неприкрытым любопытством поинтересовался я. Отец крайне редко рассказывал мне что-либо о ней, поэтому любая информация о маме была для меня на вес золота.

Затягиваясь сигарным дымом, он несколько долгих минут задумчиво смотрел на меня, восседая в громоздком кресле кабинета.

– Возможно, пришло время тебе наконец узнать всю историю твоей матери. Я расскажу, как Мирэле удалось обвести меня вокруг пальца, заставив поверить, что она в самом деле для меня что-то значит. Поведаю тебе о самой реальной и в то же время немыслимой иллюзии всей моей жизни, которая окончательно открыла мне глаза на то, что любовь – это самая сильная магия, которая превращает даже самых хитрых и умных людей в полных идиотов, совершающих крайне опрометчивые поступки. Твоя родная мать стала для меня главным подтверждением того, что я и так всегда знал: женщинам нельзя доверять, любить и посвящать им свои жизни. Их нужно только использовать в своих личных интересах.

Встав с кресла, он подошёл к большой настенной картине, за которой находился сейф, и достал из него папку.

– Что это? – спросил я предательски хриплым голосом, ощущая немую панику, зарождавшуюся в районе солнечного сплетения. Я будто заранее знал, что в этой папке окажется нечто сокрушительное, что сломает меня пополам.

Удерживая гнетущее молчание, отец подошёл ко мне ближе, грозно, но с весомой долей интереса осматривая меня с головы до ног. Под его испытывающим взором я почувствовал себя одним из его редких экспонатов и древних артефактов, что он любил собирать в свою коллекцию.

– Интересно, знала ли Мирэла, какой непоправимый след нанесёт своему ребёнку своими колдовскими действиями? – наконец проговорил он, вконец запутывая мои мысли.

– Колдовскими? – нахмурившись, я продолжал неподвижно стоять, выдерживая гнёт отцовского взгляда.

Мне было одиннадцать. Тогда я уже не верил в существование дедов морозов, зубных фей, супергероев, мифических существ и волшебства в целом, но также ещё не знал, какое неестественное влияние имею на женскую половину человечества.

– Прочитав всю информацию этой папки и услышав мой рассказ, ты наконец узнаешь не только о своей матери, но и о том, какой невероятной силой обладаешь. Возможно, ты ещё не понимаешь своей особенности, но я уже сейчас могу с уверенностью сказать, что не один десяток женских сердец будет тобой разбито, Адам. Ты, главное, к своему никого не подпускай. Поверь моему опыту – любовь переоценивают. Зачастую это всего лишь химия, окутанная флёром загадочности и романтики, которая в итоге оказывается пустым самообманом. Всё это только отвлекает, тратит наше время и сбивает с намеченного пути, а у меня на твоё будущее грандиозные планы, к которым тебе совсем скоро нужно будет начинать готовиться. Поэтому садись и слушай. Надеюсь, после этого ты поймёшь, о чём я говорю.

И я покорно сел и выслушал его. От начала до конца, боясь даже вздохнуть, чтобы не прерывать его рассказа. А затем всё прочитал. Каждую страницу. Каждую строчку, по несколько раз поглощая в себя все слова и факты, что были изложены на тех проклятых листах о Мирэле Кано. Читал и каждый раз не мог поверить, что всё это правда, а не глупый вымысел, бред полоумного или просто сказка из мистической книги.

Но это была правда. Истинная история моей врождённой необычной силы и омерзительной причины отсутствия матери в моей жизни.

Поступок женщины, что я никогда не видел, но всей душей любил с самого рождения, полностью объяснил и подтвердил категоричную позицию отца в отношении женщин. В тот вечер информация, хранившаяся в папке, разорвала того мальчика, которым я был, на сотни крошечных щепок.

Мне потребовалось немало времени, чтобы смириться, принять и начать склеивать себя по крупицам обратно, пряча в душе глубокие шрамы, что по сей день не позволяют мне забыть о том, какую низость совершила моя родная мать.

Но я себя не жалею. Не страдаю. И давно уже не злюсь. Мне – просто похер, а эти шрамы, что когда-то, собираясь удушливым комом в горле, колотили по нервам оглушающим эхом «ты просто вещь», сделали меня тем, кем я сейчас являюсь.

С каждым пройденным годом они не только придавали мне больше сил, упорства и стремлений добиться небывалых вершин, но и прогрессивно увеличивали скептическое отношение к женским желаниям, потребностям, страданиям и их разбитым сердцам.

– Вы голодны или желаете отдохнуть? Комната давно готова к вашему приезду.

Голос Фреда вытягивает меня из давних воспоминаний, которые мне, к сожалению, никогда не забыть.

– Нет, ничего не надо. Я не задержусь здесь надолго, – сухо отвечаю, минуя холл и оглядывая просторную гостиную отцовского дома, в которой время будто застыло на месте. – Я смотрю, здесь ничего не изменилось.

Комната в грузном викторианском стиле словно отправляет меня назад в давно забытое прошлое: объёмная, массивная мебель стоит на своих прежних местах, стены украшены средневековыми гравюрами и картинами в роскошных рамах, старинные вещи, золотые подсвечники, статуэтки и любимый отцовский антиквариат всё так же располагается на многих поверхностях столов, а каменный камин, возле которого тот беззаботный мальчик любил часами сидеть, наблюдая за танцующими языками пламени, является заключительной частью этой экстравагантной, но изысканной обстановки.

Всё как всегда: строго и богато.

Под стать Роберту Харту, чьё присутствие витает даже в воздухе в виде привычного терпкого запаха сигары с коньяком.

– Кое-какие изменения всё-таки произошли. Отец вас давно ждёт, – загадочно отвечает Фред, что заставляет меня к нему обернуться. – Мистер Харт находится в саду внутреннего двора.

– Где?

– Наслаждается свежим воздухом и позирует художнице в цветочном саду.

Всего на миг я застываю в недоумении, вопросительно уставившись на дворецкого: видимо, мне требуется время привыкнуть, что отец, внезапно оставивший все дела компании, теперь имеет в запасе уйму свободного времени, которое может тратить на что-то большее, кроме работы.

Я торопливо выхожу во двор, где моё внимание тут же привлекает девчачий хохот, доносящийся из ажурной беседки неподалёку от искусственно вырытого пруда.

– Прекрати издеваться и пошевелись. У меня уже все конечности затекли битый час сидеть в одной позе.

Узнаю властный баритон отца до того, как замечаю его неподвижно сидящим на мраморной скамье.

– Это ты прекрати бурчать, Робстер, – насмешливо отвечает по-детски звонкий голосок обладательницы, чьё лицо до сих пор скрыто от меня за мольбертом.

– Сколько раз я тебе говорил так меня не называть?!

– А сколько раз я тебе говорила не дёргаться и сидеть спокойно? Опять все волосы растрепал. Ты что, хочешь получить портрет с безобразным хаосом на башке?

Бесшумно приблизившись к беседке, мне удаётся наблюдать за поразительной картиной, как смуглая девочка, отложив кисть в сторону, вприпрыжку подбегает к Роберту и тщательно приглаживает ладонью его стоящие дыбом волосы.

Всё её лицо, шея и бесформенный комбинезон испачканы следами краски, а густые волосы связаны в небрежный пучок.

– Упс! – Она виновато поджимает губы, замечая, что своей рукой измазала несколько прядей отца краской, а затем, явно довольная своей оплошностью, вновь разражается раскатистым смехом.

– Что ты опять заливаешься как умалишённая? – продолжает негодовать Роберт, но я отчётливо вижу, что в выражении его лица нет и капли присущей ему суровости.

– Обещаю, теперь твой портрет однозначно получится идеальным. Это именно то, чего не хватало, – сгибаясь пополам от неудержимого гогота, девчонка еле выдавливает из себя слова.

– Что ты несёшь, Милла? – отец всё ещё пытается хмурить брови, но от её заразительного смеха его обычно бесстрастное лицо озаряется улыбкой.

– Добрый день, Роберт, я не помешаю? – наконец я нарушаю их беззаботную идиллию, неслабо изумлённый происходящим.

– Ой! – поперхнувшись смехом, озорная девочка застывает, меряя меня настороженным взглядом.

На вид ей не больше шестнадцати, но не могу не отметить, что её природной женственной красоте уже сейчас могут позавидовать многие девушки: в юной метиске с пухлыми губами, длинными ресницами и смуглой кожей без сомнения чувствуется примесь южной крови, а миндалевидные глаза цвета переспелой вишни невероятно выделяются на фоне её золотисто-карамельных волос.

– Адам, ты здесь! – Отец быстро возвращает голосу привычную строгость, величественно поднимаясь со скамейки, и лишь ярко-жёлтые пряди в слегка поседевших волосах подтверждают то, что увиденный весёлый эпизод между ними мне вовсе не приснился.

– Фред сообщил, что ты меня ждёшь, но вижу, он ввёл меня в заблуждение. – Прохожу мимо трясущейся девочки к мольберту, оценивая степень её художественного мастерства. – Неплохо. Очень даже неплохо, – честно говорю я, всматриваясь в поразительную схожесть внешности отца даже в незаконченной версии картины. – Меня тоже сможешь нарисовать?

– Нет! – твёрдо отвечает вместо девочки Роберт, лишь сильнее разжигая во мне желание узнать о талантливой художнице больше.

– Почему нет? Думаю, мне уже давно пора обзавестись собственным портретом. – Игнорируя весьма негативную реакцию отца, я приближаюсь к хорошенькой девчонке, от которой явственно исходит мой любимый запах страха.

– Ты меня не слышал, Адам? – Отец встревает между мной и фигуркой художницы точно её личный защитник и с непоколебимостью во взгляде смотрит на меня.

Так… Это становится уже очень интересно.

Я с тем же напором сверлю его непроницаемое лицо, что за последние годы видел лишь через монитор компьютера.

– Не представишь меня своей очаровательной гостье? – интересуюсь спокойным голосом, даже не думая отступать.

Даже не столько из-за того, что прелестная девчонка меня в самом деле заинтересовала, а ради личного наслаждения от созерцания столь явного негодования отца.

Всегда любил вызывать в нём хоть какой-то всплеск эмоций, помимо его вечной высокомерной сдержанности.

– Меня зовут Камилла, – несмотря на ощутимый страх, её голос звучит весьма уверенно.

Отец продолжает загораживать девочку своим телом, даже не думая освобождать мне путь, чтобы позволить с ней познакомиться.

– Всё нормально, Роб, не переживай. Я не буду сдирать с себя одежду и накидываться на него.

Она подходит к нам сбоку, крепко сжимает руку отца, всматриваясь в его лицо с непонятной мне теплотой во взгляде, от которого он мгновенно расслабляется, но в сторону так и не отходит.

– Так ты, значит, Адам. – Она с нескрываемым интересом оценивает меня так, словно я не человек, а инопланетное создание. – Боже! Какой уникальный свет от тебя исходит… Никогда не видела ничего подобного. Когда мне рассказывали о твоей особенности, я не верила, что такое возможно, но сейчас… – Прижимаясь вплотную к Роберту, девчонка аккуратно касается моей ладони, что молниеносно заставляет её учащённо задышать, а гладкую кожу покрыться мурашками. – Охренеть просто! Это невероятно! – восторженно добавляет она.

Мне казалось, в большем замешательстве, в какое ввела меня защита дикарки несколько дней назад, я уже быть не смогу, но я знатно ошибался.

Чем дольше я смотрю на парочку, крепко прижавшуюся друг к другу, и анализирую нетипичное поведение отца и его непринуждённые отношения с девчонкой, которая знает гораздо больше, чем следует знать какой-то посторонней художнице, тем сильнее поражаюсь выводу, что приходит мне на ум.

– Может, объяснишь? – единственное, что получается выдавить из себя.

Роберт, конечно, никогда не выделялся мягкостью характера, чистотой совести и добродетельностью, но, чтобы на старости лет связаться с несовершеннолетним ребёнком, нужно вконец лишиться всех остатков своих нравственных устоев.

– Адам, идём в кабинет! – Отец ловким движением отцепляет от меня руку Камиллы, глаза которой от вожделения уже потемнели на несколько тонов. – А ты, Милла, иди на кухню. Пусть Фред даст тебе выпить что-нибудь освежающее.

– Но я не…

– Я сказал: быстро на кухню! – своим фирменным повелительным тоном повторяет Роберт, от которого девочке мгновенно удаётся сбросить с себя чарующую пелену и поспешить скрыться с наших глаз, боясь вновь оказаться под моим прицелом.

Но я даже не оборачиваюсь, чтобы посмотреть ей вслед. Мне на неё глубоко параллельно. Сейчас всё моё внимание принадлежит Роберту, от которого я жду подробных объяснений: что за хрень здесь вообще происходит?

***

– Я тебя слушаю, – строго произношу я, когда отец закрывает за собой дверь кабинета.

– Присядь, – ровным голосом просит он, вытаскивая из кармана золотой портсигар.

Быстро закуривая сигарету, я продолжаю стоять на месте, терпеливо наблюдая, как он обрезает запечатанный кончик сигары, поджигает её и, наполняя рот дымом, не спеша смакует его вкус.

– Я ждал тебя ещё несколько недель назад, – наконец начинает он, оглядывая меня безразличным взглядом.

– Я был занят решением гораздо более важных дел, не терпящих отсрочки, – невозмутимо отвечаю, на сей раз желая начать наш разговор вовсе не с работы.

– Просто скажи, что не хотел меня видеть, – Роберт расслабленно откидывается на спинку кресла.

– Не стану скрывать – ярого желания не было, но думаю, обойдёмся в эту редкую встречу без обсуждений наших отношений, а сразу перейдём к делу. Что это за малолетняя художница, которой дозволено коверкать твоё имя, пачкать краской голову, а затем столь трепетно прижиматься к тебе?

Отец подносит руку к волосам, нащупывая пальцами засохший кусок краски, и задорно усмехается, что вновь заставляет меня знатно оторопеть.

Возможно, вам до конца не понятна моя реакция на столь обычное проявление человеческой эмоции, но за всю свою жизнь я могу на пальцах одной руки сосчитать моменты искренней улыбки отца, два из которых мне повезло наблюдать сегодня.

– Ты уверен, что именно ради этого дела явился сюда? – Игнорируя мой вопрос, он подходит к зеркалу, тщательно стирая произведение искусства со своих волос.

– Совсем нет, но ты меня заинтриговал. Я понимаю, всем нам хочется свежего мяса, но ты не мог хотя бы найти себе совершеннолетнюю охотницу за богатством?

Иронично поглядываю в отражение зеркала и замечаю, как его лицо теряет всю живость, превращаясь в подобие каменной маски. Лишь только чёрный взгляд, пронзающий меня насквозь, выдаёт его негодование.

Что-то в моих словах ему крайне не понравилось, но только что?

– Когда дело касается женщин, ты всегда думаешь не тем местом, Адам, – но его низкий голос не выдаёт и толики внутреннего гнева.

– Мне с женщинами вообще думать не приходится, но только при чём тут это? Лучше ответь, каким местом думаешь ты в данной ситуации?

– Неужели тебя ещё способно что-то смутить?

Его идиотская манера отвечать вопросом на вопрос заставляет меня глухо раздражаться.

Снимаю с себя пиджак и ослабляю галстук, наполняя бокал порцией шотландского виски. Не в моих правилах пить посредине дня, но последняя неделя была чересчур напряжённой. Как в делах в компании, так и в моём физическом, крайне неудовлетворённом состоянии.

Обжигая горло алкоголем, беру все эмоции под контроль, ведь как никто другой знаю, что, даже пребывая в пылу злости, перед ним не стоит устраивать возмутительных громких сцен. Вместо ответов этим от него добьёшься лишь ещё большей отчуждённости.

– Мне всё равно, кого ты трахаешь, Роберт, но журналисты немало смутятся твоим выбором малолетней пассии и непременно обрушат на тебя шквал осуждений и судебных исков. Не боишься, что тебя посадят за совращение несовершеннолетней?

– Не стоит переживать о том, что тебя не касается, Адам. – Отец неспешно проходит мимо меня.

– Это ещё как меня касается. Пусть ты оставил дела в компании, но подобный скандал с твоим именем может сказаться не лучшим образом на «Heart Corp», а этого я допустить не могу. У нас и так сейчас проблем хватает.

– Насколько всё серьёзно? – он вмиг сменяет тон на деловой, вглядываясь в окно с видом на сад, куда уже успела вернуться Камилла.

– Весьма. Во время пожара на фабрике сгорело всё оборудование и большая часть изобретений. Нам пришлось разорвать договора со многими заказчиками. Компания понесла немалые убытки, но радует хотя бы то, что никто из работников не погиб, а тем, кто получил серьёзные ранения, мы обеспечили должное лечение и выплатили компенсацию за ущерб.

– Причина пожара?

– В этом и есть главная проблема – это был предумышленный поджог.

– Кто? – спрашивает Роберт, не отрываясь от разглядывания своей юной художницы.

– Пока неизвестно, но определённо кто-то из своих. Посторонние на производство попасть никак не могли. По камерам, к сожалению, не видно точное место взрыва, а это лишь подтверждает, что виновник прекрасно знаком с внутренним видеонаблюдением. Полиция уже передала дело моим людям – они опрашивают каждого работника. Они мастера своего дела, так что скоро мы узнаем, кто из наших конкурентов решил таким образом нам навредить.

– Хорошо, – коротко отвечает крайне спокойным голосом.

– И это всё? – я неслабо удивляюсь его скудной реакции от услышанных новостей.

– Я узнал всё, что меня интересовало.

– И с каких пор ты так мало заинтересован в «Heart Corp»? – Подхожу к нему почти вплотную. – С тобой вообще всё нормально?

Я в самом деле порядком озадачен его откровенно скучающим выражением лица во время разговора о взрыве на предприятии, успех которого для него всегда стоял выше моральных ценностей и обычных человеческих отношений. Затем ещё странная загадочность в его поведении, неадекватный выбор молоденькой любовницы и этот странный блеск, что с каждой секундой я всё отчётливее замечаю в темноте его глаз. Именно он меня больше всего вводит в замешательство.

– И вновь, Адам, за кого тебе и стоит переживать, так только за себя. – Он детально сканирует меня, как под рентгеном. – Слава богу, на мужчин твоя энергия не действует, но даже я ощущаю, как от тебя сейчас искрит. С тобой-то всё в порядке? – спрашивает таким тоном, будто его в самом деле волнует моё самочувствие.

А оно, мать твою, хреновее некуда!

После того, как безумная дикарка умудрилась вырваться из моего плена, сколько бы я ни удовлетворял себя в компании рыжеволосой шлюхи «Атриума» в ту ночь, я так и не смог утолить голод, вызванный её отражающей защитой.

Мой неизвестно откуда появившийся хищный зверь остался крайне недоволен, когда его сначала здорово раздразнили, помотав перед носом сочным куском мяса, а затем подсунули соевый текстурат быстрого приготовления, который никак не мог принести ему чувство насыщения.

Пусть самый адский пик этой ломки мне и удалось унять, но ощущение полного удовлетворения так и не появилось. После встречи с ней постоянное возбуждение вынуждает меня быть крайне рассеянным, и это непривычное для меня состояние чертовски раздражает, всячески мешая полностью сосредоточиться на насущных проблемах в работе.

– Давай не будет тратить время и делать вид, что тебя в самом деле это беспокоит, – сквозь зубы цежу я, бросая беглый взгляд на часы. – Лучше ответь мне, какого хрена ты поставил на своё место конкретного идиота, который создал своими действиями немало дерьма?

– Да… Время – наше всё, – на сей раз полностью пропуская мой вопрос мимо ушей, задумчиво произносит Роберт, продолжая следить за своей любовницей-подростком как загипнотизированный.

Вконец обескураженный, я неспешно встаю за спиной отца, присоединяясь к его наблюдению за Камиллой, которая, сняв с себя испачканный комбинезон и усевшись на траву в купальнике, вслух читает книгу.

Вот же дьявол… а она в самом деле бесподобно красива. В какой-то степени даже понимаю безрассудное увлечение Роберта. Такая юная, свежая и уже невероятно аппетитная с лёгкостью покорит любого. Но почему-то она выбрала именно богатого мужика, что годится ей даже не в отцы, а в деды.

Камилла – лишь ещё один наглядный пример тому, что внешние невинные данные никак не отражают хищной расчётливости обыкновенной потаскухи, побуждающей столь милую на первый взгляд девочку раздвигать ноги ради собственной выгоды.

Да… Всё всегда вращается вокруг денег. Я это уяснил ещё с самого детства.

И запомните, что я вам скажу: любого человека можно купить, а женщины так вообще все поголовно продажные шлюхи. Вы можете согласиться с моим утверждением, либо оскорбительно возмутиться, но я делаю этот вывод с такой чрезмерной уверенностью, основываясь исключительно на своём многолетнем опыте контрактных отношений.

Купить можно каждую, а не только тех искательниц красивой, богатой жизни или вконец отчаявшихся особей с безмерно тяжёлой судьбой, у которых есть тысяча и одно веское оправдание, почему жизнь вынуждает их торговать своим телом.

Купить можно и тех, кто на протяжении всей своей жизни не перестают зарекаться, что никогда и ни за что не станут продавать себя за деньги. И самое смешное, что подобные моралистки сами искренне верят в свои твёрдые убеждения, которые я каждый раз с поразительной лёгкостью опровергаю, предлагая им ту сумму, что в мгновение ока рушит все их высоконравственные устои.

У всех есть своя цена. Просто у каждой она разительно отличается.

Некоторые женщины – дорогие, как гениальное произведение искусства или редкий драгоценный кристалл, что будет не только радовать глаз своей ювелирной огранкой и блеском, но и возводить на заоблачный пик наслаждения. Кто-то стоит дешевле, как простой, комфортный автомобиль, что не принесёт того всплеска эмоций, как первая группа, но тем не менее без проблем выполнит свою основную функцию – доведёт до оргазма, сняв тем самым физическое напряжение. Далее следуют представительницы из серии «цена – качество», к которой я отношу профессиональных проституток. С ними обычно проще и понятнее всего: платишь сугубо в соответствии с уровнем их рабочих навыков. И напоследок для меня существует группа, что я прозвал благотворительной акцией. С этой категорией женщин всё происходит совершенно бесплатно, и в моём случае – чрезвычайно редко. Настолько, что сейчас я даже не вспомню, когда в последний раз трахался с обычной случайной незнакомкой без контрактов и оплаты предоставленных услуг.

Тони был прав: бизнес у меня везде и повсюду, и я не собираюсь это менять. Мне лишь до жути интересно узнать, в какую из вышеупомянутых групп попадёт моя дикарка, или, как она не уставала мне повторять, «стриптизёрша, что не спит с клиентами».

Её слова позже подтвердили оба брата Мэрроу. Эти два идиота в ту ночь просто-напросто решили проверить – будет ли мне под силу раскусить крепкий орешек «Атриума», вытурив из её головы все моральные принципы. Но я-то знаю, что если это не удастся сделать моему «притяжению», то иная сумма денег быстро изменит её позицию.

– Так что насчёт Паркера? – напоминаю отцу свой вопрос о его никудышном заместителе, пока с трудом отрываю взгляд от стройных ножек Камиллы, ощущая, как к вечно возбуждённому члену ещё сильнее приливает кровь.

– Он был моей правой рукой на протяжении последних трёх лет, поэтому я полностью доверял ему. Твои люди уже успели побеседовать с ним?

– Успели, но пока безрезультатно: молчит как рыба.

– Значит, вероятнее всего, он причастен к случившемуся. Паркер всегда отличался излишней болтливостью, лишь в делах работы этот изъян неким образом превращался в способность дипломатично вести дела с клиентами.

– Ты хоть оцениваешь тот ущерб, что он нам нанёс, помимо произошедшего взрыва?

– Оцениваю, но для этого у меня и есть ты. Я уверен, что нет проблем, которые бы были тебе не под силу.

Я мог бы счесть это за комплимент, ни произнёс бы он всё столь бесцветным голосом.

Не дав мне ничего ответить, отец резко меняет тему:

– Я надеюсь увидеть тебя на моём приёме, Адам.

– О-о, так я всё-таки приглашён? – мой тон полон притворного восторга.

– Тебе не нужно приглашение. Приём будет проходить здесь, у нас дома. Я собирался сообщить тебе об этом сразу по твоему приезду, но ты сам решил повременить с нашей встречей.

– Почему ты мне не рассказал про планы об основании фонда? Что это за показной знак милосердия? – буравлю его взглядом, полным подозрений.

– С чего ты решил, что показной?

Его слова вызывают во мне ядовитую усмешку.

– Я тебя умоляю, Роберт, ты за всю жизнь и пальцем не пошевелил ради кого-то без личной на то выгоды. Поэтому колись, в чём дело?

– Ты можешь не верить, но на создание фонда меня побудили исключительно добрые намерения помочь детям, – сообщает он так, будто всегда только и делал, что всячески помогал окружающим.

Вновь подхожу к нему почти вплотную, внимательно всматриваясь в до боли знакомые резкие черты его лица, в который раз за сегодня отмечая, что некий блеск в его глазах неизбежно вводит меня в ступор.

– Эта девчонка как-то связана с твоей запоздалой сердечной добротой к сиротам? – выдаю резонное предположение, глядя, как он следит за каждым движением Камиллы. – Только не говори, что ты на старости лет влюбился в какую-то малолетку, что заставила открыть себя с более светлой стороны, – я больше не в состоянии удержать себя от ехидного смеха. – Уж прости, но я правда не поверю в подобный абсурд о твоём волшебном превращении в бескорыстного благодетеля.

В ответ он только блаженно улыбается.

Опять! В третий раз за сегодня!

Я застываю в изумлении, а мой смех всё больше становится нервным.

– Да я, должно быть, умер! Не могу поверить, что бессердечный Роберт Харт, который всю жизнь повторял мне, что женщины – лишь постельные игрушки, а любовь – это ядовитый сорняк, что необходимо выдирать с корнями уже в самом начале, пока он не успел разрастись, превратив нас в жалкие версии себя, сейчас пялится на смазливого подростка влюблённым взглядом. Это невозможно!

– Ты можешь думать всё, что хочешь, Адам, – чеканит отец, реагируя на мой внезапный приступ веселья свойственным ему хладнокровным выражением лица. – Я люблю Камиллу, как никогда в жизни не любил ни одну из женщин, и потому она будет жить со мной.

Теперь я давлюсь не только смехом, но и виски.

– Что ты сказал? – хриплю, стирая с подбородка капли алкоголя.

– Ты знаешь – я дважды не повторяю, – сдержанно произносит он.

– Нет, ты лучше повтори. Мне кажется, я тебя плохо расслышал. Что за бред ты несёшь?

– Я не ждал от тебя понимания.

– Какое понимание? Да и какая, на хрен, любовь? Ты что, заболел?

– Я в полном порядке, – с заметным недовольством заверяет Роберт.

– Я в этом сомневаюсь! Может, тебя опять околдовали? – не сдерживаюсь от болезненного для него вопроса, отчего его косой, испепеляющий взгляд не оставляет от моего безрадостного смеха даже напоминания. – Ты хоть понимаешь, что, если кто-то узнает, ты будешь по уши в дерьме?! – Мой голос предательски сдавливается от возмущения, но я всё ещё удерживаю себя от желания вспылить по полной программе.

– Это мои проблемы. Я разберусь, – равнодушно сообщает он.

– Я тебе уже сказал, что это не только твои проблемы.

– На этом всё, Адам, – резко обрубает разговор он, выводя меня ещё сильнее. – Уверен, ты и так задержался с визитом, а меня ждёт Камилла, чтобы закончить портрет. – И с этими словами он порывается покинуть кабинет.

– Мы не закончили!

– Я – закончил.

– Не смей уходить, мать твою! – грозно произношу я.

– А ты не смей разговаривать со мной в подобном тоне! Не забывай, кто перед тобой стоит.

Стальная твёрдость его голоса, что в детстве повергала в лютый ужас, сейчас лишь вызывает раздражение.

– Я разговариваю с тобой так, как ты того заслуживаешь! Так, как говорю с теми, кто отказывается меня слушать. – Мои слова заставляют его на миг остановиться у дверей. – Я не твой подчинённый. Я твой сын, Роберт. И имею полное право возразить тебе, если вижу, что ты творишь тотальный беспредел! Ты хоть понимаешь, чем это всё может закончиться? Меня совершенно не волнует, если ты проведёшь остаток своих дней в тюрьме, но я не позволю твоему старческому помутнению рассудка ещё больше испортить и так пошатнувшуюся репутацию «Heart Corp». Одумайся, пока твой абсурдный роман с девчонкой не оказался во всех новостях. Избавься от неё и найди себе постарше. Да, чёрт возьми, я вообще не верю, что мне приходится тебе что-то разъяснять. Ты совсем спятил!

На несколько секунд в кабинете воцаряется зловещее молчание. Я не вижу лицо отца, но подсознательно готовлюсь к его негодованию на мою возмутительную дерзость, что он никогда и никому не позволял в общении с собой, но вместо ядерного взрыва слышу совершенно новый, прежде не слыханный мягкий тембр его голоса.

– Я невероятно рад, что тебя настолько сильно заботит будущее нашей… хотя нет… уже полностью твоей компании, но уверяю, что тебе не о чем переживать. Совсем скоро ты всё поймёшь, – таинственно отвечает он, наконец поворачиваясь ко мне лицом, в выражении которого я не вижу ни капли фальшивого спокойствия, что он обычно напускает на себя, желая скрыть шторм своих истинных эмоций.

– Да что с тобой такое? Я тебя не узнаю. – Окончательно сбитый с толку его несвойственной реакцией, я смотрю на него, ожидая услышать хоть какие-то разумные объяснения его новому, до жути умиротворённому состоянию.

– Поверь мне, Адам, со мной впервые в жизни всё так, как надо. До встречи на приёме, – как и всегда коротко кивнув на прощание, Роберт оставляет меня в полном недоумении и с ещё большим количеством вопросов.

С кем бы я сейчас только что ни общался – это, безусловно, был не мой отец. И пусть наши отношения всегда ограничивались исключительно рамками работы, я не успокоюсь, пока не выясню, что с ним происходит.

Чёрт! Будто мне и так дел не хватало!

Но этому придётся подождать.

Сейчас мне крайне важно справиться со всем беспорядком на работе: вычислить виновника поджога на фабрике и заняться организацией постройки новых заводов, чтобы как можно скорее возобновить работу на производстве и попытаться вернуть себе прежних клиентов, пока они окончательно не перешли к конкурентам.

Дни распланированы буквально по минутам, в голове полный хаос из сотен имён, постоянных встреч, финансовых расчётов, технологических разработок и дальнейших планов действий на ближайшие месяцы, но я всё равно найду время для своей гораздо более приятной и желанной цели. Для той, что не отпускает мой ноющий от желания член даже на расстоянии, создавая этим мне ещё больше неудобств в решении моря проблем.

Эта маленькая ведьма всего за несколько минут нашей близости умудрилась глубоко залезть мне под кожу, отравить кровь своим вкусом и запахом и вызвать физическую зависимость. Сейчас у меня в голове не укладывается: как мне хватило сил отпустить её не трахнув?

Она подсадила меня на эффект моей же будоражащей всё нутро силы, а затем оставила ни с чем. И если до этого я просто хотел отыметь её, чтобы доказать в первую очередь самому себе, что ни одной женщине без исключения не под силу устоять передо мной, то теперь мне необходимо заполучить дикарку как спасительную вакцину от вируса, которым она же меня и заразила.

Я уверен, стоит мне только ворваться в дикарку до конца, как окутывающий всё моё тело электрический шёлк моментально исчезнет, а монстр перестанет метаться туда-сюда по клетке, скалясь от неудовлетворения, а получив своё, мгновенно усмирится и заснёт.

Но пока от одних лишь воспоминаний о её жадных губах, тонких пальцах, хаотично блуждающих по моему торсу, и истекающей плоти в моих руках голова вновь идёт кругом, мозг плавится, как при высокой температуре, тело покрывается испариной, а член превращается в твёрдое железо.

Вынимаю телефон и торопливо набираю нужный номер.

– Отправляйся в офис. Буду через час, – приказываю я и, чтобы не слышать крайне надоевший голос Джессики, сразу сбрасываю вызов.

Мне однозначно пора её менять, но лишь на ту, что беспросветно туманит мне разум и мучает тело, в первый раз в жизни заставляя меня терять над собой контроль и желать её до изнеможения.

И нет, я не сошёл с ума, как отец: любовью тут даже не пахнет.

С дикаркой меня одолевает настоящая, всепоглощающая похоть, усиленная не только отражением моей собственной силы, но и эффектом её отказа отдать мне во владение своё соблазнительное тело.

Но я исправлю это.

Я знаю, у неё не хватит сил долго сопротивляться. Просто не сможет. Я пробью её стены, пропитаю каждый миллилитр крови сумасшедшим желанием, отравлю своим собственным ядом под названием «Адам», и тогда лишь моё имя будет срываться с её сладких уст. Вконец измученная болезненной потребностью ощутить меня всем телом, она будет умолять дать ей то, что так жизненно необходимо.

И мне плевать, что в процессе борьбы с ней я буду подыхать от мучительной ломки. Я не сдамся первым. Я выиграю. Как всегда это делал. Она получит меня, лишь когда сама признается в том, чего желает. Лишь тогда я дам ей гораздо больше, чем она сможет принять.

Я не оставлю ей выбора и привяжу к себе всеми доступными способами: приручу, зачарую и, в конце концов, просто куплю, но она станет моей новой «счастливицей» и будет ей так долго, как я того захочу.

И стоит мне вновь начать медленно терять сознание от мыслей, как дикарка будет прибегать ко мне по каждому зову и выполнять всё, что я потребую, как на экране телефона загорается оповещение о долгожданном отчёте моего спецагента.

«Досье на Николину Джеймс».

Её настоящее имя я выудил ещё в ту ночь от братьев Мэрроу, но сейчас я узнаю о ней всё до конца.

Моя прекрасная дикарка, считай, ты уже попалась. Вся твоя жизнь до настоящего момента находится в моих руках, и совсем скоро окажется и твоё будущее тоже.

Николина

– Николь? Аууу! Нико-о-оль! Николина-а-а!

Ловкими щелчками пальцев Эмилии всё-таки удаётся вырвать меня из собственных мыслей. А точнее, из беспорядочной путаницы, которую я никак не могу прояснить уже на протяжении нескольких дней.

– А?! Что такое?

– Ты где витаешь? – Эми озадаченно приподнимает одну бровь.

– Нигде! Я тут. Ты что-то спрашивала? – Отталкиваясь от спинки дивана в просторном зале бутика, сосредотачиваю всё внимание на подруге.

– Спрашивала! Как тебе это? Не кажется ли оно чересчур откровенным для подобного мероприятия?

Я разглядываю, как тонкая фигурка Эмилии, обтянутая бордовым платьем в пол с открытой спиной, кружит возле зеркала.

От вида красной ткани её наряда перед внутренним взором мгновенно начинают мелькать обрывки воспоминаний или обманчивых видений. Точно не могу понять.

Это не просто расплывчатые кадры, что я вижу на мысленном экране, а скорее виртуальный симулятор, в котором я всецело погружаюсь в эпизод, где моё обоняние и возможность осязать обострены по максимуму. Где этот чёрный взгляд, волнующий аромат его кожи, вкрадчивый голос, каждое его малейшее движение и собственническое прикосновение к телу пронизывают меня насквозь электронными разрядами, сотрясают душу и напрочь вырубают здравый смысл.

Треск рвущейся ткани платья и его рубашки, а вслед за ним шум частого дыхания и мой первый в жизни поцелуй, во время которого жажда упиться им лишь взлетает до небес. Выше ещё неизведанного мной рая, откуда, я боюсь, мне не найти пути обратно.

Боже… Я не верю, что всё это правда. Что всё это делала я.

Я извивалась в руках совершенно незнакомого мне мужчины, тёрлась о его мускулистое, покрытое испариной тело, упиралась в крепость его мужского достоинства, стремясь к максимальному слиянию с ним, чтобы унять этот жар кожи и желание ощущать его внутри себя.

И всё в этом казалось мне одновременно правильным и категорично недопустимым. Опасным и желанным. Чужим и необходимым.

Даже когда его пальцы умело ласкали меня там, куда я никогда никого не подпускала, мне не было страшно: физически я откликалась на его ласку как похотливая кошка, а в мыслях ненавидела его за то, какое сверхъестественное влияние он имеет надо мной, и себя – за то, что так легко поддаюсь его искушению.

Я делаю только то, что ты сама мне позволяешь…

Да, чёрт подери, я позволяла! Бессмысленно отрицать или списывать случившееся на попытку изнасилования. Этого не было. Даже несмотря на мои просьбы отпустить меня, своими действиями я говорила ему об обратном.

До сих пор не могу понять или объяснить самой себе, что именно со мной произошло той ночью, но я в самом деле позволяла ему делать всё, что он хотел.

Мой разум кричал мне не сдаваться, не прекращать сражаться до последнего и отцепить от себя его руки, но тело не слушало. Эгоистично игнорировало все мои попытки добраться до спасительной маски и вновь вернуть себе контроль.

Оно мечтало раствориться в объятиях мужчины, которого я не люблю, боюсь и совершенно не понимаю. Да что уж там! Я даже имени его не знаю, но тем не менее собиралась продать ему себя, позволить насладиться своим телом, использовать за оплаченные им деньги, а затем отбросить в сторону как ненужный хлам.

Я в самом деле была готова наплевать на то, что моё вожделение к нему – всего лишь призрачный мираж, какое-то невероятное недоразумение, минута слабости, последствие стресса или моя отчаянная необходимость в ласке и страсти, которой я была лишена всю жизнь.

Причиной моего безрассудного поведения определённо должен быть одним из этих вариантов. Другого я найти не могу. Ведь никогда прежде я ни к кому не испытывала ничего даже близко схожего с тем физическим влечением, что пробудил во мне этот незнакомец. Никогда и ни к кому, кроме Остина. Сильнее я всегда желала и до сих пор желаю только его.

И лишь его до боли родной и любимый образ спас меня от непоправимой ошибки. Благодаря моей безграничной любви к нему я сумела очнуться от забытья, взять в узды своё тело и остановится в последний момент, когда он чуть было не лишил меня девственности.

Не то, чтобы я рьяно храню и оберегаю свою невинность, как величайшее сокровище, но терять её за деньги с клиентом в приватной комнате клуба – для меня безусловное табу. Каким бы невообразимо манящим и сексуальным этот клиент ни был.

– Нико-о-оль! Ты меня слышишь? Да что с тобой сегодня такое?

На сей раз я оживаю, когда нахмуренное лицо Эми всматривается в меня прямо перед носом.

– Я тут. Всё в порядке. Платье – сногсшибательное! Уверена, ты сразишь всех наповал. – Убираю выпавшую прядь волос за ухо, чувствуя, как заметно повышается температура воздуха вокруг меня.

И так происходит каждый раз, стоит мне прокрутить в голове сцену с необычным мужчиной.

– Нет уж, хватит! Рассказывай, что с тобой происходит? Мы с тобой после боёв так и не виделись, а ты весь день где-то витаешь и совершенно не слушаешь меня. – Приподняв подол платья, Эми присаживается рядом на диван.

– Прости, я не хотела. Со мной всё нормально. Честно, я просто устала, – в стотысячный раз ссылаюсь на одну и ту же причину, чтобы оправдать свою рассеянность.

– Ну да, конечно, – она скептически фыркает. – А по лицу не скажешь: глаза блестят, а на щеках впервые за долгое время проступает здоровый румянец. Ты точно не хочешь мне ничего рассказать? – Эми подозрительно прищуривает свои огромные глаза, вынуждая покраснеть меня ещё сильнее.

– Мне нечего тебе рассказывать, – не выдерживая её пристального взора, я приподнимаюсь и подхожу к одному из стендов. Делаю вид, что с интересом разглядываю вешалки с одеждой, продолжая ощущать на себе пытливый взгляд подруги. – Ну, что-о-о?

– Ох, Николина, ты можешь обманывать кого угодно, но только не меня. – С хитрым лицом Эмилия вновь подходит к зеркалу во всю стену и наблюдает за мной в отражении. – Давай, выкладывай уже.

– Ты о чём? – горло предательски пересыхает от волнения.

– У вас с ним что-то было.

Она даже не спрашивает, а вполне уверенно утверждает, заставляя меня ошеломлённо уставиться на неё.

Какого чёрта?! Что ей известно? И другой вопрос – откуда? Я с полной уверенностью могу заявить, что Эми никогда бы не переступила порог столь развратного заведения, как «Атриум», но её испытывающий взгляд с каждой секундой заставляет всё больше сомневаться в своих мыслях.

– Эми, я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Вы с ним переспали, – она выстреливает в лоб. – Ну давай же, расскажи мне, как это было? Мне же интересно.

– Что?! С кем? – Сердце от испуга скачет в груди.

– Как с кем? С Остином!

– Чего??? – А теперь оно пропускает несколько ударов.

Что она несёт?

– Николь, да хватит уже умалчивать. Мы с тобой подруги или кто? Я же вижу, что ты сама не своя – окрылённая какая-то. Зависаешь постоянно, мысленно улетаешь на другую планету с загадочным лицом. Признайся мне – дело в Остине? Вы наконец-то вместе?

Вытаращив глаза, я потрясённо смотрю на ожидающую ответа подругу.

– Ну же, расскажи мне! Я так хочу порадоваться за вас, – искренне произносит, приближаясь ко мне ближе. – Это же так здорово! Ты хоть понимаешь, что теперь мы наконец можем обсуждать между собой парней и ходить на двойные свидания… А ещё…

– Стоп, стоп, стоп! Остановись! – Выставляю руки вперёд, жестом прося её прекратить нести весь этот непонятный бред. – Эми… Я не знаю, что ты там себе напридумывала, но у нас с Остином ничего не было и никогда не будет.

Никакой грусти в голосе, Николина, ни капли грусти. Ты же убедила себя, что с тебя достаточно бессмысленных страданий. Не так ли?

– Ты можешь сказать мне правду, – продолжает давить она, бережно сжимая мои ладони.

– Да это и есть правда, Эми. Ты думаешь, я бы не рассказала тебе первой о своём счастье? Но мы с Остином друзья. Брат с сестрой. В общем, тебе ли не знать, какие между нами отношения? – И всё-таки горько вздыхаю.

– Но я подумала, что… – Она разочарованно замолкает на несколько секунд.

– Что ты подумала?

– Я была уверена, что это из-за тебя они с Ларой расстались.

– Что? Они расстались?! – изумляюсь я. Неужели я всё верно расслышала?

– Да! Скажи ещё, что не была в курсе.

– Я ничего не знала. Мы не общались с Остином в последние недели. Не было возможности, – честно отвечаю я, даже не скрывая глупую радость в голосе.

Наверное, мне стоит чувствовать себя виноватой, ведь именно я стала причиной истерики Лары тем утром, но вместо этого внутри себя я ощущаю, как эта новость пробегает по струнам моей души, разливаясь мелодичным теплом по всему телу.

– Ох, Николь, вы с ним точно из одного теста сделаны. Оба живёте одной лишь работой. Марк его никуда вытащить не может, лишь изредка встречает в университете, да и у нас с тобой – та же история. Я уверена, если бы не занятия в детдоме, я бы уже забыла, как ты выглядишь. – Эми обиженно надувает свои губки.

– Не говори так, я бы очень хотела видеться с тобой чаще, просто времени совсем не хватает. – Я обнимаю подругу со спины, глядя в зеркало на наше отражение. – Я не представляю, как ты умудряешься всё успевать и при этом бурлить энергией. У тебя же тоже дел по горло: учёба, дополнительные занятия, помощь в церкви, семья, друзья, дети в интернате, а теперь ещё и Марк, – на последнем слове я не сдерживаю себя от желания поморщиться, на что Эмилия лишь смешно передразнивает мою брезгливую гримасу, тут же заставляя улыбнуться.

Люблю Эми всей душой, ведь она моя единственная подруга и исключительный в моей жизни человек, с которым мне не нужно ничего скрывать и кем-то притворяться. С ней я могу быть собой, ведь точно знаю, что она всегда поймёт, поддержит и не осудит, даже если будет в корне со мной не согласна.

Только о незнакомце я ей рассказывать не собираюсь, лишь потому, что сама хочу забыть о нём как о страшном сне.

– Секрет в том, чтобы делать только то, что приносит тебе истинное удовольствие. Так и энергия переполнять будет, и время на всё получится найти. – Её счастливое лицо лучится светом, что автоматически перепрыгивает на меня.

– У тебя всегда всё так легко и просто.

– Потому что так оно и есть, Николь. Мы сами выбираем, каким будет каждый наш день. Если жить в первую очередь на радость себе и делать только то, что тебе нравится, всё непременно будет удаваться, а сопутствующие проблемы и трудности рано или поздно обязательно решатся. Как говорится, когда ты пребываешь в полной гармонии с собой, всё в этом мире подтягивается до того же уровня, чтобы соответствовать.

Наверное, впервые за сегодняшнюю встречу я всецело вслушиваюсь в слова Эмилии, что уже долгие годы я никак не могу научиться применять на себе.

Живу в доме, где нет материнской нежности и семейного тепла; работаю в месте, где всё вызывает отвращение; люблю того, кого не следует любить; безрассудно кидаюсь в объятия первому встречному; имею в арсенале огромное количество лживых масок, что скрывают меня настоящую от удручающих обстоятельств, и ко всему прочему сейчас на фоне подруги, стоящей рядом со мной в столь потрясающе роскошном наряде, я выгляжу как бродячая собака, что вызывает лишь желание проявить к ней жалость и сострадание.

– Ты хочешь свободы…

Я встряхиваю головой, пытаясь заглушить вновь просочившиеся наружу отголоски его слов.

Да, хочу! Я хочу освободиться от воспоминаний о тебе. Ничего не было. Не было!

Выплываю в реальность, где Эмилия в очередной раз настороженно смотрит на меня и ждёт ответа.

– Мне до твоей внутренней и внешней гармонии, как до звёзд и обратно, Эми, – наконец выдавливаю из себя.

– Девушка, можете аккуратней? Вы топчетесь по шлейфу платья, – оглядывая меня пренебрежительным взглядом, делает замечание продавец магазина, что лишь наглядно подтверждает мои слова.

Внутри меня уже давно царит вопиющий беспорядок, что от явного переизбытка день за днём вырывается наружу, задевая собой всё, что находится в опасной близости от меня.

Безукоризненно одетые консультанты с первой же минуты, как встретили нас на пороге модного бутика, поглядывают на меня с опаской, ожидая, что я что-нибудь испачкаю или, ещё хуже, украду.

– Всё нормально, Летти, я беру его, но принеси мне ещё те два, что стоят у вас на витрине, – бодро командует Эми, когда я неуклюже переступаю через ткань её платья, чуть было не снеся локтем рядом стоящий манекен.

Ловлю на себе испепеляющий взгляд продавщицы, которая больше даже не пытается скрыть своего желания выпроводить меня из магазина как можно скорее. Я сама не прочь бы свалить отсюда подобру-поздорову, пока не сверну что-нибудь стоимостью в несколько тысяч.

В свою очередь Эми уже давно является постоянным клиентом подобных брендовых салонов, поэтому чувствует себя здесь как рыба в воде.

– Зачем тебе столько платьев всего для одного вечера? – искренне не понимаю я, меряя взглядом отложенную Эмилией кучу нарядов.

– Я хочу, чтобы мне было из чего выбрать, если Марк пригласит меня на приём.

– В смысле, если пригласит? Он что, этого ещё не сделал? – недоумеваю я.

– Ещё нет, – невозмутимо отвечает она, продолжая вертеться у зеркала.

– Может, я опять куда-то улетела в этот момент, но разве ты не говорила, что приём пройдёт уже завтра?

– Да, завтра, – следует её короткий ответ, что вводит меня в ещё большее замешательство.

– Я не поняла, мы что, потратили несколько часов для того, чтобы найти наряд для мероприятия, на который ты даже не пойдёшь?

– Почему это не пойду? Я уверена, он пригласит меня сегодня. – Эми оборачивается ко мне с непоколебимой надеждой во взгляде.

– Эмилия-я-я… – тяну я, прикрывая лицо руками.

– Что? Он пригласит! Обязательно пригласит.

– Ты сейчас шутишь?

– Нет, не шучу. Марк просто сам ещё не уверен, пойдёт ли туда. Ему не нравятся все эти светские сборища, но его отец уверяет, что как будущий глава компании он обязан там присутствовать.

Меня поражает и одновременно злит её наивность.

– Эми, ей-богу, у меня просто нет слов, – лукавлю я.

У меня язык зудит от желания высказать ей многое, да только какой в этом смысл, если она в очередной раз не поверит ни одному моему слову.

– Прекрати, Николь, не смотри на меня как на последнюю дуру, – положив руки на бока, сурово произносит она.

– Тебе честно сказать? – угрюмо смотрю на неё исподлобья.

– Не надо! Я и так знаю, что ты скажешь. Ты постоянно даёшь мне понять, что не веришь в нас с Марком, но я счастлива с ним, Николь. Правда счастлива! Он потрясающий – весёлый, красивый, интересный, умный, а как целуется…

– Да как ты не поймёшь, что он не такой?! – горячо перебиваю её восхваления Эндрюза. – Он просто хочет казаться таким, чтобы забраться тебе в трусы. И как только он это сделает, ты его больше не увидишь!

– Нет! Этого не будет!

– Ещё как будет! Мне не раз уже доводилось наблюдать за его приёмчиками по обольщению.

– Нет! Со мной он так не поступит. У нас всё серьёзно! – бурно протестует она.

– Боже! Эми! Это просто невыносимо! Почему ты мне не веришь? Между вами уже что-то было? – выражаю своё предположение, глядя на её уверенность в серьёзности намерений своего возлюбленного.

– Нет, конечно, ты что? – возмущается она, заливаясь пунцовой краской.

Эмилия воспитывалась в верующей семье с чересчур старомодными моральными ценностями, в которых секс приветствуется исключительно после свадьбы.

– Тогда почему не веришь мне?

– Потому что ты говоришь глупости!

– Думаешь, я бы стала без веской на то причины наговаривать на человека?

– Не знаю. Может, он тебе самой нравится?! – в сердцах выпаливает она, отчего я разражаюсь громким смехом, от которого на меня вновь осуждающе косятся продавцы.

Даже если каким-то чудесным образом мои чувства к Остину наконец-то исчезнут и в мире вымрут все остальные представители мужского рода, я всё равно никогда не посмотрю в сторону Эндрюза. И с той же уверенностью могу сказать и о его отношении ко мне.

У нас с ним взаимная и искренняя нелюбовь друг к другу.

– Ты что, сейчас на полном серьёзе у меня это спрашиваешь? – от того, каким недобрым взглядом Эмилия смотрит на меня, мой смех стремительно сходит на него.

Ещё несколько долгих секунд она, сведя брови к переносице, с подозрением разглядывает меня, а затем шумно выдыхает.

– Нет, прости, Ники. Прости. Не знаю, что на меня нашло. Конечно, я так не думаю, – она виновато потупляет глаза в пол. – Не знаю, зачем вообще это ляпнула. Я не хочу этого показывать, но я волнуюсь. – Она обхватывает себя руками, делаясь более отчаявшейся.

– Эми…

Её тонкие пальцы начинают мелко подрагивать.

– Да, я очень переживаю, ведь мне так хочется пойти вместе с Марком на этот важный приём, где мне удастся познакомиться с его родителями. Я искренне верю, что между нами нечто больше, чем банальная интрижка. Мы с ним каждый день проводим вместе, да и в университете все девушки, что не перестают пускать на него слюни, знают, что у нас отношения. Представляешь? Он сам находит меня между лекциями, чтобы увидеть и немного пообщаться. Да и вообще, Марк такой романтичный: устраивает интересные свидания, постоянно дарит цветы и присылает милые сообщения…

Вот тут я неслабо торопею. Хотя нет… Даже не так. Я в полнейшем шоке!

Отношения? Романтика? Цветы? Милые сообщения? Это что-то новенькое. Мы точно говорим об одном и том же Марке Эндрюзе?

– Ты просто не знаешь, что я испытываю рядом с ним. Это невероятно. Мне нравится в нём всё: как он двигается, как заразительно смеётся и не перестаёт смешить меня, как может говорить без умолку, рассказывая истории, что с ним когда-либо приключались. Представь себе, в его жизни было столько всего, сколько у многих людей не происходит за долгие годы. И я могу вечно слушать его мягкий голос с лёгкой хрипотцой, детально рассматривая черты его лица. Понимаешь? Он самое невероятное, что произошло со мной за последние годы! Да нет! За всю мою скучную, размеренную жизнь. Он как глоток воздуха, от которого бешено кружится голова и хочется визжать от счастья! И я хочу и буду верить, что у нас с ним всё не просто так.

Тяжело вздыхая, я подхожу к ней.

– Ох, Эми, нехило же тебя прибило. – Сочувственно улыбаясь, обнимаю её. – И что мне с тобой делать? Похоже, тебе удалось переплюнуть даже мою несчастную любовь к Остину, втрескавшись по уши в самого неподходящего человека из всех, что только можно представить.

– Он не неподходящий, а самый лучший, – склоняя голову на моё плечо, мямлит Эмилия.

– Ох, если бы…

– Николь, прекрати… – жалобно просит она.

– Ладно-ладно, больше и слова не скажу. Главное, чтобы ты считала его достойным себя. Если он делает тебя такой счастливой, как ты описываешь, мне остаётся лишь надеяться, что я жестоко ошибаюсь на его счёт.

Подруга протяжно вздыхает и, отрывая голову от плеча, смотрит на меня сверкающим, немного грустным взглядом.

– Не расстраивайся раньше времени и не слушай меня. Может, я не права, и он ещё пригласит тебе сегодня. – Утешительно поглаживаю её по спине, пока реалист во мне, закатывая глаза, удручённо качает головой.

Я практически уверена, что Эми совсем скоро ожидает первое разочарование, но в глубине души понимаю, что мне не удастся снять с её глаз розовые очки влюблённости.

Никакие слова не убедят в неверности своего выбора того, кто по-настоящему любит. Мне ли не знать? Моя мама любит ничтожество, что день за днём медленно её убивает. А я сама – отдала сердце человеку, кому оно вовсе не нужно.

– Простите, что заставили вас ждать, мисс Харрисон, не могли найти ваш размер, – предельно вежливо отвлекает нас консультант, указывая на новые платья.

– Спасибо, можете идти, – отогнав печаль из карего взгляда и гордо расправив плечи, Эми выхватывает из рук девушки две вешалки.

Я отхожу от неё в сторону, плюхаясь обратно на диван, что уже который час является для меня близким другом, но Эмилия не торопится идти переодеваться, а лишь оценивающе смотрит на меня.

– Я так и думала! – торжественно заявляет она.

– О чём ты там опять думала? – устало вздыхаю, готовясь провести ещё один час в ожидании того, пока подруга определится с выбором сотого по счёту платья.

– Иди примерь это. Я уверена – оно будет идеально смотреться на тебе. – Эми вручает мне длинное платье нежно-голубого цвета.

– Ты издеваешься? – попеременно перевожу крайне удивлённый взор то на неё, то на эксклюзивную вещь.

– Нисколько. Примерь!

– Ты хоть представляешь меня в этом? – смеясь, отталкиваю элегантный наряд от себя.

– Не представляю, но очень хочу посмотреть! Я же, кроме спортивной одежды и танцевального трико, на тебе ничего не видела, – не сдаётся Эми, насильно всовывая вешалку мне в руки.

– Решила посмеяться надо мной?

– Почему сразу посмеяться? Мне просто любопытно. Отвлеки меня от ненужных мыслей.

– Да я даже никогда не трогала платье за столь баснословные деньги, куда уж надеть на себя? – отнекиваюсь я, боясь даже взглянуть на цены этого магазина.

– Вот сейчас и потрогаешь, и наденешь. За простую примерку деньги всё равно никто не берёт. Или ты хочешь вновь тупо сидеть и изнывать от скуки, пока я переодеваюсь? – подначивает Эми, прямо-таки отрывая меня от дивана.

– Ладно-ладно! Для поднятия твоего настроения я примерю, но и ты давай шевелись. Я хочу ещё успеть прогуляться, пока солнце опять не скрылось за тучами. – Сдаваясь, захожу в просторную светлую кабинку и неохотно переодеваюсь, тихо бурча под нос своё мнение об этой бессмысленной и весьма нелепой примерке.

Но стоит только надеть платье и взглянуть в своё отражение, как я замираю вслед за своим дыханием.

Приталенное, струящееся, из кружева и фатина платье каким-то образом в одно мгновение превращает меня из неотёсанной пацанки в само изящество и утончённость. Лиф со спущенными прозрачными бретелями прикрывает мою спину и декольте ажурными узорами, соблазнительно выделяя линию плеч. Нежно-небесная ткань плотно облегает изгибы талии и подчёркивает округлости бёдер, а затем лёгкой, воздушной юбкой падает прямо до пола, где голубой цвет переходит в практически белый, напоминая пену морских волн. Несмотря на длину платья, мои ноги остаются открытыми благодаря разрезу до середины бедра, придавая невинному образу некоей пикантности, а еле заметное серебряное мерцание юбки – долю волшебства.

– Ты там умерла? – из зала доносится голос Эмилии.

– Можно и так сказать, – блею я, не в состоянии оторвать от себя глаз.

– Давай выходи, хочу уже, наконец, посмеяться, – иронично кричит подруга, и я неуверенно направляюсь к ней.

– Посмотри, мне кажется, в этом длина не совсем моя или цвет сливается с к-о-о-ожей… – Она застывает и, не сомкнув рта, смотрит на меня.

– Ну… как-то так. – Подхожу ближе, кружась вокруг своей оси, отчего невесомая ткань фатиновой юбки игриво развевается в воздухе.

– Николь… Это… – стонет она, заворожённо оценивая меня со всех сторон. – Это нечто… Я даже не знаю, что сказать… Просто… ВАУ!

– Да уж. Сама не ожидала. – Словно под гипнозом, я приближаюсь к гигантскому зеркалу, от которого Эмилия не отлипала последние два часа.

Обескураженная своим внешним видом морской принцессы, я не сразу замечаю, как Эми подходит сзади и освобождает мои волосы из неопрятного хвоста.

– Вот так ещё лучше. – Она расправляет пальцами упавшие на плечи светлые пряди, потрясённо разглядывая моё отражение. – Ты такая красивая, Николь, почему ты это всячески скрываешь?

Её вопрос заставляет меня усмехнуться, одновременно почувствовав смущение.

– Спасибо за комплимент, конечно, но такое платье любого сделает красивым, – констатирую я, наконец вглядываясь в ценник. – О-о-ого! Да чтоб меня!!! Ничего себе! – Цифра с четырьмя нулями на конце не удерживает меня от бурной реакции, которая вновь не остаётся без внимания недовольных продавцов.

– Не говори ерунды, Ники. Дело в тебе, а не в платье, но его несомненно нужно брать, – ни капли не шутя, заявляет Эми.

– Что, прости?

– Платье однозначно нужно брать! Оно будто создано для тебя.

Я нервно посмеиваюсь, оборачиваясь к подруге.

– Эмилия, ты, похоже, немного забылась. Это платье стоит как три мои месячные зарплаты, и то, если я на работе буду из кожи вон лезть, чтобы вытрясти побольше чаевых.

– Но оно прекрасно! – разводя руки в стороны, отчаянно скулит она. – Давай я тебе его куплю!

– Ещё чего?!

– Ну а что? Это будет моим подарком! Я же никогда тебе просто так ничего не дарила, думаю, пришла пора исправить эту оплошность, – на полном серьёзе говорит Эми, адекватно не оценивая допустимый лимит стоимости подарков.

– Ты что, с ума сошла?!

– Вовсе нет.

– Даже не думай! Я не приму столь дорогую вещь, – категорично отказываюсь я.

– Но Николь… это платье…оно…

– Оно мне не нужно, Эми, – понижаю голос так, чтобы нас никто не услышал. – Куда я, по-твоему, пойду в таком платье? Подметать шлейфом грязные улицы Энглвуда или, может, вытанцовывать в «Атриуме» перед мужиками? Боюсь, они не оценят наряда – уж больно много лишней ткани.

Мысленно представляя всю нелепость этой картины, я лишь сильнее убеждаюсь, что подобное платье, как и любая другая элегантная одежда, не для меня. В ближайшем будущем мне однозначно суждено носить только невзрачные шмотки, что не станут привлекать ко мне лишнего внимания, либо жалкие обрывки тканей в «Атриуме», где отсутствие одежды как таковой лишь приветствуется и увеличивает мои шансы заработать больше.

Кстати, по поводу денег…

В ту ночь я унеслась из «Атриума» сломя голову, наплевав и на деньги, и на то, что своим побегом от клиента однозначно перечеркнула возможность сохранить себе работу.

И представьте моё удивление, когда я ещё не успеваю добежать до дома, как мой телефон разряжается звоном с именем Эрика на экране, который, будто сговорившись со своим братом-близнецом, решил ошарашить меня несвойственным для себя поведением.

Если причину поразительного терпения Тони я выяснила ещё во время незабываемой встречи с его другом, то объяснить неожиданную благосклонность Эрика ко мне я до сих пор не в состоянии.

Мало того, что он выплатил мне оговорённые с Тони пять тысяч за приват, так ещё был бесконечно признателен за безупречно проделанную работу.

Клянусь, он так и сказал: «Безупречно сработано, Аннабель! Ты была на высоте!»

И подождите… Это ещё не всё!

Главной вишенкой на тортике моего глубокого ступора стало миролюбивое заверение Эрика в том, что впредь он не станет докучать меня уговорами о предоставлении интимных услуг клиентам; позволит спокойно продолжать участвовать в групповых танцах в шоу и работать только в зале; и окажет мне своё личное покровительство в случае любых проблем и происшествий во время смен в клубе.

Что за добрая муха укусила этого алчного мерзавца – для меня непостижимая тайна, которую я вряд ли смогу разгадать, но, немного придя в себя после ситуации с мужчиной и как следует подумав, я поняла, что не могу не воспользоваться столь удачным шансом остаться в «Атриуме», даже несмотря на то, что теперь весь наш «дружный» женский коллектив точит на меня зубы.

Заработанные в ту ночь пять тысяч спасли нас от потери квартиры, но сумма долгов, годами накопленных мамой и Филиппом, до сих пор остаётся солидной, на покрытие которой мне необходимо выдержать ещё как минимум полгода изнурительной работы в клубе.

Остаётся лишь надеяться, что друг Тони больше не явится туда. А даже если и так, то я просто буду стараться не попадаться ему на глаза, так же, как я это делаю с Марком, который пару раз был замечен мной в «Атриуме» в полубессознательном состоянии в компании моих коллег.

– Ты точно уверена? – сочувственно переспрашивает Эми, не отрывая взгляда от платья. – Оно так тебе идёт! Если ты переживаешь из-за денег, то не стоит. В плане финансов родители меня не ущемляют, да и ты же знаешь, что мне для тебя ничего не жалко. – Обойдя меня сзади, подруга опускает подбородок на моё плечо.

– Знаю, Эми, но дело, правда, не только в деньгах. Как бы я ни хотела, но это платье никогда не впишется в мою убогую жизнь. – Склоняю голову к её щеке, пытаясь справится с щемящим чувством, неприятно сдавливающим мне грудь.

– Не говори так, Николь, твоя жизнь не… – Эми собирается что-то возразить, но отвлекается на ритмичный звон, доносящийся из её сумки.

Она отстраняется от меня и, взглянув на экран мобильного телефона, мгновенно расплывается в такой лучезарной улыбке, что даже спрашивать не надо, чтобы понять, кто ей звонит.

Я медленно направляюсь обратно в раздевалку и в последний раз перед тем, как снять с себя нежнейшую ткань платья, аккуратно провожу рукой по переливающейся водной глади юбки, с грустью задумываясь: смогу ли я когда-нибудь позволить себе подобную роскошь или хотя бы просто выбраться из нищеты?

Мечтать не вредно.

К тому времени, как я выхожу из кабинки, сияющая Эмилия уже заканчивает расплачиваться за покупки и пытается собрать многочисленные пакеты.

– Дай что-то мне. – Подхожу к ней, желая облегчить ей задачу.

– Я сам помогу, – неожиданно рядом с нами доносится мужской голос, который я предпочла бы никогда не слышать, и уже в следующий миг стильно одетый брюнет вынимает обновки из рук Эми, следом целуя её в губы. – Привет, детка.

– Марк?! Что ты здесь делаешь?! – Сбитая с толку Эми ещё больше округляет свои крупные глаза. – Ты же только что сказал, что едешь домой.

– Так и есть, но решил сначала забрать тебя, – он игриво подмигивает.

– Серьёзно? – Эмилия расплывается в блаженной улыбке, глядя на своего идола с благоговением.

– Конечно, я так по тебе соскучился, что не хотел ждать до вечера. – Небрежно отодвигая своим телом меня в сторону, он нежно обнимает Эми, утыкаясь носом ей в шею.

– Я тоже по тебе соскучилась, – тихонько мурлыкает Эмилия, словно забывая обо всём окружающем мире.

– Надеюсь, ты уже готова ехать? У меня для тебя подготовлен сюрприз.

– Что за сюрприз?

– Не будь такой любопытной, детка, скоро всё узнаешь, – максимально ласковым голосом воркует Марк, продолжая измываться над её шеей.

Лицо девушки тут же покрывается застенчивым румянцем, а изо рта вот-вот и потекут слюни. Утрирую, конечно, но вы поняли, что за сцену мне приходится наблюдать.

Детка…

Кто-нибудь, несите тазик – меня сейчас стошнит!

Да он каждую так называет, просто потому что не желает перепутать имена. Но глаза Эми завешаны такой плотной пеленой влюблённости, что теперь я даже не удивляюсь, почему она не видит, что за фарс он перед ней устраивает.

– Кхе-кхе… – демонстративно кашлянув, напоминаю о своём присутствии, и далеко не сразу, но Эндрюз наконец поворачивает свою наглую физиономию ко мне.

– Оо, Никс, привет. Я тебя не заметил. – Натягивая на себя фальшивую приветливую улыбку, он как всегда меряет меня презрительным взглядом.

– Ага.

– Сегодня не планируешь накидываться на меня с кулаками? – спрашивает он, открывая перед нами входную дверь бутика.

– Если не будешь давать поводов, – сухо отвечаю, вдыхая тёплый весенний воздух.

– Тебе они и не нужны. Я до сих пор не услышал от тебя извинений, – с ослепительной улыбкой поглядывая на Эми, напоминает Эндрюз.

– И не услышишь. Считай, тот удар был авансом.

– Ты когда-нибудь допрыгаешься со своими высказываниями и неадекватным поведением.

– Ты мне сейчас угрожаешь? – мрачно усмехаюсь, наблюдая, как Эндрюз закидывает пакеты в багажник автомобиля.

– Констатирую, – надевая солнечные очки, также ухмыляется Марк.

В ответ я недовольно фыркаю.

– Вы хоть когда-нибудь можете нормально пообщаться? – вмешивается Эмилия.

– Поверь мне, это самое нормальное общение, на какое способна Никс, – ехидно добавляет парень и, открывая перед Эми дверцу, обращается ко мне: – Тебя до дома подвезти?

Мои брови взлетают вверх от его напускной любезности, предназначающейся исключительно для глаз Эмилии, которая заворожённо смотрит на своего галантного возлюбленного.

– Нет, спасибо, боюсь подцепить какую-нибудь заразу. В твоей машине такие специфические кадры оказывались, каких даже в страшных снах не увидишь. Мне ли не знать, что ты пол-Рокфорда уложил на…

– Николь! – прерывает подруга, глядя на меня с выражением лица «Ты же мне обещала», а Марк заметно напрягает челюсть, с трудом сдерживая себя от ответного грубого высказывания.

– Ладно, прости, молчу, – невинно поднимаю руки.

– Тебя точно не подвезти? – Эмилия недовольно поджимает губы.

– Точно, я лучше прогуляюсь.

– Но скоро дождь начнётся. – Она настороженно разглядывает затяжное серое полотно туч вдалеке.

– Ничего страшного, я не сахарная.

– Это ещё мягко сказано, – еле слышно цедит Марк, явно желая поскорее избавиться от моей компании.

Я целую Эми на прощание и, бросив косой взгляд на Эндрюза, тороплюсь оставить наедине идеальную «влюблённую» парочку.

Всего пара секунд – и за своей спиной я слышу рёв двигателя стремительно удаляющейся машины, а вслед за ним – гулкий раскат грома.

Поднимаю лицо к небу и жмурюсь, наслаждаясь последними минутами ласкающих лучей солнца, что мне чрезвычайно редко удаётся поймать. Люблю тепло, солнечный свет, чистое небо и запах приближающегося лета. Но ещё больше люблю океан, хотя никогда в своей жизни его не видела.

Странно, да?

Но вправду люблю представлять его солёный воздух, шум прибоя, крик прибрежных чаек, разноцветные ракушки и паруса вдали плывущих кораблей. Не сосчитать, сколько раз, сидя на отсыревшем подоконнике, я вглядывалась в хмурую картинку за окном, мечтая оказаться на ослепительно белоснежном пляже, зарыться ногами в песок и наблюдать за ленивыми гладкими волнами, что с тихим шорохом набегают на берег, а затем, вдоволь отогревшись под зноем солнца, с разбегу окунуться в кристально чистую воду, растворяясь в могучей стихии океана.

Это моя маленькая мечта, которую я обещаю обязательно воплотить в реальность. Хотя бы одну. Всего лишь одну мечту из множества заветных, которым, неизвестно, суждено ли хоть когда-нибудь осуществиться?

Подгоняемая ветром, я ускоряю темп, надеясь успеть оказаться дома до того, как грозовая буря разразится потоком дождя. Оглушительный грохот с небес на пару со сверканием молний, с каждой минутой всё ближе подбирающиеся ко мне, заставляют содрогаться, но не пугают так, как назойливое ощущение того, что меня кто-то преследует.

Ещё на полпути до дома я вновь ощутила предостерегающее покалывание в районе сердца, и оно никак не связано с изменением обстановки на улицах, что заметно ухудшается с каждым пройдённым кварталом по мере приближения к Энглвуду.

Украдкой оглядываясь по сторонам на случайных прохожих и весьма слабый поток машин, я невольно ёжусь, замечая в десятке метров медленно следующий за мной чёрный автомобиль.

Мне даже не приходится гадать и задумываться над вопросом, чья личность скрывается за тонированными стёклами. Я и так знаю. До конца не понимаю, как, но я интуитивно ощущаю нечто, что уже чувствовала совсем недавно. Буквально несколько дней назад, когда совершила глупость и, проигнорировав внутренний крик об опасности, вошла в комнату, в которой чуть было не потеряла себя. Но в этот раз я не собираюсь повторять ту же ошибку.

По привычке в целях моральной защиты порываюсь накрыть голову капюшоном, но вспоминаю, что из-за тёплой погоды на мне нет толстовки, поэтому, не теряя больше и секунды, с быстрого шага срываюсь на бег.

Пролетая несколько улиц, устремляюсь в сторону столпотворения на очередном перекрёстке, в котором, затерявшись в потоке людей, скрываюсь в одной из подворотен. Прижимаюсь спиной к кирпичной стене, пытаясь отдышаться после скоростного бега. Сердце отбивает испуганную дробь, ладони холодеют, над головой сгущаются тучи, отчего вокруг всё темнеет, а воздух наполняется запахом грозы.

Простояв так несколько минут, я наконец осторожно выглядываю из-за угла, старательно осматривая улицу в поисках преследующего автомобиля, но кроме кучки местных подростков, пары сидящих на асфальте бомжей и нескольких припаркованных вдоль дороги машин ничего настораживающего больше не вижу. Облегчённо выдыхаю, радуясь, что мне удалось скрыться. Сейчас лишь остаётся как можно быстрее преодолеть последние метры до дома.

Как он опять меня нашёл и какого хрена ему вообще от меня надо? – задаюсь не на шутку тревожащим вопросом и, резко оборачиваясь, подскакиваю на месте. Мой короткий вскрик заглушает мощный удар грома, а рот плотно накрывает крупная рука.

Вот же чёрт! Не может быть!

Меня точно молнией ударяет от запаха его парфюма, а уже знакомая сила притяжения проносит ток по венам, поднимая дыбом все волоски на теле. И эти глаза… опять эти чёрные глаза, что вытягивают всю душу.

– Тебе ещё не надоело бегать от меня, дикарка? – намертво прижимая меня своим телом к стене, он отрезает всякую возможность вырваться.

Боже! Неужели всё повторяется? Он снова слишком близко, а его магнитная энергия властно диктует каждому атому моего тела придвинуться к нему ещё ближе.

А ну быстро забыла об этом, Николь! Ты этого в самом деле не хочешь! В этот раз у него не получится затуманить твой разум! Я так легко больше не дамся.

Я начинаю неудержимо колотить его руками, но он, ни разу не пошатнувшись, ловко разворачивает меня и впечатывает грудью в стену, прочно скрепляя за спиной мои запястья.

– Да тихо ты, не дёргайся, самой же больнее будет, – его горячий шёпот обжигает кожу, шевеля кончики моих ресниц.

В смысле, больнее?

Он что, собирается завершить начатое в «Атриуме» прямо здесь, в подворотне? От этой картины вместо тошнотворного страха тело охватывает мелкая дрожь, а зной, сгущающийся где-то в груди, лавиной спускается к женскому центру.

Боже, пожалуйста, только не это…

После той ночи мне пришлось неоднократно ласкать себя самостоятельно, чтобы избавиться от этого ненастоящего возбуждения, что он на меня наслал. И вот опять!

Это нереально! Нереально! Я этого не чувствую!

Я не могу пошевелиться, но продолжаю невнятно мычать ему в руку, глупо надеясь, что меня кто-то услышит.

– Никогда не встречал столь неугомонной девчонки, – с злостным хрипом произносит он возле моего уха. – Ты можешь наконец успокоиться?

Ещё чего вздумал? Успокоиться, чтобы облегчить ему задачу сделать со мной всё, что ему заблагорассудится? Вот уж нет!

Я крепко сжимаю веки, вновь пытаясь дотянуться до той, кому под силу удержаться от его гипнотической ауры, что отделяет моё безвольное тело от разума. Но, как и в прошлый раз, она совсем не торопится попадаться мне в руки.

– Я сказал – угомонись! – вслед за новым раскатом грома в голове эхом разносятся его слова, вынуждая меня физически замолкнуть, но внутри себя я не прекращаю повторять:

Ну давай же, Николь, дотянись до неё и поверь, что ничего не чувствуешь. Ты же делала это уже тысячи раз. С другими мужчинами. Почему же с этим не получается так же?

– Вот… Другое дело. Умница, дикарка, – хвалит меня точно глупого питомца, который наконец сумел верно выполнить команду своего хозяина, отчего теперь его мягкий голос помимо плотского желания вызывает сильнейшее возмущение, плавно перерастающее в злость.

Обычно я всеми способами пытаюсь погасить её на корню до того, как она обретёт разрушительную форму и ввяжет меня в новую череду проблем, но сейчас эта внезапная алая вспышка впервые в жизни работает на меня положительно, позволяя приглушить чувствительную реакцию тела на близость мужчины.

– Я уберу руку, если ты пообещаешь мне вести себя спокойно. В ответ я даю тебе слово, что ничего тебе не сделаю. Можешь не переживать: соблазнять, целовать или трогать не буду, если сама об этом не попросишь. Я хочу всего лишь поговорить, – он нарочито медленно протягивает каждое слово, будто пытается донести до дикого неразумного зверька, что он не представляет для него никакой опасности.

…Если сама об этом не попросишь…

Ха! В этом и заключается вся опасность.

С трудом верится в его слова, но другого выбора у меня не остаётся. Цепляясь за злость как за спасительную соломинку, я принуждаю себя расслабиться и прекратить сопротивляться, что у меня довольно удачно получается сделать, ощущая, как противоестественное вожделение к нему понемногу спадает.

– Кричать больше не будешь? – спрашивает он, слегка касаясь носом моей щеки, рукой подавляя мой порыв от него отстраниться.

Я покорно киваю.

– Убегать тоже не станешь?

Ещё один еле заметный кивок.

– Резать или ослеплять баллончиком?

Раздражённо закатываю глаза, но всё-таки киваю, чем явно забавляю его. Глухой мужской смех, словно ласкающий ветер, забирается под одежду и пробегает по телу мурашками, затевая в моей голове вселенский хаос.

Он освобождает меня, но страх перед тем, что я могу вновь попасть в плен его обсидиановых глаз, останавливает мне от того, чтобы обернуться.

– Давай же, посмотри на меня, я вовсе не такой страшный, как ты думаешь, – подначивает вкрадчивый голос, а меня невольно знобит от ощущения его пугающего взгляда, словно от дула пистолета, приставленного к моей спине.

Да что со мной? Я же не трусиха! Чего я боюсь? В этот раз я не потеряю контроль. Не потеряю!

Наконец я разворачиваюсь к нему лицом и, оценивая мужчину настороженным взглядом, осознаю, что впервые вижу его при свете дня.

Уж лучше бы он был страшным…

Затаив дыхание, досконально осматриваю его внешность, что поражает своей противоречивой смесью красоты и мрака. На вид ему не больше тридцати. Твёрдо очерченное лицо, прямой нос, мягкий, чувственный рот и густая щетина на подбородке, что только усиливает его дерзкую мужественность. Но это ещё не всё: из него вновь будто струится невидимое сияние, что порождает иллюзию магнита, завораживающего и притягивающего к себе.

– Вот видишь, я вполне себе безобидный. – Он демонстративно приподнимает руки вверх и расплывается в самодовольной улыбке, от которой желание сладким сиропом распространяется по венам.

Этот наглец прекрасно понимает, как воздействует на меня, но совсем не осознаёт, что тем самым подпитывает мою злость, что неким образом помогает мне удерживать в подчинении импульсивные желания тела.

– Что ты хочешь от меня? – даже не ожидала, что мой голос прозвучит настолько твёрдо. В прошлый раз кроме стонов меня мало на что хватало.

Улыбка слегка сползает с его губ, а глаза вновь загораются нехорошим блеском, который он в тот же миг умело скрывает за железной маской невозмутимости.

– Я же сказал, что хочу просто поговорить, – бесстрастно произносит он.

– О чём нам с тобой разговаривать? – недоумённо оглядываю его с головы до ног, про себя отмечая, что наши с ним миры находятся в абсолютно разных галактиках.

От него пахнет богатством даже за версту: породистый, холёный, его высокая, статная фигура одета в классический костюм безупречного покроя, дорогие ботинки, золотые наручные часы и идеально гармонирующие с ними запонки, что выдают его высокий статус. На безымянном пальце нет кольца, но я замечаю это не из-за личного интереса о его семейном положении, а исключительно по отработанной в «Атриуме» привычке придавать значение каждой детали внешности мужчин. Это существенно повышает шанс выбрать более выгодного и щедрого для себя клиента среди целой толпы отдыхающих клуба.

Но сейчас он не клиент, а я – не обворожительная танцовщица.

Сейчас я – это я. Обычная, невзрачная девчонка из неблагоприятного района, у которой нет за душой ни одного лишнего цента.

– Мне кажется, наши первые две встречи прошли в слегка агрессивном ключе, что не позволило нам с тобой нормально познакомиться, – будничным тоном говорит он, вводя меня в ещё большее смятение.

– Разве нам нужно знакомиться? – мой голос сочится недоверием.

– Крайне необходимо. – Ровный ответ.

– Я так не думаю.

– Полностью уверен.

– Почему?

– Потому что я так хочу.

– А мои желания не учитываются?

– Почему же? Очень даже учитываются, тебе лишь стоит научиться их точно излагать, – многозначительно произносит он и едва заметно сжимает челюсть, спуская пронзительный взгляд с моих глаз чуть ниже.

– Что? – пальцами касаюсь своего подбородка. – Почему ты так смотришь? У меня что-то на лице? – Провожу по щеке, чувствуя, как от его пристального взора моя кожа сгорает, как от палящего солнца.

– Мне нравится твоя родинка, – перехватывая мою руку, мягче произносит мужчина. – Очень нравится.

В горле пересыхает, голова дуреет, а его бездонные зрачки вновь затягивают в губительную пучину и, чёрт подери, невероятно возбуждают. Всего на миг мне нестерпимо хочется прижать его ладонь к своей груди, животу и к тому, что изнывает ниже, но я силой воли удерживаю себя, лишь сердито заглядывая во мрак его глаз.

– Ты обещал меня не трогать, – сухо напоминаю.

– Я и не трогаю, – очаровательно улыбнувшись, вместо того чтобы выпустить моё запястье, он крепко сцепляет наши ладони в приветственном рукопожатии. – Буду рад представиться – Адам Харт.

Кожа немеет даже от столь невинного прикосновения. Я сужаю глаза в недоверчивом прищуре, до сих пор не понимая, что вообще он от меня хочет. Стоит ли мне продолжать это бессмысленное общение или уже сейчас вновь попытаться убежать?

Хотя куда бежать? Где скрываться? Он нашёл меня уже дважды, а, значит, сумеет найти и ещё раз.

– У тебя такое лицо, словно ты раздумываешь, стоит ли тебе засовывать голову в пасть льва или нет. – Копируя меня, он хищно прищуривается. – Ты можешь расслабиться. Если бы я хотел тебе навредить, то сделал бы это ещё в «Атриуме».

Я подавляю нервный смешок.

Расслабиться? Как он себе это представляет?

Крепость, защищающая меня от его влияния, столь же шаткая, как карточный домик: одно опрометчивое движение или внезапное дуновение ветра – и всё полетит к чертям.

– Так ты и навредил мне в ту ночь – после тебя красные следы на шее и синяки на бёдрах не проходили несколько дней, – выплёвываю обвинительным тоном.

Конечно, боль не создавала мне совершенно никакого дискомфорта, в отличие от неудобств маскировки его отпечатков на коже во время смен в клубе.

– Ты тоже меня не особо щадила, дикарка, но я не жалуюсь. Твои следы греют мне душу. – Он театрально прикладывает руку к груди. – Да и насколько помню, тогда, в комнате, тебе всё очень даже нравилось.

От напоминания, сказанного его томным голосом, моё лицо и шею вмиг обдаёт огнём.

– Мне так всё нравилось, что я не прекращала просить отпустить меня? – В мыслях упрёк звучал сурово и уверенно, на деле же мой голос предательски сорвался.

– Так разве я не отпустил тебя, когда ты по-настоящему просила?

Он сейчас это сказал или сладко промурлыкал?

Не могу определить, но от резкого накала температуры тела мои следующие возражения встают поперёк горла.

Да и что тут сказать? Какой смысл спорить? Ведь он полностью прав. Телу всё нравилось. Оно его хотело. Хотело, чёрт подери, и я ничего не могла с этим поделать.

– Не нужно бояться, Николина. Я не сделаю тебе ничего плохого. Уверяю, у меня на твой счёт исключительно благие намерения, – произносит он с чувственной хрипотцой и наклоняется чуть ближе, нахально вторгаясь в моё личное пространство.

Сердце делает кульбит и начинает биться с удвоенной скоростью, а я даже не могу определить, стала причиной этому новость о его «благих» намерениях или тот факт, что он назвал меня настоящим именем.

– Так понимаю, со мной ты познакомился уже заранее, – недовольно констатирую я, отодвигаясь от его лица. – Тони выдал моё имя? – высказываю первое предположение, что приходит на ум, хотя прекрасно помню, что в контракте присутствует пункт о сохранении конфиденциальности личной информации стриптизёрш от клиентов.

Но, видимо, у близких друзей начальства есть свои преимущества.

– Эрик, – спокойно отвечает он, устремляя короткий взгляд в почернелое небо и вновь на меня. – Думаю, нам стоит где-то укрыться.

– Я не собираюсь с тобой нигде укрываться! – резко возражаю, и, боясь даже подумать о том, чтобы вновь остаться с ним наедине, возвращаюсь к теме. – Это ты попросил Эрика не увольнять меня, даже несмотря на то, что я убежала?

По тому, как его губы еле заметно сжимаются, могу предположить, что мой вопрос пришёлся ему не по вкусу.

– Вообще-то я требовал сделать обратное, но этот подонок не мог не воспользоваться столь уникальным случаем насолить мне.

– Разве вы с Мэрроу не друзья? – растерянно интересуюсь.

– С Тони, а с его братом у нас ещё с детства ведётся холодная война, которая, по всей видимости, никогда не закончится. Эрик лишь в очередной раз забыл одну маленькую деталь.

– И какую же? – спрашиваю я с подозрением.

– Я всегда добиваюсь желаемого, – отвечает он уверенным голосом, свысока глядя на меня, отчего мне кажется, и так метровая дистанция между нами сокращается ещё сильнее.

– Это ещё как понимать? Ты не успокоишься, пока я не потеряю работу? – встряхиваю головой, избавляясь от навязчивого желания прикоснуться к его губам, всё ещё держа на коротком поводке сидящую внутри меня злостную силу.

– Ты сама уйдёшь из клуба.

– С чего это ты так решил? – Его самоуверенный ответ точно порция масла, брошенная в мой защитный огонь от его притяжения.

– Не знаю, – неопределённо пожимает плечами. – Просто интуиция подсказывает.

– Значит, в твоей интуиции произошёл сбой: я не собираюсь прекращать там работать, – возвращаю голосу воинственный оттенок, что на мужчину действует исключительно как повод для усмешки.

– Даже если я скажу, что у меня для тебя есть гораздо более выгодное предложение? – таинственно произносит он, прокладывая взглядом путь вдоль линии моих скул, по губам и подбородку.

Чёрт бы его побрал!

Ему даже не нужно прикасаться ко мне, чтобы разжигать низменный инстинкт, побуждающий меня бездумно действовать в направлении удовлетворения плотских желаний.

Но не в этот раз. Ни сегодня, ни когда-либо ещё!

– Меня не интересует твоё предложение.

– Ты его ещё даже не услышала, – его лицо заметно напрягается.

– И не собираюсь слушать. И вообще, Адам… или как там тебя, я думаю, нам незачем больше тратить время друг друга. Будет лучше, если мы разойдёмся в разные стороны уже сейчас. Давай забудем о наших встречах, словно их никогда и не было. Окей? – на последнем дыхании задаю вопрос, на который даже не хочу слышать ответа, и спешу наконец покинуть тесный переулок, в котором всё сильнее ощущается нехватка кислорода.

Но с моей стороны было глупо предполагать, что он так просто меня отпустит.

Мне удаётся сделать всего несколько торопливых шагов по прилежащей улице, когда он настигает меня и резко разворачивает. Я застываю на месте, вновь оказавшись в опасной близости от его лица, по-прежнему не выдававшего никаких эмоций. Лишь вспыхнувшая буря в тёмных глазах раскрывает мне занавес перед чем-то мощным и разрушительным, что он рьяно прячет внутри.

Каких-то несколько коротких секунд нашего столкновения взглядов кажутся мне длиною в вечность, в которой каждый миг моей жизни проходит в упорном сопротивлении.

– Ты опять меня трогаешь, – продолжая противостоять его пленительному мраку, приподнимаю руку, что он крепко сжимает.

– А ты опять убегаешь, – сдержанно произносит Адам, и я поражаюсь тому, как ни один мускул на его лице не подрагивает, в то время как мои внутренности завязываются тугими узлами.

Кожа теперь уже не просто немеет, а плавится в местах прикосновений его пальцев, и от этого контраста с нарастающей непогодой меня зябко передёргивает, когда новый порыв ветра приносит за собой первые капли дождя.

Он спускает свой цепкий взгляд на мои оголённые плечи с руками, что стремительно покрываются мелкой россыпью мурашек.

– Что ты делаешь? – сжимаюсь ещё больше, когда он отпускает меня и начинает стягивать с себя пиджак.

– Ты вся дрожишь и вновь вовсе не из-за моего «очарования», – голос не выдаёт и капли раздражения, но теперь я физически чувствую, как оно его переполняет.

Очарование?

Это так он называет то, что заставляет меня погружаться в состояние возбуждённого опьянения?

Адам ловко укрывает меня своим пиджаком, пропитанным терпким мужским одеколоном и запахом его кожи, что действует на меня как афродизиак.

Я непременно пожалею о своей слабости, но никак не могу справиться с порывом и, блаженно прикрывая веки, утыкаюсь носом в гладкую материю его одежды.

Что за дьявол? Как он это делает?

Одна лишь ткань, сохраняющая его сексуальную энергию, доводит меня до лихорадочного исступления.

– Я же вижу, что тебе это нравится.

Его слова вырывают меня из нирваны.

– Что нравится? – Как дура, делаю вид, что не понимаю, о чём он говорит.

– То, что ты чувствуешь.

– Мне это не нравится, – пытаюсь звучать убедительно.

– Нравится.

– Нет!

– Ты всегда любишь спорить?

– Только когда знаю, что права.

– И снова врёшь!

Уверенность его голоса обескураживает.

– Не вру. Мне не нравится то, что ты делаешь со мной. Я не понимаю, как такое возможно? Это ненормально и, знаешь ли, ощущается крайне стрёмно. – Мне приходится чуть ли не задерживать дыхание, чтобы не ощущать аромат пиджака, застилающий моё сознание томной поволокой.

– Стрёмно, – мрачно усмехается он, покачивая головой. – Так ещё никто не определял эти ощущения. Ты уверена, что подобрала правильное слово? Там должно быть нечто большее. – Пытливо смотрит на меня.

– Оо, да там целый букет из серьёзных нарушений функций организма, – натянуто улыбаюсь.

– Опиши это.

– Описать?

– Да, расскажи, что сейчас чувствуешь?

– Ты что, сам не знаешь, что делаешь? – недоумённо хмурюсь.

– Обычно знаю.

– Так, значит, это для тебя вполне обычная хрень?

– Я бы не называл это хренью. Женщины всегда остаются в экстазе, – без капли стеснения заявляет он.

– Женщины? Ты на всех так влияешь?

– Да.

– Что, прям-таки на всех? – от изумления повышаю тон, ещё больше привлекая к нам внимание прохожих, что и так приглядываются к безукоризненному облику мужчины.

– На всех.

– И им это нравится?

– Сходят с ума от удовольствия, – самоуверенно отвечает Адам.

Он явно не в курсе, что такое скромность.

– Как такое возможно? – искренне поражаюсь.

– Ты о моём магнетизме?

– Не только. Как им может это нравиться? – Он хмурится, будто совсем не понимает смысла моего вопроса. – Я имею в виду, как может нравиться то, когда тебя лишают контроля и ясности мыслей?

Задумавшись на короткий промежуток времени, он начинает неспешно мерять шагами пешеходный тротуар, хрустя ботинками по камням раздробленного асфальта.

– Немногие смотрят на это как на потерю контроля, Николина. Скорее наоборот – на пробуждение тех физических желаний, о которых могли даже не догадываться. – Адам пропускает пару мимо проходящих женщин преклонных лет, что крупной дрожью тел и поплывшим взглядом моментально выдают свой интерес к нему.

Потеряв дар речи, я стою, разинув рот, и наблюдаю, как бабушки чуть ли не сворачивают себе шеи, пока оглядываются назад на мужчину и строят ему глазки.

Боже мой! Это ненормально!

Это же бабушки! Разве в таком возрасте ещё возможно так реагировать?

На моё явно глупое ошарашенное выражение лица Адама реагирует слабой усмешкой и продолжает говорить своим проникновенным голосом:

– Большинству женщин именно этого и не хватает: они желают разрушить тесные рамки сознания, позволяя наслаждению беспрепятственно наполнять тело. Полное отсутствие границ и предубеждений – только голая страсть и удовлетворение плотских желаний, которые я безошибочно считываю и доставляю им. При условии, конечно, если сам того хочу.

Он провожает оценивающим взором объёмные формы очередной «трепещущей» перед ним девушки, что больше не спешит скрыться от дождя, попав под воздействие его пугающего обаяния: она дрожит от страха, учащённо дышит и, боясь подойти к нам ближе, пожирает Адама плотоядным взглядом издалека.

Просто обалдеть! Не могу поверить! Этого не может быть!

Они боятся, но хотят его. Нечто похожее испытываю и я, но мне не понять, как это может кому-то нравиться? Мне претит сама мысль, что кто-то заставляет моё тело испытывать то, что я сама никогда бы не была способна почувствовать к совершенно безразличному мне человеку.

Я же чуть было не отдалась ему как продажная шлюха, и этот ужасающий факт лишь свидетельствует о том, что вся моя реакция на него не что иное, как лживая иллюзия, толкающая меня подорвать свои нерушимые моральные принципы.

Я сосредоточенно слежу за каждым плавным, нарочито медленным движением мужчины, напоминающим красивые и грозные повадки тигра, готового в любой момент броситься в стремительную атаку.

Продолжая шагать из стороны в сторону, он даже не смотрит на меня, но дурное предчувствие, что постоянно овладевает мной в непосредственной близости Адама, предупреждает: стоит хоть на секунду отвести от него взгляд, как он тут же съест меня с потрохами.

– Ты сказал, если сам того хочешь? Так ты можешь это отключить? – нарушая недолгое молчание, любопытствую я, вселяя внутри себя радостный луч надежды, который тут же гаснет.

– Нет. Я такой, какой есть. Мне это не подвластно. Я имел в виду, что прислушиваюсь к истинным желаниям женщин лишь тогда, когда хочу этого, а не только получить собственное удовольствие, – его губы лукаво изгибаются.

– И часто ты хочешь их слышать? – Не знаю, зачем это спрашиваю. По всей видимости, язык тоже решил жить отдельной жизнью.

– Только в виде исключений, – снисходительно поясняет он.

– Мне кажется или это звучит эгоистично? – Хмурюсь не только от его ответа, но и от постепенно усиливающего напора дождя.

– Я и не говорил, что мои отношения с женщинами чаще всего не направлены сугубо на извлечение собственной пользы, но могу тебя успокоить: они остаются в восторге, даже когда я не думаю об их желаниях.

– Вот это самомнение! – иронично фыркаю.

– Скорее факт, подтверждённый жизненным опытом.

Да уж… даже представлять страшно, насколько велик его жизненный опыт.

– И что, не было исключений? Поголовно все оставались в восторге? – в точности копирую его нахальный тон.

– Да, – с полной серьёзностью отвечает он. – Разница лишь в уровне их «устойчивости».

– Это что ещё значит?

Адам останавливается и, склонив голову на бок, смотрит на меня, будто раздумывая, стоит ли ему что-то рассказывать.

– Сначала ты.

– Что я? – Невольно напрягаюсь всем телом, когда Адам вновь приближается ко мне, и это, разумеется, не ускользает от его внимания.

– Да не бойся ты меня, дикарка, сказал же: в этот раз я ничего тебе не сделаю, – твёрдым голосом обещает он вслед за громовым ударом неба.

Конечно, не сделает!

И не только потому, что мы находимся на улице. С чего я вообще решила, что он нашёл меня для повторения сценария в «Атриуме»?

Это же нелепая глупость.

Сейчас я не сексуальная танцовщица, способная привлечь внимание любого мужчины, а жалкая оборванка, одетая в нищие лохмотья, с бледным, невыразительным лицом и растрёпанными волосами, что благодаря дождю облепляют мокрыми прядями всё моё лицо и шею.

– Расскажи, что ты сейчас чувствуешь? – Адам слегка проводит ладонью по моей руке, что скрыта под плотной тканью пиджака, сквозь которую всё равно проникает тепловая энергия его пальцев.

– Зачем тебе это? – Судорожно вздыхаю, стараясь не выпускать из рук тонкую нить связи с реальностью.

– Просто интересно.

– Это не так легко объяснить.

– А ты попытайся. – Он сверлит меня немигающим взглядом, с откровенным любопытством ожидая ответа.

Немного мешкая, стоит ли мне выполнять его просьбу, всё-таки прикрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями, чтобы суметь объяснить ощущения, что поглощают меня сейчас, когда я буквально укутана в невидимый плед, сотканный из его коварных нитей.

– Это что-то невесомое… Не знаю… Что-то нежное, но в то же время пропускающее ток. – Глубоко вдыхаю, будто с головой окунаясь в мир, где не существует ничего другого, кроме моих необузданных фантазий. – Да… Наверное, подобное можно сравнить с сотней пушистых котиков, которые одновременно трутся об меня, согревают своим теплом, ласкают кожу, невинно точат коготки об нервные окончания, сладко щекочут усиками все чувствительные точки и при этом удовлетворённо урчат, заставляя каждую клетку внутри меня вибрировать так же. И чем дольше я позволяю себе упиваться этим чувством, тем сильнее мои мышцы превращаются в влажные от желания тряпки, которым необходимо, чтобы ты их хорошенько выжал, смял под собой или, наоборот, укрылся, разодрал в клочья или целиком обмотался ими, пропитывая насквозь своим запахом и вкусом… – Я еле заставляю себя открыть глаза прежде, чем пучина эротических галлюцинаций окончательно затянет меня к себе на дно, отрезая всякий путь к спасению.

Лицо Адама едва заметно вытягивается от удивления.

– Что такое? – хрипло выдавливаю я, собирая по крупицам контроль над сознанием.

– Я вообще не понимаю тебя. – Он взирает на меня с предельной озадаченностью.

– Что именно ты не понял?

– Ты испытываешь то же, что и все женщины, – констатирует Адам, сводя брови к переносице, проявляя между ними волевую складку.

– И?

– Почему ты противишься этому?

Его вопрос вызывает во мне безрадостную усмешку.

– Ты правда не понимаешь? – Он отрицательно покачивает головой. – Да потому, что это всё неправда! В самом деле я не чувствую этого влечения. Ты как-то влияешь на моё тело. Я только не пойму, как ты это делаешь? Это же нереально!

– Необычно – да, но вполне реально. Я лишь вытаскиваю наружу то, что ты так усердно скрываешь.

– Нет, это неправда! Такого не может быть!

Моё тело чувствует, что он не врёт, да и пару минут назад мне лично довелось увидеть, как он действует на других женщин, но голова до сих пор отказывается принимать подобное неестественное положение вещей.

– Тебе просто необходимо время свыкнуться с мыслью, что в мире всё же существует нечто необычное, что находится за гранью понимания. Можешь воспринимать это как хочешь: специфической особенностью моей физиологии или просто чудом природы, но это в самом деле реально.

Чудо… Какое слово точное подобрал! Да уж… Кто бы мог подумать?

Ведь именно в тот вечер нашей с ним первой встречи, пребывая в полном отчаянии после потери всех денег, я просила у вселенной о чудесном способе решения своих проблем. Видимо, нужно было более чётко излагать свои желания. Это чудо никак не помогает, а лишь больше усложняет моё и так нелёгкое существование.

– Допустим, я поверила, что всё это правда, но в таком случае – кто вообще тебя просит что-то из меня вытаскивать? Мне этого не надо. Я тебя не знаю, ты меня – тоже. Ты просто наглец, который каким-то необъяснимым образом без разрешения делает со мной нечто плохое.

– Разве это плохое? – Он игриво приподнимает бровь.

– Туманить другим людям головы, безусловно, очень плохо и абсолютно неприемлемо. Может, ты всё-таки какой-то иллюзионист? – вновь выдвигаю более правдоподобное объяснение его сверхъестественной способности.

– Нет.

– Гипнотизёр?

– Определённо нет.

– Искусный фокусник?

– Похоже, чтобы я скрывал голубей за пазухой или кролика в шляпе? – иронизирует умник.

– Чёрт! – чуть ли не топаю в отрицании ногой. – Да ты не можешь быть одним из этих смертельно сексуальных Фейри.

– Один из кого? – теперь он выглядит растерянным, словно последние слова я произнесла на другом языке.

– Ну… один из этих тёмных принцев Фейри, что одним лишь своим видом заставляют женщин падать к их ногам и умолять о сексе. – Сама не верю, что произношу вслух весь этот фантастический бред из книжек, но именно это лучше всего характеризует его влияние на мой организм.

Совсем недолго он смотрит на меня как на последнюю идиотку, а затем срывается на звонкий смех, что словно ураган сметает всю мою защиту почти до самого основания.

– Меня, конечно, по-всякому называли, но чтобы так? Ты та ещё фантазёрка, – смеясь, произносит Адам, а мне хочется заткнуть его рот руками, губами или любой другой частью тела, чтобы только не слышать больше его чарующий смех.

– Ну да, ты магическим образом плавишь кожу, вызывая желание содрать с себя одежду, а я, значит, фантазёрка, – дрожащим от физического перенапряжения голосом бормочу я, делая от него шаг назад.

– Я буду только рад, если ты последуешь за своими желаниями. – Вновь сокращая между нами дистанцию, он жалит меня пристальным взглядом.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но, следуя своим истинным желаниям, я собираюсь сейчас пойти домой. – Ещё один шаг назад.

– Тогда я тебя провожу. – Шаг ко мне.

– Не надо.

– Надо.

– Нет!

– Мы ещё не договорили.

– Нам не о чем говорить.

– Поверь мне – тебя заинтересует моё предложение.

– Поверить? В том-то и дело, что я совершенно не доверяю тебе, и потому, прошу, оставь меня в покое. Я не знаю, что ты задумал, но не хочу иметь с тобой никаких дел. Давай разойдёмся по-хорошему. – Стараюсь придать себе твёрдое и волевое выражение лица, а голосу – грозность, но не уверена, что у меня получается.

– По-хорошему? – Ещё один мелодичный смешок, точно штурмовой удар по моей обороне, что и так держится на последнем издыхании. – Ты меня очень заинтриговала, дикарка, как же будет по-плохому? Попытаешься напасть, ослепить или лучше вновь сладко расцарапаешь мне кожу своими острыми коготками?

От его ехидного голоса и внутренней борьбы, что он вызывает, новый прилив злости взрывается во мне словно связка пороховых петард.

– О-о-о, Адам, вот тут я даю тебе слово – если ты сейчас же не отойдёшь от меня, я непременно воплощу всё, что ты только что упомянул, с особо сильным удовольствием богато разукрашивая твою физиономию царапинами, предварительно выколов глаза, чтобы перестал смотреть на меня своим гипнотическим взглядом, – с неимоверной злобой огрызаюсь я.

– Ухх, какой запал! Мне уже становится страшно. Ты всегда такая дерзкая? – Слегка поправляя галстук, он налепляет на лицо ироничную улыбку, давая понять, что мои предупреждения для него всего лишь задорная шутка.

– Не веришь мне?! Тебе всё весело?! Сейчас я сотру с твоего лица эту идиотскую ухмылку. Ты, видимо, забыл, где находишься, Адам, – произношу его имя с напускным высокомерием. – Отстань от меня и убирайся из Энглвуда, пока я не позвала местных бандитов. Мои друзья будут несказанно рады обобрать такого богатея до нитки. Не каждый день им выпадает столь уникальный шанс быстро сорвать солидный куш! – громогласно блефую я: нет у меня никаких друзей среди преступных банд. С тех пор, как несколько лет назад я покинула одну из группировок, сама стараюсь обходить их стороной, дабы избежать смертельно опасных неприятностей.

– Ты мне угрожаешь? – он понижает голос на несколько тонов, но в глазах по-прежнему мелькают озорные искры.

– Если по-другому ты не понимаешь, то да – угрожаю! – С вызовом вздёрнув подбородок, я не отвожу враждебного взора от его глаз цвета крепкого кофе, что с каждой секундой всё сильнее меняют оттенок на ещё более чёрный.

– Ты неподражаема, Николина Джеймс! – с непонятным мне восторгом восклицает он. – Обычно я люблю покорных, но твоё неподдельное рвение защититься – нечто новое для меня, и потому лишь сильнее увлекает.

Нервно сглатываю, стараясь не растерять весь свой воинственный пыл, находясь под его лобовым прицелом.

– Я вообще-то не развлекаю тебя здесь! Ты что, меня не слышал?! Убирайся отсюда, пока не попался на глаза местным. Они не только ограбить могут, но и убить! – И это не очередной способ запугивания, а чистая правда.

Пусть я отчаянно хочу от него избавиться, но сейчас мне только не хватает ко всему прочему хаосу жизни добавить ещё и вину за чужую смерть.

– Я из тех, кто любит риск, – не сдаётся Адам, пока я отступаю от него, как от огня.

– Да что тебе от меня надо?! – отчаянно рычу, понимая, что он не собирается останавливаться. – Тебе что, других девушек мало? Уверена, с твоим талантом за тобой целая очередь стоит.

– Ты права – стоит, – подтверждает он самодовольным тоном, надвигаясь на меня, словно айсберг на маленький корабль.

– Тогда что ты хочешь? Отойди от меня! – Не выдерживая натиска, я резко упираюсь ладонями в его грудь, к моему превеликому ужасу, концентрируя всё своё внимание на намокшей ткани белоснежной рубашки, плотно прилипшей к его рельефному торсу, что ещё совсем недавно тесно прижимал меня к стене.

Да чтоб мне провалиться прямо на этом месте!

Сегодня, что ли, даже погода решила перейти на вражескую сторону?

Я и так едва балансирую на тонкой грани между реальными чувствами и животным желанием наброситься на него, а теперь ещё ясные очертания его крепкого тела мелькают перед глазами, как наивкуснейший в мире торт.

– Хочу узнать, как тебе удаётся сопротивляться мне? – С неким, известным лишь ему одному удовольствием он наблюдает, как я бессильно отрываю ладонь от его рубашки, что в самом деле сейчас отчаянно мечтаю с него сорвать.

– Так вот в чём дело? Тебя волнует, почему кто-то посмел впервые в жизни сказать тебе «нет»?

Его скулы совсем немного заостряются от сдерживаемых эмоций, в которых мне удаётся уловить слабый проблеск злости.

И как же я сразу не поняла, что своим побегом нанесла жестокий удар по самолюбию мужчины, который привык лишь пальцем поманить и любая девушка тут же оказывается у него в кармане?

Любая, но только не я. Мне такого «счастья» не надо.

– Не стану отрицать, ты меня порядком удивила, причём довольно неприятно, но это лишь разожгло во мне ещё больший интерес узнать, как ты это делаешь, и другой вопрос – зачем? – спрашивает Адам, продолжая нашу игру в хищника и отступающую жертву.

– Я тебе уже сказала, что мне не нравится, когда мне пудрят мозги и заставляют чувствовать того, чего нет! – сжимая кулаки, свирепо отвечаю я.

– Ох, дикарка, какая же ты всё-таки маленькая врушка, – устало выдыхает он, стирая ладонью капли дождя с лица и волос, создавая на голове лёгкий беспорядок, что делает его ещё более привлекательным.

Хотя куда уж больше, мать его?!

– Я не вру тебе. Ни сейчас, ни тогда ночью! Ты просто не привык принимать отказов, вот и ищешь подвох там, где его нет, – с непоколебимостью в голосе уверяю я, бегло оглядываясь по сторонам в надежде найти спасение в окружающих людях, но из-за дождя как назло вся улица мигом опустела.

– Ты права – я никогда не принимаю отказов, но в другом ты опять сильно ошибаешься – ты врёшь не мне, дикарка. Ты врёшь самой себе. И пока ты не поймёшь и не признаешь это, мы с тобой не сможем сдвинуться с мёртвой точки, – заявляет он с видом знатока чужих душ, начиная меня уже не просто злить, а откровенно бесить сверх всякой меры.

Возможно, он правда вытаскивает из меня всю страсть, что я коплю в себе годами, но в самом деле я испытываю её не к нему. Эти мощные чувства, багровое пламя желания, сжигающее меня изнутри, и бурный прилив возбуждения целиком и полностью принадлежат другому.

Я это точно знаю.

Ведь не могу же я испытывать подобное к какому-то наглому чужаку с нечистой силой притяжения, которого боюсь и которому совершенно не доверяю. Правда?

– Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но у нашей с тобой мёртвой точки не будет никакого продолжения. На ней мы всё и закончим! – стараясь игнорировать его взгляд, обещающий блаженство, выдаю твёрдо и решительно, что лишь в очередной раз вызывает на его губах насмешливую улыбку.

– Мы закончим, когда я так решу, а пока… – Адам бросает короткий взгляд на свои наручные часы. – Завтра в полдень будь дома. За тобой заедет водитель. – Ни с того ни с сего он врубает режим начальника, прямо-таки повергая меня в шок.

– Что?! Какой ещё водитель? – я теряюсь от неожиданности, тупо таращась на него.

– Завтра вечером ты сопровождаешь меня на одно мероприятие. – И это, на минуточку, никакое не приглашение, а постановка в известность, будто ему даже не требуется моё согласие.

– Ещё чего? – ошарашенно фыркаю. – Я никуда не поеду!

– У тебя нет выбора. Я выкупил тебя у Эрика на целые сутки, – говорит таким небрежным тоном, словно я вещь, а не живой человек.

– Что?! Какого хрена? Вы оба вконец обнаглели?! – я почти что задыхаюсь от негодования.

– В чём наглость? Ты сама сказала, что не уйдёшь из клуба, поэтому придётся работать, просто в этот раз на выезде.

– Смена в «Атриуме» начинается только вечером, да и эскорт не входит в мои обязанности, поэтому я никуда не поеду! – категорично заявляю я, еле удерживая себя на трясущихся от возмущения ногах.

– Поедешь, Николина, и это не обсуждается, – строго отрезает Адам, глядя на меня с чувством превосходства.

– Нет, пошёл к чёрту! Ты не мой начальник и потому не сможешь меня заставить! Так что – ОТВАЛИ!

Мой яростный возглас заглушает резкий шквал ливня, который мы совершенно не замечаем, ведя противостояние взглядов, полных агрессии и какой-то магии, заставляющей мою и так тонкую броню неумолимо приближаться к тотальному краху.

– Ещё как смогу, только тебе лучше не проверять мои способы! – Металл в его голосе красноречиво выражает, что его терпение подбирается к нулевой отметке. – Да и я вообще не понимаю, почему должен тебя заставлять? Тебе что, не нужны деньги? Я заплачу больше, чем ты сможешь заработать за целую ночь, танцуя на коленях у десятков клиентов. И не только танцуя, – глухо добавляет он с толикой презрения.

– Я не сплю с клиентами! И с тобой спать не буду, сколько бы ты ни заплатил! – мгновенно выпаливаю, покрываясь жаром, даже несмотря на обильный поток капающего дождя.

– А я разве предлагаю тебе спать со мной? Можешь даже не мечтать об этом, детка. Речь идёт о торжественном приёме, на который мне нужна компания, и ты мне её составишь.

Ещё одно безапелляционное предложение, дающее мне понять, что он не отступится, не изменит принятого им решения и не оставит меня в покое, пока не добьётся своего.

Но только я усвоила свой суровый урок ещё после нашей первой истории о «просто танце» за десять тысяч долларов, поэтому не куплюсь на подобную глупость, как какой-то светский приём, на который он решил позвать невежественную девчонку.

Мне нужно бежать и прятаться. Опять. И как можно скорее. Об остальном подумаю позже.

И намереваясь оборвать наш разговор прямо на этой ноте, порываюсь сорваться на бег, но, делая очередной шаг назад, я обо что-то неуклюже цепляюсь и начинаю спиной валиться назад.

Адам быстро реагирует: хватает меня за лацкан пиджака и плотно припечатывает к себе.

– Отпустиии! – тут же сдавленно скулю и в попытке отстраниться толкаюсь ладонями в его каменную грудь.

– Мне показалось или ты опять хотела сбежать? – низким шёпотом спрашивает Адам, уставившись на мои губы с животным интересом.

– Не показалось! Отпусти меня! – упираюсь твёрже и замахиваюсь рукой для удара, но он удачно её перехватывает.

– А теперь ещё и ударить пыталась? – его голос мрачнеет, пробирая меня до озноба, до сведённых мёрзлой судорогой мышц, но я всё равно повторяю попытку другой рукой, которую он пресекает с той же лёгкостью, заключая запястье в цепкий захват своих пальцев.

– Ещё раз сделаешь подобное, и я верну тебя в подворотню и трахну прямо среди мусорников так, что ты ни драться, ни даже ходить больше не сможешь, – чеканит он таким тоном, от которого кровь должна была застыть в жилах, но вместо этого вскипает, сжигая весь низ живота.

Чёрт побери! Так не должно быть, это отвратительно и аморально, но я растекаюсь, как мороженое в жару, от его грозного обещания отыметь меня прямо в вонючем закоулке Энглвуда.

– Одно твоё слово, и я это сделаю. – Хищная улыбка трогает его губы, когда он властным жестом схватывает мои скулы, приподнимая голову выше к его лицу, покрытому стекающими дождевыми каплями. – Ты этого хочешь, дикарка?

Мать твою, это ужасно, но да! Именно этого я сейчас хочу!

И удерживает меня от громкого, отчаянного «Да!» лишь его голос, что впервые за нашу сегодняшнюю встречу звучит сдавленно, с тихой нотой мучения, что непроизвольно вынуждает меня смирно застыть и мгновенно прийти в смятение, отмечая в до сих пор непроницаемом лице Адама разительные изменения: он закусывает губу, словно от боли; на острых скулах проступают очертания желваков; венка на лбу учащённо пульсирует, а по чернеющей радужке глаз и тяжёлому дыханию мне начинает казаться, что он испытывает нечто подобное, что и я.

Да только как такое возможно?!

Я не только не владею его мистической силой, но и выгляжу сейчас как жалкая голодранка, которая вряд ли способна вызвать у мужчины даже намёк на столь мощное возбуждение.

– Я не понимаю… – Полностью сбитая с толку, я совершаю самую непозволительную ошибку, продолжая всматриваться в глубину его глаз, стремительно опутывающую меня своими порочными сетями.

Буквально сразу чувствую, как спасительная злость угасает, сменяясь бархатной тьмой, что бесцеремонно ныряет в центр сознания, отрезая всякую возможность продолжать и так неравный бой между разумом и телом.

– Тебе сейчас лучше меня не злить, дикарка. Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Не понимаю, что он имеет в виду, но прерывистая хрипотца в его голосе намекает, будто моя близость для него невыносима.

Вздрагиваю, но больше не сопротивляюсь, когда мужские ладони спускаются к бёдрам, грубо сжимают их и рывком прибивают к паху, позволяя ощутить свой возбуждённый до предела член.

– А-а-ах… – громко всхлипываю от удивления и безнадёжности своего катастрофического положения.

Чувствую, как заливаюсь пунцовой краской от ощущения близости его дыхания и внушительных размеров желания, что упирается в мою чувствительную, ноющую плоть.

Время будто застывает, пока мы неотрывно смотрим друг на друга, а воздух вокруг нас становится плотным, опутанным электрической сетью, где в любой момент может произойти короткое замыкание.

Я не знаю, о чём думает Адам, но в моей голове затевается жестокая вакханалия: непристойные мысли с ним в главной роли вертятся непроглядным, мутным смерчем, разметая всякую возможность увидеть просвет.

– Вот же дьявол, а ты хороша: так невинно краснеешь, что не знал бы я наверняка, где ты работаешь, никогда бы не поверил, – выдыхает он, едва касаясь тыльной стороной ладони моей влажной, но пылающей щеки.

Ему не понять, что к чрезмерному мужскому вниманию, ответному возбуждению и чувственным прикосновениям привыкла только «Аннабель».

Я же никогда в жизни не испытывала на себе взаимного влечения. Всегда была в тени других и только наблюдала, как Остин раздаёт себя всем вокруг. Всем, кроме той, что готова душу дьяволу продать, лишь бы получить в ответ его любовь и хотя бы долю того желания, что сейчас источает Адам.

– Отпусти! – умудряюсь сипло повторить, как заезженная пластинка, несмотря на жизненную потребность вкусить удовольствий, что обещает доставить мне его пламенное тело.

– Ты сейчас не просишь по-настоящему, – хрипло шепчет он, одной рукой зарываясь в мои мокрые волосы, второй – проводя большим пальцем по линии нижней губы, и, клянусь, заставляет меня испытывать те же прикосновения там, где хочу ощутить его огромную твёрдость.

Он больше не удерживает меня, я сама от него не отхожу. Просто не могу больше найти в себе сил сделать это. Должно произойти грёбаное чудо или, наоборот, вселенский апокалипсис, чтобы суметь удержать меня от крайней необходимости впиться в его губы.

– Прошу тебя…

– Что ты просишь? – Не сводя с меня глаз, всего на миг он касается родинки и возвращается обратно к губам. Надавливает пальцем, заставляя их раскрыться и, слегка смачивая слюной, размазывает по контору. И по зияющим безднам его черных глаз, в которых растекается похоть, я понимаю, что в этот момент он представляет, как делает нечто подобное совсем другой частью своего тела.

Но не это пугает меня до остановки сердца. А то, что я сама вовсе не против поглотить его до самого горла, с полной самоотдачей пробуя на вкус.

– Адам… – почти без звука шелестит мой осипший голос.

Всё, наверное, так выглядит конец!

Я не понимаю, что происходит: голова идёт кругом, речь затрудняется, взор застилает туманная дымка, а тело истошно вопит в агонии страсти и требует. Требует его!

Я закрываю глаза, наивно полагая, что это хоть как-то поможет мне, как в прошлый раз.

Так уверю вас: ни черта не помогает! Ни капельки! Не вижу ни любимого образа Остина, ни пустой оболочки «Аннабель», ни толики злости. Больше нет ничего. Мне, наоборот, становится только труднее справиться с наваждением. Отключив зрение, моё тело как никогда прежде обостряет остальные способы восприятия.

Исчезая в острой потребности получить его, я чувствую дрожь напряжённых мышц Адама, слышу биение артерий в его пальцах и впитываю кожей тяжёлые капли дождя вместе с его скользящими прикосновениями.

– Адам, пожалуйста… – наверное, это всё ещё мямлю я, но это неточно.

– Пожалуйста, что? – он нарочно издевается в миллиметрах от моих губ. – Скажи, что ты хочешь, и я это сделаю, – шепчет он, сильнее оттягивая мои влажные волосы.

Зачем он хочет, чтобы я сказала это вслух? Он же и так видит, что со мной делает. Зачем ему эти лишние слова? Он так вынуждает сдаться? Хочет доказать, что все без исключения плывут от его притяжения?

Все, и я тоже.

Ведь я в самом деле сейчас готова наплевать на всё и сказать ему то, что он так хочет услышать.

Мне плевать? Да? Наверное… Или всё-таки нет?

– Отпусти меня… – беззвучно выдыхает мой еле живой разум, а тело негодует: затрудняет дыхание, ускоряет ритм сердца, болезненно сводит губы от желания почувствовать его поцелуй, а между бёдер… Ох, Чёрт!.. Да там полыхает настоящий пожар, не подлежащий больше никакому контролю, ежесекундно всё сильнее охватывающий каждый дюйм моей кожи.

Всё! Мне всё-таки плевать! Я не могу больше терпеть эту адскую пытку, и руки сами тянутся, чтобы прижать его к себе ближе…

– Если это именно то, что ты хочешь, дикарка, – внезапно произносит Адам и вот так просто отпускает меня, до жути спокойно делая пару решительных шагов назад.

От резкого и совершенно неожиданного поворота событий мне едва удаётся удержать равновесие на ватных ногах, избегая падения прямо на мокрую землю.

Каждая трепещущая фибра моего тела начинает обиженно протестовать, а в душе тут же становится зябко, унизительно и мерзко. Я вся дрожу от перевозбуждения и жадно хватаю ртом воздух, будто мощная стихия только что ударила меня, повалила, закрутила, ободрала об камни и вышвырнула на берег, оставляя умирать.

Чего нельзя сказать об Адаме: он с поразительной лёгкостью возвращает свой первоначально самодовольный вид и стабильное состояние, не оставляя и следа от мелкой дрожи тела, злости и возбуждения, что хаотичными бликами играли в темноте его глаз.

Мне вообще начинает казаться, что моё сознание окончательно подверглось его гипнозу и всё ответное желание мужчины было ничем большим, чем манящим видением.

Сейчас я не понимаю ничего, кроме того, что Адам – само воплощение невозмутимости, а я – сексуально зависимая наркоманка, одержимо блуждающая взглядом по его мокрой высокой фигуре с красивыми физическими пропорциями и чётко очерченным мышечным рельефом, что и без всякого магического воздействия, безусловно, околдует каждую женщину.

– Мы пришли.

Беспомощно смотрю на Адама, не понимая смысла его слов, пока он не указывает в сторону обшарпанного многоквартирного здания.

Меня выбрасывает наружу из гибельного водоворота похоти, когда я осознаю, что мы стоим возле моего дома, у подъезда которого припаркован тот самый преследующий меня чёрный автомобиль.

– Ты…знаешь… где я… живу, – утомлённым, вялым голосом блею я. У меня не остаётся больше сил на возмущение, несмотря на то, что я рассержена и крайне напугана фактом, что ему известен адрес моего дома.

– Я знаю о тебе всё, дикарка, – сообщает Адам как о чём-то само собой разумеющемся, будто я сама выдала ему всю информацию о себе, а потом благополучно забыла об этом. – Поэтому можешь даже не пытаться от меня скрыться. Я всё равно тебе найду, где бы ты ни была. У тебя нет вариантов: завтра в полдень Томас за тобой заедет. – Он слабо кивает в сторону машины, прислонившись к которой смиренно ожидает мужчина со строгим лицом, одетый в чёрную униформу.

– Но я не…

– Хватит! – он внезапно прерывает меня на полуслове своим глубоким, низким голосом необычного тембра, что я успела прочувствовать на себе уже не раз: он отдаётся эхом в голове, бьёт по нервам и пробегает вибрацией по коже, вынуждая повиноваться против своей воли. – Давай договоримся раз и навсегда. Я говорю – ты выполняешь. Поняла? – Адам продолжает стоять на расстоянии нескольких метров от меня, но я настолько подбита и обезоружена его «очарованием», что всё равно остро ощущаю его неограниченную власть надо мной.

Я не могу ничего возразить, как бы мне того ни хотелось.

Подобное положение вещей между нами не просто не устраивает меня, а приводит в звериное бешенство, но сейчас даже этой мощной злости до боли мало, чтобы вернуть защитные барьеры и суметь ему противостоять.

Моё тело и сознание в одном плачевном состоянии: как мягкий пластилин – податливое и слабое, с крайней необходимостью прочно прилипнуть к Адаму и вязкой субстанцией проникнуть в его кровь.

– Ты меня поняла? – всё так же грозно повторяет свой вопрос Адам.

– Мне нечего надеть на твой торжественный приём. – Сцепив зубы и до боли прикусив щеку изнутри, чтобы сдержать порцию рвущихся наружу ругательств, я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд в сторону, не желая видеть победоносное выражение его лица.

– Твоё дело – просто сесть в машину в указанный час, об остальном я позабочусь, – заверяет он стальным голосом, не терпящим возражений и направляется к автомобилю.

Я неотрывно продолжаю изучать трещины в асфальте, сквозь сгусток путающихся мыслей слушая звуки его удаляющихся шагов.

– Только попробуй завтра не приехать, Николина, – перед тем, как сесть в машину, добавляет он тихим, угрожающим голосом, что начисто отрезает всякое желание проверять, что меня ожидает в случае неповиновения.

Адам скрывается за тонированными стёклами автомобиля, что буквально сразу трогается с места и совсем скоро исчезает за поворотом.

Погода резко прекращает бурный поток дождя, а я стою на том же месте, словно приросшая к земле, и безуспешно пытаюсь усмирить внутри себя стихийный бунт гормонов, что не позволяют мне вернуть себе ясность мыслей.

Дождь не оставил на мне ни одного сухого места: в драных кедах хлюпает вода, капли струятся по коже, пряди волос прилипают к шее, а холодная мокрая одежда – к телу, но мне так душно и аномально жарко, что даже свежий ветер не помогает мне остыть.

С каждой секундой метры, отделяющие нас, набирают своё количество, но столь долгожданный разрыв между нами ни на грамм не избавляет моё раздразнённое и вновь оставленное ни с чем тело от томительного ощущения присутствия Адама.

Даже издалека он терзает меня магическим покалыванием на коже, щекоткой в раскалённых клетках тела, болезненной пульсацией между бёдер и влажной тканью пиджака, что даже после дождя не потеряла дивный аромат его кожи.

Чёрт бы его побрал!!! Он оставил мне свой пиджак, и я не уверена, что смогу сегодня от него отстраниться. Я вообще не знаю, что мне теперь делать?! Где искать спасение? Что за лекарство сможет излечить меня от постыдной слабости тела?

Да и существует ли такое лекарство в природе? Или только Адам теперь сможет мне помочь?

Искренне надеюсь, что он не единственный способ облегчения этих страшных физических мук, потому что, если это так, то я неминуемо пропала!

Остин

Закон Мерфи гласит: «Всё, что может пойти не так, пойдёт не так».

И именно в день, когда мне назначена одна из самых важных встреч, от которой напрямую зависит дальнейший успех моей карьеры, с самого утра всё должно было пойти наперекосяк.

Хотя нет, всё пошло не так ещё со вчерашнего вечера, когда мой сосед по комнате Кевин вернулся в общежитие в невменяемом состоянии с тошнотворным запахом перегара и вдребезги «разбитым» сердцем. Мало мне было впитывать его душераздирающие эмоции, так он ещё всю ночь выносил мне мозг своим пьяным лепетом о том, какая конченая сука его бывшая девушка.

На протяжении всего года мне и так приходилось сквозь сжатые зубы терпеть чрезмерную назойливость соседа, но вчера, озабоченный предстоящим днём и всем списком дел, что мне будет необходимо успеть сделать до отъезда, я был вконец взбешён его несносным поведением, что лишило меня сна и стало причиной сегодняшнего незадавшегося дня.

Сумев усыпить неугомонного Кевина лишь под самое утро, я еле живой мгновенно отрубился и, не расслышав будильник, проспал на целых два часа. И естественно, когда мне приходится спешить, всей вселенной будто назло необходимо ополчиться против, возводя на моём пути всевозможные преграды: от недосыпа моя голова раскалывалась так, будто это я вчера напился до безобразия; из рук всё падало, пока я торопливо собирал необходимые вещи в поездку; потом известие о том, что до самого вечера в общежитии не будет воды, вынудило меня нестись сломя голову в ближайший спортзал, чтобы принять душ и привести себя в порядок; вслед за этим мой постоянный заказчик, который должен был выплатить деньги за очередную хакерскую подработку, пришёл позже назначенного времени, и в завершении всего чей-то неверно припаркованный автомобиль перекрыл мне выезд со стоянки студенческого кампуса, заставив потерять ещё минут сорок на поиски безмозглого водителя.

Я уже давно должен был выехать из Рокфорда и быть в пути на долгожданную встречу, но вместо этого до сих пор лавирую в городском потоке машин, наплевав на все ограничения скорости и сильный ливень, что нещадно барабанит по лобовому стеклу, значительно усложняя дорогу до Энглвуда, где мне нужно срочно встретиться с Мэгги, чтобы передать ей деньги на оплату жилья и просто повседневные траты.

Говорю же: не день, а настоящее стихийное бедствие, что ясно выражается даже в штормовой, промозглой погоде. Мне становится страшно представлять, что по такому сценарию этого сумасшедшего дня меня может ожидать на собеседовании. Если я вообще на него вовремя успею.

Мне даже не удаётся порадоваться такой мелочи, как внезапно стихнувший дождь, потому как стоит мне только подъехать к дому, всеобщее напряжение во мне взлетает до небес, и на сей раз оно никак не связано с волнением перед грядущей деловой встречей.

За секунду внутри меня образуется немыслимая гамма чужих отрицательных эмоций, от мощности которой я даже не способен сделать акцент на одной определённой, что сильнее всего раздирает своего обладателя.

Гнев, раздражение и болезненная похоть. Эти три бури сильнее всех остальных, что заставляют пульсирующую боль в висках разрывать мне голову, а кровь превращают в раскалённую до предела магму, будто внутри меня ежесекундно взрываются сотни огненных гранат. Не меньше.

По богатому жизненному опыту проникновения в ощущения других людей я мог бы с уверенностью сказать, что подобный шквал эмоций принадлежит как минимум целой футбольной команде, но кроме беседующей неподалёку от моего подъезда пары я больше никого поблизости не наблюдаю.

И сильнее мной овладевает недоумение вовсе не тогда, когда я понимаю, что весь спектр негативных чувств принадлежит всего одному солидному мужчине, что мерно приближается к престижному автомобилю и уезжает, оставляя до нитки промокшую собеседницу одну, а то, что эту застывшую на месте девушку я прекрасно знаю.

– Никс?!

Она чуть ли не подпрыгивает от испуга, когда я подхожу к ней из-за спины.

– Боже, Остин!.. – её голос заметно дрожит, как, впрочем, и всё тело.

– Никс, что случилось? С тобой всё в порядке?

Она стоит полностью мокрая, обхватывает руками своё хрупкое тельце, бегло осматривая меня встревоженным взглядом.

– Да… Да, всё хорошо…Ты просто застал меня врасплох, – отрывисто отвечает она, глядя на меня мутными глазами.

Долго не думая, я накрываю её лицо ладонями, влажная кожа которого поражает неожиданно сильным жаром.

– Я же вижу, что нехорошо. Ты вся горишь. – Провожу рукой по её раскалённому лбу, стирая с него то ли испарину, то ли дождевую влагу. – Кто это был? Он тебе что-то сделал?

Бросаю короткий взгляд в сторону перекрёстка, куда минуту назад уехал незнакомый богач. Подобные экземпляры вообще невозможно встретить в этой части Рокфорда, что заставляет меня ещё сильнее озадачиться его беседой с Никс.

– Ты о ком? – вконец растерянно спрашивает она.

– О том, с кем ты разговаривала. Кто он и что с тобой сделал? – подозрительно уточняю я, убирая с её щёк прилипшие пряди, ещё раз отмечая, что с ней что-то происходит: её лицо покрыто нездоровым румянцем; влажная кожа пылает как при горячке; расширенные зрачки почти полностью заполняют синюю радужку, а дыхание настолько тяжёлое, будто ей сильно не хватает кислорода.

– Я не знаю, кто это был. Наверное, банкир или какой-нибудь бизнесмен. Он просто заблудился и спрашивал, где находится нужная ему улица. Со мной всё в порядке, честно, просто дай мне минуту… – сдавленно проговаривает она, касаясь моих рук своими дрожащими пальцами, отчего я ни капли ей не верю.

– Он кричал на тебя? Или запугивал?

Мой вопрос заставляет её нахмурить в недоумении брови.

– Почему он должен был это делать? Нет, просто спросил, как выбраться из Энглвуда, и уехал.

– Тут что-то не так, Никс. Ты мне врёшь? – спрашиваю прямо в лоб, нутром ощущая, что она мне чего-то недоговаривает.

– Вру? Почему ты так говоришь, Остин? Зачем мне врать о каком-то незнакомце?

– Не знаю. Ты мне скажи. Его праведный гнев с возбуждением я ощутил ещё на расстоянии, а потом тебя встретил какую-то взбудораженную и трясущуюся от страха. – Отстраняю от неё свои руки, подолгу вглядываясь в черты её лица, пытаясь уловить какой-либо намёк на то, что она говорит неправду.

Никс несколько секунд изучает меня в ответ, не просто внимательно, а так, словно видит впервые, а затем прикрывает глаза и, набрав полную грудь воздуха, устало выдыхает, буквально сразу возвращая своё привычное, естественное состояние.

Что за чёрт? Как она это делает?

– Это не он меня, как ты выразился, взбудоражил. Мне просто пришлось бежать со всех ног несколько кварталов до дома, чтобы поскорее укрыться от бури. А горю я просто потому, что ещё не успела отдышаться и прийти в себя. – Её тело прекращает дрожать, а голос вмиг возвращает обычную звучность. – С мужчиной случайно столкнулась только около подъезда, поэтому даже не спрашивай по поводу его настроения – не имею и малейшего понятия, кто так здорово разозлил этого богатея и уж тем более… эм… возбудил. Я однозначно не могла вызвать у него подобную реакцию, – с иронией произносит она, указывая на свой слегка растрёпанный вид и мокрую спортивную одежду, что облепляет все изгибы её прекрасного тела.

Я до сих пор остаюсь крайне озадачен, но стоит мне только скользнуть оценивающим взглядом по Никс, как мой член в штанах непроизвольно оживает, мгновенно реагируя на воспоминания о той мучительной ночи, когда я чуть было не сошёл с ума от её волнующей близости.

Вот же чёрт! Я так надеялся, что в тот вечер моё непреодолимое желание к ней – был единичный, из ряда вон выходящий случай, которому поспособствовало моё неуравновешенное состояние. Но сейчас я вижу Никс в её обычном виде, и от внезапного возбуждения моё воображение быстро разыгрывается, в красках представляя её, лежащую подо мной полностью раздетой, готовой, влажной… и со всеми выходящими из этого последствиями: бурными, крышесносными и совершенно непредсказуемыми.

– Не говори так, ты очень сексуальная, – невольно срывается с моего языка до того, как успеваю подумать.

В нашем общении с Никс никогда не было места неловкости и смущению, но, мать твою, сейчас под её немигающим взором я теряюсь как мальчишка, который впервые в жизни говорит приятные слова понравившейся девчонке.

– Какая глупость, – так же замявшись, с долей грусти усмехается Никс, и над нами вновь повисает натянутое молчание, прямо как в прошлый раз вечером у меня в квартире.

Знала бы она, что за глупости сейчас мелькают в моей голове. И вовсе не в той, что находится на моих плечах.

После расставания с Ларой я ещё глубже погрузился в работу и учёбу, желая наглухо отгородить себя как от грустных мыслей о ней, так и от сумасшедших фантазий о Никс, что рисовались перед внутренним взором каждый раз, стоило мне в конце очередного изнурительного дня рухнуть в постель.

Но как бы мне ни хотелось повернуть время вспять, предотвратив нашу встречу на кухне, я не могу и дальше отрицать, что она необъяснимым образом что-то круто изменила между нами. По крайней мере, с моей стороны так точно.

– Никс… – Собираюсь с мыслями, пытаясь вспомнить всё, что хотел сказать ей ещё тем утром, когда она тайком покинула квартиру, даже не попрощавшись, но меня внезапно цепляет другой, крайне волнующий вопрос. – Что на тебе надето? – с откровенным недоумением спрашиваю я, осматривая чёрный мужской пиджак, в котором буквально утопает её миниатюрная фигурка.

– Это? – Она бегло опускает свой взгляд на себя, и от меня не ускользает излишнее волнение, вернувшееся к её голосу. – Это пиджак.

– Сам вижу – не слепой, – мрачно произношу я, до конца не понимая, что меня сейчас выводит из себя больше – то, что она всё-таки от меня что-то скрывает, или то, что в её жизни появился какой-то мужик? – Это его пиджак?

– Ты о ком? – озабоченно спрашивает Никс, раздражая меня ещё сильнее.

– Не прикидывайся, что не понимаешь, кого я имею в виду, Николина. Этот пиджак принадлежит якобы незнакомому мужчине, который по случайности заблудился в Энглвуде?

Моя суровость заметно пугает её, но я ничего не могу с собой поделать. Мы никогда не врали друг другу, и я в самом деле не понимаю, почему она делает это сейчас?

– Остин, ты чего? – удивляется она. – Я же сказала, что не знаю его.

– Тогда чей он? – Резко хватаю за край длинного рукава.

– Марка, – тут же бросает Никс, вызывая во мне безрадостную усмешку.

– Ну да, конечно. Придумай что-нибудь правдоподобней. – Скрещиваю руки на груди, сверля её недоверчивым взглядом.

– Я ничего не придумываю. – Она полностью копирует мою устойчивую, выжидательную позу.

– Ты в самом деле хочешь, чтобы я поверил в бред, что этот пиджак принадлежит Марку? Человеку, который равносильно на дух не переносит как тебя, так и официальную одежду? Я не понимаю, почему ты мне врёшь? У тебя кто-то появился, и ты не хочешь, чтобы я об этом узнал?

– Что за чушь ты несёшь? Никто у меня не появился, а даже если бы и так, то с чего бы мне от тебя это скрывать? – Она задумчиво смотрит на меня.

– Может, потому, что он какой-то мафиози или преступный барон? – выдаю лишь на первый взгляд глупые предположения, но стоит только вспомнить респектабельный внешний вид мужчины, его мрачный облик и разрушительные эмоции, как этот вариант уже не кажется столь нелепым. – То, что он испытывал, было чем-то ненормальным.

– А что он испытывал? – на сей раз голос Никс переполнен откровенным любопытством.

– Я уже сказал – что.

– Но почему ты называешь это ненормальным? – уточняет она.

– Потому что я никогда не ощущал, чтобы всего один человек источал злость с возбуждением, мощностью превосходящую групповую жёсткую оргию. – Мне, конечно, ещё не приходилось в самом деле впитывать эмоции данного процесса, но, думаю, именно это сравнение лучше всего подходит для точного описания смерча, что извергался из мужчины.

Никс замолкает, словно обдумывает что-то в своей голове, отражая на лице не только безмерное удивление, но и неописуемый страх.

– Значит, это точно он тебя напугал, – уверенно заключаю я, оценивая её боязливую реакцию.

– Нет. Я же сказала, что он ничего не сделал, – зачем-то продолжает отрицать она.

– Не ври мне!

– Я не вру, Остин!

– Мать твою, Никс, скажи всё как есть – во что ты опять ввязалась? – срываюсь на сердитый возглас.

– Да ни во что я не ввязывалась! – недовольно заявляет она, поджимая губы. – Не выдумывай небылицы и прекрати опять разговаривать со мной как с провинившимся ребёнком.

– А как иначе мне с тобой разговаривать, если я вижу, что ты не можешь мне честно во всём признаться?

– Да в чём мне тебе признаваться? В том, что я полдня провела с Эмилией в поисках нарядов для неё и Марка на какой-то важный приём, на который они планируют пойти завтра? В том, что сразу после удачных покупок она решила уехать с ним, а Марк, получив мой отказ на его весьма любезное предложение подвезти меня, пожертвовал своим пиджаком для мероприятия, чтобы я не замёрзла, пока доберусь до дома? В этом я должна была признаться? Ну так пожалуйста – я это только что сделала! – на одном дыхании выпаливает Никс, заставляя меня на несколько секунд задуматься.

– Хорошо, допустим, ты говоришь правду, но здесь всё равно что-то не сходится. Я слишком хорошо знаю Марка, и галантность однозначно не входит в список его достоинств.

– Пффф… Будто они у него вообще имеются, – презрительно фыркает Никс. – Весь этот цирк с хорошими манерами, свиданиями и милыми сообщениями предназначен исключительно для наивной Эмилии.

– Свидания и милые что? – Её слова приводят меня в немалое замешательство, ведь это совершенно не похоже на Эндрюза.

– Не понимаю твоего удивления. Мы говорим о твоём друге или моём? – Прищурившись, она пытливо смотрит на меня.

– Я много работаю и практически не вижусь с ним, – поясняю я и вновь замечаю странные изменения в её лице. Какая-то смесь облегчения с беспокойством.

– Понятно, – она тихо выдыхает и сразу же продолжает, как ни в чём не бывало: – Но ты всё правильно расслышал. Этот бесстыдный кобель хочет затащить мою Эми в постель и в этот раз с особым усердием подошёл к делу. Боюсь, такими темпами совсем скоро он добьётся своего.

– Тебя это сильно волнует?

– Меня это не просто волнует, а выводит из себя. – И злобный блеск в её глазах подтверждает сказанное.

– Из-за Марка? – задаю логичный вопрос, анализируя её неустойчивое состояние, что резко меняется каждую минуту, вызывая во мне стремление докопаться до правды.

– Конечно, из-за него! Он не может пройти мимо ни одной юбки!

– И ты ревнуешь? – выбрасываю ещё один домысел, что смог бы объяснить её волнение, что она так тщательно пытается скрыть.

– Что? – Она замирает в недоумении, глядя на меня округлившимися глазами. – Да вы что сегодня все сговорились, что ли?

– Ты о чём?

– Сначала Эми меня ошарашивает своим вопросом: не нравится ли мне её возлюбленный, а теперь ещё и ты тут какие-то предположения строишь.

– И тем не менее ты не ответила: он тебе нравится? – Не сразу замечаю, как сжимаю кулаки, и, затаив дыхание, жду её ответа.

Продолжая удерживать молчание, Никс заставляет меня беззвучно отсчитывать частые удары сердца, что ведёт себя сейчас крайне неадекватно, будто норовя пробить мне рёбра изнутри.

– Ты меня поражаешь, Остин! Тут разве нужен какой-то ответ? Ты же знаешь, что я терпеть его не могу с самой первой минуты нашего знакомства. – Она начинает нервно посмеиваться от удивления, а я застываю как громом поражённый, любуясь её слабой, но столь ангельской улыбкой, от которой мои лёгкие воспламеняются, повышая всю температуру тела до максимума, тем самым затрудняя способность дышать. – До него мне нет никакого дела. Вся ситуация выводит меня из себя только потому, что Эмилия категорично отказывается внимать моим предупреждениям. Марк просто переспит с ней и бросит, а она даже слышать не хочет и слова плохого о своём ненаглядном.

– Мне кажется, тебя не должно это так сильно заботить. Эмилия – взрослый человек и вполне способна сама решать, как ей поступать. Если они друг другу нравятся, пусть переспят. Что тут такого? От простого секса никто пока ещё не умирал, – скрывая свою неуправляемую реакцию организма, небрежно пожимаю плечами, в очередной раз пытаясь считать с её лица правдивость её слов.

Если ей в самом деле безразличен Марк, как она заверяет, то совершенно не понимаю всей трагедии их коротких отношений с Эми.

– Что тут такого? Значит, если бы Марк поступил так же со мной, то тебя этот факт нисколько не возмутил бы? – Вопросительно изогнув бровь, она смотрит на меня в упор, окончательно нарушая моё душевное равновесие.

– Даже не смей говорить мне о таком! Я бы набил этому ублюдку морду! – еле сдерживаю злостный рык от мгновенной ярости.

Никс для меня – не просто девушка. Не просто одна из множества, что были в моей жизни. Она особенная. Она – мой друг. Мой самый близкий и родной человек, которым дорожу больше, чем собственной жизнью. Я никому не позволю причинить боль моей маленькой девочке. Ни Марку, ни кому-либо другому. Вообще не хочу, чтобы к ней кто-то прикасался. Я понимаю, что так не должно быть, и меня это самого неслабо коробит, но с недавних пор стоит мне только представить её в объятиях другого, внутренности царапает непонятное и абсолютно чуждое мне колкое чувство, вызывающее крайнюю необходимость расправиться с тем, кто посмел положить на неё глаз.

– Вот видишь, как ты теперь заговорил. Но в их случае всё совсем плохо. Само собой понятно, что для Марка это всего лишь игра, очередная монетка в свою копилку достижений, для Эми же всё гораздо сложнее. Она влюблена в него до беспамятства, чуть ли всю совместную жизнь с ним уже не распланировала. Ты хоть представляешь, что с ней будет, когда Марк, получив своё, тут же разобьёт ей сердце?

– Да что же вы все устраиваете такую трагедию из-за своих «разбитых сердец»? – устало закатываю глаза, будучи ещё с ночи сытым по горло слезливым нытьём Кевина на эту тему. – Может, не стоит раздувать из мухи слона? Люди сходятся и расходятся каждый день, это тоже не смертельно. Поплачет немного и забудет, – отгоняя от себя приступ злости, с уверенностью говорю я, что почему-то лишь сильнее распаляет негодование Никс.

– Да было бы в разы милосердней сразу умереть, чем заживо сгорать в этой мучительной агонии! – заявляет она голосом, насквозь пропитанным болью, что мгновенно отдаётся неприятным, сдавливающим спазмом в моей груди. – Ты просто никогда не любил по-настоящему, Остин, поэтому тебе не понять всего ужаса, что ждёт Эмилию, когда Марк попользуется ею и спокойно двинется дальше за новыми покорениями.

– А ты?

– А что я? – тяжело дыша, спрашивает Никс.

– Ты разве любила по-настоящему?

– Я?

Впиваюсь в её обиженное выражение лица, будто желая в нём прочесть гораздо больше, чем смогут рассказать мне сотни её слов.

– Нет, Остин, тебе же прекрасно известно, что у меня даже свиданий никогда не было, о какой любви может идти речь? – сдержанно произносит она, вновь возвращая себе самообладание.

– Откуда тогда такая уверенность в том, что ожидает Эмилию?

Немного помолчав, она горько усмехается.

– Мне хватает моих непростых отношений с мамой, чтобы понять, что ощущает человек, которого отвергает тот, кого он любит больше всего на свете.

Никс в очередной раз нещадно топит меня в своём холодном, морском взгляде, в котором искусно скрывает грусть и многолетние страдания.

Она это умеет. Прятать внутри себя целую вселенную, что позволяет увидеть крайне редко и далеко не всем.

В моей памяти чётко отпечатался её образ маленькой, плачущей девочки, что пряталась на чердаке, не желая показывать свою боль остальному миру. Она была такой смешной и ранимой, когда отчаянно пыталась показаться мне храброй и способной за себя постоять, совсем не зная, как это правильно делать.

Я не «чувствовал» её, но безутешная тоска и отблеск одиночества в её прекрасном сапфировом взгляде показали мне нечто большее, глубокое и до боли знакомое, что связало нас с ней с первой же секунды, пробудив во мне инстинкты защитника и покровителя, которые по сей день диктуют мне свои правила: оберегать, заботиться и поддерживать её, даже несмотря на то, что мы уже не дети.

Но почему-то лишь сейчас, спустя столько лет, проведённых бок о бок, я вижу в ней что-то иное. Новое и необыкновенное, находящееся далеко за гранью понимания и привычного уклада нашей дружеской связи.

Передо мной будто стоит совершенно другой человек, просто в близко знакомом обличии. В её миловидных чертах лица, что я знаю наизусть, я не вижу больше той самой маленькой девочки. В них нет моей младшей сестры. У меня даже язык больше не поворачивается так назвать её, когда я прямо-таки сдерживаю себя от порыва поцеловать её чувственные, нежные губы, испробовать вкус языка и горячего дыхания. Мне так хочется провести пальцем по её носику, скулам и соблазнительной родинке. Плавно и медленно. Вниз к тонкой шее, к бьющимся венкам под кожей. Считать пульс, ощущая её трепет и страсть. Наивно надеясь, что они в той же мере сильны, как и мои собственные.

Да уж… Нехило меня накрыло, однако. И как мне теперь протрезветь, бля*ь, я совершенно не знаю.

– Остин… – Слышу её тихий, слегка неуверенный голос, что нарушает вновь затаившуюся между нами тишину. – Просто… Я хотела сказать… Мне очень жаль… что я тогда влезла со своим неуместным комментарием в вашу ситуацию с Ларой. Я же видела, как она тебе дорога, и совсем не хотела стать причиной вашего расставания. – Она потупляет взгляд в землю, водя ногой взад-вперёд по поверхности лужи.

– Прекрати, Никс, твоей вины в этом никакой нет. Успокоившись, Лара сама поняла, что отреагировала неадекватно. Она знает, что между нами ничего никогда не было, – заверяю я, ощущая во рту горький привкус сожаления.

– Значит, я не виновата?

Возможно, мне просто кажется, но я слышу каплю досады в её голосе.

– Конечно, нет, Никс. Во всём виноват только я один, но это уже пройденная история, о которой мне хочется как можно быстрее забыть, – добавляю я, жмурясь от внезапно прорезавшихся сквозь тучи солнечных лучей.

Никс поднимает лицо к небу и, расправив руки в стороны как крылья, расплывается в едва заметной блаженной улыбке. А я стою тем временем и охреневаю от чёткого осознания того, что мог бы смотреть на неё целую вечность, которой именно сейчас, как назло, у меня нет.

– Чёрт!

– Что такое?

– Я катастрофически опаздываю, – сквозь зубы цежу я.

– Но разве ты не только что приехал? – хмурится она, проявляя между бровей милую складочку.

– Приехал, но задержался тут с тобой, и у меня больше нет времени зайти к Мэгги, – произношу чересчур недовольным голосом, что сразу отражается на её лице ещё большей хмуростью. – Прости, не бери на свой счёт. Я просто сегодня немного на взводе. С самого утра всё идёт не по плану, я давно уже должен был быть в дороге.

– Ты куда-то уезжаешь? – встревоженно интересуется Никс.

– Да, на важную встречу. Меня не будет несколько дней, но обо всём расскажу потом, а сейчас я должен попросить тебя передать эти деньги Мэгги. У меня в самом деле нет больше времени. – Достаю из кармана конверт и протягиваю ей. – Скажи бабушке, что я навещу её сразу по возвращению в Рокфорд.

– Хорошо, не волнуйся, я сейчас же к ней забегу, – обещает она, вглядываясь в меня с таким усердием, словно пытается запомнить каждую чёрточку и морщинку на моём лице.

И вот опять я это чувствую… Под воздействием её синих глаз я начинаю плавиться как воск на огне и ничего не могу с этим поделать. Мне лишь остаётся стремительно направиться к машине, пока я окончательно не потерял способность удерживать себя на ногах.

Может, мне стоит наведаться к доктору и заняться проверкой своего физического здоровья? Это же ненормально, то, что со мной сейчас происходит.

– Остин!

Я почти дохожу до автомобиля, когда звонкий родной голос за моей спиной заставляет мгновенно обернуться.

– Прости, но мне очень нужно задержать тебя всего на одну минуточку.

Неподвижно, с немалой долей удивления я наблюдаю, как Николина стягивает с себя пиджак, отбрасывая его в сторону прямо на грязную сырую землю, и налетает на меня с крепкими объятиями.

На миг я торопею от её неожиданной нежности, но чувствуя, как её тело вновь мелко сотрясается, тут же наклоняюсь ближе, обхватывая её в ответ. Мокрую, хрупкую, но столь пламенно жаркую, что меня самого начинает потряхивать от исходящего от неё огня. Втягиваю ноздрями её неповторимый запах кожи и сатанею, улавливая в нём мускатные ноты мужского парфюма.

– Никс, скажи мне, что с тобой? – мой голос звучит хрипло от переполняющих меня собственных эмоций и шелковистых прикосновений её ладоней, что намертво обвивают мою шею. – Я же чувствую, что тебя что-то тревожит. Ты можешь рассказать мне всё что угодно. Я помогу тебе. Просто скажи, что случилось? – искренне говорю, наплевав на то, что я пи*дец как опаздываю.

Я не могу оставить её одну в таком состоянии, не узнав истинной причины. Это выше моих сил. Пусть хоть весь мир подождёт – я должен ей помочь.

– Остин, прошу тебя. В прошлый раз я не настаивала сказать мне, что с тобой, сделай же и ты в этот раз так же.

– Но Никс…

– Пожалуйста! Никаких вопросов. Просто обнимай меня, хорошо? Мне больше ничего не надо, – тихим шёпотом просит она и, утыкаясь мокрым носом мне в шею, глубоко вдыхает.

И я сдаюсь. Вот так просто. Даже несмотря на то, что не прекращаю волноваться и гадать, что с ней происходит. Отчего-то сейчас мне особенно важно сделать всё, что в моих силах, лишь бы просто увидеть её искреннюю радость, неподдельное счастье в синих глазах, в которых ни на секунду не должны пропадать озорные смешинки.

Я сдаюсь и обнимаю. Ещё крепче и ближе. Зарываюсь лицом в её влажные волосы, как никогда прежде источающие свежий запах весеннего дождя. Я утопаю в нём, изо всех сил пытаясь усмирить заходящееся от неизведанных доселе мной чувств сердце.

От её опаляющего тяжёлого дыхания и нежно прижатых губ к моей коже ощущаю, как нечто мощное, зарождаясь в грудной клетке, горячей волной приливает вниз к паху, простреливая огнём напряжённые мышцы, и призывает никогда больше её не отпускать.

– Да… Это реально… Вот это всё реально.

Её невнятное бормотание приятно щекочет мне шею, вызывая этим лёгким касанием целый отряд мурашек на теле.

– Что реально? – Совершенно не понимая, что она имеет в виду, вглядываюсь в синеву её глаз, мечтая наконец прочесть там хоть что-нибудь… Хотя бы самую малость того, что поможет мне понять, что творится за её непробиваемыми стенами. Но там всё та же тишина, словно необъятный океан, не выдающий ни одного секрета, что таится на самом дне его глубоких вод.

– Ничего, Остин, не обращай внимания, – успокаивающе произносят её манящие губы, вынуждая меня судорожно сглотнуть от ощущений их близости к моему рту.

Всего каких-то несколько жалких сантиметров отделяют меня от того, чтобы прижаться к её губам с поцелуем, напрочь перечеркнув то, что мы с ней давние, лучшие друзья. Нет… Даже больше. Мы семья, которую я ни за что не хочу разрушить. А своими неизвестно откуда пробудившимися чувствами я в одно мгновенье могу испортить всё, чем мы жили больше десятка лет.

Готов ли я к такому риску? Или лучше оставить всё на своих местах, надеясь, что эти новые ощущения – всего лишь системный сбой в работе мозга?

Честно, это первый вопрос в моей жизни, ответа на который я совершенно не знаю. С подобным до сих пор мне сталкиваться не приходилось. Я думал, с Ларой было трудно, и желал никогда больше подобного не повторять, но я ошибался. С Ларой было ещё легко, а вот сейчас передо мной стоит настоящая головоломка, разгадать которую мой разум наотрез отказывается. Тут решает не он, а что-то другое. Нечто неконтролируемое, что своевольно прорывается наружу и тянется к Никс, невзирая на все здравые доводы и предостережения этого не делать.

– Тебе пора ехать, Остин, – слегка закусывая губу, она напоминает мне о реальности.

Хрипло вздыхаю от безысходности и разочарования. Не хочу оставлять её одну. Не в таком состоянии. Не хочу никуда уезжать, но не могу этого не сделать. Это слишком важно для моего будущего, ради которого я трудился не покладая рук на протяжении долгого времени.

– Не переживай, теперь со мной всё будет в порядке, – будто читая мои мысли, заверяет она и совсем неожиданно, приподнявшись на цыпочки, целует меня в щёку, на несколько секунд задерживаясь губами в паре сантиметров от моих губ.

Всего несколько секунд, которые мне хочется растянуть в целую бесконечность, но она отстраняется до невозможности быстро, оставляя за собой мягкое покалывание на коже.

– А это за что? – растерянно выдыхаю, чувствуя, как отчаянно нуждаюсь в продолжении.

– Это на удачу! Хотя тебе, мой компьютерный гений, она даже не нужна. – Никс прислоняет свою маленькую ладошку к моей груди, отчего в душе что-то ёкает. – У тебя всё получится, Остин Рид, можешь даже не сомневаться. Я в тебя верю! – торжественно восклицает она, наконец озаряясь своей по-настоящему прекрасной улыбкой, что за долю секунды расставляет все терзающие меня мысли по своим местам, широко раскрывая мне глаза на многое, что я так упрямо и настойчиво пытался отрицать.

Это не простое, известное мне притяжение, по которому я всегда определял уровень влечения к девушкам в своей жизни. И это даже не те сильные чувства, что удалось пробудить во мне Ларе.

Здесь что-то взрывное. Неподвластное. Всепоглощающее. И не похожее ни на что другое, что мне приходилось испытывать прежде.

Я всегда был способен пойти на многое, но сейчас мне кажется, ради неё я готов свернуть горы. И если потребуется, я непременно сверну их ко всем чертям собачьим! До самого основания! Под ноль! А затем возведу нечто новое. Несокрушимое. Достигающее небес и даже выше. Всё что угодно, лишь бы улыбка больше никогда не сходила с её губ.

Я сделаю всё, чтобы вытащить нас отсюда. Из Энглвуда. Из Рокфорда. Из бедности, грязи и вечных попыток выжить.

Я сделаю всё, чтобы у неё больше не было поводов грустить, злиться, сражаться и что-то скрывать.

Ведь, несмотря на нашу крепкую дружбу, она никогда не перестаёт умалчивать и держать в себе многое. Никогда сама не попросит и не пожалуется, пытаясь справиться с проблемами в одиночку. Да… Такой она была всегда: сильной, упёртой, самостоятельной, временами вспыльчивой и неугомонной. И почему-то постоянно забывающей, что она не одна.

Ты – не одна, Никс. Никогда не была и не будешь. Попросишь ты того или нет – я всегда буду рядом. Просто теперь я хочу быть для тебя кем-то другим. Не другом. Не братом. А кем-то большим и важным.

Это невероятно, бля*ь, но сейчас я смотрю на её улыбку, застыв как парализованный, и понимаю, что хочу быть для этой девушки всем. Целым грёбаным миром. Потому что она для меня является тем же. Она всегда была особенной, но сейчас я всеми молекулами тела ощущаю, как сильно она мне нужна.

Нужна именно она, в мою простую, размеренную жизнь, полностью забитую работой и будущими планами. Нужна не для чего-то сказочного и неправдоподобного, о чём раз за разом показывают в романтических фильмах, а для обычного, такого приземлённого счастья, что мы построили бы вместе. Только вдвоём.

Она нужна мне такой, какая есть: неуклюжая, постоянно куда-то бегущая и бесподобно танцующая, словно грациозная маленькая балерина из волшебной шкатулки. Она нужна мне в мешковатой одежде, с ссадинами на коже и растрёпанная как нашкодивший зверёк или изящная, точно гордая львица, в моей майке на голое тело… Но лучше, конечно, вообще без неё.

Вечерами, после напряжённого, слишком долгого рабочего дня я хочу открывать входную дверь нашего дома и сразу видеть её. Уютную, красивую и безумно родную. Сидящую на диване с кружкой горячего чая или бокалом вина. Укутанную тёплым пушистым пледом или, наоборот, раздетую до пикантного нижнего белья.

Мне всё равно – я хочу её любую. Мне нужна моя неугомонная пацанка, со всеми своими проблемами, страданиями и «тараканами». Хочу угадывать каждую её маленькую мысль, идею, желание… И воплотить самую заветную мечту.

Она – выше всех остальных, к кому меня просто тянуло.

И это невероятно пугает. До глубины души. До дрожи в коленях. Но в той же мере воодушевляет, толкает на подвиги, затрагивает спусковые рычаги внутри меня, призывающие действовать ещё решительней и усердней.

Во мне больше нет неуверенности, страха или волнения. Сейчас я поеду на встречу и докажу, что все мои труды не прошли зря. Я получу эту работу. Я обязательно её получу. И когда это сделаю – вернусь сюда обратно. Вернусь за ней. За моей маленькой, но сильной духом девочкой, скрывающей в себе прекрасную, нежную женщину, которую я, безмозглый слепец, просто не мог разглядеть.

Да, я всё-таки непроходимый идиот, годами не видящий дальше своего носа. Но всё изменилось. Сейчас я вижу…Наконец-то вижу…

Я вижу её!

И отныне всегда хочу видеть её рядом. Везде и повсюду. Каждый день. Каждый час. Каждую долбаную минуту. Хочу видеть её в своих руках, объятиях, постели. Целиком и полностью. И только моей.

Моей любимой и единственной малышкой…

Теперь я знаю, чего хочу вне границ своей рабочей, виртуальной реальности, но для достижения этого на сей раз одних моих желаний и рвения мало. Вернувшись обратно в Рокфорд, мне будет необходимо выяснить всего одну маленькую, но самую решающую деталь, не дающую мне покоя на протяжении всех последних недель после нашей прошлой встречи.

Всего один вопрос, назойливо забирающийся мне в голову каждую ночь, даже несмотря на все мои отчаянные попытки отогнать его прочь.

Один вопрос, ответ на который мне одинаково важно и страшно услышать: захочет ли Николина того же, чего так резко, внезапно и уже бесповоротно хочу от неё я?