В ритме сердца

Николина

Отслеживая пролетающие улицы Рокфорда изнутри комфортабельного салона Rolls-Royce, я отчаянно пытаюсь совладать со своим внутренним мятежным духом, что лишь сильнее распаляется от мысли, что мне так и не хватило смелости решиться ослушаться Адама.

Дело не только в том, что он запугал меня своим последним предупреждением, сказанным сухим угрожающим тоном, обещающим мне крупные проблемы, решить которые я не буду способна. Но также, как бы меня ни разрывало чувство вопиющей несправедливости и жгучая потребность доказать ему, что он не вправе приказывать и управлять мной как своей собственностью, мой развитый инстинкт самосохранения на сей раз настойчиво твердит, что мне строго запрещается идти наперекор этому требованию мужчины.

Почему? Откуда это дурное предчувствие? Я не знаю! Но так как мне однажды уже пришлось уяснить, чем может закончиться сознательное игнорирование этого предупредительного сигнала, у меня не было иного варианта, как усмирить свой строптивый нрав и сесть в эту грёбаную машину.

Какой бы храброй и отважной мне ни хотелось казаться, но я прекрасно осознаю, что не способна дать поистине достойный отпор такому мужчине, как Адам. Я ничего о нём не знаю, но много ума иметь не надо, чтобы по одному лишь его представительному виду и властной манере общения понять, что для него я не больше чем непослушная зверюшка, которая посмела ему отказать, и теперь он желает подчинить её, заставив играть по своим правилам. По-хорошему или по-плохому. И почему-то я стопроцентно уверена, что варианта «по-плохому» мне стоит избегать.

Сегодня мне придётся провести с ним целый день, при этом не закончив его с ним в одной постели. Уже дважды Адам доказывал, что без моего устного согласия он ничего со мной не сделает, и этот факт пусть и успокаивает меня, но ни капли не облегчает задачу. Ведь всё было бы гораздо легче, будь он просто чертовски красив, сексуален и мужественен, не имея вдобавок к своей неотразимой внешности ещё и сверхъестественный магнит, что без спросу и разрешения вытягивает из меня всё то, что я храню для другого особенного мужчины.

И ведь правда, всю жизнь со мной рядом находится человек с необычайно сильной эмпатией, которой невозможно найти разумных объяснений, но тем не менее она существует также, как и сила Адама.

…Можешь воспринимать это как хочешь: специфической особенностью моей физиологии или просто чудом природы, но это в самом деле реально.

Нет! Это не чудо, а самое что ни есть настоящее проклятие, которое переворачивает вверх дном все мои эмоции и чувства.

Я определённо самый невезучий человек на свете, беспрерывно притягивающий к себе проблемы. Причём каждая последующая хуже предыдущей.

Направляясь к неизвестному мне пункту назначения под пристальным наблюдением водителя, я не перестаю задумываться над вопросом, что с самого утра болезненно сдавливает мне виски: чего мне следует ожидать от сегодняшнего дня в компании мужчины, который совращает моё тело и внедряет навязчивые мысли о влечении к нему, не переставая убеждать меня в правдивости моих желаний.

…ты врёшь не мне, дикарка. Ты врёшь самой себе…

Это не правда! Этого не может быть! Пусть я кожей всё ещё чувствую его прикосновения, а голова всю ночь кишела картинками о том, как этот необыкновенный мужчина бесцеремонно и дико трахает меня во всевозможных позах, я не перестаю убеждать себя, что всё это неправда!

Он просто создаёт иллюзию этого желания, но я его не хочу.

Он ошибается.

Ошибается!

Ошибается!!!

Хотя я вынуждена признать, что в одном этот самоуверенный наглец всё-таки прав: я конченая лгунья. Но обманываю я вовсе не его и даже не саму себя. Всё гораздо хуже: я вру самому любимому человеку в своей жизни, причём делаю это с каждым разом всё нахальней.

Долгие годы я лгу Остину о своей истинной форме любви к нему, затем в добавок к этому ещё и не договариваю всей правды о своей работе, а вчера я вообще достигла высшего уровня наглости, солгав о своём лихорадочном состоянии и пиджаке, глядя прямо в его невероятно зелёные глаза, и делала это настолько убедительно, что сама почти поверила своим лживым выдумкам.

Остин объявился совершенно неожиданно, застав меня в бессознательном, возбуждённом опьянении, когда единственным моим желанием было послать весь мир в преисподнюю и побежать вслед за машиной Адама, с криками умоляя его сделать со мной всё, что он хочет.

Возможно, ещё немного и я не удержала бы себя от необузданного, инстинктивного порыва удовлетворить своё вконец измученное либидо, но звучный взволнованный голос и родное лицо, на котором отражалась целая гамма разнообразных эмоций, чудесным образом вмиг освободили меня из колдовской паутины.

Остин снова спас меня. Сам того не осознавая, он уберёг меня от мучительной телесной ломки, что изводила бы меня на протяжении нескольких последующих часов. Он спас меня в миллионный раз, а я ответила ему на это порцией бессовестной лжи.

Прекрасная подруга – ничего не скажешь.

Но что я могла ещё поделать? Сказать всё как есть? Признаться, что до встречи с ним испытывала всю ту же порочную бомбу, что он учуял от Адама? В красках рассказать, что за невообразимые, сводящие с ума мысли вертелись в моей в голове? Поведать о том, что совсем недавно чуть было не позволила отыметь себя за деньги мужчине, владеющему магической силой возбуждать до безумия?

Я знаю Остина как своих пять пальцев. Если ему станет известна вся правда, он будет в таком неистовом гневе, что, боюсь, ничто не сможет удержать его от полного выноса моего мозга своей свирепой бранью, а сразу после – от поисков Адама, что однозначно закончатся грандиозной катастрофой, в которой в первую очередь пострадает он сам.

Именно поэтому, игнорируя едкую горечь лжи во рту, я врала ему, даже не успев оценить весь масштаб неприятных последствий, что повлечёт за собой необдуманное впутывание Марка в мою историю.

Чёрт бы побрал мой непутёвый язык! Как мне теперь убедить Эндрюза подтвердить мои слова – я совершенно не знаю. Отношения между нами, мягко говоря, не располагают к дружеским просьбам, поэтому я уже протяжно стону и вижу, как мне придётся умолять этого распутного гада, засунув свою гордость и неприязнь к нему глубоко в одно заднее место. Но мне плевать: если потребуется, буду уговаривать его даже стоя на коленях, с жалостливо выпяченной нижней губой и щенячьими глазками. Что угодно, лишь бы замять щекотливую ситуацию с пиджаком и развеять все подозрения Остина.

Он ничего не должен узнать. Никогда. Ни про «Атриум», ни про Адама, от которого мне необходимо самой найти способ избавиться.

Как это сделать, я тоже пока не имею и малейшего представления, точно так же, как и о причине: зачем ему нужна такая серая мышь, как я?

Он сказал, что хочет узнать, как мне удаётся ему сопротивляться?

А разве мне удаётся? Вчера мне так совсем не показалось.

После того, как я почти полностью вернула себе трезвость ума благодаря близости и вечной заботе Остина, весь оставшийся вечер меня морально выворачивало наизнанку от гнетущих ощущений своей слабости и неспособности устоять перед «очарованием» Адама.

Он победил в этом сражении, даже несмотря на то, что освободил меня именно в тот момент, когда я уже была готова ему отдаться. И мне несказанно повезло: если бы не его внезапное отступление, Остину пришлось бы созерцать гораздо более впечатляющую картину, нежели та, что он увидел.

Стоит только подумать об этом, как душу обжигает суеверный ужас и стыд. Я не могу допустить повторения этой чуть было не свершившейся трагедии. Мне необходимо сделать всё возможное, чтобы не позволить Адаму вновь довести меня до такого критического состояния.

Когда мне всё-таки удавалось ненадолго отогнать развратные сцены с Адамом из головы, я не переставала выискивать главные источники силы, позволяющие мне сопротивляться его притяжению. И после тщательных раздумий с досадой поняла, что этот список состоит всего лишь из трёх пунктов, среди которых нет моей непроницаемой маски «Аннабель», что обычно позволяет мне абстрагироваться от неприятных прикосновений мужчин. По всей видимости, моему телу настолько нравятся манипуляции Адама, что оно не видит смысла защищаться, тем самым отказываясь от подобного кайфа.

И потому первым и, на мой взгляд, самым прочным щитом мне служит мощный выброс адреналина, что защитил меня в нашу с ним первую встречу. Да, он, безусловно, пугал меня, поражая своей колоссальной энергией, но не было никакого сумасшедшего сексуального влечения и урчания пушистых котиков под кожей. Я до сих пор чётко помню, что в тот вечер моим настоящим и полностью синхронным желанием сознания и тела было только спастись и бежать.

В голове мои стремления остались прежними, разница лишь в том, что тело теперь отказывается соглашаться с подобным положением вещей. И как бы мне того ни хотелось, но по щелчку пальцев наполнять кровь адреналином для надёжной защиты я никак не смогу, поэтому придётся как-то выкручиваться с оставшимися двумя баррикадами: злостью, что таится во мне с самого детства, и любимым образом Остина.

Вчера я просто оступилась. Причём во всех смыслах этого слова. Но этого больше не повторится. У него больше не получится меня сломить, подчинить и заставить желать его до полной потери рассудка.

Я морально подготовилась, серьёзно настроившись игнорировать сегодня все нереальные желания тела. В этот раз я выдержу и не сдамся!

Остин будет меня спасать даже на расстоянии, ведь моё сердце и душа до сих пор трепещет от его вчерашних объятий, которые однозначно вызывают во мне настоящие чувства, а не фантомные ощущения, что пробуждает во мне Адам, и сегодня я чётко дам своему телу это понять.

– Мы на месте, мисс Джеймс, – официальным тоном оповещает шофёр, останавливая автомобиль возле одного из множества небоскрёбов Даунтауна.

Мисс Джеймс…

Надо же, как всё серьёзно.

Не дожидаясь, пока суровый мужчина откроет мне дверь, сама выбираюсь из машины, запрокидывая голову вверх, чтобы осмотреть возвышающееся до небес городское здание, вершина которого скрывается в вате кучевых облаков.

– Мисс, следуйте за мной, – говорит водитель, направляясь к главному входу высотки.

– Тебя вроде Томас зовут, не так ли? – уточняю я.

Не глядя в мою сторону, он отвечает едва заметным кивком.

– Можно без всех этих «мисс», а просто Николь? – настоятельно прошу, когда передо мной бесшумно раскрываются двери, пропуская в роскошное светлое лобби, где нас тут же встречает улыбчивый мужчина в униформе служащего.

Полностью игнорируя как вежливое приветствие консьержа, так и мою просьбу, Томас продолжает размашисто шагать в сторону лифтов.

Недоумённо хмыкнув, я больше не говорю ни слова вплоть до момента, как мы поднимаемся на самый верхний этаж, где располагается современный двухуровневый пентхаус.

– О-о-ого! Ничего себе территория! Он здесь что, со всем своим гаремом живёт? – не удерживаясь от ехидного комментария, оцениваю обширное пространство апартаментов.

– Проходите в гостиную, мисс Джеймс, и подождите там немного, – в очередной раз пропустив все мои слова мимо ушей, чинно произносит Томас, направляя меня в сторону нужного помещения, а сам скрывается за дверями лифта.

Оказавшись в просторной комнате, выполненной в холодных серых тонах с высокими, глянцевыми потолками и множеством стеклянных панелей, я слышу многократное эхо не только своих шагов, но и ускоренного сердцебиения. Обстановка в гостиной, раз в пять превышающей площадь всей моей квартиры, выглядит стильно, оригинально и дорого: минималистичный интерьер, пропитанный высокими технологиями и представлениями о будущем, обставлен лаконичной мебелью тёмных оттенков; на стенах висят всего несколько чёрно-белых постеров в винтажных рамках, но почти полное отсутствие декора компенсируется своеобразием материалов, игрой света и блеском металлических поверхностей. Но вовсе не эта элегантная, футуристическая роскошь сильнее всего покоряет своей красотой.

Не отрывая заворожённого взгляда от панорамного окна во всю стену, я подхожу вплотную к стеклу и застываю в изумлении, когда перед моими глазами открывается захватывающий дух вид на весь центр Рокфорда, проступающий сквозь мерно плывущие облака.

– Невероятно! – забывая, как дышать, я загипнотизированно любуюсь городской картиной с высоты птичьего полёта.

Нет! Даже выше. Просто не верится… Я выше облаков, что сейчас белоснежными хлопьями клубятся прямо у моих ног.

Наверное, я умерла и оказалась в раю!

…Выше! Ещё выше! Хочу быть выше всех, папа!!!

Но смутно различимый детский голос, доносящийся из давних архивов сознания, быстро возвращает меня обратно в реальность.

Да, я по-прежнему хочу быть выше, ярче и дальше от всего этого болота, в котором продолжаю увязать и барахтаться день за днём. Год за годом. Моя душа не устаёт мечтать и тянуться к головокружительным высотам и бескрайним океанам жизни, путешествие по которым открыло бы мне новые горизонты и возможности, стоило мне только осмелиться и найти в себе силы отпустить здесь ту единственную причину, что намертво прибивает к земле.

Но осмелюсь ли я хоть когда-нибудь сделать это? Вот в чём вопрос.

– Мисс Джеймс?

Резко разворачиваюсь на внезапный звук голоса за своей спиной.

– Простите, не хотела вас пугать.

Передо мной стоит вовсе не тот, кого я ожидала и боялась увидеть, а высокая, стильно одетая и умело накрашенная блондинка с коротким каре и в очках с модной оправой.

– Вы мисс Джеймс? – повторяет свой вопрос с неприкрытым удивлением.

Да что же они все заладили?

– Просто Николь, – неохотно отвечаю, с подозрением осматривая красотку во весь её высоченный рост.

– Добрый день, Николь, буду рада познакомиться, я Рейчел – ваш личный помощник. Сегодня я полностью в вашем распоряжении.

– Помощник? Это ещё зачем? Где Адам? – озабоченно оглядываюсь по сторонам.

– Мистер Харт до самого вечера будет занят работой и приедет за вами буквально перед самым началом приёма.

– Зачем тогда меня привезли сюда так рано? – спрашиваю крайне сердитым голосом, даже не собираясь скрывать безмерного недовольства от пребывания в хоромах этого тирана.

– Чтобы вы приятно провели время и подготовились к мероприятию. Весь дом в вашем полном распоряжении, поэтому с любым пожеланием можете обращаться ко мне.

Я скептично смотрю на холёную девушку, желая увидеть в ней какой-то подвох, но её приветливое выражение лица даёт понять, что она не шутит.

– Здесь имеется тренажёрный зал, бассейн, джакузи, сауна, СПА-зона. По вашему запросу я могу вызвать массажиста или любую другую услугу.

– Что? Нет! Не нужен мне никакой массажист или кто-то ещё. Не понимаю, к чему всё это?

– Я уже сказала: мистер Харт желает, что вы насла…

– Я слышала, что вы сказали! – не сдержавшись, рявкаю на ни в чём не повинную девушку, тут же прикусывая до боли язык, чтобы немного успокоиться. – Простите, я не хотела быть грубой, просто… я ничем не хочу здесь пользоваться.

– Хорошо, как скажете, но, может, вы голодны или хотели бы чего-нибудь выпить? – учтиво интересуется девушка.

– Нет, мне ничего не надо, – решительно отказываюсь, даже несмотря на то, что ничего не ела ещё со вчерашнего вечера. Кусок в горло не лез.

– Уверены? Может, хотите лимонад, свежевыжатый сок или просто воду?

– Нет, я же сказала, что не хочу! – повторяю более твёрдо, не желая принимать ничего, что мне предлагают в доме Адама.

– Хорошо, простите, – спокойно реагирует Рейчел, проводя тонкими пальцами с нежно-розовыми ноготками по краю органайзера, что прижимает к своей груди. – Тогда поделитесь своими предпочтениями в еде, я передам все указания повару. Он приготовит, что пожелаете, когда вы проголодаетесь.

– Мне всё равно, – отвечаю «на отвяжись».

– Может, хотя бы назовёте определённую кухню?

– Я всеядная.

– Нет ни аллергий, ни непереносимости каких-либо продуктов? – не унимается девушка.

– Нет, – безучастно бросаю я, вновь возвращаясь к панорамному виду за высоченными окнами, который всё сильнее погружается в хмурую пену туч.

Да, погода в Рокфорде меняется за долю секунды и, как всегда, не в лучшую сторону.

– Вы можете это изменить.

– Изменить что?

– Картинку за окном, – объясняет девушка, поднимая с журнального столика планшет.

Я с любопытством наблюдаю, как она водит пальцами по экрану, а затем кивком просит обернуться назад.

– О-о-о!!! – охаю от изумления.

Вместо затянувшейся пасмурной дымки за окном теперь я стою на берегу прекрасного озера, окружённого неприступными снежными скалами, вода которого настолько наполнена всеми оттенками голубого, что кажется, будто само небо нашло приют среди величественных гор.

– Это ледниковое озеро Морейн в Канаде, – поясняет Рейчел, которую я больше не вижу, поражённая до глубины души увиденной картиной, что неожиданно сменяется восхитительным ковром из тюльпанов всевозможных сортов и расцветок, вмиг разукрашивая строгий интерьер гостиной всеми цветами радуги.

– А это цветочное поле находится в Голландии. Если память меня не подводит, то недалеко от города Лиссе.

Не имею и малейшего понятия, где это, но уже безумно мечтаю там оказаться.

Плюс ещё одна монетка в мою копилку недостижимых желаний.

– Боже, эта красота ещё и двигается?! – восторгаюсь как маленький ребёнок, замечая несколько ярких бабочек, резво порхающих над колышущимися бутонами тюльпанов.

– Да, всё сделано настолько реалистично, чтобы ни у кого даже сомнений не возникло, что перед глазами воспроизводится всего лишь графическая иллюстрация. Также можно включить звуки, – объясняет девушка, очередным нажатием по экрану отправляя меня в пейзаж, состоящий из множества идеально ровных, выстроенных в бесконечные ряды бамбуковых деревьев.

Умиротворяющая картинка неспешно надвигается на меня, создавая иллюзию прогулки по необыкновенному лесу, в котором со мной словно разговаривает ветер. Тысячи тонких стволов деревьев, точно струны, звенят в ветровых потоках и как будто настраивают мою душу на гармоничный лад, вливаясь в неё чудесными звуками природы.

– Это невероятно! – во второй раз за последние пять минут блею я, крайне изумлённая предельной реалистичностью графики изображения.

– Очень даже вероятно, и всё благодаря цифровым технологиям компании «Heart Corp», – отключая звуки свистящего ветра, но по-прежнему сохраняя на фоне бамбуковый лес, Рейчел возвращает планшет на стол, прежде чёрная поверхность которого теперь тоже отражает зелень природы. – Этот уникальный графический интерфейс в совокупности с системой «умного» дома и вся интеллектуальная проводка этого и многих других зданий Рокфорда также принадлежит «Heart Corp».

– Это компания Адама? – интересуюсь чисто из праздного любопытства.

– Да.

– И что, он это сам сделал? – имею в виду окна и мебель со встроенными пикселями и стереодинамиками.

– Думаю, не он лично, но однозначно лучшие специалисты в этой области, работающие под его началом. Я знаю не больше того, что пишут в прессе, ведь работаю на мистера Харта впервые. Насколько мне известно, на постоянной основе он живёт в Нью-Йорке, а сюда приехал из-за недавнего взрыва на фабрике и других проблем в компании. Но уверена, вы, мисс Джеймс, владеете гораздо большей информацией о его жизни, – поправляя указательным пальцем очки, Рейчел тактично намекает, что я определённо нахожусь в более тесных отношениях с Адамом, чем она.

Как бы не так! Наши «тесные» отношения можно отнести только к плотному припечатыванию меня к стене его крепким, мощным телом, о котором мне категорически запрещается думать, дабы избежать моего превращения в трепещущую безвольную массу.

Приятная новость о том, что Адам может скоро покинуть город, изрядно обнадёживает меня. Было бы до безумия здорово, если бы он уехал как можно быстрее, оставив за собой лишь постыдные воспоминания, которые по истечению времени так же бесследно забылись бы. Мне необходимо всего лишь немного потерпеть, выдержать его пленительный натиск и дождаться, когда он сам исчезнет из моей жизни.

Раз и навсегда.

Задумавшись об этой радужной перспективе, я не сразу замечаю, как Рейчел неспешными шагами описывает круги вокруг меня, звонко стуча каблуками по кристально чистой поверхности ламината.

– Мхм… – подойдя вплотную, тем самым нарушив мою зону комфорта, Рейчел приподнимает моё лицо за подбородок, тщательно осматривая кожу; прощупывает всю длину волос, завязанных в высокий хвост на макушке; затем, не прекращая морщить свой идеально ровный нос, медленно спускается взглядом ниже к одежде: майке свободной формы, широким спортивным штанам и обычным резиновым шлёпанцам с открытыми носами.

– Почему вы смотрите на меня как на диковинный экспонат? – чувствуя неловкость под столь испытывающим взором, отодвигаюсь от неё в сторону.

– Простите, не хотела вас смущать, просто оцениваю весь объём предстоящей работы и продумываю образ к вашему сегодняшнему наряду. – Девушка сжимает губы в трубочку и прищуривает глаза, словно ведя в уме безумно сложные мыслительные процессы. – Нужно будет подстричь волосы, привести в порядок руки с ногами и придать лицу натуральной яркости. У вас довольно хорошая кожа, просто немного бледновата, и потому необходимо вернуть ей живость и цвет, – продолжая изучать меня как под лупой, констатирует она.

– Послушайте, Рейчел, – на выдохе начинаю я, вновь от неё отстраняясь. – Спасибо за вашу любезность, но вам не нужно ничего думать и делать со мной. Просто дайте мне платье, а с остальным я справлюсь сама, – заявляю я, будучи полностью уверена, что полученных в «Атриуме» навыков по нанесению макияжа мне будет вполне достаточно, чтобы привести себя в надлежащий вид.

Но неотразимая блондинка явно не разделяет мою позицию: умильно хлопая глазками с добродушной улыбкой на губах, она будто намекает, что я только что сморозила нелепейшую глупость.

– Николь, прошу простить меня, но я убеждена, что без моей помощи вам сегодня не справиться. Возможно, вы ещё не в курсе, что вас ожидает, но на благотворительном приёме соберётся весь высший свет Рокфорда, и боюсь, вам до конца неизвестны определённые нормы внешности подобного круга людей. Настоятельно рекомендую не отказываться от моих услуг, ведь сам мистер Харт дал мне строгое указание выполнить всё по высшему разряду. И если быть до конца честной с вами, мне совсем не хотелось бы нарушать его приказ, – от моего слуха не ускользает ни страх, ни томное придыхание, явственно сквозившее в её голосе.

Ну конечно… Рейчел – ещё одна поплывшая от его чар рыбка, готовая окунуться в омут наслаждения без всяких колебаний. Вот бы и шёл с ней на свой званый вечер.

Я до остервенения не желаю, чтобы меня трогали, меняли и как-то переделывали, но должна с прискорбием признать, что ещё сильнее удручает перспектива ярко выделиться из толпы светского общества своим несоответствующим их этическим критериям внешним видом.

Мои главные цели по-прежнему неизменны: я хочу остаться незамеченной, пережив этот вечер без скандальных происшествий, и стойко выдержать побочный эффект близости Адама, поэтому я сокрушённо закатываю глаза и бурчу себе под нос ругательства от очередной уступки, на которую мне приходится идти.

– Вы согласны, мисс Джеймс? – невинно уточняет Рейчел.

– Разве у меня есть какие-то другие варианты? – шумно вздыхаю, всем видом показывая помощнице, что покорно сдаюсь ей на милость.

– Вот и отлично! – заметно взбодрившись, она бегло просматривает что-то в своих записях. – Совсем скоро приедут парикмахер и визажист, но до этого нужно сделать маникюр, педикюр, несколько процедур по уходу за волосами, лёгкий массаж с очищающим скрабом для тела и интенсивное питание кожи лица.

– Это обязательно? – в неодобрении поджимаю губы.

– Да, мисс Джеймс, у вас весьма неплохие природные данные, просто, как и любому брильянту, вам необходимо придать безупречную огранку.

Да… Для мистера Харта я всего лишь кусок камня, что он хочет переделать под свой вкус. Вещь, которую он приобрёл для сегодняшнего выхода в свет. Но мне же не привыкать быть той, кем я не являюсь. Правда? Каждую ночь развлекая десятки мужчин своим телом, я превращаюсь в бездушную куклу, которой на всё наплевать. И сегодня не исключение. Просто в этот раз придётся сыграть роль дорогой изысканной безделушки. Так сказать, работка на уровень выше со значительно лучшей оплатой труда, но суть остаётся всё та же.

И если задуматься трезвой головой, а не бешено негодующей гордостью, я же должна быть довольна столь удачной возможностью заработать в разы больше обычной смены в клубе.

Разве нет? Конечно, должна! Но тогда почему от одной лишь мысли о том, что для него я просто очередной аксессуар, в груди всё покрывается ледяной коркой?

– Так что, мисс Джеймс, вы согласны? – вновь напоминает о себе Рейчел.

– Ладно, только договоримся без всех этих лишних формальностей. Я к такому не привыкла, поэтому можем мы обращаться друг к другу просто на «ты»? – прошу я взамен на послушное выполнение всего её плана по моему преображению.

– Без проблем. Если тебе так удобнее, буду только рада. – В отличие от Томаса, девушка оказывается более отзывчивой. – Так, нам предстоит много работы, но перед тем, как приступим к подготовке к приёму, будет лучше, если ты примешь ванну.

– Э-э-э… я вообще-то чистая, – недовольно хмурюсь от её заявления.

– Ох, нет, не воспринимай мои слова подобным образом, я не имела в виду ничего плохого, – тут же виновато объясняется Рейчел. – Я предлагаю тебе принять ароматическую ванну для расслабления. Мистер Харт сказал, что ты должна как следует отдохнуть и набраться сил перед вечером.

А нет… Забудьте! От внутреннего льда и след простыл. От её сотого по счёту «мистер Харт сказал» теперь у меня аж челюсть сводит от жгучей злости. Я сегодня что, жрать, отдыхать и даже мыться по его указанию буду? Что ещё он придумает?!

– Какую пену ты желаешь? – Рейчел ловко щёлкает пальцем по экрану планшета.

– Что, прости? – оглушённая яростью, не уверена, что правильно её расслышала.

– Пену для ванны какую предпочитаешь? С ароматом ванили и амбры? Пряный и нежный запах иланг-иланга? Что-то с освежающими нотками витивера? Это поможет взбодриться и почувствовать прилив сил. Или, может, со сладким экстрактом мёда? Он прекрасно разглаживает и питает кожу… – восторженно тараторит Рейчел совершенно немыслимые для меня вещи, о которых я никогда в жизни даже не задумывалась. – …персиковое суфле, бананово-манговый мусс, кокосовое мороженое, сицилийский апельсин, клубника и красная восковница…

Суфле, муссы и воско… что? Она в самом деле сейчас перечисляет мне запахи пены, а не десертно-конфетный стол? Серьёзно?! Наверное, стоило ещё в начале сказать девушке, что мне по барабану, в какие цвета и ароматы погружать своё хронически уставшее тело. Я, в принципе, ванну принимала только в детстве, в доме, где мы жили до переезда в Энглвуд. Для меня просто лечь и полежать в обычной горячей воде уже будет знаменательным событием, что уж там говорить о чём-то большем?

– …ещё есть с экстрактами ореха макадамия, маслами какао или с бодрым цитрусовым запахом грейпфрута, что тоже непременно зарядит хорошим настроением, – наконец она заканчивает весь длинный перечень из ароматов и вкусов, половину из которого я нагло прослушала, а вторую – просто не поняла.

Это и есть то, чем занимаются девушки из высшего общества? Ломают голову над тем, в какой пенке поплескаться? Обалдеть! Вот что значит беззаботная жизнь, где не приходится день за днём гробить себя на работе, пытаясь наскрести нужную сумму денег, чтобы заплатить за аренду дома, в котором скрипят проломленные доски пола, во время ливня с потолка стекает вода, а ветер продувает сквозь все оконные щели.

Что я могу сказать? Красиво жить не запретишь! А мне лишь остаётся продолжать бороться за своё существование, мечтая увидеть столь шикарную жизнь только в фантастических снах.

Хотя…

Если немного остыть и хорошенько подумать… Что я потеряю, если всего на денёк представляю себя благородной состоятельной особой и впервые за свои двадцать лет жизни вкушу весь комфорт и преимущества богатых людей? Когда мне ещё выпадет подобный шанс? Я и так уже переступила через себя и приехала сюда, выполнив вздорную прихоть Адама, так почему бы мне хоть разочек не побаловать себя, воспользовавшись всеми первоклассными удобствами, любезно предоставленными хозяина этого дома?

Он, конечно, неплохо заплатит мне за сопровождение, но можно же получить от сложившейся ситуации максимальную выгоду. Не так ли? К тому же лишние силы для выдержки перед ним сегодня мне будут необходимы как воздух. Так что…

Видите ли вы веские причины отказываться от столь привлекательной возможности стать «леди на день» и покайфовать всласть? Нет? Вот и я не вижу.

Мистер «Босс» хочет, чтобы я отдохнула и расслабилась? Прекрасно! Будет сделано!

– Мисс Джеймс… Ой, прости… Николь, так что ты выберешь? – Рейчел смотрит на меня немигающим взглядом, терпеливо ожидая ответа, но я так и не успеваю сделать самый «сложный» выбор в своей жизни, потому что нас отвлекает сигнал открывающейся двери лифта и выходящий из него консьерж.

– Ещё раз добрый день, мисс, курьер только что доставил вам это, – он указывает на чехол для одежды в своих руках.

– О-о-ох! А вот и платье! Как раз вовремя. Прекрасно, спасибо большое. – Рейчел забирает наряд, вручая мужчине денежную купюру, после чего он тут же ретируется. – Мне довелось увидеть платье только на картинке, но мистер Харт сказал, что вы останетесь в восторге. – Раскрыв чехол со своей стороны, она оглядывает наряд с лицом эксперта модных тенденций. – Да… нужно признать, что у него отменный вкус даже на женскую одежду. – Она перепрыгивает зорким взглядом то на меня, то обратно на платье. – Подумать только, он даже с размером и цветом не прогадал.

Невольно сглатываю, чувствуя, как предательский румянец окрашивает лицо, вспоминая, как он властно и по-собственнически ощупывал моё тело.

– Посмотри, какая красота! Я уже предчувствую, что оно сядет на тебе как влитое и выгодно подчеркнёт цвет твоих глаз. – Наконец она сбрасывает тёмную упаковку, обнажая небесно-голубую материю длинного платья.

Сердце пропускает удар, когда беззвучный всхлип застревает в горле, так и не добравшись до губ.

– Что-то не так, Николь? Тебе не нравится? – как сквозь пелену слышу недоумённый голос Рейчел.

– Нравится… Очень даже нравится… – рассеянно мямлю, прикасаясь к фатиновой ткани бесподобного вечернего наряда, от которой моя кровь в жилах начинает увеличивать скорость потока, а лицо обдаёт то пламенем, то льдом.

Рейчел продолжает что-то говорить, возбуждённо порхая вокруг платья, но я больше не слышу её. В ушах стоит гул тревожного набата, что гудит внутри меня, напоминая о словах, значение которых я вчера имела глупость воспринять совсем не в тех масштабах: «Я знаю о тебе всё, дикарка…»

Это оно! То самое платье, что я примеряла в бутике с Эмилией. Ошибки быть не может. Как и в том, что Адам не просто знает обо мне всё. Он следит за каждым моим шагом.

Адам

Официально заявляю: она меня когда-нибудь погубит!

И в моих словах нет ни капли шутки или преувеличения.

Если той ночью в «Атриуме» я испытывал нечто схожее с тяжелой стадией вирусной болезни, которая спровоцировала внутри меня зарождение неведомого мне свирепого существа, то в этот раз, находясь в непосредственной близости дикарки, мне пришлось сражаться против его возросшей мощи, схожей с целой разгневанной и смертельно изголодавшейся стаей тигров, что разрывали мои внутренности острыми клыками, перерезая нити сознания, оглушая своим звериным рёвом все мысли и требуя не просто порезвиться и отведать эту несносную девчонку, а наброситься и сожрать её целиком.

И честно, я не знаю, как мне удалось не просто удержать эту чуждую для меня животную стихию, но и не отразить на своём лице перед девчонкой и доли того буйства, ежесекундно сотрясающего меня.

Это было невероятно сложно, мощно, больно. И в то же время поразительно, животворно и ни с чем не сравнимо! На миг я даже хотел забить на все свои планы и просто сдаться! Но я этого не сделал и отступил.

И какого хрена дикарка также продолжает этому сопротивляться – мне просто не понять. Точнее, я так и не нахожу других разумных причин, кроме её вздорного характера, что останавливают эту маленькую дуру дать нам то, в чём мы одинаково сильно нуждаемся.

Моё решение остаётся непреклонным: я умру, но не сдамся, пока не услышу от неё громогласного признания о своей необходимости получить меня. И это не простая принципиальная прихоть для подтверждения своего безотказного влияния на женщин, а ещё один вид крайне мучительной, но самой увлекательной игры в моей сексуальной жизни, из которой я так или иначе выйду победителем.

Сколько себя помню, мне никогда не приходилось прикладывать даже капли усилий, чтобы взять себе женщину в постель. За меня всё всегда делало моё «очарование», а затем уже – деньги. Конечно, с каждой из своих любовниц я мог бы обойтись только первым пунктом, но для дальнейшего приятного сотрудничества пришлось бы погружаться в процесс личного общения и, как там говорят, построение отношений. А меня эта муть не интересует. Мне абсолютно до лампочки, что скрывается в женских душах, о чём они думают и мечтают, и потому я никогда не удосуживался их познавать, затрачивая на это в первую очередь своё драгоценное время.

Женщины для меня – просто инструменты для удовлетворения физических потребностей, которые я сначала притягиваю магнитом, а потом просто покупаю для возможности использовать их тела в любое время суток.

Но не подумайте, я не жестокий человек. Высокомерный наглец – возможно. Чёрствый эгоист – определённо. Диктатор, не терпящий непослушания, – тут даже спорить не стану. Но я не жестокий! По крайней мере до тех пор, пока меня не вынудят быть таковым.

Перед тем, как переходить к более радикальным методам достижения цели, если есть возможность получить желаемое благоприятным путём, где обе стороны останутся довольны, я обязательно выберу его. Это относится как к бизнесу, так и к личным интересам. Я просто всегда и во всём привык получать своё, а каким путём этого добиться – я выбираю уже исходя из решений второй стороны.

Именно поэтому сегодня я оглашу дикарке своё заманчивое предложение, от которого она не сможет отказаться. Я окончательно сломлю её глупое упрямство. Если она противится моим чарам, то круглая сумма её будущего гонорара вмиг выбьет из белокурой головки все моральные принципы и значительно поумерит её неуместный пыл.

Хотя, признаюсь, от её милой агрессии я полностью отказываться не собираюсь. Она, наоборот, станет особенным блюдом с пикантной начинкой в ежедневном меню, что будет предлагать мне её гибкое, юное и невыносимо желанное тело.

Меня переполняет уверенность, что сегодня я наконец не только добьюсь от неё ключевых слов, что откроют все замки моей внутренней клетки, сдерживающей раздразнённого в край зверя, но также получу её роспись на листах «счастливого» контракта.

Физически она ещё вчера без всяких слов заведомо сдалась мне, а для её всецелой капитуляции дело остаётся лишь за самым малым – показать всю прелесть жизни, в которой ей предстанет уникальная возможность искупаться в комфортных условиях богатства и насладиться времяпровождением в кругу элиты общества, в котором поголовно все мои предыдущие «счастливицы» находили для себя очередную материальную выгоду в виде полезных знакомств с людьми, владеющими немалым состоянием и властью.

Дикарка получит всё, что потребует её хитрая женская натура, взамен же ей нужно будет всего лишь быть покорной и делать то, что я скажу. Везде. Всегда. Без всяких пререканий, отговорок, жалоб… И с неутомимым рвением, полным энтузиазма.

***

Я не успеваю подняться домой, как мой телефон вновь начинает звонить, напоминая о том, что без меня, похоже, никто в компании не способен справиться ни с одной задачей. В сотый раз за день чертыхаюсь и выслушиваю от менеджера очередной перечень несостыковок нового проекта, который должен ускорить процесс возвращения компании в прежнее плодотворное русло.

– Да, я получил данные. Всё проверю. Больше не звони мне сегодня! – Не дожидаясь ответа, сбрасываю вызов и читаю в компьютере присланный отчёт, параллельно пытаясь освободиться от сдавливающего горло галстука.

Это просто невозможно! Я однозначно скоро взорвусь от бесконечной вереницы мыслей, что я не могу привести к последовательной связи из-за постоянного перевозбуждения.

– Чёрт! – со злостью отбрасываю назойливый предмет одежды в сторону и устало падаю в кресло, желая хоть на мгновение побыть в тишине, чтобы вернуть себе немного обычного самообладания.

Меня распирает от необходимости разрядиться, но я заблаговременно переселил Джессику в отель, чтобы не мешалась здесь под ногами и уж тем более не пересекалась с Николиной. В свою очередь эта строптивая девчонка, находящаяся через несколько стен от меня, вряд ли уже сейчас охотно согласится облегчить моё состояние, до которого сама же меня и довела. И этих два прискорбных факта дают мне понять, что сегодня впервые за долгие годы мне, видимо, придётся справляться собственноручно.

Но ничего не поделать: физически расслабиться перед встречей с дикаркой крайне важно для того, чтобы суметь удержаться от её гибельного влияния и взять себя в руки на показательном приёме «доброты» Роберта Харта.

И когда я уже почти смиряюсь с мыслью, что других вариантов у меня не остаётся, ритмичный стук в дверь напоминает об обратном.

– Извините, мистер Харт, я могу войти? – чуть приоткрыв двери, в кабинет заглядывает смазливая блондинка.

– Да. – Исподлобья наблюдаю, как обладательница длинных ног робко входит в кабинет. – Что надо?

– Я хотела сообщить, что выполнила всё, как вы просили. Мисс Джеймс провела сегодняшний день с максимальной пользой для себя и уже готова к выходу.

– Прекрасно. – Несмотря на бурлящую внутри меня лаву, не сдерживаю себя от довольной ухмылки. – Я даже не сомневался, что так и будет. Она долго сопротивлялась?

– Лишь в самом начале, но мне удалось её убедить, и она больше не отказывалась ни от чего, что я ей предлагала.

– Молодец. Люблю, когда качественно выполняют свою работу.

Осматриваю девушку ленивым взглядом, отмечая, что ни её аппетитная фигурка, ни знакомая трепещущая вибрация в её голосе не вызывают во мне ровным счётом ни одного заложенного природой рефлекса. Я зверски возбуждён, но к ней это не имеет никакого отношения. Девчонка лишь послужит мне временным успокоительным от насланного на меня дикаркой проклятия. (По-другому я это назвать не могу.)

– Я старалась. Возможно, я могу быть вам чем-то ещё полезна?

От моего внимания не ускользает, как она нервно сводит ноги в коленях, впиваясь руками в кожаную материю юбки, а лёгкая одышка выдаёт, что ей становится всё труднее держать себя на месте.

О-о, детка, ещё как можешь…

Вместо ответа я медленно расстёгиваю рубашку, не переставая считывать её самые сокровенные плотские фантазии. Не потому, что собираюсь их сегодня выполнять, а чисто из-за интереса узнать: хранит ли она внутри себя нечто особенное, чем сможет удивить моё воображение?

Но нет, не в этот раз. Там всё, как и у всех, ничего необычного. Ничего из того, что я уже не считывал у множества других текущих самок.

И потому я мысленно закрываю уши, ограждая себя от её истинных, кричащих желаний, и концентрируюсь исключительно на собственной потребности снять лишний стресс.

– Иди сюда. – Вальяжно откинувшись на спинку кресла, жестом указываю встать передо мной.

Её начинает заметно трясти, но тем не менее должен отметить, что «устойчивость» у девчонки относительно неплохая. Она вроде как даже пытается переубедить себя в правильности своих будущих поступков, но до уровня дикарки ей как до луны пешком.

– Меня зовут Рейчел, – зачем-то напоминает мне своё имя.

– Это неважно. Подойди, – повторяю, чуть понизив голос, и теперь она без всяких возражений приближается ко мне, позволяя разглядеть изрядное количество расстёгнутых пуговиц на её блузке.

Иронично усмехаюсь.

Надо же. Плутовка, оказывается, заранее подготовилась. На самом деле нет никакого сопротивления? Ведь теперь без слов понятно, зачем именно она сюда явилась. Не зря я всегда предпочитал блондинок: не знаю, как это работает, но почему-то именно они всегда меньше боятся меня и больше идут на поводу у своих желаний. И только Николина Джеймс вновь выбивается из этой закономерности.

– Расстегни до конца, – сухо требую я, и она вновь незамедлительно повинуется: успешно справляется с оставшимися пуговицами на блузке и порывается сбросить её с себя.

– Стой! Останься так, – даю короткий приказ, и её руки тут же опускаются вниз по бокам, позволяя мне оценить её небольшую округлую грудь с проступающими сквозь кружево бюстгальтера затвердевшими сосками. – Сядь на стол и раздвинь ноги.

Послушная работница приподнимает юбку и прижимается обнажённой попкой к деревянной поверхности, открывая передо мной тонкую и уже насквозь промокшую полоску стрингов.

– Хорошо, – хвалю я, но на деле не ощущаю и капли обычного удовлетворения.

Вновь абсолютно ничего. Полное равнодушие. Я думал, это происходит только с изрядно наскучившей мне Джессикой, но сейчас понимаю, что дело вовсе не в этом.

Меня не радует и не возбуждает ни покорность Джесс, ни этой красотки, просто потому, что они – не Она. Не та, от которой я хочу добиться беспрекословного повиновения.

И клянусь, я уже начинаю ненавидеть дикарку за то, что она лишает меня полноценного удовольствия с другими женщинами. Но ничего… осталось подождать ещё совсем немного. Скоро я подчиню её, оттрахаю вдоволь, и всё снова встанет на свои места. А пока буду выживать с тем, что само слетается на мои чары.

От воздействия моей силы поток горячей крови по венам девушки в разы увеличивается, тем самым обостряя до предела её чувствительность к любым ощущениям. Я ещё даже не прикасаюсь к Рейчел, лишь слегка дую на внутреннюю часть её широко раскрытых бёдер, но ей и этого уже вполне хватает, чтобы в блаженстве застонать, запрокидывая голову назад, и цепко ухватиться руками за край столешницы.

Я обращаю внимание на сверкание обручального кольца на её пальце, присутствие которого меня нисколько не удивляет. Вы даже представить не можете, сколько замужних, помолвленных и просто влюблённых в своих мужчин женщин оказывались в списке моих «счастливиц». Добровольно, без какого-либо зазрения совести и последующих моральных бичеваний.

И тут дело отнюдь не только в моём магическом шарме. Главным рычагом в очередной раз являются деньги. Всё всегда решают только деньги и те возможности, что они способны нам дать.

Не желая тратить много времени, я поднимаюсь с кресла, придвигаясь к извивающейся девке вплотную между её ног, давая ощутить свой член, давно стоящий колом.

– Пожалуйста! Прошу. Сейчас же. Мне это надо, – цепляясь за ткань моей рубашки, хрипло стонет Рейчел. Её трясёт как от нехватки наркотической дозы, а кожа покрывается жаркой испариной.

– Что именно тебе надо? – спрашиваю возле её раскрытых губ, что не вызывают никакого желания налететь на них с поцелуем. Чего я и не делаю, спокойно расстёгивая ширинку брюк и вынимая из кармана контрацептивы. – Твой возлюбленный жених тебя как следует не удовлетворяет, Рейчел? – задаю вопрос, не требующий никакого ответа.

Даже самые искусные любовники не позволят почувствовать женским телам то, что они испытывают под влиянием моей мистической ауры.

– Ты мне нужен. Я хочу тебя. Только тебя. Сейчас же, – её голос срывается на жалобную мольбу. – Я слышала много слухов о тебе, но не верила… что такое бывает… я хочу узнать… до конца… как это… Скажи, что мне сделать, и я это сделаю, только позволь мне почувствовать тебя внутри. Пожалуйста! Умоляю!

Она смотрит на меня вконец затуманенным взором, полным стандартного набора, что я вижу поголовно в каждой: стыдливая похоть, предвкушение оргазма и стремление мне угодить. И ни одного грёбаного намёка на воспоминания о любви к женишку.

Видите, как всё просто? Теперь вы меня понимаете? Зачем вообще стараться вслушиваться в их глубинные желания и уж тем более тратить время на знакомство, если женщины и так истекают в моих руках, буквально умоляя ворваться в их разгорячённые, готовые для меня лона?

И должен признаться: в той же мере, в какой я ненавижу свою родную мать, я страстно боготворю, пользуюсь, наслаждаюсь и живу тем, чем она меня непроизвольно наградила. Обожаю эту абсолютную власть над женскими телами. Люблю, когда они делают всё, что я скажу. Так, как я хочу. И в приоритет ставят только мои желания.

Другого отношения к себе я никогда не знал и уж точно не намерен терпеть ни от одной женщины в будущем.

Я говорю – они выполняют! Так было всегда, и после того, как подчиню дикарку, будет продолжаться вечно.

– Значит, хочешь меня? – ударяя её по упругой заднице, шепчу ей прямо в рот, срывая новый стон её вожделения.

– Да, хочу, пожалуйста…

Она неотрывно следит, как я обтягиваю свой член латексом, и в нетерпении облизывает губы, а я представляю на её месте дикарку, которая скоро скажет мне те же слова.

– Я сделаю всё, что ты пожелаешь, только возьми меня… умоляю, – повторяет она, тяжело дыша, пока её руки начинают блуждать по моему торсу, но это совсем не те электрические касания, что жаждет ощутить мой голодный монстр, который от этой фальши мгновенно свирепеет до кровавой пелены перед глазами.

– Тогда заткнись, держи свои руки при себе и получай удовольствие! – Крепко схватив её за волосы, резким толчком врываюсь в неё до самого конца, не давая ей возможности плавно привыкнуть к моему размеру.

Но девчонка не жалуется: громко всхлипнув, она опирается ладонями на стол, инстинктивно сильнее раздвигает ноги, принимая мою эрекцию в себя, и отправляется в самозабвенное плаванье эротического дурмана.

А я пронизываю её влажные тиски без остановки, желая выбить весь дух из своего неадекватного зверя. Но ни хрена не получается. Его не обмануть. От него не скрыть, что это не то, что ему нужно.

Полноценное удовлетворение не приходит даже после мощной, жёсткой гонки до финишной черты и бурной волны оргазма.

Чего не скажешь о Рейчел. Мне приходится намертво закрывать её рот ладонью, чтобы своими протяжными криками она не дала понять дикарке и вообще всему зданию, чем мы тут занимаемся. После продолжительного безумного содрогания на пике экстаза её обмякшее тело спиной падает на стол, губы искусаны до кровоподтёков от пережитых магических разрядов, а щеки намокают от стекающих дорожек слёз.

Да, бывает и такое. Они плачут не от боли или страха, а от переизбытка удовольствия, простреливающего всё их естество.

И бля*ь, теперь, когда я знаю, что могу испытать то же, я не перед чем не остановлюсь, пока не прочувствую свою же силу на собственной шкуре.

Отстраняясь от Рейчел, которая продолжает лежать на столе с идиотской довольной улыбкой, избавляюсь от презерватива и возвращаю брюки на место, поглядывая на часы.

– Где Николина? – требовательно спрашиваю я, но девушка молчит, лишь растерянно хлопая ресницами. – Я спросил: где…

– В гостиной… Она ждёт вас в гостиной… – слегка ожив от моего пронзительного взгляда, Рейчел хрипло отвечает и задерживает дыхание, словно боясь выдать подступающий к горлу разочарованный стон.

Я вижу: она смотрит на меня как на какое-то божество, определённо желая получить ещё моего внимания. Конечно, им всегда хочется добавки, но меня это больше не интересует. Я получил от неё то, что хотел. Хотя нет… То, что хочу, мне даст другая, а эта красотка всего лишь смягчила моё нестабильное состояние.

– У тебя есть время прийти в себя. Не выходи отсюда, пока мы не уедем. Спасибо за предоставленные услуги. Завтра ты получишь расчёт, – сообщаю я и, больше не глядя в её сторону, направляюсь в свою спальню.

Мне нестерпимо хочется отмыться, вытравив с кожи сладкий запах женских духов, и ощутить аромат той, что лишает моё тело всякого покоя.

Я немного остыл и теперь полон азарта начать новый раунд нашей с дикаркой фантастической игры, которая сегодня должна подойти к своему предсказуемому финалу.

Ох, и что же это будет за финал.

Мне даже страшно представить!

Пока я принимаю душ, привожу себя в порядок и переодеваюсь в смокинг, мой телефон не перестаёт разрываться звонками, но я ни на один из них больше не отвечаю. Чтобы там ни случилось, всё подождёт до завтра, а сейчас я не позволю ни одной проблеме вновь выбить меня из состояния шаткого баланса.

Бесшумно вхожу в гостиную, выполненную в строгом стиле хай-тек, и сразу же понимаю, что она погружена в аудиовизуальное произведение перламутрового мальдивского заката. Помещение буквально утопает в интимном полумраке, разбавленном лёгкой водной рябью на всех поверхностях мебели. На графическом экране остатки солнца неторопливо скрываются за горизонтом, застилая небо в розовую дымку, а море окрашивая в фиолетовые тона. Но стоит мне только увидеть её среди лениво набегающего морского прибоя, как царящая в гостиной природная картина тут же теряет всю ясность.

Николина грациозно вышагивает вдоль панорамного окна, с благоговением наблюдая за изменением бескрайней водной глади. Нежные блики иллюстрации путаются в её тщательно уложенных прядях, играют с кожей, прокладывая путь от линий лица к тонкой шее, уточнённым выпирающим ключицам и рукам, что тянутся к картинке мерного движения океана. Волны её белокурых волос струятся по оголённым плечам вплоть до узкой талии, что обращает всё моё внимание на совершенную, изящную фигурку, обтянутую невесомой тканью небесного наряда.

Задерживаю взгляд на её идеальной груди, скромно скрытой под голубой ажурной материей, а затем плавно спускаюсь к продольному разрезу платья, оголяющему её длинные, стройные, точно сотворённые и доведённые до идеала талантливым мастером ножки.

От мысли, как прекрасно они будут смотреться запрокинутыми на мои плечи во время многократного глубокого погружения в неё, новый прилив возбуждения с чистой, животворной энергией, простреливает каждый позвонок, после концентрируясь ниже пояса. Сжимаю челюсть от болезненного трения члена о ткань брюк и в который раз задаюсь вопросом: как же ей удаётся так мощно на меня влиять?

Сколько представительниц идеальных, красивых, упругих тел прошло через мои руки и чары? Не сосчитать, а половины уже даже не вспомнить. Но ни одна не была способна так лихо удерживаться от моей силы и отражать её в ответ, зарождая во мне столь животное желание немедля разорвать с неё платье, безжалостно покрыть всю кожу багровыми метками, а затем самым диким образом поиметь её тело, дурманящее мой разум своим дивным, свежим ароматом.

Клянусь, эта дикарка точно сведёт меня с ума!

Хотя… нет… сейчас она никакая не дикарка. Скорее морская нимфа. Богиня, сошедшая с небес. Или могущественная ведьма, порождающая иллюзию моего личного идеала женской красоты.

Да! Она просто долбанная колдунья! Прямо как… Как когда-то рассказывал мне отец. Она завораживает меня, точно пыль в глаза бросает, вынуждая видеть в ней всё то, что я хочу. И, чёрт побери, я стопроцентно уверен, что там она будет ощущаться, как самый мягкий в мире бархат, за который я готов отдать гораздо больше, чем её продажная натура сможет пожелать.

– Долго ты ещё будешь на меня пялиться? – теперь Николина стоит ко мне спиной, не позволяя увидеть выражение её лица, но один только звук её сердитого голоса красноречиво даёт мне понять, что сегодня эта несносная девчонка вновь не настроена на миролюбивое общение.

– Так долго, как я того захочу, – твёрдо произношу, не отрывая от Николины пристального взора.

– Ну, конечно, – ядовито усмехается. – Я уже поняла, что Мистер Харт всегда делает только то, что хочет, а все остальные обязаны выполнять его приказы незамедлительно и без всяких возражений. – Сотрясает воздух возмущениями эта маленькая стерва, лишь сильнее распаляя меня.

– Рад, что ты это наконец уяснила, Николина. Уверен, что стоит тебе и на практике начать придерживаться этих устоев, как нам сразу же удастся найти общий язык, – приближаюсь к ней, с предвкушением готовясь ощутить в бедняжке отголоски того нестерпимого желания, с которым я оставил её вчера погибать.

– Если бы ты удосужился спросить, хочу ли я искать с тобой общий язык, то я бы ответила, что вообще не желаю иметь с тобой ничего общего! – негодует она, продолжая сосредоточено смотреть на живописную анимацию.

– Хм… – встав вплотную к ней сзади, медленно провожу пальцами по её рукам. – Тогда я правильно сделал, что не спросил, – мягким, вкрадчивым голосом произношу возле её лица, справляясь с порывом прикусить мочку её уха.

Она судорожно всхлипывает от моей близости и впадает в мгновенное оцепенение, превращающее её гибкое тело в подобие статуи.

– Может, прекратишь бояться меня и защищаться так, словно я твой злейший враг? Разве я тебе уже не сказал, что ничего не сделаю, пока ты сама не попросишь? – напоминаю я, жадно вдыхая знакомый запах её кожи, проступающий сквозь цветочный шлейф духов, и чувствую, как сладкий яд заполняет собой лёгкие и раскаляет кровь до состояния лавы, что выжигает всю изнанку кожи.

– Я не попрошу! – неожиданно резко оживая, она расправляет свои хрупкие плечики и оборачивается ко мне.

Прямое столкновение с разгневанным взглядом цвета океанских глубин, и меня словно ударной волной сотрясает, вынуждая напрячься всем телом.

– Я говорила тебе это уже неоднократно и скажу ещё раз: я не хочу тебя, Адам! И не отдамся тебе, что бы моё тело ни требовало! – уверено произносит она, с вызовом глядя на меня.

Чёрт побери, а эта дура в самом деле не планирует сдаваться. Её зрачки, что постепенно заполняют потемневшую синюю радужку, переполнены страстью, вожделением, праведной злостью, но нет в них и намёка на повиновение и добровольное прекращение борьбы.

Хотя, честно признаюсь, после вчерашней встречи, когда я оставил её одну захлёбываться в трясине своей похоти, я ожидал увидеть её физически ослабленной и всё так же жаждущей получить меня.

Но я этого не вижу.

Она стоит передо мной воинственная, гордая, злая, как дьяволица, и до умопомрачения красивая. И знаете… лично меня это поистине поражает и в некотором смысле даже восхищает, но голодного зверя, который не прекращает попыток выбраться наружу, распаляет до такой степени, что он призывает меня сейчас же приковать её цепями, засунуть в рот кляп и грубо взять силой, чтобы раз и навсегда отбить у вздорной сучки всякое желание сопротивляться.

– Не отдашься мне? – я прыщу издевательским смехом, скрывая под ним те нечеловеческие усилия, что мне приходится прикладывать, чтобы не набросится на неё уже сейчас. – Умерь свой пыл, детка, разве я требую от тебя отдаваться мне? В нашей программе на сегодня всего лишь приятное времяпрепровождение на торжественном приёме, за которое ты ещё и заработаешь денег, но хочу отметить, что для той, кто не хочет меня, ты как-то чересчур часто заводишь разговор о сексе со мной. Сделай исключение и ответь мне сейчас честно, – я цепляю пальцем её подбородок, приподнимаю его, заставляя посмотреть мне в глаза. – Поделись, как именно я доставлял тебе наслаждение в эротических фантазиях, в которые ты погружалась всю эту ночь, пока удовлетворяла себя своими проворными пальчиками? – закусывая губу, с удовольствием замечаю, как Николина густо краснеет, выдавая себя с головой.

– Единственное, что я представляла в своих фантазиях, – это то, как будет прекрасна моя жизнь, когда ты из неё исчезнешь, – но она упрямо продолжает гнуть свою лживую линию, резким движением отрывая мою руку со своего лица.

– Да что ты говоришь? А вчера мне показалось, что я и есть вся твоя жизнь. Если бы не моё благоразумное отступление, ты точно накинулась бы на меня прямо на улице, наплевав на дождь, людей и вообще весь окружающий мир. Разве я не прав? – самодовольно ухмыляюсь, фокусируясь на едва заметных заострённых сосках, нежность которых мой язык до сих пор прекрасно помнит.

– Этого больше не повторится! – раздражённо выпаливает она и скрещивает руки на груди, лишая меня возможности созерцать её восхитительные формы.

– О да, детка, я вижу, что ты изрядно подготовилась к сегодняшнему вечеру, – отмечаю её подпитанною злостью «устойчивость».

– Я тебе не детка!

– А кто тогда… крошка? – нарочито дразню я, наслаждаясь, как она пылает своим милым негодованием на фоне сумрачного небесного свода.

– Адам! Не называй меня так! – почти что шипит моя дикая кошечка. – И прекрати смотреть на меня подобным образом!

– Подобным образом? Это каким же? – хитро улыбаюсь, всем нутром желая поскорее заткнуть её дерзкий ротик членом.

– Как будто раздеваешь меня глазами!

– А ты хочешь, чтобы я раздел руками?

– Нет!

– Может, губами?

– Нет!!! – она не говорит, а прямо-таки выкрикивает ответ, опаляя меня своим гневно-возбуждённым пламенем, прожигающим всё нутро инстинктом подмять под себя её непокорное тело и вонзиться, пропуская через каждую пору на коже всю силу её сопротивления.

Дьявол, это уже начинает пугать даже меня. Если она будет продолжать в том же духе, не уверен, что смогу дотерпеть до вечера.

– Во-первых, никогда не смей повышать на меня голос. Подобное я точно терпеть не намерен, – взяв в узды внутреннее буйство, произношу строгим тоном, отбивающим всякое желание пререкаться. – Во-вторых, тебе стоит помнить, что ты сейчас находишься на работе, а я никто иной, как твой начальник, поэтому хочешь ты того или нет, но придётся как-то урегулировать свой бунтарный нрав. Ты должна сейчас остыть и расслабиться. Вечер ещё не начался, а ты уже на взводе. Мне хочется сегодня наслаждаться приёмом, а не выслушивать там твои истерики, – сухо добавляю я, направляясь к бару.

– В таком случае ты выбрал себе в спутницы самую неподходящую кандидатуру, – заметно растеряв весь свой воинственный запал, угрюмо проговаривает Николина. – Возможно, внешне ты придал мне лоску, но я совершенно незнакома с безупречными манерами высшего общества. Я не знаю, как вести себя в кругу людей подобного рода. Ты же видел, где я живу. Мне не место среди чопорных, правильно воспитанных дам и джентльменов, с которыми я даже не знаю, о чём разговаривать.

– Разговаривать буду я, а тебе просто нужно утихомирить свою буйность и постараться не накинуться ни на кого из гостей с кулаками. Справишься с этим – и всё пройдёт отлично, – заверяю я, наполняя бокалы отменным коньяком многолетней выдержки.

– Нет, Адам, дело не только в этом. Ты меня абсолютно не знаешь, но поверь мне на слово: я – самый невезучий и неуклюжий человек на свете!

– Поверить тебе на слово? – насмешливо изогнув бровь, кидаю на неё взгляд исподлобья. – Той, кто не перестаёт врать ни на секунду?

– Адам, я не шучу: я настоящая ходячая катастрофа! Обладательница выдающегося таланта – влипать в проблемы даже там, где их нет, и потому, если ты не хочешь, чтобы я выставила тебя в невыгодном свете, настоятельно рекомендую тебе передумать и отпустить меня домой!

– Ты сейчас скажешь мне всё, что угодно, лишь бы я позволил тебе не ехать со мной.

– Нет, в этот раз я точно говорю правду, – произносит Николина и сильно прикусывает губу, с запозданием осознавая смысл сказанных слов.

– Так, значит, ты признаёшь, что до этого ты всё-таки врала мне?

– Нет… нет, Адам! Я никогда тебе не врала, – торопливо оправдывается она.

– Ты делаешь это прямо сейчас: врёшь о том, что врала, – откровенно издеваюсь я, заставляя её теряться ещё больше.

– Да нет же!

– С каждым днём усовершенствуешь свой уровень патологической лгуньи.

– Адам, прекрати! Я просто не так выразилась.

– Ну да, конечно, так я теперь и поверил, – своим серьёзным взором нервирую её до предела, сам при этом еле сдерживая смех.

– Да, боже, Адам! Ты невыносим! Забудь к чёрту те слова и сконцентрируйся на том, что я тебе говорю о своей невезучести! – сокрушается она, хмуря свои изящные бровки. – Ты однозначно просчитался, когда вместо девушки своего статуса решил взять с собой меня. Я в самом деле прошу тебя одуматься и поехать на приём одному, или, вон, позови лучше Рейчел: она образованная, элегантная и однозначно умеет уверенно держаться в светском обществе. Да и я готова дать голову на отсечение, что она не просто согласится составить тебе компанию, а будет визжать от счастья так громко, что её с космической станции без усилителей услышат. – Закончив свой пылкий монолог и поубавив сердитость, Николина смотрит на меня почти умоляющим взглядом, давая понять, что под «защитной» злостью скрывает не только свои развратные мыслишки, но и сильнейшее волнение перед предстоящем мероприятием.

Но, как и всегда, я остаюсь абсолютно бесстрастен к нелепым страхам, просьбам и предрассудкам, что обычно витают в девичьих головках, и не собираюсь менять своих решений. Тем более Рейчел сегодня уже получила свою порцию счастья, которую теперь жажду не только ощутить сам, но и услышать те же сладостные крики от моей необузданной дикарки.

– Ты едешь со мной, и это не обсуждается, – безапелляционным тоном заявляю я, что тут же заставляет Николину ещё сильнее насупиться. – Тебе не стоит переживать за мою репутацию. Про то, что ты – «ходячая катастрофа», мне стало понятно ещё в нашу первую встречу, но я уверен, ты не сможешь сотворить ничего столь невообразимого, с чем я не смогу быстро разобраться. Прекрати думать о лишних глупостях и просто расслабься. Рядом со мной тебе не о чем волноваться.

– Ага. Как же – не о чем. Тебе легко сказать: расслабься. Ты же даже представить не можешь, как тяжело находиться с тобой рядом и ни на секунду не прекращать бороться за свой здравый разум!

О, нет, дикарка, я как никто другой тебя понимаю. Только разница в том, что твоя борьба ведётся между сознанием и телом, а моя – с чудовищным зверем, которого ты не прекращаешь дразнить.

– Борьба – это исключительно твой выбор, Николина. Было бы гораздо легче принять свои желания и выпустить из тела всё, что само требует освобождения, но, так как ты упрямая лгунья, могу успокоить тебя: на приёме будет огромное количество людей, присутствие которых значительно упростит тебе задачу удерживать всю свою страсть при себе, – произношу настолько тёплым голосом, на какой я в принципе способен.

Да, бля*ь, уговаривать и вести успокаивающие беседы с бабами вообще никак не по моей части, и я в самом деле начинаю терять терпение и глухо раздражаться теперь уже не только от желания её оттрахать, но и оттого, что для этого мне приходится затрачивать так много времени и нервов в общении с ней.

Понимая, что я вновь приближаюсь к ней, Николина натягивается как тетива и поспешно отводит взгляд в сторону.

– Это немного облегчит твои мучения, – взбалтываю в бокале тёмно-янтарную жидкость и вдыхаю аромат, протягивая вторую порцию коньяка напряжённой девчонке.

– Я не пью, – естественно, она категорически отказывается.

– Выпей, тебе понравится, да и это единственный способ хоть немного тебя разрядить.

– Нет, я никогда не употребляю алкоголь, – повторяет Николина, небрежно отмахиваясь от напитка, вконец выводя меня из себя своим недопустимым поведением.

– Я сказал: выпей, – повторяю низким, вибрирующим тоном, который обычно не оставляет у женщин иного варианта, как только выполнить мой приказ, но Николина, начиная мелко подрагивать телом, всего лишь смеряет меня настороженным взглядом.

– Подумать только, – коротко выдохнув, она недоумённо округляет глаза. – Когда я удерживаю контроль над собой, твой повелительный «приёмчик» на меня не действует, – произносит маленькая сучка с такой неподдельной радостью во взгляде, словно ощущает себя абсолютной победительницей.

Глупышка. Такая смешная и наивная глупышка. Ты в самом деле думаешь, что сможешь меня победить? Хочешь доказать, что не будешь, как все, подчиняться? Ещё как будешь! Так или иначе, я усмирю твой строптивый характер.

– А теперь скажи мне, Николина, хочешь ли ты узнать другой способ, каким я быстро заставлю тебя делать то, что я говорю? – чеканю я таким тоном, что за долю секунды стирает с её губ торжествующую улыбку, а злость с непоколебимостью сменяет инстинктивным страхом.

Правильно! Бойся меня, дикарка! Если только так ты будешь слушать меня и выполнять всё, что я желаю, значит, именно в таком ключе мы и будем с тобой общаться!

И, похоже, моему убийственному взгляду удаётся рассказать ей о том, что её ждёт в случае неповиновения, в разы красноречивее любых зловещих угроз.

Переминаясь с ноги на ногу, Николина поджимает губы, явно пытаясь удержать внутри себя весь нелицеприятный словарный запас, и грубо вырывает бокал из моей ладони.

Ни одна женщина никогда не смела вести со мной в подобной агрессивной манере, и я уверен: будь на месте Николины любая другая, не способная отражать мою собственную силу, тем самым вынуждая желать её до остервенения, я бы стёр её с лица земли прямо на этом же месте. Но я сам хренею от того, как её принуждённое выполнение моего приказа, переполненное неистовой злостью, прошивает всё моё тело стремительным потоком электронов, доставляя мне такое немыслимое удовольствие, какого я никогда не испытывал от излюбленной мне беспрекословной женской покорности.

Это просто чистейший, усовершенствованный вид моего личного кайфа, который однозначно стоил потраченного времени и моральных сил на противостояние с дикаркой.

Ведя нашу очередную войну взглядов, я следую примеру Николины и делаю небольшой глоток, ощущая, как богатый аромат коньяка оказывается во рту, поражая своей обжигающей мягкостью, сменяющийся тёплым медовым послевкусием, что немного нормализует моральное состояние, но ни на грамм не облегчает назойливый зуд под кожей.

– Изумительно, не правда ли? – спрашиваю я, смакуя пряный вкус алкоголя.

– Редкостная гадость! – не изменяя своему лживому нутру, сквозь зубы цедит Николина и, даже не морщась, залпом допивает остатки коньяка. – Доволен? – она с грохотом возвращает бокал на барный стол, пока я слежу, как её острый язычок слизывает янтарную каплю с губ нежно-персикого оттенка.

Я буду доволен, когда ты так же будешь облизывать кое-что другое.

– Более чем. Для той, кто никогда не пьёт, ты очень даже неплохо справилась, – вместо своих мыслей довольно произношу я, вовсю упиваясь её очаровательной свирепостью.

– Теперь мы можем ехать? – нервно отбрасывая белокурые волосы назад, Николина пробегает тонкими пальцами по ямочке ключицы к шее, напоминая мне о недостающем компоненте, без которого ни одна уважающая себя леди не выходит в свет.

– Ещё нет. Я хочу внести в твой образ завершающий штрих.

– Что ещё за штрих? Разве не хватает того, что со мной уже сотворили? – укоризненно спрашивает она, порывистым жестом руки указывая на результат своего преображения. – Рейчел сегодня весь день меня драила до блеска, словно я какой-то испачканный сервиз.

– Прекрати уже ворчать в ответ на каждого моё слово и подойди к окну, – требую я, знатно подустав от её показного протеста, и с помощью планшета переключаю природный пейзаж на опцию зеркала.

– Эти окна, что ли, могут показать всё, что угодно? – с проступающим сквозь недовольство удивлением интересуется Николина, касаясь ладонью поверхности пиксельного стекла.

– Почти всё. – Достаю из внутреннего кармана пиджака ювелирный футляр и встаю за её спиной. – Приподними волосы.

Ощутив меня своим телом, Николина тут же порывается отстраниться, но столкнувшись в зеркале с моим цепким взглядом, напоминающим, что я больше не собираюсь повторять дважды, она мгновенно отметает эту затею и выполняет мой приказ: с демонстративным несогласием в лице перекидывает густую копну светлых волос на одну сторону и слегка придерживает её в воздухе, открывая моему взору свою изящную спину, покрытую предательскими бусинками мурашек.

Вынимаю брильянтовое колье и, пока надеваю его на девушку, наблюдаю, как бешено пульсирует венка на её тонкой шее. Облизываю пересохшие губы, в то время как зверь внутри меня кривится в оскале, мечтая прокусить её гладкую кожу своими острыми клыками, чтобы ощутить солоноватый вкус столь желанной крови.

Тихо вздыхаю и с трудом перевожу взгляд на наше цифровое отражение. На фоне меня Николина кажется ещё меньше, беззащитней и в сто крат невинней, чем есть на самом деле. Умелому макияжу не удаётся скрыть ни лёгкий румянец на её щеках, ни крохотную родинку, что продолжает бесстыдно притягивать моё внимание, напрочь парализуя волю. Но самое сильное наслаждение мне приносит наблюдение за переменами в её боевом настрое: она замирает, но на сей раз не от страха или сопротивления, а в восхищении перед великолепием бриллиантов; волевая складочка между бровями постепенно разглаживается; поджатые, мягкие губы приоткрываются в немом изумлении, а собственное пламя в глазах разбавляется восторгом от игры света драгоценных камней.

– Нравится? – шепчу я, с особым усердием всматриваясь в её оторопевшее лицо, не желая упустить ни одной настоящей эмоции.

Она не отвечает, отчего у меня возникает чувство, что она вновь собирается нагло врать мне в глаза, продолжая играть свою роль всем недовольной девчонки.

– Николина, только посмей сказ…

– Нет, Адам… мне нравится, – не дав мне договорить, сдавленно признаётся она и, словно забывая о том, что я всё ещё нахожусь рядом, позволяет себе поддаться неповторимому шарму бриллиантов. – Как такое может не понравиться? – блеет она скорее самой себе, и, пока её пальчики трепетно проводят по сверкающим камням, я ловлю себя на неожиданной мысли, что впервые в жизни получаю реальное удовольствие от преподношения подарка.

Это далеко не первый раз, когда я что-то дарю женщине: я ни в чём не отказываю своим «счастливицам», покупая им всё, что они попросят, но я никогда искренне не довольствовался их бурными, восторженными реакциями, потому что лично на меня это ни коем образом не отражалось. Женщины всегда и без всех этих дополнительных поощрений ублажали меня с таким усердием, словно от моего удовольствия зависят их собственные жизни. Но сейчас, глядя на то, как с прелестного лица Николины наконец слетает воинственная маска, проявляя её неподдельные эмоции, я прямо-таки наполняюсь радостью и ликованием.

Вовсе не потому, что во мне, наконец, проснулся романтик, который тащится от этого избитого сентиментального жеста. Дело далеко не в этом. А в том, что всё происходит именно по тому сценарию, который я и ожидал.

Как и любая девушка, Николина не способна оставаться равнодушной к изумительному блеску ожерелья, точно так же, как и не сможет устоять перед всеми остальными привилегиями, что я предложу ей взамен на своё всецелое признание своих желаний и согласие стать моей любовницей по контракту. Уже вечером она поймёт, что украшение стоимостью в сотни тысяч долларов – это лишь жалкие крохи того, чем она сможет обладать.

И потому я уже буквально чувствую запах своей славной, изрядно отличающейся от других, но тем не менее не слишком трудной победы, что переполняет меня злорадным предвкушением того, как я заполучу свою уникальную, своенравную награду.

– Ты так смотришь на меня… – её растерянный голос вытягивает меня из мыслей о нашем грядущем эпичном сексе.

– Опять раздеваю глазами? – нахально улыбаюсь, ещё раз сканируя её соблазнительную фигурку хитрым прищуром.

– Нет. Хуже.

– Хуже? Что может быть хуже раздеваний? – спрашиваю с иронией.

– Словно я сочный кусок стейка, на который ты вот-вот накинешься после долгой голодовки, – натянуто произносит она, плавно превращая улыбку на моих губах в хищную ухмылку.

Знала бы ты, дикарка, насколько правильное сравнение ты только что привела. Я никогда в жизни не мог ощутить на себе свою же силу, поэтому стоило мне только встретить тебя и почувствовать это, не получив до конца, я беспрерывно страдаю от зверского голода, который только ты одна способна утолить.

– А как мне ещё смотреть на то, что я хочу? – на сей раз в моих словах нет и намёка на игривый сарказм.

– Что за бред ты несёшь? – непонимающе хмурится она, повергаясь в немалое смятение.

– Бред? Это ещё почему?

– Потому что ты не можешь меня хотеть, – тихо, но уверенно заявляет Николина.

– Не могу хотеть? Смотрю, ты всё знаешь лучше всех. Тебе что, мало своих желаний, которые не перестаёшь отрицать, теперь ещё и с моими собралась делать то же? – интересуюсь, в самом деле не понимая её внезапной робости.

Она же стриптизёрша. Разве она не слышит подобные фразы по сто раз за ночь от множества различных мужчин? Я уверен, что пьяные, расслабленные атмосферой клуба клиенты совсем не стесняются в высказываниях своих похотливых фантазий. Но лучше мне об этом не думать, ведь стоит только позволить ярким картинам о том, как какой-то извращенец тянет к ней свои грязные руки, вспыхнуть в моей голове, как лютая ярость пробирается под ребра и, скручивая всё в районе диафрагмы, тут же провоцирует импульсивное желание убить каждого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Она уже принадлежит мне, даже если сама этого ещё не понимает. Я так решил с первой же минуты, как ощутил её необыкновенное воздействие на меня. С того момента и до истечения нашего контракта Николина больше ни перед кем не раздвинет свои шикарные ноги. Если же додумается ослушаться, то я быстро превращу её из роскошной модели с глянцевой обложки журнала, какую она из себя представляет сейчас, в голую шлюху, стоящую передо мной на коленях с мольбой в глазах и жалобными просьбами о моём милосердии пощадить её и не причинять физической боли.

Ничего себе… Куда это меня так понесло?

Сам поражаюсь потоку несвойственных мне мыслей, ведь я никогда не был приверженцем унижения, жестокого наказания в сексе или всего прочего, что связано с БДСМ. И я не могу даже списать столь гнусные помыслы на примитивную ревность, ведь я априори не могу испытывать её к женщинам по одной лишь простой причине, что воспринимаю их приблизительно на одном уровне с повседневными вещами, приносящими моему телу определённую пользу. Видимо, тут дело вновь в чувстве собственничества моего безумного монстра, который с самой первой минуты провозгласил дикарку своей. И потому мне ещё предстоит выяснить: кто этот смертник, с которым она общалась вчера после моего уезда?

– Возможно, ты хочешь то, во что превратил меня. И это упаковка, безусловно, выглядит привлекательно, но это – не я, Адам, и я в самом деле не понимаю, что вообще здесь делаю. Я сказала, что…

– Тсс… – ловко прислоняю палец к её нежному рту, что вновь собирается начать свою возмущённую тираду. Поддаюсь порыву и прижимаюсь корпусом к ней ближе. Не знаю, на кой хрен лишний раз мучаю себя, но ничего не могу с собой поделать. Тело требует прикоснуться к ней хоть как-то, а я лишь слепо иду у него на поводу. – Думаю, на сегодня хватит бессмысленных разговоров, Николина. Ты всё равно уже здесь, и сейчас мы вместе поедем на приём. Можешь не признаваться, но я знаю, что тебе понравился сегодняшний день, проведённый в моём доме, так же, как ты придёшь в восторг и от званого вечера. Поэтому, будь добра, отпусти наконец все ненужные мысли, спрячь свои милые колючки и просто наслаждайся моментом.

Она вздрагивает от каждого движения моего пальца по её губам, настороженно изучая выражение моего лица в отражении.

– Что касается твоих изменений: лично мне они были совершенно не нужны. Ты мне нравишься как в своём повседневном облике дикарки, так и в вульгарном платье стриптизёрши, но дресс-код сегодняшнего мероприятия требует немного иной наружности, именно поэтому было необходимо внести кое-какие коррективы.

Николина нервно сглатывает, когда я сползаю пальцами по её шее ниже к груди, где нежно касаюсь лифа, расшитого полупрозрачными затейливыми узорами.

– Значит, в таком виде я успешно смешаюсь с толпой рокфордских сливок общества? – осипшим голосом полного недоверия спрашивает она, но весьма приятно поражает меня неподвижным спокойствием и отсутствием попыток отбиться от моих прикосновений.

– Нет, не смешаешься, – пронзаю её немигающим взглядом, от которого она перестаёт дышать. – Ты станешь звездой этого вечера, затмив всех своей ослепительной красотой, – не верю, что это именно с моих губ срывается горячее признание, сказанное чуть ли не с благоговением, но, чёрт побери, я не смог сдержать эту правду, которую бессмысленно отрицать. Правду, что почему-то вновь повергает её в такое сильное смущение, словно она впервые в жизни слышит комплимент от мужчины.

Теперь уже сам застыв, я смотрю на неё с неприкрытым недоумением. В моей голове просто не укладывается, как сексуальная, раскрепощённая танцовщица, работающая в месте сосредоточения всевозможных порочных утех, может заливаться румянцем, словно маленькая, неопытная девочка?

Это у неё такой профессиональный образ, что ли? Если да, то он срабатывает на мне безупречно. Ведь помимо всего прочего, чем дикарка меня покоряет, эта её лишённая всякой логики противоречивость, окончательно доводит меня до помешательства, взметая шкалу возбуждения к грёбаным небесам.

И если бы не очередная звонкая трель моего смартфона, что своей внезапной громкостью резко отстраняет от меня Николину на несколько шагов, я однозначно плюнул бы на весь идиотский приём и, разорвав на мелкие кусочки её прекрасное платье, отымел бы её, прислонив прямо к панорамному окну.

Гневно сжав зубы, сбрасываю звонок и переключаю телефон на беззвучный режим, чтобы сегодня меня больше никто не смел беспокоить.

– Нам пора выезжать, – протягиваю ей руку и торжественно добавляю, заглядывая прямо в её невообразимо синие глаза: – Готовы ли Вы, мисс Джеймс, увидеть совершенно другой мир, нежели тот, к которому привыкли?

Она смеряет меня долгим пытливым взглядом, будто пытается найти во моём лице какой-то крайне важный ответ, над которым ежесекундно не прекращает ломать голову. И вот уж совсем не знаю, находит она в итоге его или нет, но Николина набирает полные лёгкие воздуха и, будто соединяя воедино все свои резервы сил, защиты и самоконтроля, медленно выдыхает.

– Разве Вы оставили мне другой выбор, мистер Харт? – смиренно произносит она и без каких-либо возражений, не спеша подаваясь вперёд, вкладывает в мою ладонь свою маленькую ручку, от тепла которой в крови по венам разливается жидкий огонь, усиливая жар и ломоту во всём теле.

Да… это, бесспорно, будет самый мучительный вечер в моей жизни, который просто обязан завершиться самой сладостной, жаркой и незабываемой ночью.

Выбор есть всегда, дикарка, и я уверен, что сегодня ты сделаешь правильный. В первую очередь, для самой себя.

Николина

Готова ли я увидеть мир, что кардинально отличается от моей жестокой, бедной и полной всевозможной грязи реальности?

Однозначно нет!

Не стану скрывать: ежедневно деньги занимают огромную часть моих мыслей, но я никогда даже не смела грезить о баснословном богатстве, роскоши и высоком статусе в обществе. К чему брать так высоко, если для душевной гармонии мне хватило бы просто суметь уговорить маму вылечить её от алкоголизма и иметь достаточно средств, чтобы сделать это; начать скромную, но счастливую совместную жизнь с Остином, если бы он только отвечал на мои чувства взаимностью, и зарабатывать на все необходимые потребности выступлениями на сцене с настоящими танцами, а не стриптизом. О большем я не позволяла себе даже думать, чтобы лишний раз попусту не расстраиваться из-за несбыточных мечтаний.

Но если бы Адам спросил меня: хочу ли я, хоть одним глазком, увидеть мир, который прежде наблюдала лишь в кинофильмах?

Конечно, ему бы я соврала и ответила: «Нет!», но вам скажу правду.

Безумно хочу!

Хочу, даже несмотря на то, что мне до жути тревожно от одной лишь мысли о том, что меня ожидает целый вечер среди богатых, высокопоставленных и влиятельных жителей города, не имея при этом и малейших знаний о правилах этикета, установленных в кругах высшего общества. Я желаю этого до такой степени, что мне с трудом удаётся успокоить трепещущее в груди сердце, бешено стучащее, как у крохотного колибри, не только от паники, но и от предвкушения.

Ведь сколько бы я ни бесилась на Адама и не пыталась показать своё недовольство, я должна признаться, что этот нахал снова оказался прав – я очень хочу увидеть нечто большее, чем пьяный балаган, вечно царящий в моей квартире, и обкуренные, космические помещения «Атриума», которые вызывают у меня тошноту буквально с первой рабочей смены. Осознание того, что сегодня у меня появится столь невероятная возможность окунуться в роскошную жизнь успешных людей, окатывает меня с головой безмерной радостью и каким-то детским восторгом.

И да, чёрт подери, я в самом деле наслаждалась сегодняшним днём, активно пользуясь всеми удобствами апартаментов Адама: прогрела свои кости и перенапряжённые от танцев мышцы в жаркой сауне; вдоволь наплавалась в бассейне под стеклянным потолком, что также предоставлял возможность окружить меня любой живописной природной картиной; затем приняла расхваленную Рейчел ароматическую пенную ванну и отведала изысканные, потрясающе вкусные блюда своего личного шеф-повара. Это был по-настоящему прекрасный, полный расслабления и необходимого мне отдыха день, который я буду вспоминать ещё долго.

Адаму об этом знать не стоит, но если быть с вами до конца откровенной, то даже моё перевоплощение из неопрятной пацанки в высокородную леди, состоящее из неисчисляемого количества процедур и манипуляций с моей внешностью, нисколько не раздражало меня. Наоборот. Впервые в жизни, пусть всего на несколько часов, но я почувствовала себя настоящей девушкой, у которой нет никаких нерешённых проблем, моря долгов и затаившихся в душе тревог о маме, а только – безграничная любовь к себе.

Эту эгоистичную любовь и заботу о своём физическом состоянии, которую я всю жизнь не могу себе позволить, без каких-либо объяснений дал почувствовать мне малознакомый мужчина, который теперь не только бесит меня, но и искренне поражает своим отношением.

…Ты мне нравишься как в своём повседневном облике дикарки, так и в вульгарном платье стриптизёрши…

Его слова смешны. Абсурдны. На грани фантастики. И я бы, безусловно, в них никогда не поверила, не подтвердил бы Остин вчера мне эмоции Адама, которые, как я думала, мне просто померещились. Но нет. Это правда. Он хочет меня. Сильно. Мощно. Твёрдо. Так, как я даже представить себе не могла. И хочет именно меня – Николину Джеймс – невзрачную девчонку. Такую, какая есть.

Это шокирует и никак не укладывается в моей голове, сколько бы я об этом ни думала. А я, мать его, думала. Всю ночь я не только сгорала в горячих фантазиях об Адаме, но и размышляла о его ответном влечении ко мне и страстном желании, которого до него ни разу не испытывала ни от одного мужчины и потому совершенно не знаю, как с этим сейчас справиться.

Сколько себя помню, для меня всегда был только Остин, так же как и меня не существовало для других мужчин из-за моего вечно невзрачного облика, с которым я прочно срослась ещё с подросткового возраста.

Как бы это печально ни звучало, но я уже давно привыкла быть тенью себя, живущей по установленному распорядку своего существования: ночью воплощать собой сексуальный образ, коим я не являюсь, но который все хотят поиметь, а днём – быть той, кого просто-напросто никто не замечает.

Вот и вся моя история.

Но Адам столь штормовым появлением в моей жизни со своим магическим очарованием, преследованием и диктаторской манерой общения, граничащей с хищными повадками собственника, одним махом разрушает мой привычный уклад, всячески внушая мне невероятную мысль, что я ему… нравлюсь?

То, какими многозначительными взглядами он сегодня прорезает моё тело и душу, не просто пугает до дрожи во всех конечностях, а будто расщепляет меня на тысячи мелких частичек и закручивает в головокружительной карусели эмоций, немыслимым образом заставляя почувствовать меня особенной.

Да! По-настоящему особенной.

Я знаю, в это трудно поверить, и мне самой никак не найти этому логичных причин, но в глазах этого представительного, самоуверенного и до невозможности сексуального мужчины я вижу себя не просто красивой, а идеальной. Не одной из множества, а уникальной в своём роде. Не желанной, а жизненно необходимой.

Он заставляет поверить меня в то, что видит во мне нечто, чего не вижу даже я сама.

Не знаю, способствует ли этим новым, необыкновенным для меня ощущениям только его мистическая сила или также неожиданное открытие о его симпатии ко мне, но, как бы мне того ни хотелось, я должна признать, что теперь меня тянет к нему не только телом, но и чем-то чуждым, таинственным, не поддающимся объяснению, что выбирается из самых истоков моего существования.

Поведал бы мне кто-то ещё с самого утра эту неоспоримую, горькую истину, я покрутила бы пальцем у виска и громко рассмеялась в лицо этому конченому безумцу, но сейчас мне ни черта не до смеха: это поистине пугает и обезоруживает, потому что моя сегодняшняя «защита» от Адама к подобному повороту событий никак не подготовлена.

Мы находимся в дороге минут пятнадцать, не больше, но пребывание с Адамом в замкнутом пространстве автомобильного салона всего в нескольких сантиметрах друг от друга доводит меня до кипения, что значительно усложняет процесс хранения всей защитной злости и других бурлящих эмоций исключительно в пределах своего тела и сознания.

Чтобы избежать сегодня проблем и ненужных мне последствий, я должна постараться ему больше не дерзить, но чем дольше я нахожусь в опасной близости от Адама, тем сильнее мне хочется выплеснуть всё из себя. На него. И под всем я имею в виду далеко не только ярость.

Я, правда, пытаюсь удержаться, но мой взгляд сам устремляется к нему, и мне ничего не остаётся, как украдкой оглядывать его статную фигуру, одетую в элегантный чёрный костюм с широкими заострёнными лацканами, как всегда безупречно белую рубашку и галстук-бабочку, который мои пальцы предательски мечтают сорвать… а вслед за ним и всю остальную одежду.

Чёрт! Держи себя в руках, Николь. Тебе нужно всего лишь благополучно добраться до приёма, а там тебе станет легче.

Сжимаю кулаки до побелевших костяшек и, подавляя зарождающийся в груди жалобный стон, поднимаю взгляд с его тела выше, в который раз про себя отмечая: какие же они с Остином всё-таки разные. И, говоря это, я имею в виду не только внешние данные, но и некую прозрачность в облике и живость манер.

Лицо Остина – это красочный калейдоскоп из эмоций, впечатлений и непосредственных реакций на что-либо вокруг него. Если он смеётся, то от всей души, заражая своим смехом каждого в доступном радиусе. Если очень сосредоточен или занят своими компьютерными вычислениями, сидит с умным лицом истинного мудреца, который бесконечно хмурит лоб и брови, кряхтит, как старик, и причмокивает от усердных раздумий губами. В свою очередь, в порыве злости в него будто сатана вселяется, и тогда лучше подготовиться к продолжительным крикам, ругани и крушению всего, что попадёт под его взор. А когда он сильно нервничает, становится напряжённым, слегка растерянным и часто тормошит свои каштановые волосы, создавая на голове очаровательный кавардак.

И вчера я чётко видела, насколько сильно он переживал из-за своей грядущей встречи и, как всегда, из-за меня.

Да, Остин однозначно не из тех, кто сдерживает в себе эмоции, он всегда смело и бурно выпускает их наружу.

В Адаме, как мне кажется, тоже таится целая палитра страстей, но он, в отличие от Остина, обладает в точности противоположной волевой способностью тщательно скрывать внутри всё, что испытывает и переживает: сдержанная мимика, неторопливые жесты, уверенная походка правителя мира, когда захочет – бесцветная интонация голоса, от которой бросает в озноб из-за предчувствия беды, которую она тебе обещает. И только его тёмные глаза… всегда горящие, запредельно яркие, опасные… в них таится необъятный мир из другого измерения, попасть в который мне одновременно страшно и ужасно хочется, как умирающему от невыносимой жажды испить воды из родника.

– И кто теперь кого раздевает глазами?

От его внезапного голоса, в очередной раз посылающего по телу вихрь танцующих мурашек, я подпрыгиваю так, что чуть ли не ударяюсь головой об крышу автомобиля, и резко отворачиваюсь от него к окну.

Ничего не отвечаю и, пропуская мимо ушей его негромкий смешок, концентрируюсь на пролетающих кадрах за стеклом, что своим хмурым видом леса вмиг дают понять, что мы покинули город.

– Мы выехали из Рокфорда? – растерянно, с немалой долей испуга спрашиваю я.

– Да, – коротко, в своём невозмутимом стиле отвечает Адам.

– И куда мы едем? – от усилившейся тревоги набираюсь смелости вновь обернуться к нему и тут же натыкаюсь на чёрные, как сам ад, глаза, от вида которых сверхъестественные вулканы желания начинают взрываться под кожей.

К счастью, гремучая смесь злости сохраняет мне контроль над сознанием, утешая хотя бы тем, что с этой частью его влияния на меня она по-прежнему удачно справляется.

– В элитный особняк в закрытом пригороде Рокфорда, – совершенно спокойно отвечает он, продолжая гипнотизировать меня своим проникновенным взглядом.

– Особняк? Ничего себе! И кому он принадлежит? Магнату, крутому политику или просто некому миллиардеру, которому крайне важно покичиться своим состоянием? – с нарочитым пафосом интересуюсь я, слегка проводя пальцами по ожерелью, от ослепительного блеска которого, по правде говоря, я до сих пор не могу прийти в себя после испытанного восторга.

– Определённо последний вариант, – усмехается он и поспешно отклоняет очередной входящий звонок от какой-то Сары.

– Может, уже наконец ответишь? Девушка явно потеряла тебя: за всё время в дороге уже раз сотый звонит, – укоризненно отмечаю я.

Не то чтобы меня это дико заботило, просто непрекращающаяся вибрация телефона уже осточертела бить по нервам, которые и так на пределе из-за шквала эмоций.

– Она подождёт до завтра, – безразлично заверяет он и полностью отключает телефон, убирая его в дверную нишу.

– Ну да, естественно, куда же она от тебя денется? – с осуждением покачиваю головой и почему-то мрачнею от непроизвольного потока своих предположений: раз эта Сара так настойчиво названивает ему, то ей явно невтерпёж пропустить через себя все удовольствия, что Адам может ей доставить.

Интересно, много ли таких неуёмных женщин, готовых чуть ли не с мольбами упрашивать его прислушаться к их плотским желаниям? А может, это вовсе звонит его девушка, которая ждёт не дождётся, когда он вернётся обратно в Нью-Йорк в их шикарные апартаменты и разложит её на хрустящих простынях, нещадно накрывая своим телом.

Чёрт! Какого хрена?

Мне что больше думать сейчас не о чем?

– Это моя секретарша, – будто слыша мои мысли, поясняет Адам, неотрывно глядя на меня. Не знаю, что именно он считывает по выражению моего лица, но внутри я чувствую, как вместе с возбуждением и злостью по венам растекается какая-то лютая, необузданная кислота, пожирающая изнутри с таким остервенением, что, кажется, вот-вот разъест все кости, мышцы и внутренние органы.

– Меня это не касается, – выплёвываю я и сама поражаюсь тому, насколько сильно мой голос пропитан металлом.

– А я смотрю, ты не только буйная, но ещё и очень ревнивая кошечка, – проговаривает он с неприкрытым удовольствием, срывая с моих губ шумный вздох удивления.

– Что? Я тебя умоляю. О какой ревности ты говоришь? Не смеши меня, Адам.

– Тогда почему ты злишься? – он смотрит на меня так, словно ждёт не дождётся услышать от меня новую порцию лжи.

– Если ты не заметил, я сегодня весь вечер злюсь, а ты, между прочим, ещё и специально меня провоцируешь, – мгновенно ощущаю, как с каждой секундой мне всё больше не хватает воздуха.

– Разве сейчас я что-то сделал? Вроде бы не трогал, не смотрел вызывающе, даже не сказал чего-либо провокационного, а ты прямо-таки побагровела от гнева, – приподнимает бровь, словно насмехаясь надо мной, и я тут же прикасаюсь ладонью к своей полыхающей щеке.

– Прекрати говорить ерунду. Я бешусь из-за того, что ты опять назвал меня «кошечкой», хотя я просила тебя не использовать все эти мерзкие словечки, – раздражённо цежу я, чувствуя, как накал вокруг меня достигает своего апогея.

– Так я назвал тебя уже после твоей вспышки ревности, – тихо, будто самому себе, произносит он, но мне всё равно удаётся расслышать каждое слово.

– Хватит, Адам, не обольщайся. Мы друг другу никто, чтобы я тебя ревновала, поэтому к моей «вспышке» ты никак не причастен. Я просто переживаю… Да и вообще мне жарко, вот и всё. Здесь совершенно нечем дышать, – торопливо заверяю я и небрежно откидываюсь на кожаную спинку сидения, пытаясь наладить дыхание.

– Ты уж определись в причинах своего негодования, – делая вид, что поверил мне, он нажимает на кнопку связи с водителем, который отделён от нас непроницаемой перегородкой. – Томас, сделай градус пониже. У меня тут девушка задыхается.

Вместо ответа вечно молчаливого водителя уже в следующую секунду моё лицо обдаёт лёгкой струёй прохладного воздуха, но, чёрт возьми, это ни капли не спасает. Мне кажется, если рядом со мной сейчас чиркнуть спичкой, непременно произойдёт взрыв, и я ничего не могу с этим поделать.

Да что же такое со мной происходит?

Мне прекрасно знакома ревность, и это точно не она. Определённо. Весь этот бурный всплеск, погружающий меня в полнейший хаос, всего лишь последствие физического перенапряжения от его дьявольских чар и волнения перед приёмом. Не более того. Какое мне дело до его личной жизни? Глупости! Я вообще ничего не хочу о нём знать. Ничего! Это не моё дело. Сегодня я просто эскортница, а он – мой начальник, а после мы с ним больше не встретимся.

В попытке отогнать беспорядочный рой ощущений и мыслей внутри себя прикрываю глаза и начинаю вспоминать годами расслабляющие меня дыхательные упражнения.

Вдох и выдох. Вдох и выдох…

Дышу так жадно, как только могу, но вместо спокойствия единственное, что обильно пропускаю сквозь лёгкие в кровь, – это тонкий аромат мужского парфюма, смешанный с более глубоким, особенным запахом его кожи, что неуклонно сводит с ума, приятно ласкает мне ноздри и «щекочет» в груди то, чему я никак не могу дать определение.

– Николина…

Я вздрагиваю от внезапно проносящейся волны зноя по коже. Открываю глаза и теряю дар речи, видя его горячую, крупную ладонь, бережно накрывающую мои пальцы, что всё это время самовольно отстукивали ритм по поверхности сидения.

– Тебе нужно успокоиться, иначе сегодня ты сведёшь с ума не только себя, но и меня тоже, – произносит он своим глубоким, низким голосом, от которого я уже готовлюсь ощутить чувствительные вибрации и повышенное давление его силы, но в этот раз он проникает до самой сердцевины не привычной властностью, а некой мягкостью и ласковым теплом, что словно обволакивает меня успокаивающим флёром. – Прекрати так много думать и постоянно злиться на меня вне зависимости от причин, которые сподвигают тебя это делать.

Чувствую, как властно он берёт мою руку в свою ладонь, переплетая наши пальцы, и бесследно растворяюсь, словно сахар в кипятке. Нет, вовсе не от мощного прилива возбуждения. Тут что-то другое. В это невинное соединение наших рук Адам не вкладывает ни грамма сексуального подтекста, лишь проявляет откровенное стремление хоть немного потушить мой накопившийся огонь из всевозможных страхов.

Я настолько парализована его простым, но столь интимным для меня прикосновением, что даже не нахожу в себе сил вырвать от него свою руку.

– Что касается вечера – сегодняшнее торжество организовано в честь открытия благотворительного фонда помощи бездомным детям, и хоть я уже и говорил, но повторю ещё раз: у тебя нет причин так сильно волноваться. Могу заверить, что весомая часть элегантно одетых людей с изысканными манерами, которых ты сегодня увидишь, способны вести себя в разы вульгарнее дешевых шлюх и драться похлеще многих бандитов твоего района, – произносит он умиротворительным, даже немного нежным голосом, а его глаза меняют цвет с устрашающего чёрного на оттенок шоколада, в сладости которого я утопаю с головой.

– А если я что-нибудь натворю? – мой голос звучит слабо, глухо, надтреснуто, а сердце, наоборот, бешено и громко колотится мне в рёбра.

Его губы изгибаются в чуть ироничной, но, как всегда, обворожительной улыбке, что разбавляет его мрачную красоту мальчишеским задором.

– Поверь мне, даже если ты по случайности убьёшь человека или спалишь весь дом дотла, я сумею это уладить, – он бросает слова в воздух так твёрдо и уверенно, что я вновь впадаю в ступор.

– Ты сейчас шутишь? – я потрясённо округляю глаза, и, наверное, моё лицо выглядит настолько нелепо и глупо, что Адаму не удаётся сдержать свой мелодичный смех, который уже не раз сотрясал подо мной всю землю. Как и сейчас: жаром обдаёт моментально, соски затвердевают, губы пересыхают, а то, что внизу давно его хочет, лишь сильнее увлажняется.

– А ты что, в самом деле планируешь устроить нечто подобное? – смеётся он, откидывая голову назад, а я на мгновенье зависаю, любуясь им и понимая, что теперь его смех действует не только сокрушительно для тела, но и завораживающе для разума. Не просто обхватывает в заразительные объятья веселья, как это происходит с Остином, а, будто загораясь в самом центре естества, пробивает сознание золотым светом счастья.

– Нет… конечно, нет… – от переизбытка магии Адама в крови даже не замечаю, как начинаю улыбаться, но тут же поджимаю губы в попытке это исправить.

– Я всё видел, – сияя белоснежной улыбкой, он наклоняется ко мне ближе, сокращая расстояние между нашими лицами до нескольких сантиметров.

– Что? – я опускаю ресницы, вновь покрываясь румянцем с головы до ног. Это смешно, но с ним я не могу это никак контролировать. Полуголые танцы на коленях у клиентов не вызывают во мне и доли того смятения, что одна секунда его сумрачного взора.

– Ты наконец улыбнулась мне, – его довольный голос будто доносится со всех углов моего сознания, пока я, оторопев, наблюдаю, как он плавно перемещает пальцы с моей ладони к чувствительной коже запястья.

Вены наливаются кровью, а его вибрирующая сила обвивает каждую косточку тела палящим огнём, но неожиданно для самой себя я осознаю, что за всё время нашего общения с Адамом мой внутренний аварийный сигнал впервые хранит абсолютное молчание.

Мне нечего бояться? Я в самом деле могу ему доверять?

Но почему тогда я по-прежнему полна сомнений?

Была бы я наивной девушкой, как Эми, повелась бы на обаяние и сегодняшнее гостеприимство Адама без всяких колебаний, но я-то знаю, что просто так ничего не бывает, и мне остаётся лишь гадать: что же на самом деле побуждает его быть со мной таким любезным и милым?

Всё ради того, чтобы переспать с той, кто ему отказала? Так это он мог сделать ещё вчера без всяких проблем и каких-либо моих сопротивлений.

Я просто ему нравлюсь, и таким способом он хочет сменить мой гнев на милость? Возможно, и так, но мне всё равно что-то мешает до конца в это поверить.

Из-за странного ощущения какого-то подвоха я не могу отпустить себя с ним окончательно, даже несмотря на то, что мои чувства к нему кардинально изменили свой характер.

Не знаю, что это? Откуда? Как? Почему? Адам взрывает мой мозг тысячей различных вопросов, среди которых нет ни одного внятного ответа и есть лишь одна твёрдая, непоколебимая ясность – я по-прежнему безмерно, всем сердцем люблю Остина. И это не сможет изменить ни мистическое воздействие Адама, ни моё явное влечение к нему, что выводит все мои системные программы из строя.

– Посмотри на меня, – он выдыхает короткий приказ в опасной близости от моего рта, и я послушно выполняю, но лишь потому, что сама желаю установить с ним зрительный контакт. Зачем? По плану – хочу убедить себя, что ничего, кроме возбуждения, к нему не испытываю. На деле – только усугубляю своё положение, тая под пылким прицелом его тёмных бездн, как лёд под воздействием солнца.

– Что тебя постоянно так смущает, Николина? – бархатным шёпотом интересуется Адам, ежесекундно переводя свой пламенный взор с моих глаз на губы и обратно.

– Ты меня смущаешь, – честно признаюсь я, не находя других вариантов ответа.

– И что же я делаю такого непристойного, к чему не привыкла опытная стриптизёрша? – слегка склонив голову набок, томно произносит он, и я практически перестаю дышать в момент, когда он притрагивается к моей щеке, убирает светлую прядь с лица за ухо и зарывается рукой в мои волосы, проводя сквозь пальцы всю длину идеально уложенных волн. Нежно. Трепетно. Осторожно. Будто не хочет спугнуть или сделать мне больно. Совсем не в духе опытного, требовательного и даже немного жёсткого любовника, которым Адам явно является, учитывая, какие отпечатки на моём теле он оставил после нашего эпизода в клубе.

Но сейчас он не такой, и всего одним этим ласковым движением, как по мановению волшебной палочки, Адам превращает весь мой благоразумный настрой в пыль.

– Ты вынуждаешь моё тело жить отдельной жизнью, с которой я категорически не согласна, – тихо отвечаю я, хотя буря неизвестных чувств к нему истошно воет об обратном.

– Этого я никак понять и не могу, – задумчиво протягивает Адам. – Что тебе мешает согласиться со своим телом? Я не вижу ни одной причины, которые обычно заставляют женщин проявлять сопротивление.

– Ты же говорил, что тебе ни одна не отказывала, – отмечаю максимально сдержанно, хотя мысль о его «богатом жизненном опыте» сдавливает мне грудь, как под металлическим прессом.

– Да, это так, но на некоторых женщин, бывало, приходилось потратить пару минут, чтобы убедить в том, что все преграды, мешающие им получить желаемое, существуют исключительно в их сознании. Но в твоём случае – я не нахожу этих преград. Ты определённо традиционной ориентации и, учитывая твою работу, явно не приверженка строгих нравственных устоев. Ты не замужем, не находишься в отношениях и даже среди клиентов «Атриума» не имеешь любовников. Тогда что тебя останавливает? Или правильнее спрашивать – кто? Возможно, я упустил из внимания кого-то ещё, к кому ты неровно дышишь?

Страх перед разоблачением вмиг подстёгивает все реакции, вытягивая на поверхность необходимые навыки держать свою любовь к Остину за семью печатями. Я не могу допустить, чтобы Адам узнал о моих чувствах к нему, тем самым вызвав к Остину ещё больший интерес. Им обоим нельзя ничего друг о друге не знать. Ничего!

– Ты слишком хорошо осведомлён о моей жизни. Я бы сказала: чересчур хорошо. Откуда тебе так много известно? – собрав всю волю в кулак, полностью поворачиваюсь корпусом к Адаму и изящно перекидываю ногу на ногу, что вынуждает его тут же проложить плотоядным взглядом медленную дорожку от моего бедра до самой щиколотки, что вылезает из пикантного разреза платья.

– Хорошая попытка, но не переводи тему. Ты не ответила на мой вопрос, – нейтральным тоном отмечает он и, подправляя бабочку на шее, что будто начала сдавливать ему горло, возвращает пристальное внимание к моему лицу.

– Ответь сначала ты, – я выстреливаю в него немигающим взглядом и аккуратно прикладываю руку к его крепкой груди. Сама не понимаю, для чего в первую очередь это делаю. Пытаюсь отвлечь от нахлынувшего на меня волнения или просто желаю потрогать? – Ты наводил обо мне справки?

– Конечно, – говорит как о чём-то вполне нормальном для него, и размеренные удары его сердца лишь это подтверждают.

– И ты так просто об этом заявляешь? – мой голос преисполнен беспокойства, но это не мешает мне продолжать сидеть к нему вплотную и впитывать тягучее тепло с мощью его стального тела.

– Ты спросила – я ответил. К чему сложности?

– Это вообще законно? – настороженно спрашиваю, на что Адам лишь беспечно пожимает плечами. – Зачем тебе это?

– Хотел знать о тебе всё, – ещё один преспокойный ответ, выворачивающий мне всю душу наизнанку.

– В таких случаях принято спрашивать напрямую у человека, а не выяснять за спиной всю его подноготную.

– А ты бы сказала?

– Конечно, нет!

– Значит, я вновь всё сделал правильно, – он расплывается в самодовольной улыбке, которую крохотная, здравомыслящая часть меня искренне хочет снести с его лица одним смачным ударом, но запах его рубашки, пропитанный им и древесными нотками парфюма, опутывает мой разум блаженной негой и не даёт мне и малейшего шанса сделать это.

– Это неприемлемо, Адам, – единственное, что удаётся выдавить из себя, потому как голос предательски сипнет под гнётом переполняющих меня ощущений.

– Для тебя, возможно, и неприемлемо, Николина, а для меня – это обычное дело, – вкрадчиво произносит он и опускает свою ладонь на моё колено.

На контрасте с его мягким тоном от обжигающего кожу прикосновения у меня перехватывает дыхание, а трепетная дрожь пробегает по жилам, отдаваясь пламенной пульсацией между бёдер.

– Для тебя обычное дело лапать женщин без разрешения? – сама понимаю, что упрёк, сказанный с предательской хрипотцой, звучит совсем бездарно, но на большее меня не хватает.

– И это тоже, – хищно ухмыляется он. – Но я имел в виду, что для меня абсолютно нормально узнавать полную информацию о каждом, кого планирую нанять на работу.

– Нанять на работу? – удивлённо вскидываю брови. – Ты меня не нанимал, а принудил сопровождать тебя сегодня, – напоминаю факт, что вынуждает мой вспыльчивый характер продолжать протестовать, даже несмотря на то, что сегодня был один из лучших дней в моей жизни.

– Разве это имеет какое-то значение, если мы оба в итоге остались довольны? Или ты хочешь сказать, что время, проведённое в пентхаусе, и поход со мной на светский приём хуже, чем очередная ночь среди пьяных мужиков в «Атриуме», которые мечтают тебя отыметь? – сдержанно произносит Адам, но я замечаю, как напрягаются желваки на чётко очерченных скулах, а ладонь на моей ноге сильнее сжимается. Не больно, не грубо, а скорее по-хозяйски, словно печать на мне свою оставляет.

Хм… и кто теперь тут кого ревнует?

Мне нечего сказать в ответ на его слова. Точнее, есть, но открыто признаваться в том, что он прав, я не собираюсь.

– И за каждым будущим работником ты следишь так же, как за мной? – перехожу к теме, что волнует сильнее всего прочего в отношении Адама.

– Нет, не за каждым. Только за той, кто постоянно пытается сбежать от меня, – он специально добивает своим вибрирующим шёпотом прямо мне на ушко.

Нервно сглатываю, смачивая пересохшее горло.

– Я здесь. С тобой. Ты получил что хотел и весьма доходчиво дал мне понять, что от тебя ни сбежать, ни спрятаться. Теперь ты прекратишь слежку?

– Можешь не переживать – после сегодняшнего вечера в ней не будет никакой необходимости.

– Это ещё как понять?

Он вроде бы сказал то, что я хотела услышать, но от его загадочного тона стало лишь ещё больше не по себе.

– И вновь… перестань так много думать о лишних вещах, на которые ты всё равно никак не сможешь повлиять. Я уже объяснил тебе причину своих действий – и этого вполне достаточно для того, чтобы прекратить меня опасаться. И вообще, у меня складывается такое впечатление, будто в твоих глазах я – некий изверг, который будет заставлять тебя делать какие-то мерзости, издеваться над тобой и жестоко мучать до тех пор, пока ты не захлебнёшься кровью, – иронично проговаривает Адам, на сей раз срывая с моих губ нервную усмешку.

– Ты со своими пронизывающими взглядами, несносной чертой характера заставлять выполнять свои приказы наперекор моим желаниям и выдающейся способностью возбуждать до предела ненамного лучше изверга, – неодобрительно фыркаю я.

– И тем не менее расчленять на мелкие кусочки тебя не собираюсь, поэтому бояться меня нет никаких причин, – парирует Адам, ведя ладонью по моей ноге выше, медленно, почти незаметно, раскатывая чувственный жар по каждому миллиметру тела. – И, мне кажется, я уже ответил на достаточное количество твоих вопросов, чтобы получить от тебя ответ всего лишь на один – почему ты сопротивляешься своим желаниям? Кто тебя останавливает?

– Никто меня не останавливает, – отвечаю быстро и по возможности убедительней, но мои слова его не устраивают.

– А как насчёт того, с кем ты вчера обнималась после нашей встречи? – его голос звучит ровно и неторопливо, с лёгкой примесью интереса и почти неощутимым намёком на злость, но мне удаётся уловить это и интуитивно насторожиться.

– Это мой брат, – наверное, впервые в жизни произношу эти слова не с горечью и сожалением, а с такой непоколебимой уверенностью, что не поверить мне просто невозможно.

Но Адам не верит.

– Нам нужно как-то отучать тебя от постоянного вранья, Николина. Мне прекрасно известно, что у тебя нет никакого брата, – сурово цедит он, и по сжатой челюсти я понимаю, что ему становится всё труднее скрывать своё истинное расположение духа.

– В той информации, что ты нарыл на меня, присутствуют лишь официальные данные. У меня нет кровного брата, но это не значит, что я не могу иметь родственных отношений с соседским парнем, которого знаю с самого детства.

– Я должен сейчас поверить в миф про дружбу между мужчиной и женщиной? – он скептически усмехается.

– Ты можешь верить во что хочешь – дело твоё. Да и вообще на каком таком основании я должна оправдываться и объяснять, почему с разбегу не запрыгиваю в твою койку, как делают это все остальные твои поклонницы? Ты сам сказал, что нанял меня для сопровождения, так что я не обязана делиться с тобой фактами своей личной жизни, – бросаю я и слегка отталкиваю его от себя рукой, но в ответ на мою попытку получить хоть немного свободного пространства Адам наклоняется ко мне ещё ближе.

– Отвечай. – Безапелляционный приказ. – Если не он, то должен быть кто-то ещё.

Я физически ощущаю его прикосновения на коже, пока он упорно всматривается в моё лицо.

– Да нет никого, Адам! Тебе так сложно поверить, что ты можешь мне просто не нравиться?

– Не нравиться? Я? – он сканирует меня откровенно ироничным взглядом, но на лице не отражается и тени улыбки.

– Да! Ты! Просто твоё непомерное самолюбие даже на секунду не позволяет тебе рассмотреть подобный вариант, – твёрдо заявляю прямо ему в лицо, чувствуя, как напряжённый воздух между нами начинает с треском искриться.

– Значит, я тебе просто не нравлюсь? – ещё раз переспрашивает он, словно пробуя незнакомые слова на вкус, и, судя по жутковатому блеску, вспыхнувшему в его вновь почернелых зрачках, становится ясно, что они пришлись ему не по нраву.

– Что тебе не понятно, Адам? Да, твоё притяжение действует на меня, как и на всех – адски возбуждающе, но мне удалось научиться сбрасывать его до адекватного уровня, во время которого организм не превращается в похотливую амёбу, и потому теперь я определённо точно уверена, что я тебя не хочу просто потому, что ты мне не нравишься! – последние слова проговариваю почти что по слогам и не знаю, что именно из всего ядерного коктейля эмоций придаёт мне смелости, но я злостно скидываю его ладонь со своей ноги и порываюсь отодвинуться от него подальше, однако, к своему ужасу, добиваюсь в точности противоположного – Адам одним стремительным рывком притягивает меня за талию и прижимает намертво к себе.

– Как же ты меня достала своей ложью, – он отпускает злобный шёпот в мои приоткрытые губы, загоняя в ловушку своих глаз, в которых я не могу точно определить, что преобладает больше – звериная ярость или нездоровый азарт?

Я вмиг цепенею и инстинктивно сжимаю голову в плечи, осознавая, что заряд Адама быть сдержанным и вести успокоительные беседы только что иссяк.

– Я… не… не… – от взлетевшего эмоционального градуса между нами я начинаю заикаться, но уже в следующий миг он полностью похищает у меня способность говорить, впиваясь в мои губы страстным, жадным поцелуем, отнимая все слова, силы и даже дыхание.

Мои чувства и мысли вконец запутываются в тугой клубок, и я перестаю понимать хоть что-то, когда он буквально поглощает меня, опьяняя своей решительностью и властью.

У меня нет ни единой возможности начать отбиваться или вести борьбу не только потому, что я всецело заперта в капкане его сильных рук и не могу ни вздохнуть, ни подвигаться, но и потому, что только конец света смог бы сейчас оторвать меня от его губ, вкусом которых я хочу пропитать каждый участок своей кожи.

Адам вторгается горячим языком в мой рот нагло, требовательно, сладко, проникает всё глубже и глубже, выжигает своё имя на подкорке сознания, заставляя подчиниться, покориться себе.

Его напор и сила лишает меня всех путей к спасению, и с каждым грубым соединением наших губ, языков, дыханий, что больше похоже на схватку, я неумолимо уступаю, расслабляясь в его плотных объятиях.

– Всё ещё не нравлюсь? – спрашивает он с хрипловатым рыком и, зарываясь рукой в мои волосы, удерживает за затылок.

– Не-е-ет… – сквозь сдавленный стон выпускаю слова, которые он в ту же секунду вбирает в себя, сминая мои губы своими.

Зачем я продолжаю свою жалкую игру упрямой недотроги – сама объяснить не могу, но по низкому вибрирующему смеху Адама, больше похожему на рычание, понимаю, что я его этим лишь сильнее распаляю.

– И сейчас тоже? – шепчет он и спускает свои поцелуи к моей шее, где обхватывает кожу зубами, заставляя меня запрокинуть голову назад и прикрыть веки, предательски подрагивающие от блаженства.

– Ни капельки… – всхлипываю, чувствуя, как его руки выпускают моё тело из железных оков и теперь скользят по спине, талии, добираются до бёдер, сжимают ягодицы и вновь возвращаются наверх, накрывая ноющую грудь ладонями.

Он будто… хотя нет, почему будто? Он в прямом смысле читает мои мысли о том, что я мечтаю ощутить его бесстыдные ласки везде и сразу, и безупречно выполняет их, нарочно обделяя вниманием требующее разрядки место, тем самым не нарушая границы, что я возвела словами «не попрошу».

Но, чёрт бы его побрал, Адаму даже не нужно переходить эту черту, чтобы уже доводить меня до исступления.

Низ живота тяжелеет и скручивается тугим узлом не только от каждого его прикосновения, что кружит мне голову и захватывает в райский плен душу, но и потому, что он наполняет меня своей сокрушительной силой, посылающей мощные импульсы прямиком в центр сердца, откуда с каждым ритмичным биением разливает по венам чистый огонь.

– И ты меня совсем не хочешь? – Адам продолжает издеваться, лаская шёпотом мне шею. Покрывает тонкую кожу поцелуями, прихватывает зубами нежную мочку уха, утыкаясь носом в мои волосы.

– Совсем… не хочу… – вслед за моим судорожным вздохом он резко возвращается обратно к губам, проводя языком по нижней, и вновь проникает внутрь, словно желает заткнуть мой лживый рот.

Не в силах больше сдерживать себя, крепче прижимаюсь к нему дрожащим телом, ощущая, как ткань платья начинает плотно обтягивать грудь, доставляя неудобства соскам, ставшим до предела чувствительными.

Но и эту проблему Адам также «слышит» и мигом решает: порывистым движением срывает лиф до талии и сжимает налитую плоть, терзая двумя пальцами заострившиеся вершинки.

– Боже… Да… – из горла вырывается очередной блаженный стон, и мой разум постепенно гаснет, уступая место животным инстинктам и ответному желанию познать, увидеть, испробовать его тело.

Руки сами ныряют под его пиджак, где тщательно исследуют всю поверхность торса, плавно спускаясь по каменному прессу к брюкам, мечтая лишь о том, чтобы эта чёртова ткань, отделяющая меня от его кожи, внезапно исчезла.

– Так сладко не стонут от прикосновений того, кто не нравится.

Он ласкает мою порозовевшую от возбуждения грудь, обводит ареолы, неторопливо сокращая диаметр кругов, в конце поглаживая соски большими пальцами, и плавно двигается по изгибам тела вниз, до сладостной боли впиваясь в мои ягодицы.

– И не целуют с таким жаром и страстью, как делаешь это ты.

Адам попеременно сменяет поцелуи на дразнящие покусывания, своим вкусом и запахом наполняя мою кровь взрывчатым сплавом, что напрочь выключает весь свет в голове.

Я сама не замечаю, как тянусь раскрытой ладонью к выпуклости на его брюках до тех пор, пока Адам в последний момент не перехватывает моё запястье.

– И уж точно не трогают так того, кого не хотят, – лукаво улыбаясь, Адам резко раздвигает мои ноги шире, отбрасывает шлейф платья на одну сторону и начинает чертить пальцем хаотичные линии всего в паре сантиметров от изнывающего от желания лона.

– А-а-а! – срываюсь на хриплый крик, одной рукой впиваясь в кожаную обивку сидения, второй – за Адама, не контролируя силы. – Что ты… делаешь? – рычу я, глядя на него затуманенным взором, без единого шанса свести колени обратно.

– Показываю, какая ты лживая похотливая сучка, – он произносит гадости, которые должны были меня разозлить и вернуть силы остановить происходящее, но его чувственный, густой баритон лишь подсыпает специй к остроте запредельных ощущений, что сжигают весь низ живота, норовя вот-вот выбраться наружу.

– Адам… Нет… – скулю я и вздрагиваю, прогибаясь в пояснице, непроизвольно подаваясь навстречу его пальцам, что словно вскользь задевают клитор через намокшую ткань трусов. Медленно, чувственно и, мать его, так невыносимо приятно, что терпеть больше не остаётся сил.

– Для меня не существует этого слова, дикарка, так что сделай это… я же чувствую… ты на грани… – с надрывом рычит Адам, и я не успеваю ни понять, ни подумать о том, как вообще всё дошло до это самой «грани», когда неожиданно резко и громко из глубины души вырывается вскрик от накрывающей меня гигантской лавины чего-то необъяснимого, незнакомого, наполняющего моё тело первородной живительной силой, что останавливает время и стирает весь мир.

Я словно вылетаю из собственного тела на неизвестное количество секунд, отправляясь куда-то далеко-далеко, высоко, за границу этой вселенной. Туда, откуда совсем не хочу возвращаться.

Адам что-то говорит, но я не слышу. Не вижу. Возможно, даже не дышу.

Полное отключение сознания.

Сброс всех данных.

Перезагрузка.

Я легка, почти что невесома и состою исключительно из горячей истомы, разливающейся по телу пульсирующими потоками энергии, пробивающей меня от корней волос до кончиков пальцев.

Я всё ещё наслаждаюсь сладкими сокращениями между бёдер, когда начинаю ощущать свой вкус у себя на языке – я настолько растворилась в ярчайшем в моей жизни оргазме, что даже не заметила, как приняла в рот пальцы Адама, испачканные моей влагой.

– Если бы ты только сейчас себя видела, – его хриплый, срывающийся голос возвращает меня с того света обратно в автомобильный салон.

Я неохотно открываю глаза и невольно содрогаюсь от увиденной картины: мои ноги широко расставлены, а спущенный лиф платья оголяет покрытую испариной и румянцем грудь, высоко поднимающуюся от частого, глубокого дыхания. И я с лёгкостью могу представить, как развратно выглядит моё покрасневшее, влажное лицо с приоткрытыми губами, что недвусмысленно обсасывают мужские пальцы.

Чёрт! И как я вообще допустила всё это? Как позволила себя отыметь на заднем сидении машины в паре метров от водителя, который, вероятнее всего, даже через перегородку слышал мои протяжные крики.

Хотя… Какая разница?

Ведь не знаю почему, но сейчас я не испытываю ни стыда, ни злости, ни капли сожаления о том, что нахожусь в столь вызывающей позе перед этим наглецом, который только что поставил меня на место, уткнув носом в мою и так очевидную ложь.

– Ты меня просто убиваешь, дикарка…

Как сквозь толщу воды слышу хрипловатый голос, чувствуя, как Адам освобождает мой рот и возвращает свою сильную ладонь на поверхность моих дрожащих бёдер.

– Ты так горячо кончала, что… это было… просто… невероятно… чуть до инфаркта меня не довела… ведьма… – неразборчивый, прерывистый шёпот опаляет мне шею, поднимаясь к лицу извилистой дорожкой из коротких поцелуев. – Я не хочу… больше слышать… твой лживый лепет о том… что ты ничего не испытываешь ко мне. Ты можешь… обманывать кого угодно, но только не меня. Я чувствую… все твои фантазии… и каждая из них – моя…

Всего на миг он властно врывается в мой податливый рот языком и так же резко отстраняется, вытягивая из меня жалостливый полухрип, полустон.

Приложив усилия, я фокусирую зрение на Адаме, готовясь увидеть торжествующее выражение его лица и обычную нахальную улыбку, вызванную удовлетворительным и столь быстро достигнутым результатом своей «поучительной» сессии, но, разглядев его покрытое крохотными бусинками пота лицо и глаза, охваченные пожаром, я вижу что-то совсем противоположное: дикое, первобытное, звериное.

Он вторит моему тяжёлому дыханию и так смотрит на меня, будто хочет наброситься, разорвать, уничтожить. И в то же время как на единственное, в чём видит всякий смысл и отчаянно желает обладать.

И если бы мой вернувшийся умиротворённый и чистый, как белый лист, разум мог испытывать страх, то я сию же секунду выпрыгнула из машины на полном ходу и в случае благоприятного исхода понеслась со всех ног обратно в город.

Но страха нет.

А состояние всепоглощающей эйфории с каждым пройденным мгновением, с каждым бойким ударом моего сердца всё сильнее разбавляется щемящим всё нутро сочувствием.

– Адам… – мой озадаченный, едва слышный шёпот заполняет пространство между нами. Вновь забывая обо всём на свете, я прикасаюсь к его напряжённой щеке, желая понять, что с ним происходит, но услышать ответ на этот вздымающий дыбом все волоски на теле вопрос мне не позволяет монотонный голос Томаса, доносящийся из динамиков салона:

– Мы подъезжаем, мистер Харт, – водитель коротко напоминает нам обоим о реальности, которую никто не отменял.

Я тут же бросаю взгляд в окно, замечая, как мы минуем двухстворчатые ворота и оказываемся на подъездной дороге, ведущей к особняку, поражающему своими монументальными размерами и яркими огнями, освещающими его со всех сторон.

– Боже… – выдыхаю я, чувствуя, как во мне пробуждается проблеск благоразумия, но по-прежнему нет и грамма прежней тревоги.

Я лишь мгновенно столбенею, а язык прилипает к нёбу, когда Адам в очередной раз повергает меня в шок своей невероятной способностью в считаные секунды возвращать себе обычную невозмутимость.

Я безмолвно и совершенно неподвижно наблюдаю за его поразительной метаморфозой: он набирает полную грудь воздуха и шумно выдыхает, заковывая лицо в привычную бесстрастную маску, а затем аккуратно возвращает мой ажурный лиф на положенное место, расправляет струящуюся ткань задранного платья и приглаживает мои волосы ладонями.

– Сейчас ты выглядишь ещё прекраснее… – он проводит пальцем по моим губам, спускаясь к изгибу шеи. – Такая красивая, чувственная и… удовлетворённая, – слабо усмехаясь, произносит Адам с такой безмятежностью, словно не он только что просверливал меня насквозь каким-то мучительно-одержимым взглядом, а вся эта бесконечная дорога из Рокфорда сюда не была сродни катанию на крутых американских горках или полёту в космос (для меня так точно).

Мысленно задаваясь вопросом «что это сейчас только что было?», наконец выдавливаю из себя слегка осипшим от криков голосом:

– Доказал мне всё, что хотел? Теперь ты доволен?

Адам обхватывает меня за подбородок, вынуждая посмотреть прямо в его штормовые глаза.

– Нет, доволен я буду лишь тогда, когда ты прекратишь упрямиться и произнесёшь вслух свои желания. А это… – он напрягает веки в задумчивом прищуре. – Считай, таким образом я просто решил успокоить тебя. Это было необходимо. И, нужно отметить, мне стоило ещё в самом начале пути заставить тебя кончить, а не вести все эти бессмысленные разговоры. В следующий раз я это учту.

– В следующий раз? С чего ты решил, что он будет?

– Хватит, Николина! – сталь в его голосе ясно даёт мне понять, что внешнее спокойствие Адама – всего лишь напускное притворство. – Давай уже перестанем вести себя как маленькие дети и не будем и дальше прикидываться, что не знаем, чем именно закончится сегодняшний вечер. Не знаю, что за преграда тебе мешает отпустить себя, но лично я не привык себя так мучать. Я хочу тебя… Слышишь? Я хочу тебя с самой первой секунды, как увидел, и с того момента у меня от тебя крышу рвёт так, как никогда и ни от кого прежде. А когда я чего-то очень сильно хочу, ничто не способно меня остановить, пока я не получу желаемое, – он почти касается кончиком носа моей щеки и, на миг прикрывая глаза, словно вдыхает столь драгоценный для себя воздух.

– Так кто тебя останавливает? – тихо-тихо одними губами спрашиваю я, в самом деле желая послать к чёрту весь торжественный приём и до самого утра отдаваться ему прямо на кожаном сидении машины.

Но мой вопрос вызывает на его лице снисходительную улыбку, что похлеще пощёчины отрезвляет моё опутанное его чарами сознание.

– Меня останавливаешь ты со своим показным упрямством. Мы же оба знаем, что ты тоже хочешь гораздо большего, чем то, что ощутила сейчас. Мечтаешь познать и воплотить в реальность каждую свою фантазию, которую ты так рьяно скрываешь. Хочешь выпустить на волю всё до конца, что переполняет твоё соблазнительное тело и забрать взамен нечто новое, обескураживающее, отчасти даже агонизирующее, о чём даже не могла представить в своих мыслях… и для того чтобы получить это, дикарка, тебе нужно всего лишь попросить… только тогда я сделаю всё, что ты пожелаешь… – проникновенным тоном искусителя напоминает он правила нашей непровозглашённой игры, точно меткой стрелой вонзаясь в мой разум долгожданным озарением, что вмиг добавляет недостающий пазл и складывает всю картину воедино.

Так вот оно в чём дело… Вот зачем он устроил весь этот спектакль.

Адаму вовсе не нужно моё чистосердечное признание в том, что я его хочу… в том, что он мне нравится… в том, что так быстро проник глубоко под кожу, в самую душу, добрался до чего-то крайне важного во мне, беззащитного, одинокого, нуждающегося в любви и страстной ласке.

Он и так это знает, видит, чувствует.

Но ему этого мало. Он хочет другого.

Он жаждет, чтобы я умоляла его дать то, что мне жизненно необходимо. Ему крайне важно потешить своё раздутое эго всеми обожаемого любовника и показать мне, что ни одна женщина не вправе ему отказывать, после не пожалев об этом.

И, видя меня поверженной по всем фронтам его «очарованием», Адам уже сейчас предвкушает свою триумфальную победу, даже ни на секунду не задумываясь о том, что я стану продолжать сопротивление.

Да только он не принял во внимание всего одного существенного нюанса.

Вся моя жизнь – это сплошная борьба.

Мне, как никому другому, известно, что значит сражаться из последних сил, даже когда кажется, что нет никакой надежды.

Да, теперь мне ясно, как белый день, что нет смысла и дальше оттягивать неизбежное. Такие мужчины, как он, не знают отказов. Адам не отстанет, пока не получит меня, и, чёрт побери, я сама до умопомрачения хочу того же, но это не значит, что я намерена так просто и быстро сдаваться.

Адам не дождётся от меня желанных слов. Просить и умолять я не буду. Никогда и ни за что. Ни его, ни кого-либо другого.

Только ему об это пока совсем не стоит знать.

– Хорошо, Адам, ты прав – больше никакого притворства, – дотрагиваюсь ладонью до его скулы, опускаясь ниже, ласкаю напряжённую шею и забираюсь за ворот рубашки, слегка царапая кожу ноготками. – Значит, мне нужно всего лишь попросить, и ты сделаешь всё, что я пожелаю? – уточняю я, плавно порхнув языком по его нижней губе от одного уголка до другого.

– Всё именно так, дикарка, – тяжело выдыхает он, ощутимо напрягаясь и морщась, будто даже столь невинные прикосновения усложняют ему задачу удерживать вернувшийся самоконтроль. – Хотя… учитывая то, как ты меня замучила своей дерзостью и продолжительной несговорчивостью, теперь тебе нужно будет просить меня как следует… с особым усердием. – Адам многозначительно смотрит на мой приоткрытый рот, предельно чётко намекая мне, каким образом он желает, чтобы я приступила сегодня к своим «просьбам».

«С особым усердием, значит?» – думаю я, пока моё лицо вспыхивает огнём.

Но на сей раз не от смущения – его из меня также начисто стёр отправляющей в иной мир дух оргазм. Я неудержимо разгораюсь от нетерпения перед моментом, когда смогу созерцать, как с породистой физиономии Адама слетит победоносная ухмылка.

Что ж, похоже, пришло время воспользоваться обретёнными в «Атриуме» умениями и подразнить его в ответ. В эту игру мы можем поиграть с ним вместе, и, если он хочет меня так сильно, как говорит, тогда пусть докажет, переступив через свою высокомерную гордыню, и возьмёт меня без всяких слов.

Иначе я ему не дамся.

Я готова проиграть, только если этот самовлюблённый кретин проиграет тоже!

– Я обязательно учту это в следующий раз, Адам… – обещаю я и, одаривая его самым пленительным из моего «рабочего» арсенала взглядом, запечатываю его губы своими, сквозь поцелуй ощущая, как секунда за секундой он всё сильнее расплывается в довольной улыбке.

Улыбайтесь, мистер Харт, но мы ещё посмотрим, кто из нас в итоге будет ярче улыбаться победе.

Когда Адам сказал, что торжественный вечер пройдёт в особняке, я даже подумать не могла, что под этим он имеет в виду величественное своими масштабами строение, необычностью архитектурных элементов и роскошью напоминающее королевский дворец.

Восторг охватил меня, стоило лишь выйти из машины и увидеть неисчисляемое количество люксовых автомобилей, заполняющих обширный двор, огромные сводчатые окна, ухоженную территорию с аккуратно выстриженными деревьями и цветочными кустарниками, скульптурные журчащие фонтаны с прозрачной водой и главный вход с настежь открытой массивной дверью, что находится в самом центре величественного фасада между двумя античными колоннами, разместившимися на устойчивых пьедесталах, по обе стороны окольцованных кишащей сворой журналистов.

– У тебя что, какой-то особенный пропуск? – недоумеваю я, когда Адам уверенно ведёт меня мимо пестрящей очереди из наряженных в бесподобные вечерние платья женщин и элегантно одетых в классические смокинги мужчин.

– Можно и так сказать, – короткий ответ, после которого следует неистовый гам голосов настырных репортёров.

– Мистер Харт, можете ли вы дать новые комментарии по поводу взрыва на фабрике «Heart Corp»?

– …поступили данные, что в произошедшем виноват кто-то из работников…

– Многие ваши конкуренты уверены, что «Heart Corp» не удастся вернуть прежние позиции на рынке. Что вы можете сказать по этому поводу?..

– Мистер Харт, принимали ли вы участие в создании благотворительного фонда вместе с отцом?..

– …каким детским домам в первую очередь вы окажете финансовую поддержку?..

– Адам, кто ваша спутница на сегодняшний вечер?..

И это лишь самая малость того, что мне удалось расслышать среди непрекращающегося потока вопросов, летящих на нас из-за живого ограждения в виде патрулирующей охраны, состоящей из крупных, внушающих страх амбалов.

Я слегка теряюсь от подобного напора, а глаза ослепляют ежесекундные вспышки фотокамер, но Адам тут же придерживает меня за талию и, полностью игнорируя крики всех журналистов, продолжает следовать по парадной лестнице вверх в особняк.

– Добрый вечер, Адам, – вежливо произносит мужчина-хостес, отвлекаясь от кропотливого осмотра очередного приглашения парочки гостей, и переводит свой цепкий взгляд на меня. – Мисс Джеймс, добро пожаловать в особняк семьи Харт, и приятного вам вечера, – он учтиво кивает в знак приветствия, пока я, оторопев, пытаюсь осмыслить услышанное.

– Где именно всё проходит? – без особого энтузиазма интересуется Адам.

– В кварцевом зале, – уточняет хостес, и мы сразу же направляемся вглубь холла, по обе стороны которого величественно поднимаются на второй этаж изогнутые полукругом лестницы с золотыми периллами.

– Так это твой дом? – безмерно удивляюсь я.

– Нет. Моего отца, – не поведя бровью, отвечает Адам.

– Отца?! Он что, здесь тоже будет?

– Логично. Это он устроил благотворительный приём.

– И почему ты сразу мне об этом не сказал?

– А должен был?

– Эм… нет… просто… – неловко мнусь с ответом, пытаясь не выдавать прорывающееся сквозь моё безмятежное состояние волнение перед высокой вероятностью того, что сегодня могу встретить его родителей. – А мама? Она тоже будет?

– Нет. Её не будет.

– А где она?

– Мертва, – бесцветный ответ, заставляющий меня в очередной раз пожалеть, что я никогда не могу вовремя прикусить свой несдержанный орган.

Николина, вот на кой чёрт ты всё это спрашиваешь? Тебе не нужно ничего о нём знать. Всё это не важно! Ты сейчас находишься не на романтическом свидании с мужчиной, которой переворачивает внутри тебя всё вверх дном, а просто выполняешь работу, для которой он тебя «нанял».

Хотя теперь, точно зная, что ждёт меня после приёма, ни о каких деньгах речи идти не может. Понимаю, в моём плачевном финансовом положении нужно больше думать головой, а не другим местом, но с Адамом моё благоразумие отключается полностью, тем более выбора он мне всё равно никакого не оставляет.

– Прости… Я не хотела… – виновато мямлю я, когда мы останавливаемся в нескольких метрах от входа в зал, откуда уже доносятся звуки музыки, негромкие, размеренные голоса и звон бокалов.

– Есть ещё какие-то вопросы? Или ты уже наконец дашь своему языку немного отдыха? – по тому, как уголки губ Адама слегка приподнимаются в улыбке, я понимаю, что его нисколько не задела моя любознательность.

– Вообще-то есть, – пропуская мимо ушей очередной намёк о его грандиозных планах на мой рот, я подхожу к нему вплотную. Даже на высоких каблуках я дышу ему в грудь, поэтому мне приходится сильно задрать голову вверх, чтобы оказаться максимально близко к его лицу. – Как мне быть, если кто-то спросит, кто я и чем занимаюсь? – шепчу я, нарочно задевая губами мочку уха.

Слышу, как хорошо сдерживаемое желание свистит в его глухом выдохе, покрывающем моё тело целой стаей мурашек.

– Всё до безумия просто, Николина, в этот раз ты должна делать именно то, что любишь больше всего на свете, – с волнующей хрипотцой в голосе произносит он, проводя подушечками пальцев невидимую линию огня от моей шеи к плечу, по руке вплоть до ладони.

– И что же я люблю больше всего? – изо всех сил стараясь игнорировать прошивающее раскалёнными иглами желания тело, не совсем понимаю, что он имеет в виду.

– Врать, моя прекрасная дикарка, ты любишь врать, и сейчас я предоставляю тебе уникальную возможность делать это сколько твоей душе угодно, – хитро улыбается он, галантно подставляя мне согнутый локоть.

А я беру его под руку и в ответ впервые озаряюсь искренней улыбкой, раз за разом не прекращая себе мысленно напоминать:

Это всё игра, Николина, просто игра, которую тебе сегодня нужно со стойкостью выиграть. А пока расслабляйся, получай удовольствие от новых впечатлений, что принесёт тебе этот вечер, и храни драгоценную моральную энергию для того, что ждёт тебя после.

***

На протяжении первого часа на приёме что-либо врать или придумывать о себе не появляется никакой необходимости, просто потому что все гости, с которыми Адам завязывает беседы, являются исключительно его партнёрами по работе, существующими или потенциальными клиентами и бизнесменами, желающими вступить в будущее сотрудничество с его компанией.

В общем, до моей биографии им нет никакого дела, поэтому я лишь вежливо здороваюсь с каждым из респектабельных собеседников Адама, а затем вместо того, чтобы вслушиваться в совершенно непонятные для меня темы разговоров, украдкой оглядываю изысканную, помпезную атмосферу помещения, от которой у меня ни на секунду не перестаёт перехватывать дух: высоченные лепные потолки со свисающими хрустальными люстрами, должно быть, собранными из нескольких сотен кристаллов; богато выложенный мрамором пол; пышные букеты из белых и кремовых роз; грациозные ледяные скульптуры; фуршетные столы, изобилующие множеством самых разнообразных напитков и закусок, расставленные по периметру просторного зала, в центре которого шумит искусственный водопад, падающий откуда-то сверху и таинственным образом исчезающий в полу.

И всю эту красоту дополняет живая музыка, исходящая от лир и арф множества музыкантов, что восседают на специально возведённой сцене возле панорамного окна с видом на внутренний двор, горящий десятками огней ночных фонарей.

Отец Адама определённо занимает высокое место в обществе и знаком как минимум с половиной Рокфорда. Причём, нужно отметить, с влиятельной и знаменитой его половиной, потому что прибывших в особняк политиков, предпринимателей, шоуменов и популярных телеведущих, инстаграмных блогеров-«многомиллиоников», светских львиц и востребованных моделей, лица которых постоянно мелькают на обложках журналах и рекламных билбордах, не сосчитать.

Людей – тьма, и как Адам и обещал, этот факт в самом деле волшебным образом снижает его «притяжение» практически до нуля, впоследствии акцентируя внимание лишь на том, что без своей мистической силы он по-прежнему остаётся чёртовым ходячим сексом, которого то и дело окидывают выразительными взглядами поголовно все рядом находящиеся женщины.

Но Адам и тут нарочно покоряет меня, не только игнорируя каждый откровенно призывный знак внимания противоположного пола, но и тем, что он всем своим видом даёт понять, что для него сегодня существую только я одна: он не выпускает мою руку ни на секунду, почти неощутимо, но так трепетно поглаживая запястье; прикасается к волосам, вдыхая их запах; незаметно от других одаривает нежным поцелуем в висок, щеку или шею, а стоит кому-нибудь из мужчин помимо комплимента ещё и задержать на мне заинтересованный взор, он вмиг усиливает свою хватку на мне и прижимает к себе ближе.

Всё это, конечно, было бы мило и безумно романтично, если бы я не знала, что этой нежностью Адам ещё сильнее привязывает меня к себе, готовит к вечеру, исключает всякую вероятность моего сопротивления, не даёт возможности расслабиться и сойти с его «иглы», на которую, он уверен, подсадил меня в машине.

И пусть только в такой мотив его чутких действий я ежеминутно заставляю себя верить, должна вам признаться, что его план, чёрт побери, неплохо работает – я млею, как кошка, что блаженно урчит, одобряя каждое действие хозяина.

Но сейчас я этому даже не противлюсь и нисколечко не пытаюсь скрыть. Пусть до самого конца думает, что всецелая победа уже в его кармане, пока я с каждой его мимолётной лаской лишь сильнее предвкушаю, как мучительно-приятна будет наша с ним борьба.

Это просто игра, просто игра! Ничего больше!

– Неужели мы сумели тебя найти среди всей этой толпы? – за моей спиной раздаётся бодрый голос, от которого у меня уже не раз чуть было не лопались барабанные перепонки.

– Тони! И ты здесь! – увидев друга, Адам заметно приободряется после продолжительных рабочих обсуждений с очередным бизнесменом.

Я оборачиваюсь и вижу, как к нам скользящей походной приближаются братья Мэрроу, также одетые в безукоризненные классические костюмы, явно сшитые на заказ.

– Конечно, здесь, как мы могли пропустить самое знаменательное событие этого сезона? – радостно протягивает Тони, приветственно сжимая руку Адама. – Твой отец, оказывается, тот ещё мастер наводить шорох среди элиты города. Давно я не видел такого сосредоточения влиятельных людей в одном месте, да и организация вечера на высшем уровне – мне даже не к чему придраться.

– Роберт – перфекционист похлеще тебя, Тони, так что тут нечему удивляться, – на фоне восторженного Мэрроу безразличное отношение Адама к данному мероприятию кажется мне ещё более заметным, и я никак не могу понять на то причины.

Так же как и почему отца, которого, к слову, мы до сих пор так и не встретили, он всегда называет по имени и говорит о нём как о простом знакомом, а не родном человеке?

– А это кто у нас тут? – мужской голос того же тембра, что у Тони, только более монотонный, отрывает меня от невысказанного вопроса. – Неужели это Аннабель? Ничего себе! Да моя новая фаворитка сегодня ничем не отличается от остальных пришедших благородных леди. Думаю, ни один наш клиент тебя сегодня даже не узнает.

В ответ я лишь натянуто улыбаюсь, но в уме подтверждаю, что все замеченные мной здесь посетители «Атриума» либо в самом деле не распознали во мне стриптизёршу, либо просто сделали вид.

– Да уж. Выглядишь отпадано! – поддакивает Тони. – Ты и в клубе очень эффектна – этакий непорочный, но невероятно сексуальный ангел с дьявольской начинкой, которую никому не дано вкусить, а сегодняшний образ пусть и в той же манере, но в разы… – он поджимает губы, словно пытается подобрать нужное слово.

– Дороже? – помогает ему брат.

– И это, безусловно, тоже, но я хотел сказать – в разы… утончённей. И мне, как истинному эстету по натуре, он очень нравится, – с непривычной для меня интимной интонацией произносит Тони, заставляя почувствовать неловкость.

До сих пор я никогда не замечала, чтобы хореограф хоть в одной из работниц клуба видел женщину, а не просто танцующего робота, которого можно без жалости загружать по полной программе, поэтому сейчас получить от него комплимент как-то непривычно.

– Тони, и ты туда же? – с неодобрением выдаёт Адам. – Я уже не раз за сегодня успел пожалеть, что не надел на неё паранджу.

В очередной раз за вечер чувствуя его неприкрытую ревность, моё сердце пропускает удар, а пламенное чувство в груди распускается ярким цветочным букетом, который я раз за разом призываю себя растоптать ещё в самом начале цветения.

Это просто игра, Николь! Помни об этом! Он тебя просто хочет. Как и ты его. Ничего больше!

– Надо же… Это что-то новенькое, – выдыхает Тони, на пару с братом удивлённо уставившись на Адама.

– В тебе самом деле что-то есть, Аннабель, или ты его так задела своим незабываемым побегом? – Эрик переводит на меня свой карий взор, сверкающий любопытством. – Честно, не помню, когда в последний раз мне кто-то преподносил столь неожиданную и невероятно приятную новость – от несравненного любовника Адама Харта, на которого сами вешаются все женщины, с криками сбежала голая стриптизёрша. Если бы это произошло не в моём клубе, я никогда бы в это не поверил! – он начинает беззвучно заливаться издевательским смехом, а Тони не присоединяется к нему только из-за уважения к другу, хотя по его подрагивающим щекам чётко видно, что он из последних сил пытается не рассмеяться.

И только Адам, продолжая сохранять на лице привычную хладнокровность, произносит абсолютно бесцветным голосом:

– Я очень рад, что смог так знатно повеселить тебя, Эрик. Может, таким образом я хоть немного сумел притупить твои давние обиды? Хотя… Уверен, этого будет до боли мало, чтобы сравнить ту радость, которую принесла мне твоя девушка… а за ней вторая, а потом и третья… Ах да, и как же я могу не припомнить… эм… Кристалл? Да, вроде бы твою невесту звали именно так. Признаюсь, тогда я впервые резвился с девчонкой в подвенечном платье прямо в день свадьбы, которую, к моему сожалению, она почему-то решила отменить прямо перед началом церемонии. Вот так незадача! Мне очень жаль, Эрик, тебе бы несказанно повезло – Кристалл была той ещё проказницей. Такое вытворяла, что…

– Заткнись, Харт! – рявкает Мэрроу, в одно мгновение прекращая смеяться. На его лице, как всегда, ни одна морщинка не приходит в движение, но налитые кровью белки глаз выдают его беспредельную ярость.

– А что же так? Я думаю, нам с тобой давно пора всё обсудить и забыть эту тему с концами. Тебе так не кажется? Столько лет прошло. Да и вообще я не понимаю, почему ты так долго злишься на меня? Разве до тебя так и не дошло, что я сделал тебе одолжение?

– Одолжение?! Ты сейчас издеваешься? – шипит точно змей Мэрроу.

– Вовсе нет. Подумай сам – я проверил на верность твою возлюбленную, с который ты собирался связать свою жизнь, и она провалилась. Если бы не я, обязательно появился кто-то другой, перед кем бы она не смогла устоять. Считай, я сохранил парочку лет твоей жизни и уберёг от будущего развода и всей волокиты с разделом нажитого имущества, – будничным тоном поясняет Адам, бросая короткий взгляд на меня, в котором не отражается и капли лукавства или намеренного стремления ещё больше задеть Мэрроу. Он поистине верит в то, что говорит, но Эрик явно считает иначе и так быстро успокаиваться не собирается.

– Я бы с тобой согласился, Адам, если бы ты был нормальным, как все остальные мужики, но ты же долбаный фрик, что напрочь отключает бабские мозги. Они ложатся под тебя, даже если сами того не хотят, а ты только и рад воспользоваться их уязвимостью.

– Во-первых, Эрик, какой нормальный мужик не пользовался бы этим так же, как делаю это я? Хочешь заверить меня, что ты поступал бы как-то иначе? Не смеши меня. А во-вторых, как мы все уже успели убедиться, не все мозги мне под силу отключить. Кто-то способен сопротивляться или хотя бы попытаться это делать, но, что касается твоей невесты, я до сих пор прекрасно помню, что Кристалл даже не собиралась звать кого-то на помощь или же сбежать прочь, как Николина. Она ни секунды не сомневалась в своих действиях, когда запрыгивала на меня верхом, и делала то, что поистине хотела. Так что тут уж сам делай выводы – нужна ли была тебе такая жена или нет?

Ответ Мэрроу ускользает от моего слуха просто потому, что слова Адама, которые я пожелала бы никогда не слышать, оглушают меня звенящим гулом в висках от обилия жарких сцен, вспыхнувших яркими кадрами на внутренней стороне моих век, в которых какая-то изменщица избавляет его от всей лишней ткани, забирается сверху, опирается ладонями на твёрдую грудь и медленно, сантиметр за сантиметром, поглощает его, с каждым движением существенно ускоряя темп.

Что это, чёрт побери?

Я опять возгораюсь чем-то жгучим, испепеляющим, заполняющим каждую клетку тела жидкой лавой. Это не ревность! Не ревность! Как вообще можно ревновать к событиям многолетней давности? Как можно ревновать кого-то, кого не любишь? Как можно ревновать, когда сердце принадлежит другому?

– Какие люди! Неужели среди всего этого напыщенного столпотворения толстосумов я нашёл кого-то из своих?

Блокирующую зрение алую поволоку неревности разом сбрасывает низкий голос со знакомой хрипотцой, которую мой мозг не успевает до конца распознать, в то время как тело вмиг каменеет, точно превращаясь в одну из ледяных статуй зала.

– О-о-о, ничего себе! Уж кого-кого, а тебя так точно не ожидал здесь встретить! Ещё и при полном параде! – отвлекаясь от неприятного разговора Тони, восторженно здоровается с высоким брюнетом.

Не может быть! Только не это! Умоляю, пусть мне просто снится кошмар!

– Да, похоже, что в этом особняке сегодня собрались все, – следует комментарий Эрика.

– Однозначно! Если даже я здесь… – слышу надменную усмешку и понимаю – это всё реальность, из которой во что бы то ни было мне необходимо исчезнуть!

Сейчас же!

Адам

– Мне нужно выйти на воздух, – просит Николина, чересчур резко поворачиваясь спиной к братьям-близнецам и подошедшему к ним парню.

– В чём дело?

Я чётко улавливаю повышенную вибрацию её голоса, а внезапную скованность в теле чувствую, даже не прикасаясь.

– Ничего. Просто здесь в самом деле очень много людей. Хочу немного проветриться, – заверяет она, глядя на меня в упор своими синими озёрами, что сразу же вносят для меня всю ясность – опять лжёт.

Я уже успел отметить весьма смешную закономерность – когда эта неисправимая лгунья врёт, никогда не разрывает зрительного контакта, зато стоит только вывести её на правду, сразу же потупляет или отводит в сторону взор.

Честное слово – уникальная девчонка.

– Нет, – безоговорочно отказываю.

– Адам… но мне очень нужно…

– Нет.

– Ты серьёзно?! Может, ты меня и в дамскую комнату не отпустишь? – вмиг вскипает она, но в непоколебимых нотах я слышу больше тревоги, чем возмущения.

– Ты никуда не пойдёшь, – повторяю я и, замечая её порыв ретироваться наперекор моему решению, схватываю её за руку, отрезая всякую возможность побега.

– Адам, пожалуйста… – её голос резко меняет тон на жалобный.

– Ты остаёшься здесь, – приглушённо, но от того не менее строго чеканю я. – Мне кажется, ты хочешь не столько выбраться на воздух, сколько спрятаться от кое-кого.

И, учитывая то, как от её лица мгновенно отливают все краски, я понимаю, что попадаю в яблочко.

Чувствую, будет интересно.

– Не знаю, знакомы вы или нет, но перед тобой как раз стоит хозяин дома, – торжественно произносит Тони, указывая своему другу на меня.

– Нет, ещё не довелось лично познакомиться, – парень подходит ближе, попутно смакуя коктейль. И, судя по его развязной улыбке, явно далеко не первый. – Адам Харт, если правильно помню?

Дождавшись моего утвердительного кивка, он первый протягивает руку для рукопожатия, на которое я невозмутимо отвечаю.

– Должен признаться, прийти сюда меня заставил мой папаша. Сам я обычно терпеть не могу мероприятия подобного плана, но то количество отменного алкоголя и шикарных женщин, которые здесь собрались, полностью убеждают меня в том, что мой вечер сегодня пройдёт гораздо приятней, чем я предполагал вначале.

А у парнишки, как погляжу, полностью отсутствует как чувство такта, так и инстинкт самосохранения. В отличие от всех предыдущих уродов, что пытались незаметно от меня пускать слюни на дикарку, этот вконец охреневший кадр даже не думает скрывать своего интереса: он впивается похотливым взглядом в спину Николины, плавно оценивая каждый её выдающийся задний изгиб.

Моя ладонь на руке дикарки непроизвольно сжимается, а в ушах гудит до красных всполохов перед глазами от жуткого желания сейчас же раздробить его смазливую физиономию, но, естественно, никому из присутствующих о моих мыслях я узнать не позволяю.

– Как, ты сказал, тебя зовут? – сдержанно задаю вопрос, прерывая его мысленное поедание Николины, которая совсем не торопится оборачиваться к нашим собеседникам лицом.

– Ох, простите мне мои никчёмные манеры. Буду также рад представиться – Марк Эндрюз.

От меня не ускользает то, как лихо дикарка пытается скрыть от меня эмоциональную реакцию на его имя, чем лишь сильнее склоняет к определённому выводу, который мне предстоит прямо сейчас проверить.

– Эндрюз? Ты случайно не сын Гарри Эндрюза? – спрашиваю исключительно для поддержания разговора, будучи заведомо уверенным на девяносто девять процентов, что передо мной стоит непутёвый отпрыск одного из немногих близких друзей моего отца и наследник крупной машиностроительной компании, с которой «Heart Corp» сотрудничает уже далеко ни первый год.

– Он самый, – неохотно подтверждает малец, стаскивая с подноса мимо проходящей официантки следующий бокал спиртного.

– Тебе бы притормозить немного, Марк, – предостерегает Эрик. – Ты и трезвый буйный, а когда выпьешь, тебя бывает совсем не остановить. Мне кажется, скандал, заслуживающий кричащих заголовков первых страниц всех новостей, тебе ни к чему.

– О-о, я тебя умоляю, Мэрроу, тебе ли меня не знать? Думаешь, мне есть какое-то дело до общественного мнения? Да и что это за приём без скандалов? – парирует Марк, с притворным сожалением добавляя: – Ты только не подумай ничего плохого, Адам, нарочно я не собираюсь как-либо портить ваш изысканный вечер. Просто сообщаю, что хорошего поведения за мной никогда не наблюдалось, поэтому если вдруг что-то натворю, то заранее прошу понять и простить меня.

Этому идиоту удаётся сорвать с моих губ усмешку.

– Не поверишь, но я буду только рад, если ты подпортишь программу этого фальшивого акта великодушия и щедрости моего отца, но, боюсь, тебе нужно вставать в очередь, Марк. Одна обладательница выдающегося таланта устраивать проблемы уже заверила меня, что непременно сотворит сегодня нечто невообразимое, – мой голос звучит вполне серьёзно, в то время как взор, устремлённый на Николину, полон откровенной насмешливости.

И, наверное, не хватит всех известных мне эпитетов, чтобы описать тот арктический лёд в её ответном остром взгляде, которым она разрезает меня пополам. Моя кошечка в бешенстве. Я прямо-таки чувствую, как её коготки уже нещадно впиваются и раздирают мою кожу в порыве праведного гнева.

В мои планы, правда, не входило вновь выводить её из себя, ведь, по сути, это мне не совсем на руку, даже несмотря на то, что она уже сдалась мне. Но, чёрт бы меня побрал, я почему-то не могу успокоиться, не узнав, кого она от меня скрывает.

Здравый смысл твердит, что не имеет никакого значения, в кого Николина, без всяких сомнений, тайно влюблена. Всю эту чушь она либо уже самолично отмела в сторону, или же без вариантов сделает это, когда мы с ней обговорим условие контракта. Но мой долбаный неадекватный зверь, который чувствует, что этот кто-то, очень важный её девичьему сердечку, беззаботно ходит по земле, не собирается прекращать оглушать меня своим диким рёвом до тех пор, пока я не найду его и…

А что дальше, пока не знаю. Но найти его – одна из приоритетных целей в моём многочисленном списке задач на ближайшее будущее.

И потому сейчас мне крайне важно понять – является ли этим «кем-то» вечный гуляка Эндрюз, появление которого так явно и сильно напрягает Николину.

– Да что ты говоришь?! – заинтригованно восклицает Марк, во второй раз рискуя своей жизнью, задерживая своё внимание на той, что принадлежит только мне. – Может, познакомишь меня с таким талантом, и обещаю, Адам, мы с ней вместе устроим что-то поистине грандиозное и незабываемое, – чуть ли не нараспев растягивает слова Эндрюз.

Он в самом деле сейчас это сказал, или мне показалось?!

Он что, бля*ь, совсем тупоголовый или просто настолько бесстрашный?!

Клянусь, для того чтобы сдержать себя от его кровавого, мучительного убийства голыми руками прямо в эту же секунду, мне приходится прилагать вдвойне больше волевых усилий, чем в салоне машины, когда дикарка своим крышесносным оргазмом чуть было окончательно не освободила первобытную часть меня наружу, что была готова проглотить её, не пережёвывая.

– Марк, ты бы контролировал свой язык. Поверь мне, парень, тебе не нужны эти проблемы, – по тому, как Тони почти встревает своим телом между нами, я понимаю, что по моему лицу всё-таки удаётся прочесть, что я мечтаю с ним сделать.

– Да расслабься, Мэрроу, какие проблемы? Я же просто шучу, – успокаивает Эндрюз, хлопая Тони по плечу, при этом продолжая стойко выдерживать мой разрывающий его в пух и прах взор. – Если, конечно, девушка сама не захочет соединить наши с ней силы для сенсационных поступков, – ехидно ухмыляется он.

На вид Марку чуть больше двадцати, но в умственном развитии он определённо застрял на уровне обезбашенного подростка, раз так открыто провоцирует меня подпортить его наглую рожу и переломать множество костей.

Справиться с выскочкой не составило бы никакого труда, несмотря на то что мы с ним почти одного роста и, нужно признать, даже в одежде невооружённым глазом видно, что сучонок находится в неплохой физической форме.

Но только махать кулаками вне ринга моих многолетних тренировок по смешанным боевым искусствам – совсем не в моём стиле. По крайней мере, я так считал вплоть до этого момента, когда я буквально физически цепенею, чтобы прямо в этот же момент не приступить к стиранию его в порошок с особой изощрённостью.

А клок навязчивых предположений о том, что именно этому самодовольному болвану посчастливилось испробовать Николину раньше меня, лишь сильнее отметает шанс на его помилование.

Мне кажется, ещё секунда – и бокал с виски в моей руке вдребезги разобьётся о безмозглый череп Эндрюза, но, к его безусловному везению, меня вовремя останавливает твёрдый голос дикарки:

– Я скорее умру, чем соглашусь хотя бы на один «сенсационный поступок» с тобой, Марк, и я больше чем уверена, что ты будешь полностью со мной солидарен, – проговаривает жёстко, с неподдельной злостью Николина и, гордо расправив плечи, наконец оборачивается к парню лицом.

Делая смачный глоток алкоголя, Марк переводит свой слегка поплывший взгляд с меня на неё.

Секунда, две, три…

Он резко давится напитком и начинает громко кашлять, покрывая жидкими пятнами ткань своей белой рубашки.

– Не переживайте, всё в порядке, просто не в то горло попало, – тут же сообщает Тони, обращаясь к вблизи стоящим гостям, что, естественно, сразу же реагируют на внезапный раздражитель недоумёнными взглядами.

Эндрюз издаёт сдавленные, хриплые звуки, стараясь впустить в лёгкие воздух, а выражение его лица сейчас просто не узнать – от былой хмельной весёлости и прямого вызова в пепельных глазах не остаётся и следа. Только изумление, переходящее в тотальный ступор.

– Да не может быть… – впрочем, его доселе звучный голос также превратился в неразборчивый хрип. – Никс?!

Николина ничего не отвечает, просто удерживает свой негодующий взор на парне. Она пытается выглядеть собранной и невозмутимой, но я чувствую, как бешено пульсирует венка на её запястье под давлением моих пальцев, а значит, Марк её всё же сильно волнует.

– Какого?.. Что вообще?.. Как?.. Я не… – что-то невнятное пытается вырваться с его уст, пока он по новому кругу оглядывает Николину.

– Похоже, всё-таки одному нашему клиенту удалось тебя узнать, Аннабель, – выпускает свой змеиный яд Мэрроу, хотя прекрасно слышал, как Марк обратился к ней.

– Кто? – Эндрюз ошеломлённо смотрит на Эрика, что лишь сильнее подтверждает мои суждения о том, что их связывают отношения вне границ клуба.

– Анна…

– Никто! Я потом тебе всё объясню, – сурово перебивает Николина, неслабо удивляя этим Эрика, а меня – зля до неимоверности.

– Ты можешь приступать уже сейчас. Как ты здесь вообще оказалась? Ещё и в таком виде? – продолжая кашлять, Эндрюз стирает пролитые капли спиртного с подбородка и шеи.

– Это не важно. Всё потом, Марк, – убедительная просьба сквозит в её утверждении.

Это её «Всё потом, Марк» резануло по ушам, словно протяжный лязг металла. Она, мать её, что ли, тоже страх потеряла?! Какое ещё, на хрен, «потом»?!

Придурок Эндрюз на несколько секунд сужает веки в испытывающем прищуре, а затем, более-менее вернув себе способность говорить, приступает бурно изливать своё удивление:

– Охренеть просто! Кто бы мог подумать, Никс. Ты какого чёрта вечно прикидываешься серой мышкой, когда вон какое богатство скрывается под одеждой? – он спускает свои покрасневшие глаза к её груди.

Я убил бы его уже сейчас, если бы мне не было важно понять – он ли тот, кто мне нужен?

– Марк, хватит, – сдавленно шепчет Николина, желая его заткнуть, но у этого парня, по ходу, совсем тормоза не работают.

– А ножки какие! Обалдеть! Покруче, чем у многих моделей, что я встречал!

– Прекрати это!

– А то что? Опять врежешь мне, Никс? Знаешь, сейчас я уже и не против. Даже отбиваться не буду, если ты потом как следует пожалеешь.

– Марк, пожалуйста, не неси чушь, – с мольбой во взгляде просит дикарка, на что Эндрюз резко захлопывает свою варежку, будто впадая в ещё большую оторопь, но этот короткий отрезок времени блаженной тишины он так же быстро нарушает:

– У меня нет слов! Ты сказала мне «пожалуйста»? Вы точно не подсыпали мне какой-то дряни в бокал и всё, что я вижу и слышу в самом деле правда? – он рассеянно оглядывает братьев, что безучастно наблюдают за разговором. – Если ты ещё и извиняться научилась, то я, без сомнений, сейчас валяюсь вконец обдолбанный в каком-нибудь притоне и просто-напросто галлюцинирую. Не могу поверить, что наша буйная девчонка, оказывается, умеет нормально разговаривать и выглядит как конфетка! Причём очень вкусная и сладкая конфетка, которая так и просится попробовать её, – и с этими словами смертник начинает тянуть свои лапы к Николине, порываясь обвить её за талию, но моя рука схватывает его за грудки и притягивает к себе раньше, чем я успеваю хоть о чём-нибудь подумать.

Марк ощутимо напрягается от моего выпада, но скорее от неожиданности, чем от нахлынувшего страха (это чувство у него явно атрофировано), а Николина, оба Мэрроу и множество других любопытных зрителей зала настороженно смотрят на нашу потасовку, но меня это сейчас совершенно не колышет.

Довёл меня, кретин! Плевать, кто он такой – его с ней рядом больше не будет!

– Нет, Эндрюз, ты по-прежнему пребываешь в сознании, но я могу лично гарантировать тебе, что, если ты ещё хоть раз сегодня попадёшься мне на глаза или подойдёшь к Николине, твоё тело окажется не в излюбленном тобой наркотическом притоне, а сразу же в сточной канаве. Ты меня понял? – цежу сквозь зубы так тихо, чтобы было слышно лишь ему одному, но по перепуганному взору дикарки полагаю, что каждое моё слово достигло и её слуха тоже.

– Это только предупреждение или сразу же угроза?

Даже сейчас отморозок пытается показать, что воспринимает происходящее как шутку, но напряжённая линия челюсти и холодный отблеск в сером взгляде выдают крайнюю степень недовольства и постепенно зарождавшуюся в нём боязнь.

– Ни то, ни другое, Эндрюз. Если не внемлешь тому, что я тебе сказал, это будет твоим грёбаным будущем, и даже твой влиятельный папочка не сможет мне помешать это сделать, – произношу я пробирающим до мозга костей низким тоном и грубо отталкиваю от себя наглеца, который в своём нетрезвом состоянии едва удерживает себя от падения.

С радостью вмазал бы ему для закрепления эффекта, но, думаю, ему и моих слов будет достаточно.

Марк приглаживает заломы на рубашке, которые оставил мой захват, и, смеряя меня неприязненным взглядом, обращается к дикарке:

– Неплохого ты себе нового защитника нашла, – натянуто произносит Эндрюз, наконец растеряв весь свой легкомысленный настрой. – Старый-то в курсе?

– Марк, я же сказала, что всё объясню. Прошу тебя, не выдумывай ничего и не рассказывай… – взволнованно проговаривает Николина, едва справляясь с дрожью в голосе.

– Ты меня плохо расслышал? – вмешиваюсь я, больше не выдерживая его присутствия и её жалких попыток оправдаться.

– Марк, пойдём покурим. Заодно и побеседуем, – Эрик подходит к Эндрюзу и протягивает ему новый бокал, словно приманку.

– Да уж, похоже, тебе есть что мне рассказать, – он криво усмехается, выхватывая из рук Мэрроу напиток. – А вот тебе, Никс, объясниться со мной, по всей видимости, не удастся. С жизнью расставаться я пока ещё не планирую, так что… прибереги силы для долгих разговоров со своим братцем. Уверен, когда он узнает, что ты от него скрываешь, он будет обескуражен даже больше, чем я, – с некоей воодушевлённостью произносит он и на пару с Эриком наконец радует меня своим уходом, теряясь в праздничной толпе.

– Всё, дамы и джентльмены, представление окончено, можете спокойно возвращаться к своим светским беседам, – в официальной манере объявляет Тони, распуская собравшуюся вокруг нас любопытную публику.

Николина продолжает стоять на месте и какого-то хрена непрерывно смотрит вслед ушедшему Эндрюзу, что вконец доводит меня до неистовства.

– Раз он свалил, может, ты объяснишь мне, что тебя связывает с этим идиотом? – спрашиваю, подойдя к ней вплотную.

От клокочущей в теле злости мой голос звучит глухо и ещё ниже, чем обычно, что заставляет Николину всхлипнуть и сразу же поднять на меня свой мерцающий немой паникой взгляд.

И что же именно эту сучку так сильно напугало?

– Я тебя внимательно слушаю, – тороплю дикарку с ответом, жёстко надавливая пальцами на её подбородок.

Не собираюсь больше ни секунды притворяться и быть с ней ласковым и нежным.

К чёрту!

Я не такой и вообще не понимаю, почему всё это время на приёме старался очаровать её в прямом смысле этого слова и был с ней тем, кем не являюсь. Точно умом тронулся! Никак иначе.

Она уже моя. Мне ничего и делать больше не надо, а даже если в её белокурую голову опять придёт идея препираться, я просто сразу же куплю её, с корнями вырвав из неё всю дурь.

– Я не обязана тебе ничего объяснять, – не менее мрачно отвечает она.

– А ему обязана?

– Это тебя тоже не касается.

– Вот, значит, как?

– Да. Я же не задаю тебе вопросы о твоих женщинах.

– Ещё бы ты это делала. Не забывайся, детка. Кто ты, а кто – я.

Я замечаю, как она вздрагивает, словно от удара, а затем, судорожно сглотнув, продолжает:

– Не волнуйся, я прекрасно всё помню, а вот ты – сделай мне одолжение и не лезь больше в мою жизнь.

– Я ещё даже не начинал.

– Но тем не менее уже сделал достаточно, – надломленно парирует Николина, и на долю секунды мне кажется, будто она сейчас заплачет, но влажный блеск в её глазах быстро сменяется чем-то демоническим. – А теперь вы мне разрешите выйти на воздух, мистер Харт? Или я весь вечер должна, как собака, не отходить от вас ни на шаг?

Я намереваюсь ответить, что именно это она и должна делать, но внезапно вставший рядом с нами Тони меня останавливает:

– Пусть идёт, Адам. Позволь ей освежиться перед началом развлекательной программы. И тебе самому не помешало бы остыть, – миролюбивым тоном просит он.

Пребывая в далеко не уравновешенном состоянии и утопая в такой же стихийной буре её глаз, у меня не получается точно определить, сколько времени проходит до момента, когда я всё-таки решаю прислушаться к словам друга и отпускаю дикарку.

– У тебя пятнадцать минут, Николина, – глядя на неё со снисхождением, жестом подзываю к себе первого попавшегося охранника.

– Я к вашим услугам, мистер Харт.

– Проведите мисс Джеймс до террасы в северной части особняка и проследите, чтобы никто к ней не приближался.

Мужчина понимающе кивает и терпеливо ожидает действий дикарки, что всем своим хмурым видом показывает мне, что вновь чем-то недовольна. Несказанно радует, что делает она это молча и совсем недолго, после чего смиренно отправляется к выходу из зала.

– Что это вообще было? – с предельным недоумением спрашивает Тони.

– Это ты мне скажи, что за придурки водятся в кругу ваших с Эриком друзей? – огрызаюсь я, залпом допивая содержимое стакана.

– Да тихо ты, Адам. Не кипиши. Марк – в целом парень неплохой, просто в чрезмерном стремлении нагадить репутации отца его частенько заносит, – на кой-то чёрт оправдывает недоумка Тони. – Но вообще, задав вопрос, я имел в виду вовсе не его дурное поведение.

– А что тогда?

Друг пристально смотрит на меня, как на незнакомца.

– Ты чего так прицепился к девчонке? Мне даже самому моментами страшно становится от твоих плотоядных взглядов в её адрес. Какой-то одержимостью попахивает, что на тебя никоим боком непохоже. Неужели эта скромница настолько хороша в постели, что сумела вздурить тебе голову?

Я глубоко вздыхаю, пытаясь собрать все мысли, чтобы успокоиться.

– Представь себе, Тони, я ещё не проверил, что она умеет, – безрадостно усмехаюсь.

– Да ты гонишь!

– Если бы.

– Да не может быть!

– Может!

– Да ну не-е-ет!

– Тони, может, хватит?

– Да какой тут хватит, Харт? Я в полном ауте! Я был абсолютно уверен, что ты уже исправил инцидент, который произошёл между вами в клубе. Я же знаю, как у тебя всё обычно быстро происходит. Пять минут – и готово! Следующая.

– Пять минут? Ты меня ужасно недооцениваешь, Тони, – пытаюсь пошутить, чтобы хоть немного отвлечься от злости, но получается не очень.

– Ха! Да уж, я не сомневаюсь в твоей выдержке, брат. Селена еле живая вернулась после тебя в ту ночь и вдобавок сразу же была уволена.

– Это ещё почему?

– Да ты, блин, как всегда, – на замену своей беглянке умудрился выбрать именно любимицу Эрика, который после тебя к ней не то что притрагиваться не собирался, а даже видеть в своём клубе больше не захотел.

– Идиот, – в который раз за долгие годы знакомства с Мэрроу констатирую данный факт. – Хотя мне как бы безразлично. Как он, так и эта шлюха. Уверен, со своим выдающимся навыками с голоду не помрёт.

– Хм… Тогда, может, тебе будет не безразлична Аннабель?

– Что ты имеешь в виду? – непонимающе кошусь на Тони.

– Ну так после того, как она сбежала от тебя, как от огня, Эрик не только не уволил её, но и наградил денежной выплатой и во всеуслышание перед всеми остальными стриптизёршами удостоил некоторыми привилегиями. Прикидываешь, как её теперь «любит» весь наш коллектив кровожадных бестий? – насмехаясь, качает головой Мэрроу.

– А это уже не важно. Николина больше не будет работать в «Атриуме».

– А она об этом знает?

– Сегодня поставлю в известность.

– О как! Значит, всё-таки завербуешь её в свои контрактные шлюшки? Или в этот раз наконец решишь пойти другим путём?

– Каким ещё другим путём?

– Ну… я тебя знаю как облупленного, Адам, и что-то мне подсказывает, что девчонка запала тебе в душу не только потому, что ты её ещё не трахнул, – прищурившись, он проницательно изучает моё лицо. – Может, впервые в жизни решишь выйти из обычного правила контрактных отношений и остепенишься?

Ну, вот, спасибо, дружище, наконец развеселил меня.

Теперь я в самом деле начинаю искренне смеяться.

– Что? – Тони вопросительно изгибает бровь.

– Забудь об этом, Мэрроу, от меня такого ты никогда не дождёшься. Скорее твой брат разлюбит считать деньги, чем я закрою ширинку от всех остальных красоток, кроме одной-единственной. Ты же знаешь – женщины мне нужны только для одного, и я всегда любил разнообразие и отсутствие привязанностей. Два-три месяца контракта, и как ты там сказал? Следующая? – уверенно проговариваю я, оглядываясь по сторонам на невероятное количество привлекательных, элегантных и сексуальных женщин, которых ни деньгами, ни уговорами не пришлось бы принуждать уже сейчас пойти со мной в одну из комнат дома.

– Знаю, но, как говорится: «Никогда не гово…»

– Не в моём случае, Тони, – обрубаю его на полуслове, с небывалым раздражением понимая, что ни одна из этих светских «штучек» меня не возбуждает.

Эта маленькая ведьма будет сегодня отрабатывать за каждую долбаную минуту моего ожидания и физического стресса!

– Ладно, ладно, как скажешь. Тебе лучше знать, но тогда как ты объяснишь мне свою импульсивную реакцию? Чего ты так взъелся на этого пьяного дурака? Тем более было понятно, что они с ней явно близко знакомы.

Напоминание данного факта ещё сильнее бередит моё нутро, взывая докопаться до правды.

– Ох, Тони, тут дело гораздо неординарней, мощней и мучительней, чем какие-то там чувства, – шумно выдыхаю, не в состоянии дождаться, когда уже закончится весь этот благотворительный фарс и я смогу добраться до своего «лекарства».

– Мучительней? Ты меня заинтриговал, Харт. Я весь во внимании, – Мэрроу максимально сосредотачивается, подавшись немного вперёд.

– Нет, нет, Тони, ты лучше присядь, и тогда я тебе поведаю, каким колоссальным методом вселенная решила удивить и, по всей видимости, заодно и проучить меня за многолетнее «очарование» и использование женщин…

Николина

Это тотальная катастрофа!!!

Или же лучше назвать случившееся очередной издёвкой судьбы? Напастью? Порчей? Чьим-то сглазом? Проклятьем?!

Какое точное определение дать тому, что мне даже стараться не приходится для того, чтобы добавить к своей и так несладкой жизни череду новых проблем? Они сами одна за другой рушатся прямиком мне на голову и уже не просто придавливают своей тяжестью, а зарывают меня заживо под самую землю.

Что мне теперь делать?! Как исправить тот факт, что Марк при первой же возможности расскажет Остину всю правду обо мне и работе в «Атриуме»?

Я даже думать не хочу, какой именно информацией прямо в эту минуту делится с ним Эрик, и со стопроцентной гарантией могу спрогнозировать, что этот пьяный, распущенный гад додумает обо мне и Адаме.

Он точно решит, что я шлюха, которая сопровождает богача на мероприятии с последующим продолжением банкета в его апартаментах. Хотя, что уж там, вышесказанное не шибко далеко уходит от правды.

Ужас! Какой ужас!

Какова была вероятность того, что благотворительный приём отца Адама окажется именно тем событием, на которое так сильно мечтала получить приглашение Эмилия и, насколько мне уже стало понятно, не получила.

Боже! Вы даже не представляете, как я напугана и зла!

Да! Именно зла, а всё потому, что мне невыносимо больно! Не физически, а морально, душевно. А когда так происходит, вместо слёз на меня накатывает безрассудная ярость, из-за которой я год за годом сражаюсь с демоном внутри себя, что выпускать наружу ни в коем случае недопустимо.

Я зла на своё хроническое невезенье, на необходимость так долго и бессовестно лгать Остину и на не поддающиеся контролю чувства к Мистеру Харту, которые я хочу вырвать из груди, как страницу из книги, и сжечь, не оставив и горсточки пепла.

Зла на Эмилию, что всё это время была непроходимой наивной дурой и наотрез отказывалась верить моим словам. Я уже предчувствую те душераздирающие рыдания, которыми она будет давиться, склонившись на моё плечо.

Зла на Марка – за то, что он такой, какой есть: мерзкий, вечно ненасытный, похотливый кабель без принципов, совести и, конечно же, мозгов, которого теперь мне нужно будет каким-то образом найти среди толпы гостей, а затем ещё и жалобно умолять его не выдавать Остину мою тайну.

И, наконец, я зла на Адама!

О-о-о… На него я злюсь гораздо сильнее всех прочих, и причин на то хоть отбавляй. За то, что не отпустил меня, когда я его просила, и заварил всю эту кашу, которую мне теперь не расхлебать; за то, что притягивает меня к себе чем-то большим, чем просто плотским желанием, и я никак не могу с этим совладать; и в завершение за то, что «подбил» меня своим эмоциональным перепадом: сначала вёл себя, как милый сказочный принц, что души не чает в своей принцессе, а когда ему что-то не понравилось, мигом превратился в надменного властного мудака, тем самым живо напоминая мне, кем на самом деле он меня считает – приобретённым на вечер товаром.

И даже несмотря на то, что я ни на секунду об этом не забывала, его слова всё равно нещадно сдавливают мне грудь болезненным спазмом.

Кто ты, а кто – я!

– Да пошёл ты! – отпускаю крик в воздух, ударяя кулаками по ограждению террасы. – Урод высокомерный! Вот ты кто!

А потом ещё мечтает, чтобы я его о чём-то умоляла! Ага! Пусть мечтает дальше! Теперь моё желание довести его до потери пульса, не произнося вслух то, что он так отчаянно ждёт услышать, помножилось в сто раз.

И да! За то, что после всего случившегося я по-прежнему жажду поиграть с ним в сексуальные игры, я тоже, мать его, злюсь неимоверно!

Дыши, Николь! Дыши! Сейчас совсем неподходящее время для срыва.

Чтобы добраться до этой уединённой террасы с видом на живописный сад, пришлось пройтись через всю территорию дома, и потому здесь не слышен ни единый звук действующего в особняке торжества. Только тихое жужжание насекомых, щебетание птиц и свистящие порывы ветра, играющие с моими волнистыми прядями.

На террасе нет никого, кроме меня и приставленного ко мне охранника, который остался сторожить свой объект возле входа, и потому в стремлении выпустить пар, чтобы не натворить ещё больше неприятностей, не щадя рёбра ладони, я наношу множество сильных ударов по бетонной поверхности, стараясь переключиться с ярости на телесную боль.

И только когда мне удаётся это сделать и немного прийти в себя, перед моим взором наконец предстаёт совершенная красота цветущего сада, пестрящего разными красками всевозможных видов цветов, деревьев и кустарников, что омываются изумрудными водами декоративного водоёма, посреди которого из огромной мраморной чаши бьёт раскидистый фонтан.

Я опираюсь на полукруглую балюстраду и, восторгаясь шедевром ландшафтных дизайнеров, приступаю глубоко вдыхать вечерний майский воздух, благоухающий свежестью, ароматами цветов, сладкими нотками недавно скошенной травы и хвоей.

– Успокоилась, или мне опять помочь? – внезапный шёпот возле щеки заставляет меня содрогнуться, а сердце подпрыгнуть до горла и, вернувшись на место, ускорить свой темп.

– Чёрт!.. Адам! – поперхнувшись от испуга, шиплю я, ощущая, как крепкое мужское тело заслоняет собой все пути отхода. Он прижимается к моей спине вплотную, замыкая меня в клетке своих рук, опустив ладони на перегородку.

– Я думал, ты меня почувствуешь на расстоянии, но, видимо, нешуточная драка с бетоном была чересчур увлекательной, – иронизирует он, с новым вдохом склоняя голову к моим волосам.

– Ты давно здесь стоишь? – озадачиваюсь я.

– Достаточно, чтобы понять, что ты в конец ненормальная, – его голос, как всегда, окрашен спокойствием, но я чувствую, как сильно опускается и поднимается его грудь от тяжёлого дыхания, а энергия, исходящая от его тела, бьёт агрессивным током.

– Я никогда и не говорила, что я адекватная, поэтому будь добр хотя бы сейчас оставить в меня покое. Ты сам дал мне пятнадцать минут отдыха.

Чтобы отвлечься от навязчивого желания потереться о него своим телом, вскидываю голову вверх и концентрирую внимание на густо усыпанное звёздами небо, что ежесекундно всё сильнее прячется за покровом туч.

– Я позволяю тебе здесь отдыхать уже полчаса, – томно сообщает Адам, царапая кончиком языка мочку моего уха.

– Значит, я должна быть ещё и признательна за твою щедрость? – язвлю я, стараясь справиться с накатившей волной возбуждения, от которого ноги слабеют, подкашиваясь в коленях, а по коже пробегает огонь.

– Безусловно, но прибереги свою благодарность на вечер – выразишь её вместе со всеми остальными своими желаниями, а пока…

Я жмурюсь, всеми силами подавляя вибрирующий стон в груди, когда он припадает губами к моей шее рядом с ключицей и медленно скользит всё выше и выше…

– Скажи мне, что именно так сильно разозлило тебя, дикарка? Неожиданная встреча со своим дружком? Его вызывающее поведение? Или то, что я помешал вам мило побеседовать?

От обманчиво бархатной интонации его голоса вслед за возбуждением во мне нарастает тревога, а ощущение горячего дыхания на моей шее напоминает лезвие ножа, что в любой момент способно перерезать мне горло.

– Всё вместе, – выдыхаю честный ответ.

Я не вижу его лица, но по неодобрительному рычанию, резонирующему на моей тонкой коже, мне становится предельно ясна степень его раздражения.

– Кто он? – спрашивает остро и свирепо, отчего я осознаю, что мне сейчас лучше ему не врать.

– Знакомый.

Но мой короткий ответ совсем не удовлетворяет Адама.

– Либо ты сама рассказываешь, какие отношения связывают тебя с этим недоумком, либо я всё узнаю своими путями.

– Тогда, полагаю, ты можешь сразу же приступать к самостоятельному расследованию, ведь, что бы я сейчас ни сказала, ты вряд ли мне поверишь.

Вздрагиваю, когда Адам одним плавным движением поворачивает меня на сто восемьдесят градусов к себе и, приподнимая моё лицо за подбородок, вынуждает встретиться с ним взглядом.

– А ты попытайся хоть раз быть максимально честной – а там дальше я уже решу: верить тебе или не верить.

В приглушённом освещении террасы чернота его глаз кажется ещё более пугающей, осязаемой, манящей… Но тлеющие угли моей только что обузданной ярости позволяют мне не поддаться его искушению, напрочь забыв о том, с каким превосходством он смотрел на меня ещё совсем недавно.

– Хорошо, Адам, я отвечу тебе, только чтобы ты отвязался от меня, но это будет первый и последний раз, когда я делюсь с тобой своей личной информацией! Марк Эндрюз – редкостная скотина, которую я искренне мечтала бы никогда не видеть и не знать, но, так как он является парнем моей подруги и лучшим другом моего брата, мне приходится мириться с его присутствием в своей жизни! Вот и все наши с ним отношения! – объясняю я, переводя свой взор с его глаз чуть левее, на вьющиеся вдоль стен лианы.

– Хм… – несколько следующих секунд Адам что-то загадочно обдумывает про себя, удерживая меня на тонкой проволоке своего пытливого взгляда. – Хорошо. Если это правда, зачем тогда нужно было так нервничать, а теперь ещё и злиться? – спрашивает он с подозрением.

– Я злюсь на тебя! – выпаливаю в довольно грубой манере.

– На меня? – Адам недоумённо сводит брови.

– Да! Если бы не твоё непонятное желание совать нос в мою жизнь, я смогла бы избежать проблем, что ждут меня с братом, когда Марк расскажет ему о моей работе.

– В этом тебе нужно винить не меня, Николина, а исключительно свою дурацкую привычку беспросветно врать всем и каждому, – невесело усмехается он.

– Иногда бывает, что просто нет другого варианта, как только солгать, – вырывается с моих уст с чрезмерным отчаяньем, что не ускользает от его слуха.

Взгляд Адама в миг наполняется каким-то жутким, маниакальным блеском, и он властным жестом обхватывает моё лицо, наклоняясь ко мне настолько близко, что теперь в его глазах я вижу своё отражение.

– А теперь… будь честной ещё раз и признайся мне: этот мнимый брат всё-таки является кем-то большим для тебя, не так ли? В машине ты опять соврала мне?

Его вопрос морозным инеем оседает на моих губах, пробирается внутрь и, добираясь до сердца, протыкает его ледяным копьём страха. Но я не выдам ему сокровенную правду. Ни за что. Никогда. Мои чувства к Остину зарыты так глубоко, что даже Адам не сможет до них докопаться.

– Нет, я тебе не врала, а всё потому, что не понимаю, почему должна была это делать. Как и сейчас не нахожу веских причин для каких-либо оправданий, – смахиваю его руку со своего лица. – Ты – мой самопровозглашённый начальник на этот вечер, но на этом всё, Адам. У меня нет никакой необходимости отвечать на вопросы об отношениях с мужчинами в моей жизни. И давай договоримся обо всём прямо здесь и сейчас: сегодня каждый из нас получит друг от друга то, что так сильно желает, но после… Я хочу, чтобы ты забыл о моём существовании, и обещаю тебе: я сделаю то же, – скрывая дрожь в голосе, я строго выдвигаю своё требование, выполнить которое будет правильней всего в нашем с ним коротком, но столь похожем на огненное торнадо знакомстве.

Игнорируя бешеные удары пульса в висках и подступающий горький ком к горлу, я намереваюсь обойти его и вернуться обратно в зал, но не проходит и доли секунды, как Адам отрывает меня от земли и, несмотря на мои никчёмные порывы отбиться, насильно усаживает на балюстраду.

– Что ты… Боже!.. – моя попытка возмутиться превращается в протяжный стон, когда он разводит коленом мои ноги, удобно устраивается между бёдер и, крепко сжав ладонями ягодицы, прибивает меня к своему возбуждённому паху.

– Всё сказала?! – злостно бросает Адам до предела ожесточённым голосом. – А теперь послушай и ты меня, идиотка. Ты мне все нервы истрепала своим несносным характером и вечной ложью. Я по горло сыт всем этим мучительным ожиданием, ведь ни с кем и никогда я так долго не возился, как с тобой, и потому ты точно непроходимая дура, раз думаешь, что мне хватит одной ночи, – он до боли мнёт мою попку, затем поглаживает и вновь сжимает, ещё сильнее вбиваясь в меня своей выдающейся твёрдостью, вытесняя из головы все благоразумные мысли, оставляя лишь один-единственный вопрос: что из двух сейчас твёрже – каменная ограда под моим задом или его член между моих ног?

– Адам… – всхлипываю и хватаю его за ткань рубашки, ощущая, как электрические разряды, расползаясь по позвоночнику, стекаются к горячему месту соприкосновения наших тел.

– Сегодня – это лишь начало для нас с тобой, дикарка, и тебе лучше больше не тратить зря времени, сил и нервов на возмущения и смириться с моими словами уже сейчас, так как этой ночью ты в любом случае с ними согласишься! Теперь ты постоянно будешь со мной. В любое время суток. В любом месте. Всегда рядом. И забудь о каких-либо мужчинах в своей жизни. С этого момента никто другой к тебе больше не прикоснётся! Поняла?! Только я, слышишь? Ты будешь принадлежать только мне одному, – шепчет с надрывом, цепляющим душу, и, продолжая ритмично толкаться в мою промежность, требовательно раскрывает мой рот языком, но не целует, лишь переплетает мои прерывистые стоны со своими частыми выдохами. – Слышишь меня? – повторяет вопрос густым, как раскалённый воздух между нами, голосом, от которого сердце заходится в судорожном ритме, а все конечности немеют от неверия в реальности происходящего.

Ну зачем он всё это говорит?

…В любое время суток. В любом месте. Всегда рядом…

Зачем он так со мной? Зачем вынуждает поверить, что такой мужчина, как он, мог выделить какую-то дикарку из всего бесконечного потока желающих получить его женщин, тем самым зарождая в моей душе неведомое до сих пор тёплое и нежное, как облако, чувство, – что значит быть для кого-то важной, желанной, необходимой? Не как сестра или подруга, а именно как любимая женщина.

Я не должна в это верить! Не должна! Это всё игра!

– Чёрт бы тебя побрал, Лина, ты меня слышишь?! – теряя терпение он рычит, точно дикий зверь и, освобождая мои ягодицы от своих нежно-грубых терзаний, запускает руки в мои волосы. Сжимает их у корней и, удерживая голову, неотрывно смотрит в моё растерянное лицо, с нетерпением ожидая ответа.

– Слышу… – я заторможено киваю. – Но не понимаю, – с полустоном добавляю, в сотый раз неумолимо пропадая в его обсидиановых глазах, горящих животным голодом, злостью и… обожанием?

– Что ты не понимаешь?

– Почему?

– Что почему?

– Почему я?

От моего вопроса кромешная тьма ещё сильнее сгущается в его огромных зрачках, отчего меня начинает трясти мелкой дрожью. Заметив это, Адам снова накрывает моё лицо своими ладонями, но на сей раз не сдавливают грубо, а медленно водит пальцами, будто изучая или надеясь найти в нём что-то важное.

А я в очередной раз недоумеваю от его трогательной нежности и выжидающе смотрю на его длинные ресницы, сурово сдвинутые брови и выразительные, острые черты лица, чувствуя, как горячая тягучая субстанция разливается по венам, растворяя меня в этом моменте нашего с ним эмоционального сплетения.

– Потому что ты особенная, дикарка, – наконец отвечает он чувственным шёпотом, что в миг рассеивается в завывании ветра. В первый миг мне даже кажется, будто его слова мне всего лишь послышались, но затем он прижимается своей щекой к моей и вновь повторяет: – Особенная… И ты даже представить себе не можешь, насколько. Ты никуда от меня не денешься. Я не отпущу, и сбежать от меня у тебя больше не получится. Ты – моя! И это всё, что тебе нужно понять и запомнить. Ты – моя, Лина! Я так решил, а тебя остаётся лишь принять это.

И в подтверждение своим твёрдым словам он сгребает меня в свои жаркие объятья, с неутомимой жаждой соединяя наши губы.

И всё! На этом всё!

Весь мир замирает, пока в моей голове раскатистым эхом отдаются семь букв.

Моя Лина.

Всего два слова – и моё сердце разгоняется до каких-то заоблачных оборотов, а страсть яркой вспышкой затмевает мой разум, превращая весь страх, тревоги, обиды и злость на Адама в сплошную, однородную, не имеющую больше никакого значения массу.

Всего два слова – и я буквально слышу, с каким оглушительным грохотом разлетается моя броня из предостережений и обещаний самой себе не поддаваться назойливым мыслям о том, что для него я значу нечто больше, чем очередная подсевшая на его чары «детка».

Всего два слова – и я расплываюсь в мужской стальной хватке. Прогибаюсь навстречу, отвечая на поцелуй с той же лютой жаждой. Обвиваю его бёдра ногами, а шею – руками, ощущая подушечками пальцев, как лихорадочно горит его кожа. Впрочем, как и моя, что будто источает невидимый жар, поглощающий весь кислород между нами.

Мы целуемся жадно и неистово. До головокружения, до дрожи, до опустошившихся лёгких. Переплетаем языки в безумном танце, сотканном из наслаждения и страсти. Кусаем губы, тут же зализывая сладостные раны. Стонем, рычим, что-то шепчем. Точнее, только Адам. Я на внятную человеческую речь не способна. Могу лишь целовать, изгибаться, прижиматься к его телу как можно теснее и плавно двигать бёдрами, потираясь о всю длину его члена.

Мне даже не удаётся расслышать нарастающий рокот грозы и почувствовать резкий спад температуры, пока я наслаждаюсь и мучаюсь от волны возбуждения, что охватывает весь низ живота, вспыхивает и разряжается каскадами огня по жилам и артериям.

– Похоже, шторм ходит за нами по пятам, дикарка.

Лишь с мириадами дождевых капель, обрушавшихся на наши головы, я наконец впускаю в себя его хрипловатый голос, а затем вскрикиваю, когда Адам, продолжая сладко покусывать мои губы, приподнимает меня с балюстрады и быстро направляется к входу в особняк.

Мы врываемся в коридор дома слегка промокшие и по-прежнему плотно прижатые друг к другу, и мне до смерти хочется продлить это по возможности дольше. Я как изголодавшаяся диетчица, что до последнего решительно отказывалась от заветного блюда и теперь, дорвавшись до него, не в силах остановиться.

– Чёрт, Лина, ты нереальная… – перекатывающиеся вибрации его шёпота спускаются с моего лица к шее, и он вдыхает так глубоко и жадно, словно желает вобрать в себя частичку меня. – Как же ты пахнешь… Ты меня с ума сводишь, ведьма… Слышишь? Нахрен лишаешь рассудка!

Это он мне говорит? Серьёзно?!

Той, что от его неистового напора и «притяжения» опять проваливается в пучину вожделения, в самый круговорот похоти, увлекающей в полнейшее безрассудство?

Я вновь словно под кайфом нахожусь и готова смиренно позволять делать с моим тело всё, что ему заблагорассудится. Пребывая в беспамятстве, я даже пропускаю момент, когда Адам освобождает меня из своих рук и ставит обратно на землю.

Очнувшись, понимаю, что стою, прислонившись спиной к стене, и ерошу жёсткие, чёрные как ночь волосы Адама, который каким-то немыслимым образом опустился передо мной на колени.

Да я должно быть сплю и вижу сюрреалистический сон или просто брежу наяву о том, что этот наглец, вечно смотрящий на меня свысока, предмет воздыхания всех женщин и крупная акула бизнеса, пал передо мной ниц.

Это невероятно! Ошеломляюще! До агонии возбуждающе! И…

Боже!.. Да всех слов мира не хватит, чтобы передать это совершенно новое, обволакивающее меня состояние радости, значимости и полёта, когда я наблюдаю за тем, как этот красивый, точно греческий бог, Дьявол отводит мою ногу в сторону и начинает вести губами от колена по внутренней поверхности к сердцевине бёдер, не отрывая от моего лица своего полного алчного желания взгляда.

– Я очень хочу узнать твой вкус, дикарка… – Адам едва ощутимо проводит кончиком языка в нарочитой близости от горячего центра, посылая в мой мозг пикантный трейлер о том, что меня ждёт, стоит лишь только попросить его об этом. – А затем хочу трахать долго, неоднократно, без возможности перевести дыхание. Хочу упиваться тобой до тех пор, пока от тебя не останется ни одного живого места и ты к чертям не сорвёшь свой нежный голосок от криков о просьбе остановиться. И мне будет крайне интересно проверить твою выносливость. Если ты трахаешься так же, как и бегаешь, то нас с тобой определённо ждёт грандиозный марафон, – испробовав на вкус кожу правой ноги, он задирает ткань платья вверх и переводит всё внимание своего дразнящего языка к левой, осуществляя те же коварные действия.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!!!

Я умираю!

Даже сейчас, позволяя смотреть на себя сверху-вниз, Адам не только не дарует мне и крупицы власти над своей важной персоной, но и неумолимо уничтожает мой прежде непоколебимый настрой одержать победу в нашем с ним негласном состязании. Принимая его снисходительные, скупые ласки, я ощущаю себя безвольной куклой, готовой прокричать всё что угодно, лишь бы только он овладел мной прямо в коридоре его отцовского дома.

Чёрт, Николь! Проснись! Одумайся! Стоило ему разок назвать тебя «особенной», и всё – сразу позабудешь о том, как зарекалась не сдаваться? Это же не ты! Не ты! Ты никогда не сдаёшься!

– Адам… пожалуйста… остановись… – прошу я, хотя в шелестящем голосе звучит истошный клич об обратном.

– Не об этом ты должна меня просить, дикарка, – он сопровождает своё призывное урчание невесомым касанием пальца к моей плоти, вынуждая меня впиться зубами в свой кулак, чтобы не заорать от удовольствия во всё горло. – Мы можем не возвращаться на этот грёбанный приём и приступить к делу прямо в эту же минуту, – подначивает Адам, нагло считывая мои потаённые фантазии. – Я чувствую, как сильно ты хочешь. И что именно. Моя развратная кошечка… Ты хоть сама осознаёшь, что за пошлые шалости витают в твоих мыслях? Лично меня ты приятно удивляешь, и я уже жду не дождусь, когда смогу все их исполнить.

Каждое произнесённое им слово отдаётся нестерпимым жаром между бёдер, а всё тело напоминает вулкан, что горит, трещит, взрывается, и потому, чтобы сдержать упорно рвущиеся наружу запретные фразы, я до крови прикусываю свой язык, аккомпанируя спасательный акт утробным, разочарованным стоном.

– Знаешь… Я уловил твою внутреннюю страсть, ещё когда ты танцевала на сцене. Ещё тогда каждое твоё дерзкое движение, будто задевало меня болезненными языками пламени. Я думал, дело только в твоём воздействии на меня, но нет… Дело в тебе, дикарка, ты хранишь в себе так много неиспользованной сексуальной энергии, что могу предположить: у тебя давно не было секса. И я хочу узнать. Скажи мне, Лина, сколько? Четыре-пять месяцев? Полгода? Или даже больше?

Как насчёт «никогда», Адам?

Конечно, кто в нашем современном мире хотя бы на секунду допустит в своих мыслях вероятность о том, что в самом порочном стриптиз-клубе города может работать двадцатилетняя девственница?

Правильно: никто.

И, наверное, перед всеми грандиозными и крайне изнурительными планами Адама на мой счёт было бы неплохо сообщить ему эту интимную деталь, которую его пленительная и считывающая чужие эротические фантазии сила почему-то не способна распознать самостоятельно. Но мой затуманенный мозг отвлекается от этой немаловажной темы, цепляясь за сказанное Адамом предложение чуть ранее.

– Моё воздействие… на тебя? Что это… значит? – выдавить слова удаётся, скуля и задыхаясь, потому что Адам, предчувствуя приближение моего оргазма сверхъестественных масштабов, останавливается на несколько мучительно долгих секунд и, дождавшись, когда моя адовая потребность в разрядке немного отступит, вновь принимается за свои искусные манипуляции.

– Не бери в голову, дикарка, и лучше ответь… сколько моя строптивая девочка никого к себе не подпускала? Скажешь, и, возможно, я позволю тебе кончить без всяких слов… или просто попроси, и я отставлю все разговоры в сторону и займу свой рот чем-нибудь более приятным, – дурманя меня своим бездонным взором, Адам убирает палец с моего клитора и просто нахрен добивает: закидывает мою ногу себе на плечо, согнув её в колене, и прикусывает кружевную ткань трусов, тревожа своим дыханием то место, что истошно требует ощутить внутри себя его язык, пальцы, член… Всё! Полностью! Глубоко! До конца! Прошу! Умоляю!.. Мне это надо!

– Адам!!! Умо… – не знаю, как мне удаётся не договорить мольбу до конца, перейдя на какие-то воющие звуки раненого животного, но, сделав это, я чуть ли не теряю сознание. Одной рукой хватаюсь за выступ в стене, второй грубо сжимаю мужские волосы. И если бы не его сильные ладони, придерживающие меня за попку, я бы однозначно рухнула на пол, не сумев устоять на ватных ногах.

– Ммм? Что-что? Я не расслышал, – он зубами оттягивает мои трусики и отпускает их, повторяя действие снова и снова. Ткань бьёт по коже, отдаваясь по телу покалыванием тысячи микроразрядов тока. Меня трясёт, бёдра дрожат, мысли искрятся, как порох, сговорившийся с огнём, а кожа плавится, как под серной кислотой.

Всё! Не могу больше! Хватит! С чего я вообще решила, что бороться с его долбанной магией мне по зубам?! Я, конечно, мазохистка, каких ещё поискать, но продолжать и дальше терпеть такие нечеловеческие пытки попросту выше моих физических сил. К чёрту! Моему телу он нужен! Оно его хочет! Я хочу его! Сейчас же! И плевать на всё, что будет после!

И когда я в самом деле собираюсь всецело ему сдаться, сама вселенная будто решает удержать меня от этого отчаянного шага, посылая спасание в виде импозантного мужчины, которого я внезапно замечаю стоящим в нескольких метров от нас и наблюдающим за жаркой сценой с лицом, практически не выражающим никаких эмоций. Лишь лёгкий изгиб приобнятой брови выдаёт его удивление.

«Боже! Как долго он здесь уже стоит?!» – это первая чёткая мысль, что прорывается в мой непроходимо опутанный похотью разум.

– Адам! Стоп! Остановись! – не прошу, а требую я, от шока и неловкости быстро возвращая голосу твёрдость, но Адам, полностью игнорируя меня, продолжает творить чудеса между моих ножек. – Хватит! Сейчас же! Прекрати!

– Прекратить?! Ты нахрен шутишь?! – будучи уже готовым сорвать желанный куш, он поистине недоумевает, когда я начинаю вырываться из его рук. – Бля*ь, да что с тобой?! Разве мы не договорились, что ты оставишь всё притворство в сторону?! – ругается он и, явно не собираясь прекращать доводить меня до нирваны, порывается стянуть с моих бёдер трусы, но я оказываюсь проворней, перехватывая его руки.

– Остановись! Мать твою! На нас смотрят!!! – шиплю я, склонившись к его лицу, и веду подбородком в сторону молчаливого зрителя, который наконец-таки соизволяет с нами заговорить:

– На мать я вряд ли похож, – тут должна была быть усмешка или тон с иронией, но его нет, а глубокий, рокочущий и какой-то знакомый до каждой низкой нотки голос значительно выветривает из моей головы сладкий дурман.

– Отец… – сквозь сжатые челюсти шумно выдыхает Адам.

Кто-кто?

Отец?

Господи, Боже мой! Да что же это такое?! У меня, что ли, на лбу пестрит неоновая вывеска «мечтаю попасть в полную жопу»?!

Пожалуйста, скажите, что я ослышалась и передо мной стоит вовсе не тот самый Роберт Харт, хозяин этого величественного особняка и зачинщик торжественного мероприятия! Умоляю, скажите, что это не он только что стал свидетелем моей острой сексуальной ломки от издевательств его сына!

А если же это всё-таки он, то, пол, сделай одолжение, провались под моими ногами!

– Адам, тебе ли не знать, что помимо твоей комнаты здесь имеются ещё пятнадцать гостевых спален, в которых ты мог развлечься со своей… дамой.

Моя нога по-прежнему покоится на плече Адама, когда мистер Харт неспешно окидывает мой взъерошенный облик равнодушным тёмным взглядом. Таким, что даже сквозь морок «очарования» он не только покрывает мою кожу тонкой ледяной коркой, в миг остужая её, но и заставляет почувствовать себя крохотной мушкой, которую он в любой момент способен раздавить.

Жуть… Меня аж знобить начинает, а от стыда хочется стать невидимкой, в то время как в реакции Адама на случившийся конфуз не проявляется ни грамма смятения. Во-о-обще! Полная спокуха! Он лишь с заметной неохотой и раздражением спускает вниз мою ногу с задранной тканью платья и плавно приподнимается с колен.

– Мы бы обязательно до туда добрались, если бы ты не помешал, Роберт, – тихим, но звенящим от злости тоном парирует Адам.

– Хм… – почти беззвучная и совершенно не обнажившаяся на губах усмешка. – В своём доме я априори мешать никому не могу, Адам, и мне хотелось бы, чтобы ты отложил свои интимные дела до конца вечера и сейчас же вернулся обратно на приём, – сказано монотонно, сухо, категорично. Лишённое живости лицо, уверенная поза и подавляющая энергетика. Теперь становится ясно, в кого Адам пошёл.

– И почему же ты сам покинул свой цирк? Тебе, как никому другому, непозволительно и крайне невежливо оставлять гостей без своего внимания, – дерзко отмечает сын, проводя рукой по своим растрёпанным прядям, придающим ему немного забавный, подростковый вид, что никак не вяжется с его вечно солидным образом, но добавляет ему ещё несколько дополнительных очков сексуальности, отчего мои руки так и чешутся вновь сжать в кулаке эти волосы и вернуть его голову туда, где она только что была… туда, где ей самое место!

Боже! Николь! Даже сейчас? Серьёзно?!

Так и хочется залепить себе по лицу череду увесистых оплеух, чтобы очнуться до конца, дуре похотливой, но я сдерживаюсь, когда нас всех отвлекает звук открывающейся двери одной из комнат, а за ним звонкий, девчачий голос:

– О-о, Робстер, я так и знала, что ты пойдёшь меня искать. Прости, я думала, получится отмыть пятна и быстро подсушить их, но чёрта с два: испоганила платье окончательно. Пришлось переодеваться, а пока я рылась во всей этой куче шмоток, чтобы найти другой наряд, ещё и чулки порвала, поэтому и задержалась, – громко тараторит девочка, неуклюже несясь на каблуках к нам из другого конца коридора, и чуть ли не подворачивает ногу, когда, сократив расстояние между нами до пары-тройки метров, резко останавливается, завороженно уставившись на Адама.

То же делаю и я. Но предметом моей предельной сосредоточенности оказывается именно девочка в элегантном и довольно откровенном для её юного возраста атласном платье насыщенного зелёного цвета, что эффектно гармонирует с её смуглой кожей и блестящими, идеально выпрямленными волосами цвета золотой карамели. Мне требуется несколько секунд усердного разглядывания её покрытого безупречным вечерним макияжем лица, чтобы узнать в этой девочке хорошо знакомого мне человека.

– Камилла? – с безмерным удивлением выдыхаю её имя, мгновенно собирая на себе три пары не менее изумлённых глаз.

– Николь? – поражается она спустя энный промежуток времени, потраченный на ответное опознание моей личности, изображающей сегодня совсем иное амплуа. – Да чтоб мне лопнуть! Ничего себе! Тебя не узнать!

– О тебе я могу сказать то же самое.

– Вы знакомы? – сдержанная мужская заинтересованность также не заставляет себя долго ждать, и у меня не сразу получается определить, что вопрос задал именно Адам, а не его отец, успевший уже поравняться с ним в явном желании уберечь Камиллу от гипнотического влияния сына.

– Да, – утвердительно киваю и, видя, как девочка не решается подойти ближе, сама направляюсь к ней. – Милла посещала мои занятия по танцам в детдоме… – и, оказавшись в её крепких объятиях, тихо шепчу ей на ухо: – Пока не сбежала оттуда.

– Всё нормально! Роб в курсе и уже пытается решить эту проблему. Как же я рада тебя видеть, Ники! – с искренним восторгом произносит она, сдавливая меня ещё сильнее.

Со всеми ребятами в интернате у меня установлены тёплые отношения, и Камилла не исключение. Скажу даже больше: с такой озорной, сверх меры болтливой и безудержной душой компании, как она, найти общие темы для разговора смог бы даже бездушный пень. И, по всей видимости, мистер Харт – прекрасное тому подтверждение.

– Да уж, я тоже. Но ещё сильнее рада видеть, что ты цела и невредима. Ты хоть представляешь, какой дурдом устроила в детдоме своим побегом? – освобождаюсь от её хватки, досконально оценивая её миловидное лицо.

– В дурдоме оказалась бы я сама, если бы вовремя оттуда не сбежала, – всего на миг помрачнев, она вновь озаряется лучезарной улыбкой и, как заведённая, приступает извергать шквал своих позитивных эмоций. – Я не верю, что ты здесь! Какое счастье! Мне хоть будет с кем пообщаться! Эти заносчивые цацы в зале – полный отстой! У меня чуть уши от скуки не завяли от их занудных бесед и пустых светских сплетен! Блин! Блин! Как здорово-то! Ты должна мне всё рассказать, как ты тут оказалась? Такая красивая! Пипец просто! Я в шоке! В шоке!

– Милла, притормози! – в непрерывную вереницу слов девчонки встревает короткий приказ мистера Харта. И я не могу не отметить, что с появлением Камиллы в его прежде хладнокровной наружности, схожей с восковым манекеном, хоть немного проскакивают признаки живого человека: окаменелые мышцы лица становятся более расслабленными, пропуская наружу лёгкое напоминание улыбки, а чёрный взгляд теперь не поражает наповал своим холодом, а лишь еле ощутимо подмораживает.

– Ох, да как тут притормозить, Роб? Я в полном восторге! Мне столько всего хочется рассказать и послушать тебя, Ники! Как ты живёшь? Мы так давно не виделись, и насколько понимаю, в твоей жизни тоже произошли неслабые перемены! – переливы её весёлого мелодичного голоса порхают в пространстве коридора так же резво, как и руки, ощупывающие ткань моего платья. – А почему ты мокрая? – её невинный вопрос заставляет меня усмехнуться и посмотреть на Адама, что Милла моментально замечает. – Стоп! Подожди! – её вопросительный взгляд ежесекундно перепрыгивает с меня на Адама и обратно. – Да ладно!!! Не может быть! Вы пришли сюда вместе?! О-о-о! Боже! Боже! Боже! – от восторга она начинает семенить на одном месте, чуть ли не подпрыгивая как зайчик, и совсем чуть-чуть понизив громкость, произносит: – Всё! Ты от меня сегодня точно не отвяжешься, пока всё не расскажешь! Идём!

И девочка-торпеда схватывает меня за руку, порываясь повести куда-то для щекотливых вопросов, но Адам наглухо перекрывает нам дорогу.

– Стоять! – сурово бросает он, повергая Миллу в своё фирменное состояние трясучки. От неожиданности она больно впивается ногтями в мою ладонь и начинает икать, пока её вишнёво-карие глаза заплывают поволокой похоти. Адам меряет её крайне недружелюбным взглядом, а затем, сменяя его на огнестрельный, обращается к отцу: – Ты точно сдурел?! Ещё и на люди додумался её сегодня выпустить? Может, тебе сразу же в полицейский участок отправляться и сделать чистосердечное признание в своём несовершеннолетнем увлечении?

Мне абсолютно неизвестно, что за отношения царят в этой семье и как вообще в ней оказалась Камилла, но гневный упрёк Адама навевает на меня крайне ужасающие мысли, в которые я не хочу и не могу поверить.

– О чём он г-г-говори-ит, Ро-о-об? – озадаченно млеет Милла, с каждой секундой дрожа всё сильнее.

– Адам, отошёл от неё! – такая же высокая, крупная фигура мистера Харта встаёт рядом с нами, схватывая девочку за руку и уводя её за свою спину. – И прекрати говорить о том, о чём не имеешь никакого понятия.

– Так это я ещё чего-то и не понимаю? – возмущается Адам. – Что ж… Если я правильно помню, ты мне обещал, что как раз сегодня внесёшь для меня всю ясность, каким образом собираешься вылезать из дерьма всех последствий своей абсурдной интрижки?

– Ты всё узнаешь, если соизволишь вернуться обратно в зал. И сделаешь это немедленно! – бесстрастно приказывает Харт-старший.

– С чего вдруг такая спешка?

– Скоро я выступлю с речью, которая ответит на все твои вопросы, но до этого тебе необходимо отыскать Майкла Уитмора и переговорить с ним о новом проекте «Heart Corp». До него дошли лишь неясные слухи о будущих разработках, и потому он желает узнать больше информации. Существует большая вероятность, что Майкл будет заинтересован в партнёрстве, и насколько мне известно, пренебрегать прибыльными сотрудничествами в нашей нестабильной ситуации мы не имеем право.

– Мы? – Адам настороженно косится на отца, быстро переключаясь с мутной темы о Камилле на работу. – Так ты вновь решил вернуться к делам компании?

– Нет. Это дела компании находят меня среди толпы гостей, пока её президент тратит время на занятия совсем другого плана, – мистер Харт даже не смотрит на меня, но я всё равно ощущаю укоризненную снежную глыбу, со всей скорости летящую в мой огород. – Я лично пообещал Уитмору, что ты найдёшь его и договоришься о встрече для обсуждения всех условий и деталей проекта, поэтому будь добр, не заставляй его усомниться в моих словах, Адам. Это в твоих же интересах, – строго заключает он и берёт Миллу под руку, намереваясь вернуться на праздник.

– П-п-подожди, Роб, я х-хочу, чтобы Н-н-ники п-пошла со мной… – просит она, глядя на него сверкающими глазами с неестественно расширенными зрачками.

– Она никуда с тобой не пойдёт, – отрезает Адам своим вибрирующим, низким тоном, что на меня больше не действует столь фатально, зато на Камилле срабатывает на славу: от испуга она так резко отскакивает назад, что практически падает на пол. Но сумев удержать равновесие и устоять на ногах, она инстинктивно вжимает голову в плечи, обнимая саму себя руками, чтобы унять колотящую всё её тело дрожь. И самое поразительное во всей реакции девочки – это то, что при всём её трепещущем состоянии, она продолжает неотрывно смотреть на Адама, как на главную святыню своей жизни, ради которой будто бы даже готова спрыгнуть с обрыва, лишь бы сделать его счастливым.

Охренеть!

Мне кажется, я никогда не перестану этому удивляться! Мистика! Колдовство! Чудо, мать его! И если Адам с рождения привык к подобному отношению женщин, то теперь я начинаю понимать, почему он так зациклен на словах, что столь терпеливо (по его меркам) ожидает от меня услышать. И которые я чуть было ему не сказала в порыве огненной страсти!

Кошмар!

Сейчас, чуть приостыв, я без сомнений вновь нацелена на победу, но ещё десять минут назад была нацелена исключительно на его член! Ещё раз повторюсь, но, чёрт возьми, это кошмар, выдержать который практически невозможно. И мне явно нужно срочно выстраивать оборонную стратегию, если по-прежнему хочу его победить!

А я хочу! Хочу! И его хочу! И победить хочу! И не зря же сам хозяин дома уберёг меня от жалких просьб о сексе. Пережитый мной стыд просто не может пропасть впустую. После такого сдаваться точно нельзя. Как бы невыносимо ни было.

– Никогда не смей говорить так рядом с Камиллой, – от процесса настройки своего сознания на нужную для ночи волну меня отвлекает мужской голос, обладающий не менее впечатляющим эффектом, чем у Адама: он – словно снежная буря – такой же холодный, пронизывающий, заставляющий все мышцы в теле онеметь и подчиниться его воли. Разница лишь в том, что он не вызывает никакого возбуждения. Только леденящий страх, от которого непроизвольно хочется потупить взгляд в пол в смиренном ожидании своего приговора.

– Я тебя умоляю, Роберт, ты серьёзно? – недобро усмехается Адам. – Я пока ещё не дошёл до ручки, чтобы хотеть специально «очаровывать» ребёнка. Мне просто нужно было, чтобы твоя болтливая девица услышала меня с первого раза.

– Надеюсь, и ты меня тоже услышал с первого раза, – каждый отчеканенный мистером Хартом слог подобен хрусту по снежному настилу. – И отпусти девушку пообщаться с Миллой. Она уже несколько месяцев не видела никого из старых друзей.

– Это должно как-то повлиять на моё решение? – надменно спрашивает Адам.

– Нет, на твоё решение должна повлиять моя личная просьба, – в той же манере поясняет отец. – Пусть они идут наслаждаться вечерней программой. Уверен, твоей спутнице это тоже понравится куда больше, чем снова слушать непонятные ей разговоры о технологических разработках, – говорит он, вновь не бросая на меня даже мимолётного взгляда.

Ну и слава богу! Увольте! Мне хватает его гнетущей мощной ауры, морально прибивающей к земле.

Я выжидающе смотрю на Адама, отслеживая, как в его угольно-чёрных зрачках беснуются всполохи злости, кадык на шее дёргается в такт глубокому дыханию, а припухшие от моих поцелуев губы сжимаются плотнее. Он крайне недоволен, но тем не менее решает уступить:

– Ладно, иди с ней.

Всего секунда – и он стоит вплотную ко мне, вынуждая меня невольно ахнуть и до хруста сжать кулаки, болезненно врезаясь ногтями в ладони, чтобы вновь не расплыться до состояния жижи под действием его мистической силы.

– Не делай глупостей, Лина, я буду за тобой приглядывать и вернусь сразу же, как закончу разговор с Уитмором, – горячо шепчет он и, не позволяя мне даже утвердительно кивнуть для ответа, склоняет голову к моему лицу и запечатывает рот долгим, обжигающим нежную кожу губ поцелуем, что внутривенно проводит по моему телу сладкие пары желания и чего-то ещё… Мощного. Взрывного. Неконтролируемого. И я опять не могу дать этому точное определение.

Это не любовь, но и далеко не банальная симпатия, влечение или просто страсть. Это что-то за гранью всех мыслимых представлений и понятий в отношениях между мужчиной и женщиной. Ну оно и понятно. Ведь Адам сам по себе – за гранью разумного.

И почему именно я стала той счастливицей, которую он так жадно и бесстыдно целует прямо на глазах у своего отца, я поистине не знаю, но сейчас это не самое важное, над чем мне стоит ломать себе голову.

Как говорила Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра».

А сейчас… раз уж у меня появляется такая возможность, мне нужно сконцентрировать все свои силы и внимание на гораздо более серьёзной проблеме, решение которой до завтра подождать никак не может.

И связана она вовсе не с Адамом Хартом.

Мы вернулись обратно в кварцевый зал, когда вместо фонового звучания струнных инструментов слух гостей уже вовсю очаровывал приятно льющийся голос певицы, а прежде светлая атмосфера помещения сменила оттенки на более приглушённые, интимные, располагающие к тому, чтобы наконец отбросить все чинные беседы в сторону и расслабиться, созерцая вечернюю шоу программу или отправляясь танцевать.

Я хоть и приходила в полнейший восторг от каждого потрясающего выступления знаменитых певцов, артистов и танцоров, но ни на минуту не прекращала параллельно выискивать в многолюдной толпе элиты города наглую морду Эндрюза, с которым мне срочно нужно поговорить до того, как он успеет надраться до положения риз.

Я даже представить себе не могу, что нас ждёт с Адамом дальше, но я точно знаю одно: меня совершенно не волнует его требование ко мне – с этого момента вычеркнуть всех мужчин из своей жизни. Даже несмотря на то, что вычёркивать мне по сути-то и некого. В моей тайной любовной истории вписано лишь одно имя. Только один, но самый значимый мужчина, который является для меня всем: другом, братом, родным человеком и любовью всей моей жизни. Я никогда не откажусь от Остина и очень надеюсь, что Адам сможет с этим смириться.

Что касается наших новоиспечённых отношений с Хартом – теперь я обязательно расскажу о них Остину и должна успеть это сделать раньше, чем Марк наплетёт ему всякий вздор. Но по поводу «Атриума» всё остаётся неизменным.

Я разобьюсь в лепёшку, но не допущу, чтобы Остин узнал обо мне правду! Не потому что боюсь, что он во мне разочаруется или не поймёт. Остин поймёт. Позлится. Прям мощно так позлится. Но рано или поздно поймёт. Но я не хочу, чтобы ему открылась часть меня, которую я сама презираю, терплю и люто ненавижу.

И если он видит во мне исключительно свою маленькую буйную девочку. Младшую сестричку. То пусть это так и остаётся. Я не хочу менять этот чистый образ в его глазах. Не хочу проявлять перед ним эту порочную, грязную и отвратительную часть своей повседневной жизни.

Остин – моя мечта. Самая заветная и самая несбыточная.

И я всем сердцем не хочу, чтобы моей мечте стало известно, в кого по ночам превращается его неугомонная малышка.

Он не узнает.

Я сделаю всё ради этого.

Обещаю.

– Как же он на тебя смотрит, Ники, – от скрупулёзного разглядывания лиц гостей меня отрывает таящий от придыхания голос Камиллы, что ещё не до конца успела отойти от побочных эффектов влияния Адама, и потому по-прежнему пребывает в непривычном для неё немногословном режиме, что, если честно, очень даже радует.

Девчонка хоть и приятна мне, и я выдохнула с облегчением, узнав, что после её взбалмошного побега из интерната и пропажи без вести на несколько месяцев с ней не случилось ничего плохого, но она далека от статуса моей близкой подруги, и потому слушать её бесконечный поток историй меня надолго не хватило бы, а отвечать на вопросы об Адаме – просто не получилось бы. Кто бы мне ответил хотя бы на один?

– Как бы я хотела, чтобы и на меня так тоже кто-нибудь посмотрел, – она глубоко вздыхает, неотрывно глядя куда-то вдаль.

Обнаружив в паре десятков метров от нас предмет её вожделения, я натыкаюсь на жгуче-чёрные глаза, что даже с расстояния заставляют каждую клетку моего тела плавиться, подобно олову в печке.

В горле резко пересыхает, а весь низ живота тяжелеет, когда я невольно зависаю в любовании манер общения Адама с неким Уитмором, о котором говорил ему отец. Его плавные сдержанные движения, уверенность в каждом жесте, повороте головы, взгляде, зорко окидывающем пространство с высоты своего богатырского роста, и мощное излучение безграничной силы, выдающей в нём бескомпромиссного и успешного человека, – ну просто загляденье.

– Ты так говоришь, Милла, словно ты незамужняя дева на закате своих лет. Тебе сколько? Пятнадцать, шестнадцать? – предполагаю я, с трудом переводя всё своё внимание с Адама на девчонку.

– Вообще-то почти семнадцать, – заявляет, гордо вздёрнув нос.

– Ну вот видишь, у тебя ещё всё впереди, хотя на тебя и сейчас вон как смотрят – аж шеи сворачивают, – указываю на группу парней, сидящую через один столик от нашего.

– Они смотрят не на меня, а на мою голую спину и дразняще вылезающую грудь, а это совсем другое, – бурчит Милла, вальяжно откидываясь на спину стула. – Адам на тебя смотрит, как на единственное, что по-настоящему видит в этом зале.

Она в самом деле так думает? Надеюсь, что да, потому что её слова что-то крепко трогают в моей душе, выпуская на волю порхающих бабочек, что своими хрупкими крылышками щекочут меня до сладких судорог в животе.

– Не говори ерунды, Милла. На тебя ползала смотрят так же, – заверяю, прикусывая губу, чтобы скрыть проступающую наружу глупую улыбку. – Ты выглядишь сногсшибательно, но… платье, конечно, очень смелое. Как мистер Харт вообще его одобрил?

– Ха, как же, одобрил! Нет, нет, то монашеское платье, что он вначале заставил меня напялить, я испачкала соком. Случайно, – она сгибает пальцы, изображая кавычки. – А насчёт этого он мне весь мозг пропилил, пока мы шли сюда, даже несмотря на то, что Роб знает: со мной спорить бессмысленно. И чтобы он наконец сдался и не заставлял идти опять переодеваться, мне пришлось пригрозить ему, что либо я вернусь в зал в этом наряде, либо не вернусь вообще, – сообщает Милла с триумфальной улыбкой на лице, нехило поражая меня этим. Харт-старший однозначно не похож на мужчину, который в принципе будет хоть с кем-то в общении идти на какие-либо уступки, а мириться с ультиматумами капризного подростка – так подавно, что вновь навевает на меня неприятные подозрения, развеять которые мне хочется прямо сейчас.

– Слушай, Милла, я знаю это не моё дело, но у вас с Робертом ведь… ну… – голос слегка подвисает оттого, что на деле столь щепетильный вопрос не задаётся так просто, как делал это в моих мыслях. – Ну вы…

– Что мы? – она непонимающе хмурит лоб.

– Блин… ну вы же с ним не… спите? – тихо-тихо выдаю я, и Милла тут же выпускает фонтан брызг сока, что только что отпила из бокала. Радует, что вся жидкость попадает лишь на пол, не испачкав ни одно из наших платьев.

– Ты что, с ума сошла, Ники?! – от удивления её округлившиеся глаза становятся похожи на огромные блюдца. – Ты за кого нас принимаешь? Да и… фуй… да ты что?! Я вообще ещё ни с кем ничего… и никогда… Боже! Откуда у тебя такие мысли?!

– Да тихо ты, не кричи так! – прошу я, поднося к её лицу салфетку. – Мне просто нужно было уточнить. Вот и всё. Тем более после слов Адама я не знала, что и думать. Но раз нет, значит, нет. Теперь я спокойна.

– Ужас, Ники! Как ты такое могла даже в уме предположить? Он же меня на полвека старше! И ты что, за какого-то извращенца его принимаешь? Ужас. Нет, конечно, Робстер – мой друг. И он обещал сделать всё, чтобы мне не пришлось возвращаться обратно в интернат, и я очень надеюсь, что у него всё получится! Он говорил о каких-то близких знакомых, которые задумывались об усыновлении именно взрослого ребёнка, поэтому у меня вся надежда на этих людей. Роберт должен был с ними связаться. А что вообще имел в виду Адам, я даже не представляю. Ты ему точно всю голову вскружила, раз он такой бред начал нести.

Я саркастично усмехаюсь.

– Я вскружила? Ты что-то путаешь, Милла, если кто кому и кружит голову, то только Адам. Причём не только мне, а поголовно всем женщинам. Посмотри, с него же глаз не сводят, да и тебя вон ещё саму потряхивает после общения с ним, – сама слышу, как в моём голосе проскальзывают недовольные ноты, но спрятать их внутри себя не получается – меня неимоверно бесит, что все бабы в зале не перестают пялиться на него, как на главный десерт этого вечера. И с каждой секундной это бесит меня всё сильнее. Так и хочется выколоть всем сучкам глаза.

– Но ты не такая, как все, Ники, – неожиданно для меня заявляет Милла таким тоном, будто совершенно точно знает, о чём говорит.

– Да вроде бы такая же, как все.

– Нет, нет, Николь, не такая, – упрямо спорит она, как-то странно присматриваясь ко мне.

– Да вроде две руки, две ноги, да посередине тельце. Что необычного?

– А я тебе сейчас объясню, тельце ты моё ненаглядное, – она стирает последние капли сока с лица и как-то по серьезному начинает: – В детдоме я никому не рассказывала кое-что о себе, но после встречи с Робом и его истории о мистической особенности Адама я поняла, что я не одна такая странная в этом мире и мне не стоит больше скрывать свою необычность, отображая её только в своих картинах, именно поэтому я хочу поделиться с тобой кое-чем. Я уверена, что после Адама тебя это уже не сможет шибко удивить, поэтому вывалю на тебя всю информацию разом такой, какая она есть, – Милла смещается на край стула, наклоняясь ко мне чуть ближе. – В общем, когда я смотрю на людей, я не просто вижу их, как все остальные, а так же вижу цвета и переливы их сущности, ауры, энергетики… Не знаю, называй это, как хочешь, но у каждого человека есть свой собственный свет, исходящий от его тела, что даёт понять, насколько его душа чиста или, наоборот, порочна. Цветов и сияний довольно много, и все описывать я сейчас не буду, чтобы сильно тебя не загружать, но вот, например, она, – Камилла указывает на женщину, стоящую неподалёку от нас, милое лицо которой напоминает добродушную маму с лучезарной улыбкой из рекламы кукурузных хлопьев. – От неё исходят мрачные, бордово-коричневые оттенки, что означает – её внутренняя чистота далека от внешней, которую она обманчиво демонстрирует всем окружающим. И таких людей, к сожалению, очень-очень много, а вот таких, как этот мужчина, хотелось бы видеть почаще, – её взор останавливается на седоволосом старике в рабочей униформе, что незаметно от гостей даёт какие-то указания официанту. – Это Фред, наш дворецкий. У него не просто светлая аура, она будто отбрасывает солнечные блики вокруг себя, что говорит о том, что его сущности в первую очередь важно приносить пользу не себе, а другим людям. И это полностью объясняет, почему он всю жизнь по собственному желанию служит дому Харт. Ты как? Нормально всё воспринимаешь? – прерывая свой рассказ, интересуется Милла, явно определяя по моему застывшему лицу, что я немного так в шоке. И лишь дождавшись моего слабого кивка, продолжает: – У самого Роберта… как бы так сказать… душа не мрачная, а скорее чёрствая, потухшая, блеклая, как и наш Рокфорд, отчего мне, человеку с ореолом радужного соцветия, случайно встретив его, очень захотелось внести красок в его жизнь. И несмотря на то, что вначале его тусклый, серый цвет категорично отказывался принимать другую тональность, мне всё равно удалось это немного изменить, и я уверена, что смогу добиться ещё больших результатов, – с нескрываемой гордостью произносит Милла, а я сижу и охреневаю с того, что, оказывается, эмпатия Остина – это самое меньшее, чему мне стоило много лет назад дико изумляться.

– Ты хочешь сказать, что можешь влиять на сущность людей? Делать их лучше? Эм… Или чище? Или как правильно?

– Нет, влиять я не могу. Повлиять на изменения своего сияния может только сам человек своими поступками и мыслями. Я же могу лишь поспособствовать его искреннему желанию захотеть изменить свой свет, что и стараюсь делать, если вижу, что в душе человека ещё не всё потеряно и цвет по-прежнему можно улучшить.

– Ничего себе, Милла! – оторопело протягиваю я. – По правде говоря, я даже не знаю, что сказать… И вообще… теперь ещё больше не понимаю, как человек, с таким немыслимым даром, как ты, может говорить, что это я чем-то отличаюсь от всех остальных? Я даже близко ничего подобного делать не умею.

– А иногда и не нужно что-то делать, чтобы отличаться, Николь, но уверяю тебя: ты тоже необычная, и я это знаю ещё с тех пор, как впервые встретила тебя в детдоме, – она замолкает и, сосредоточенно прищурившись, смотрит на меня так пристально, словно жаждет высверлить в моём лице пробоину.

– Что ты делаешь?

– Ещё раз пытаюсь пробиться.

– Куда пробиться? – в конец теряюсь я.

– К тебе в душу, – ещё несколько секунд она сильно напрягает веки, а затем устало выдыхает. – Нет! Ни в какую! Что тогда, что сейчас. Не получается. Я не вижу никакого света в тебе.

– Никакого?

– Да. Ты будто мертва, – небрежно выдаёт она, а у меня мороз по спине проносится.

– Мертва? Но я же живая.

– В том-то и дело. Ты жива, и я больше чем уверена, что душа у тебя чистая, но ты единственная, кого я вижу нормально. Ну, то есть как обычный человек видит другого. Безо всякого там экстра-сияния.

– Так со мной что-то не так? – этим вопросом я задаюсь ещё с того момента, как Остин сказал мне те же слова, что и Милла, которая сейчас вместо ответа лишь разряжается своим задорным, громким смехом. – Что-о? – не понимаю, чем я её так развеселила.

– Да ничего! – продолжая хихикать, бросает она. – Я тебе сказала, что не могу видеть цвет твоей ауры, которую по сути вообще не должна видеть, а ты думаешь, что это у тебя какие-то проблемы?

– Ну я не знаю. Мне просто хочется понять, почему так. Я же ничего не делаю для этого, а ты не можешь… эм… пробиться… и не только ты, кстати.

– Под не только мной ты имеешь в виду силы Адама? – со жгучим любопытством спрашивает Милла, прямо-таки меняясь в лице от упоминания своего предмета воздыхания.

– Нет. Я говорю о другом человеке, да и силы Адама действуют на меня отменно. Возможно, не так мощно, как на тебя, но в любом случае в моих… эм… «стенах»? Или как это ещё назвать? В общем, он в этом не увидел для себя никакой преграды.

– Я бы так не сказала… – загадочно проговаривает она, перекидывая ногу на ногу, привлекая к себе этим манящим жестом ещё больше мужского внимания с соседнего столика. – Сияние Адама уникально в своём роде. Оно похоже на огненное пламя. Я такого никогда не видела. И оно не просто горит, а проникает сквозь ауру каждой женщины и, сжигая их существующий цвет, заполняет своим собственным жаром.

– Ничего себе! – потрясённо ахаю. – Ты говоришь именно то, что я испытываю рядом с ним. Жар! Постоянный. Во всём теле. Ну… это помимо всех прочих реакций, что он вызывает в женских организмах. Так что, как видишь, с ним мой непроницаемый слой не работает, хотя мне бы очень этого хотелось.

– Он ещё как работает, Ники, просто не совсем так, как ты думаешь. Могу предположить, что способность Адама развита гораздо лучше моей, и поэтому ему удаётся хоть немного добраться до твоей сути… – хоть немного?! Хоть немного?!!! Да я едва научилась справляться с этим немного! – …но твой «щит» работает с ним по-другому.

– И как же? – пребывая в полном эмоциональном ступоре, я готова услышать уже любую диковинную небылицу.

– Вот смотри, – она жестом просит снова посмотреть меня на Адама, который теперь КАКОГО-ТО ХРЕНА общается не с жилистым лысым предпринимателем, а с роковой длинноногой красоткой в платье, облепляющем её стройное тело, как вторая кожа. – Женщина рядом с ним уже полностью лишилась своего собственного цвета, но так как сейчас в помещении сливается слишком много разных энергетик, она не ощущает и половины его силы, но с тобой всё… – дальше несколько предложений Миллы перебивает гул закипающей крови в висках, вызванный созерцанием соблазнительной улыбки на губах Адама, которой он отвечает на какое-то тупое высказывание брюнетки.

Почему тупое? Не спрашивайте. Я так решила. Тупое, и всё тут!

– …Уверена, если ты разберёшься в своей особенности и даже попытаешься её усовершенствовать, у тебя может получиться полностью отгородить себя от его «очарования». И знаешь, это было бы круто! Я бы хотела на это посмотреть!

– Посмотреть на что? – неотрывно глядя на воркующую парочку, от нарастающего гнева моё сердце начинает нестись как оголтелое, что мешает чётко понять, о чём говорит Милла.

– Ну, как на что, Ники? Конечно же на то, как Адам справлялся бы с девушкой, которая не только обладала бы абсолютным иммунитетом от его чар, но и была способна отражать их! – смысл сказанных слов неординарной девочки полностью ускользает от меня, будто накрывается плотной плёнкой, потому что я теряю всякую способность адекватно мыслить и воспринимать происходящее вокруг себя, когда вижу, как женские руки мягко прислоняются к груди Адама, а вслед за ними и всё её тело, что он бесцеремонно придерживает за талию, пока эта безмозглая баба продолжает выпускать из своего накаченного рта тупые фразы в паре сантиметров от его лица.

ОНА! ТРОГАЕТ! МОЕГО! АДАМА! И! ЭТОТ! КОЗЁЛ! ТРОГАЕТ! ЕЁ! ТОЖЕ!

Эти слова взрываются в моей голове, словно ядерные бомбы, воспламеняя все внутренности и оголённые нервы. И теперь я точно знаю, что это не ревность! Ох, хотела бы я, чтобы это была она! Но нет! Это далеко не то разрывающее грудную клетку чувство, что я испытываю на протяжении долгих лет, наблюдая за Остином и его девушками. Тут всё хуже! Сейчас я не просто хочу переломать этой холёной суке все пальцы на руках, а затем схватить за её идеально уложенные чёрные волосы и разбить лицо о своё колено. Нет! Этого мало! Я готова раскромсать её на мелкие кусочки, медленно, неторопливо, упиваясь болью и страхом в ошалевших глазах, а после сжечь на костре всё месиво её останков, наслаждаясь яркостью полыхающего пламени своих кровожадных деяний. И затем то же самое повторить и с Адамом, чтобы знал, как позволять кому-то себя лапать и ещё отвечать тем же!

Убью её! И его! И приступлю делать это прямо сейчас же!

Не видя перед собой ничего, кроме намеченной цели, я как ошпаренная вскакиваю со стула, чтобы уже ринуться через весь зал для приведения своего свирепого плана в действие, как вдруг передо мной не пойми откуда образуется высокая мужская фигура, а по лицу бьёт знакомый мне мощный свет софитов.

– И наконец у нас появился очаровательный доброволец для танго с Брауном, – восторженно объявляет хорошо поставленный голос, и я не успеваю ничего сообразить, как мужчина берёт меня за руку и ведёт в центр танцпола, где уже находятся несколько пар, состоящих из гостей вечера и профессиональных танцоров.

– Подождите… Я не собиралась… – пытаюсь как-то предотвратить свой выход в центр зала, но ведущий так увлечён своей зажигательной речью, что совершенно не слышит меня.

– У-уху-у-у! Давай, Ники, покажи им всем, что ты умеешь! – в последний момент перед тем, как потерять из виду сладкую парочку, я замечаю, что Адам, услышав подбадривающий возглас Камиллы, всё-таки отрывается от прилипшей к нему пиявки и начинает выискивать меня в толпе.

И знаете… Так даже лучше! Прямо-таки прекрасно! Их казнь отменяется – я выпущу свербящее во всём теле чувство неревности другим путём. Раз Адам позволяет себя лапать какой-то швабре, тогда и я позволю кому-то потрогать себя! А то какого чёрта?! Что за неравноправие?!

Ты – моя, Лина… А ты что, Адам, – всех? Ага! Не будет этого!

Я, конечно, не планировала привлекать к себе лишнего внимания рокфордских сливок общества, но раз тут такое дело, то гори оно всё огнём! Да и когда это я отказывалась от танцев?!

– Добрый вечер, мисс…? – тепло обращается ко мне последний свободный танцор, узнав которого меня мигом пробирает до волнительных мурашек.

– Николи-и-ина-а-а, – блею я, глядя на своего партнёра с вывалившимся из орбит глазами.

– Добрый вечер, Николина, меня зовут…

– Ричард Бра-а-аун, – заканчиваю за него предложение, произнося его имя с благоговением. – Не может быть! Я не верю, своим глазам! Вы же… О Боже! – единственное, что получается радостно воскликнуть, потому что в моей голове собирается так много слов, которые мне хочется сказать мужчине – выдающемуся танцору и многократному чемпиону мира по современным стилям танцев, о том, насколько сильно я восхищаюсь его талантом и достижениями, что они собираются в ком и предательски встают поперёк горла.

– Для Вас я Рик, Николина. Танцевали когда-нибудь танго? – улыбаясь во все тридцать два белоснежных зуба, спрашивает он, галантно протягивая мне свою руку.

– Танцевала, – звенящим, точно множество маленьких колокольчиков, голосом, лепечу я, соединяя пальцы с человеком-вдохновением для многих танцоров.

– Значит, основы танца Вам известны, или напомнить?

– Не надо. Всё знаю, – короткие ответы – вот что мне сейчас по силам, пока я чуть ли не писаю кипятком от столь невероятной возможности станцевать со своим кумиром в паре.

– Прекрасно, значит, мне очень повезло с партнёршей. Вы, главное, расслабьтесь немного. Я не кусаюсь, – мягко произносит он и смело обхватывает мою талию, прижимая к себе ближе.

– Если хотите, можете укусить. Да посильнее. Возможно тогда я поверю, что всё это не сон и Вы реально будете танцевать со мной, – от переизбытка нервов и восторга выпускаю какую-то чушь, но ответный смех Ричарда набрасывает на моё лицо такую ослепительную улыбку, что, кажется, она даёт понять всю силу моего ликования не только ему, но и всем пытливым зрителям зала.

Отлично, это то, что надо! Очень надеюсь, что Адаму тоже видна эта чёртова улыбка, адресованная не ему, а другому.

– Если Ваше предложение останется в силе и после танца, дайте мне знать, – томно шепчет мне на ухо Браун, а я внезапно понимаю, что, даже несмотря на то, что я до предела восторженна столь неожиданной встречей с ним, его близость мне неприятна, а чужие руки, царствующие на моей пояснице, ощущаются как-то неправильно, тело будто само отторгает их, прекрасно помня, кто его хозяин.

К чёрту! Я не слушаю тело! Слушаю только себя! Отступать уже некуда! Да и такой шанс упускать нельзя! Это же танец с самим Брауном! Брауном! Боже! Ещё немного, и я точно сойду с ума! Весь этот вечер определённо какой-то сон, что попеременно сменяется то раем, то кошмаром.

Но сейчас пришло время устроить этот самый кошмар Адаму. Пусть на пару со своей когтистой мымрой понаслаждается представлением, что я сейчас устрою.

«Приятного просмотра, Мистер Харт», – посылаю мысленный привет этому любимцу всех женщин и вместе с первыми движениями аргентинского танго отправляюсь в свой личный мир танцев, где я избавляюсь от закипающей злости, все мысли становятся лёгкими, тело ловит ощущение полёта, а душа обретает свободу.

Я выплываю из кратковременного, но фееричного танцевального забытья под бурный шум аплодисментов респектабельной публики, которую наше страстное выступление с Ричардом не оставило равнодушной.

Ещё бы! По тому, насколько легко и слаженно нам с Брауном удалось станцеваться, сливаясь в горячей импровизации движений и связок, могу предположить, что наше выступление отчасти напоминало прелюдию перед сексом.

И должна сказать: танго – именно то, что мне было необходимо, чтобы выпустить из себя весь лишний пар. Всецело отдаваясь танцу раскалённых до предела чувств, вместо талантливого и знаменитого Брауна перед собой я видела образ Адама и языком своего тела красноречиво высказала ему всё, что меня грызло после увиденной сцены с длинноногой светской львицей.

И благодаря этому одной своей цели я уже добилась – весомая часть злости оставлена на паркете вместе со всеми дерзкими движениями, а что касается второй – мне остаётся ещё проверить, как моё выступление понравилось Адаму.

– Ничего себе, Николина, да вы меня просто сразили наповал! На миг я даже задумался, кто из нас двоих профессиональный танцор? – произносит Ричард после того, как восторженные овации зала полностью стихли.

– Спасибо, конечно, но это вы истинный Бог танца! А я могу лишь мечтать когда-нибудь достичь хотя бы доли вашего мастерства, – учащённо дыша, проговариваю я, не в состоянии прекратить улыбаться, как дура. Не Брауну. А своему всепоглощающему ощущению счастья, наполненности и упоения, что с сумасшедшей скоростью циркулируют по венам каждый раз после танца.

– Могу с уверенностью сказать, что вы на правильном пути. Ваша техника отточена гораздо выше любительского уровня, и потому у меня назревает вопрос: кто ваш учитель? – интересуется Браун, под руку уводя меня с танцпола.

– Я беру индивидуальные уроки у Тони Мэрроу, – с ходу выдаю первую пришедшую в голову ложь.

– Мэрроу… – задумывается Ричард. – Знакомая фамилия, но, к сожалению, не могу точно припомнить, кто он.

– Бывший артист Бродвея, но он уже несколько лет не выступает, возможно, поэтому его имя сейчас не так известно, – кратко рассказываю я и, не желая продолжать эту ненужную тему, быстро перехожу на то, что хотела сказать ещё до начала танца. – Вы не представляете, Ричард…

– Для вас Рик, забыли? – поправляет мужчина, вынуждая меня смутиться.

– Ох… Хорошо, Рик, ко мне тоже можешь обращаться на «ты». И… В общем… Я просто хотела сказать… Спасибо! Знаю, что ва… то есть тебе, наверное, говорят это каждый день, но я смотрела все твои выступления! И чемпионаты, и конкурсы, и танцевальные клипы! Всё, всё, всё! И у меня дух захватывает от каждого твоего номера. Ты уникальный танцор и каждый раз совершенно разный! Потрясающе! И просто хочу, чтобы ты знал, что, проснувшись сегодня утром, я и подумать не могла, что встречу тебя! Да ещё и смогу станцевать вместе. Это просто мечта какая-то! Я до сих пор не верю! Честное слово! Это было обалденно! И ты просто обалденный! И всё вокруг обалденно! – я практически визжу от радости, а моя торопливая хвалебно-восторженная пурга, сопровождающаяся энергичной жестикуляцией, вновь заставляет Ричарда добродушно рассмеяться.

– А ты шумная… и очень забавная, Николина.

– Прости! Я просто слишком счастлива! После танца ещё трясёт от эмоций! – выставляю руки вперёд, показывая, насколько сильно подрагивают пальцы.

– Всё нормально. Я имел в виду, ты забавная для этого места: обычно на подобных светских мероприятиях люди не шибко щедры на комплименты и столь бурные эмоции, а тебя, как я посмотрю, прямо-таки разрывает. И это здорово! Непривычно, но здорово! – продолжая сверкать белоснежной улыбкой, говорит он. – И конечно, спасибо, мне очень приятно слышать такие лестные слова от не менее талантливой танцовщицы. Тебе я тоже хочу кое-что сказать, но только при одном условии. – Он интригующе смотрит мне прямо в глаза.

– При каком?

– Ты обещаешь, что не подумаешь, что я говорю это каждой своей фанатке.

– Хм… Хорошо, без проблем, – одобрительно качаю головой.

– Проснувшись сегодня утром, я тоже не думал, что мне посчастливится встретить такую невероятно красивую, открытую и бесподобно танцующую девушку, как ты, но, похоже, мне чертовски повезло, – он не успевает закончить своё томное признание, как вся кровь в теле решает прибить к моим щекам.

– Э-э… Спасибо-о, – протягиваю едва слышно, понимая, что наш разговор неожиданно меняет настроение, которое мне совсем не по душе. – Э-эм…

– Я тебя чем-то смутил? – игриво усмехается Ричард, по-любому замечая моё помидоровое лицо даже при неярком освещении зала.

– Нет, нет… Ну то есть да! Я просто не ожидала услышать подобное от своего кумира. Спасибо… но, Рик, мне, наверное, пора вернуться к подруге, она, вероятнее всего, уже заскучала без меня, – добавляю я чуть уверенней, желая поскорее улизнуть к Камилле.

– Ты её имеешь в виду? – Браун взглядом указывает на Миллу, что, активно помахав нам кулаками с поднятыми большими пальцами вверх, тут же возвращается к кокетству с двумя симпатичными парнями, переместившимися за наш столик.

Чёрт! Ну почему именно сейчас, Милла?!

– Да… Она определённо умирает от тоски без меня, – иронично усмехаюсь, быстро начиная выискивать в уме другой предлог свернуть нашу беседу, но уже в следующий момент веский предлог находит меня сам: пока я поворачиваю голову обратно к Ричарду, мой взгляд удачно ловит ту самую нахальную физиономию, что я выискиваю весь вечер.

Эндрюз!

– Рик, в сотый раз спасибо, я никогда не забуду столь бесценный опыт потанцевать с тобой, но мне правда нужно сейчас бежать, – выпаливаю я чересчур быстро и так небрежно, что Браун точно подумает, что я хочу от него поскорее избавиться, но ничего не поделать: я не могу опять упустить Марка из поля своего зрения.

– Подожди, Николина! – Он останавливает меня, схватывая за предплечье. – Прости… Я просто хотел сказать, что я искренне надеюсь, нам удастся потанцевать ещё раз или… как-то вечером поужинать вместе. Вот, возьми это. – Ричард протягивает мне свою визитку. – Я пробуду в Рокфорде ещё пару недель, поэтому очень хочу увидеть тебя снова. Можешь звонить мне в любое время суток, или дай мне свои контакты, и я обязательно позвоню тебе сам.

– Это вряд ли, друг мой.

Я чуть ли не подпрыгиваю на месте от густого голоса, внезапно объявившегося возле меня, что своим низким тембром буквально сотрясает весь воздух.

– Дорогая, не пугайся так, это всего лишь я. – Губы Адама коротко прикасаются к моей щеке, а крупная ладонь властно занимает своё положенное место на моей пояснице. – Вижу, твои индивидуальные уроки танцев не прошли зря. Я не мог отвести от тебя глаз, – заискивающим тоном произносит он, ясно давая понять, что слышал весь наш разговор с Ричардом с самого начала. – Благодарю вас за то, что развлекли мою девушку, пока я был немного занят рабочими вопросами, Рик…?

– Браун… Ричард Браун, – заметно поубавив свою широкую улыбку, представляется танцор.

– Адам Харт, – он первый протягивает руку мужчине, а его обычно невозмутимое выражение лица сейчас выглядит чересчур приветливым, что сбивает меня с толку.

– Харт… Надо же! То-то я смотрю, что вы показались мне очень знакомым. Приятно лично встретиться с сыном Роберта. Ваш отец когда-то давно очень помог мне, и потому я не мог не прилететь из Чикаго для выступления на его приёме, – а вот дружелюбная с долей уважения интонация Брауна кажется предельно искренней. – И заранее хочу извиниться. Не знал, что Николина на вечере с вами, мне показалось, она здесь только с подругой.

– Ничего страшного, я уверен, она бы сама вам вскоре об этом сообщила, не так ли, милая? – Прожигающий взгляд Адама упирается в моё лицо, и лишь тогда я в полной мере вкушаю всю силу его искусно скрываемого гнева.

Бинго!

Цель номер два также благополучно достигнута, отчего я становлюсь ещё на чуточку счастливей, даже несмотря на разочарование в том, что в очередной раз упустила шанс выловить Марка.

– Конечно, сказала бы, любимый, как же иначе? Да и я как раз таки уже планировала бежать к тебе, – подыгрываю ему, отвечая таким же вкрадчивым голосом, а затем вновь нарочито перевожу своё внимание на Ричарда. – Но раз ты сам меня нашёл, тогда хотела бы спросить: Рик, если у тебя будет время и желание, возможно, ты мог бы провести мне мастер-класс до своего отъезда? Я ни в коем случае не навязываюсь, просто для меня было бы честью поучиться у такого титулованного танцора, как ты, – предлагаю я, невинно улыбаясь.

Ричард не сразу находит что ответить, несколько секунд явно подбирая нужные слова.

– Эм… Ну… Мастер-класс устроить не проблема, я смогу найти время для этого, но только если Адам будет не против, – он вопросительно смотрит на моего спутника, чьё напряжение ежесекундно всё ближе достигает своего предела.

Этого никому не видно. Даже в метре стоящему Брауну не понять, что под напускным спокойствием Адам уже готов рвать и метать всё на своём пути, и его в первую очередь. Как вижу это я? Всё просто. По его дьявольским глазам. В них уже вовсю клокочет варево злости, что в любой момент перевалит через край.

Нравится, Адам? Наслаждайся! Это всё равно не сравнится с тем, что заставляет меня ощущать твоя долбаная сила.

– А почему он должен быть против? – непонимающе вскидываю бровки. – С Тони же он мне позволяет тренироваться, так почему с тобой не разрешит? Не так ли, милый? – бросаю ему вызов ироничным взглядом, в ответ получая выразительно-острый «ты сейчас доиграешься, детка», но отвечает он абсолютно миролюбивым тоном:

– Конечно не против, какие проблемы? Вы, Ричард, вроде как уже дали Николине свою визитку, так что мы обязательно свяжемся с вами в ближайшие дни. И я ещё раз признателен вам за столь эффектное выступление. Уверен, уже к полуночи оно будет взрывать все социальные сети, – уголки его губ приподнимаются в лукавой улыбке.

Что он сказал?! Все социальные сети?!

Я бегло оглядываюсь по сторонам и ужасаюсь, насчитывая десятки гостей, уткнувших свои лица в экраны смартфонов.

Чёрт! Как же я об этом не подумала?!

– И однозначно соберет лишь положительные комментарии, – не видя для себя никакой проблемы, уверенно произносит Браун. – Готовься, Николина, возможно уже завтра ты проснёшься звездой. И от себя хочу добавить, а точнее дать тебе профессиональный совет. – Он делает недолгую паузу, глядя на меня теперь без всякого мужского интереса. – Задумайся о том, чтобы начать серьёзную карьеру танцовщицы. Твой талант виден невооружённым взглядом, но даже не он является главной причиной, почему тебе стоит сделать это. Поверь моему опыту, я выступал с поистине великолепными танцорами, и всех их связывала одна ключевая особенность – они не просто исполняют до безупречности заученные и отточенные движения, а живут танцами. Так вот ты – одна из таких дышащих, соединяющих свою душу с танцем людей, и поэтому это ни в коем случае нельзя терять впустую.

Я слушаю его наставления и чувствую, как сердце сжимается, обливаясь кровью.

Я знаю, Браун, я всё это знаю. Танец – мой воздух. Но у меня есть причина, из-за которой я продолжаю задыхаться в этом городе уже который год.

– В общем, надеюсь, ты прислушаешься к моим словам, а сейчас, если позволите, я покину вас. Хочу попытаться выловить в этой толпе Роберта. Ещё раз был рад познакомиться с вами, Адам, и, конечно же, спасибо за танец, Николина, – вежливо прощается Ричард.

– И тебе спасибо. И за то, что сказал, тоже, – с искренней признательностью отвечаю я.

– Всего хорошего, – в той же мере с фальшивым радушием добавляет Адам и, дождавшись, когда Рик удалится, встаёт передо мной как застывшее, навевающее страх изваяние. – Убрала с лица эту идиотскую улыбку и быстро отдала! – с лёту приказывает он.

– Что-что? – недоумённо таращусь на его безукоризненно натянутый покерфейс.

– Визитку. Быстро. Отдала. – Адам колко чеканит слова, точно штамповальная машина, но меня сейчас эта суровость не берёт.

– С чего вдруг? – плавным движением шеи откидываю волосы назад. – Сам слышал, что Рик сказал. Мне ни в коем случае нельзя зарывать свой талант, а такой гений танца, как он, однозначно научит меня новым техникам, что принесут мне в будущем немалую пользу, – максимально воодушевлённым тоном выдаю я.

– А ты, смотрю, времени зря не теряешь, – с какой-то странной усмешкой произносит он, а затем его голос буквально сдавливается до глухого шёпота от переполняющей его злости: – Или вдобавок к этому тебе так понравился этот танцоришка, что не можешь дождаться вновь встретиться с ним?

– Вдобавок к чему? Не понимаю, о чём ты говоришь? Да и при чём тут вообще, понравился или нет? Я же с ним не трахаться собираюсь, а танцевать! Хотя… Учитывая наш неоспоримый коннект на танцполе, кто знает, может, и до этого дойдёт, – небрежно парирую я и тут же прикусываю язык, понимая, что только что определённо ляпнула лишнее. Всего за миг вся поверхность моей кожи превращается в сотни тысяч пор, вдыхающих исходящее от Адама яростное пламя.

– Объясни мне, Николина, что в моих словах «К тебе больше никто кроме меня не притронется» и «Не делай никаких глупостей, пока я веду переговоры» тебе было непонятно? – спрашивает он монотонно, безжизненно, словно всё человеческое из его голоса исчезло, в то время как чёрные зрачки впервые приобретают багровый оттенок крови. И пока он ожидает от меня ответа, на контрасте со своим настроем разгневанного животного для людей в зале включает обманчиво нежный режим и аккуратно проводит пальцами по моей щеке и шее.

А у меня весь взор алой мглой застилает от осознания того, что он трогает меня теми же, мать его, пальцами, что ещё недавно царствовали на талии какой-то модели!

– Видела я, какие длинноногие и безмозглые переговоры ты вёл, – выпускаю обвинительное шипение, отрывая его руку от себя. – Женские слюни со своего лица не забыл стереть после заключения сделки?

Честно, не было у меня в планах показывать ему своё негодование, но ничего не могу с собой поделать. Это не обычные человеческие ощущения, с которыми я ещё много лет назад научилась успешно справляться. Это, чёрт побери, его магия, что без спросу и разрешения берёт меня в подчинение, а существующая во мне «стена», о которой говорила Камилла, лично мне кажется абсолютным фуфлом, раз не может укрыть меня от этой неревностной дичи.

– Так вот оно в чём дело… Моя кошечка устроила показательное выступление из-за очередной вспышки ревности? – Адам растягивает губы в хитрой ухмылке, значительно погашая очаг злости в своих глазах.

– Да не ревность это! Ты сам знаешь, что творит твоё «очарование»! И завязывай уже меня так называть! Не кошечка я! И уж точно не твоя, раз ты позволяешь себе тискаться с другими бабами прямо на моих глазах!

– Так, значит, если я спрячусь, то тискаться разрешается? – дразняще бросает Адам, и если бы не его отменная реакция, позволившая ему поймать мою руку ещё в самом начале движения, мой кулак с хрустом встретился бы с его челюстью. – Тихо, милая, леди не подобает вести себя на людях подобным образом. – Ни грамма укоризны, лишь откровенная издёвка пропитывает каждую ноту его голоса. И как у него опять получилось так ловко вернуть себе штурвал спокойствия, в одночасье сделав злостной гарпией именно меня? – Захотелось поиграть, Лина? Да только ты противника себе не по рангу выбрала. Я умею сдерживать себя. Годы практики. И поэтому сейчас я обязательно себя сдержу, но, когда мы вернёмся домой, мне придётся преподать тебе урок того, что со мной ты такой хернёй заниматься не будешь. Раз я сказал, что ты только моя и никого другого ты к себе подпускать не можешь, значит, ты должна слушаться. И если ты ещё хоть раз посмеешь устроить что-либо подобное, то…

– То что, Адам?! – тихо, но от того не менее гневно выплёвываю я, заранее предчувствуя, как смачно меня сейчас понесёт. – Хватит уже мне свои условия ставить! Достал! Мы не на востоке живём, где у женщин нет своих прав, и они должны во всём подчиняться своим мужьям, которые помимо них имеют ещё несколько жён и гарем с любовницами под боком. Да и начнём с того, что ты мне не муж никакой. Я тебя вообще пару дней всего знаю, а ты уже по какому-то праву требуешь от меня забыть обо всех мужчинах, в то время как сам явно не планируешь забывать о женщинах. Смешной ты, Адам, в самом деле смешной, если думаешь, что я буду смирно терпеть твоё общение с другими бабами. Не буду! Мне такой Казанова на хрен не сдался, ясно? Так что, если тебя что-то в этом не устраивает, закончим всё сразу сейчас, так ничего и не начав, и можешь отправляться тискаться с кем пожелаешь! – горячо заканчиваю, а сердце и дальше продолжает нестись стремительным галопом, пока я пытаюсь морально не прогнуться под тяжёлым взором Адама.

– Ты что, только что решила мне свои условия предъявить? – мне кажется, от удивления брови Адама взлетели чуть ли не до самого затылка, будто я только что сказала нечто неслыханное, прямо-таки из ряда вон выходящее.

– Ты же мне предъявляешь! Почему я не могу? Быть одной из множества – я не собираюсь! Даже не надейся! Так что сделай то, что всё это время просил сделать меня – определись в своих желаниях – либо тебе хватает только меня, либо прекрати уже морочить мне голову своими броскими фразами о моей особенности и просто оставь меня в покое! – требую я и, схватывая бокал с шампанским с подноса мимо проходящего официанта, залпом осушаю его до дна.

– Леди так не пьют, Лина, – приглушённым тоном отвлекается от темы Адам, приветственно кивая кому-то из неподалёку стоящих гостей. – Особенно те, что никогда не пьют, – а вот теперь он добавляет безрадостную усмешку, полагая, что я опять ему соврала даже о такой мелочи.

Но я в самом деле не пью! Клянусь, я никогда не пью, и думаю, вам и без объяснений понятны мои причины на это, но сегодня по его же вине я пью уже дважды. В первый раз меня заставил сам хренов диктатор, а сейчас – мне нужно сделать хоть что-то, чтобы от вернувшейся злости не расквасить его красивую рожу.

– Как хорошо, что я не леди, – резонно парирую я. – И это всё ты виноват, Адам. Ты и твоя сила. Она на меня неблагоприятно влияет. Во всех смыслах этого слова. Я сегодня либо окончательно свихнусь, либо сопьюсь, либо не удержусь и убью следующую настоящую леди, которой ты позволишь себя щупать.

– Ох, милая, насчёт последнего не волнуйся, я же сказал, что смогу замять даже совершённое тобой убийство, – в отместку он дразнит меня ещё сильнее, явно воспринимая мои предыдущие слова как шутку, однако уже в следующий миг его злорадную улыбку сметает громкий треск стекла от лопнувшего в моей руке бокала.

– Чёрт, Лина! – тихо ругается он, быстро стряхивая с моей ладони мелкие кусочки хрусталя.

Ещё пара секунд – и к нам одновременно подлетают сразу два официанта.

– Мисс, будьте осторожны, не наступите на стекло. Вам нужна аптечка? Ваши руки сильно повреждены? – озабоченные, торопливые голоса летают вокруг меня, но я стою, как замороженная, и не могу отвести разъярённого взгляда с лица Адама.

– Нет, всё в порядке. Обошлось без порезов. Просто уберите здесь, – приказывает он и уводит меня подальше от разбросанных осколков в полутёмный коридор помещения, отделённый от всех наблюдающих за очередным выступлением гостей колоннами.

– А теперь быстро успокоилась! – повелительным тоном начальника приказывает Адам.

– Успокоиться?! Серьёзно?! – чуть ли не срываюсь на крик. – Ты меня ещё больше спровоцируй своими высказываниями и тогда попроси об этом! И вообще я…

– Я сказал – успокоилась и заткнулась! – Он как муху меня прибивает своим громовым, низким голосом, вмиг вынуждая проглотить свой язык. – Мои высказывания не идут ни в какое сравнение с тем, что ты устроила с Брауном. Ты, маленькая идиотка, специально тёрлась всеми частями тела об этого мудака, даже не представляя, на что могла нарваться этим поступком. Никогда даже думать не смей о том, чтобы вытворить нечто подобное вновь. Поняла меня? Никогда! Я еле сдержался, чтобы не убить вас обоих прямо на танцполе! – зловеще выдаёт Адам, властно ныряя рукой в мои волосы. – Никто к тебе больше не притронется! Уясни, мать твою, это раз и навсегда! Никто! Ни этот танцор, ни Эндрюз, которого ты не перестаёшь выискивать, ни кто-либо другой. Ты теперь со мной, Лина, и, если потребуется, я уберу с твоего пути каждого, кого посчитаю нужным, и надеюсь, ты сама уже успела догадаться, что на свою работу ты тоже больше не вернёшься! Я так решил и уже сообщил об этом Тони! А когда я сказал, что ты моя, Лина, это значит, что и ты – моя, и жизнь твоя тоже моя! И мне глубоко наплевать, хочешь ты этого или нет! – решительно отрезает он, напоминая собой возвышающийся надо мной монумент – величественный, грозный и до пробирающей всё тело дрожи красивый, в звериных глазах которого намешано столько всевозможных мощных чувств и эмоций, что я с замиранием сердца осознаю, что готова смотреть в их завораживающую тьму бесконечно.

Наверное, я точно вконец обезумела, раз вместо страха перед угрозами Адама и злостью от его стремления повелевать моей жизнью я ощущаю прошивающий меня насквозь огонь. Но не сжигающий всё нутро до основания, а тело – до самых костей, а приносящий разуму небывалое счастье и согревающий душу теплом, которого мне никогда не удавалось испытать прежде.

Я всегда только ждала любви от мамы и Остина. Умоляла про себя. Просила у вселенной. Страстно мечтала. День за днём. Ночь за ночью. Но так никогда ничего и не получала в ответ.

Мне поистине неведомо, что значит быть кем-то любимой, но то, что я вижу сейчас в разгневанных глазах Адама, определённо вызвано чем-то большим, чем простой похотью и влечением. Гораздо-гораздо большим, объёмным, масштабным, до оцепенения пугающим, что пока ещё не дано мне понять, но в то же время позволяет наконец искоренить все свои сомнения в том, что его взаимные чувства ко мне всего лишь одна из дурманящих меня иллюзий «очарования».

Нет! Они настоящие! Они реальны! Теперь я точно это вижу!

И осознание того, что Адам сумел разглядеть меня даже сквозь нищие лохмотья, туманит мне голову сильнее всех чар и будто расправляет за моей спиной крылья, что даруют возможность в любой момент взлететь от счастья к небесам.

– Ты какого чёрта так улыбаешься? – из моих сокровенных, наполненных безудержной радостью мыслей меня вытягивает по-прежнему грозный тон Адама, но внутренние уголки его бровей, сдвинутые друг к другу, выдают не столько его злость, сколько крайнее недоумение.

– Что? – спрашиваю, не до конца расслышав его вопрос. Похоже, я снова не заметила, как выпала на несколько секунд из реальности.

– Я готов прибить тебя прямо на этом же месте, а ты в ответ улыбаешься, – поясняет он, и лишь тогда я начинаю ощущать на своих губах улыбку от уха до уха. – Если ты считаешь, что я сейчас шучу и просто запугиваю тебя, то ты крупно ошибаешься. Я вычеркну всех мужчин из твоей жизни. И не только из жизни. Из твоего соблазнительного тельца и духа я так же вытравлю всех, кто был до меня… Никого не будет, только я, поняла? – глухо рычит Адам и обхватывает меня за талию, соединяя наши лбы и дыхания. Чувствую в его тяжёлых, частых выдохах злость и некую отчаянность, от которой мне всей душой хочется его избавить. И я обязательно сделаю это до начала наших с ним сексуальных баталий, но перед этим…

– Только ты, говоришь? – продолжая улыбаться, чувственно отпускаю слова в его чуть приоткрытые губы.

– Только я, – твёрдо отвечает он, сильнее сжимая на мне свои руки.

Пользуясь моментом, что нас никто не видит, я сама прислоняюсь к телу Адама, сквозь ткань рубашки впиваясь пальцами в его крепкий торс. Мы в унисон судорожно вздыхаем, издавая тихий стон. Я – потому что, даже несмотря на полное отсутствие воздействия его силы, мой пульс подскакивает до максимальной отметки, молниеносно накачивая вены жгучим, агрессивным томлением. Он – по всей видимости, по той же причине, но для того, чтобы окончательно в этом убедиться, я набираюсь смелости и, наплевав на то, что нас в любой момент может кто-то обнаружить, спускаю руки по его прессу вниз, где с удовлетворением накрываю ладонью его вечно твёрдое как железо мужское начало.

– Бля*ь! Ты какого хрена вытворяешь? – сдавленно ругается он, однако попытки остановить моё бесстыдство я не замечаю. Его руки, вместо того чтобы притормозить меня, лишь крепче обхватывают талию, будто теперь он пытается не меня удержать на месте, а себя на ногах.

– Требую, – коротко отвечаю и сжимаю его член сильнее, отчего мой рот предательски наполняется слюной от страстного желания изучить все его выпуклости своим языком. – Если хочешь добиться от меня послушания и верности, тогда и ты забудь о других женщинах. Иначе я не согласна.

– Ты опять вздумала диктовать мне свои условия? – низким утробным голосом выдавливает он, но нет в нём больше злости и раздражения. Только похоть. Животная, ненасытная, позволяющая мне ощутить долгожданную власть над ним.

– А у меня получается? – шепчу я, потираясь щекой об его линию челюсти, покрытую густой щетиной, параллельно водя рукой сквозь материю брюк по всей длине его члена. Равномерно, неторопливо, адски мучительно даже для самой себя, то сжимая крепче в ладони, то расслабляя хватку, то едва ощутимо касаясь кончиками пальцев самой головки. И судя по последующей череде глухих стонов и нелицеприятных эпитетов, то и дело вырывающихся из уст Адама, мне становится предельно ясно, что эти невинные ласки ему более чем приятны.

Хотя тут я ничуть не удивляюсь – в этой начальной стадии «обработки» мужчин у меня опыта предостаточно. К сожалению, в «Атриуме» мне частенько приходилось доводить клиентов до оргазма именно таким способом, чтобы суметь избежать с ними уединения в приватной комнате, при этом оставив их удовлетворёнными сервисом клуба.

И обычно под маской «Аннабель», что соблазнительно улыбалась и сопровождала рабочий процесс нашёптыванием всяких пошлостей на ухо клиентам, я едва сдерживала в себе рвотные рефлексы, но сейчас от прикосновений к его горячей, твёрдой плоти, с каждым новым движением всё сильнее набухающей под моей ладошкой, я сама готова кончить в любой момент.

И я непременно бы сделала это сразу же вслед за ним, если бы Адам резко не остановил меня и не отстранился.

– Добрый вечер, – почти в один голос с нами вежливо здоровается мимо проходящая пара гостей.

– Добрый, – будто перестав дышать, предельно сдержанно отвечает Адам, и лишь когда улыбчивые гости, спокойно продолжив свой путь, скрываются за поворотом, он с облегчением выдыхает, явственно радуясь тому, что они не заметили нашу с ним интимную беседу.

– Видели бы вы своё лицо, мистер Харт, – с лучезарной улыбки срываюсь на смех от того, что на душе так непривычно хорошо и беззаботно, что необходимость оставаться незамеченными лишь придаёт моим и так головокружительным ощущениям особенный смак.

– Дьявол, Лина, ты хоть понимаешь, что рядом с нами находится весь высший свет Рокфорда? – осипшим от возбуждения голосом негодует он, продолжая сохранять между нами безопасную дистанцию.

– Нет, Адам, дьявол – это ты, а я простая смертная, что заранее предупреждала тебя о своих дурных манерах, да и хочу отметить, ты не шибко-то рвался остановить меня. Ещё минуту назад перспектива разгуливать среди влиятельных людей с обконченными штанами тебя не особо смущала, – томно ухмыляюсь я, встречаясь с его отливающим всеми оттенками первобытных инстинктов взглядом.

– Тебе точно категорически запрещается пить, – с очередным тяжёлым вздохом он нервно запускает руку в свои волосы, явно отправляя все свои ментальные силы на то, чтобы усмирить выпирающую из-под брюк эрекцию.

– Алкоголь тут вовсе ни при чём. – Наслаждаясь картиной, как он тщетно пытается вернуть свой излюбленный бесстрастный вид, я расслабленно прислоняюсь спиной к мраморной колонне, принимаясь наматывать на пальцы светлые кончики волос. – Уж прости, но я не могла упустить столь уникальную возможность хоть немного подразнить тебя, пока твоё «очарование» приглушено, и я могу всецело контролировать своё тело. А то как-то нечестно получается. Не одному же тебе разрешается постоянно мучать меня своими сексуальными издевательствами.

– Издевательствами? – от крайне сильного, не совсем понятного мне изумления Адам начинает нервно посмеиваться, а я на короткое мгновенье замираю, понимая, что вот она – та самая улыбка, при виде которой я словно оживаю и чувствую себя точно сияющей в ночном небе звездой. Яркой. Свободной. Настоящей.

Вот же чёрт!.. Похоже, я всё-таки капитально попала! Ведь до сих пор я испытывала нечто подобное лишь во время танца и когда проводила время с Остином.

– Ты ещё не знаешь, что такое издевательства, Лина, – глубоко втянув ноздрями воздух, Адам наконец подходит ко мне ближе. Опускает голову к моему плечу, проделывает губами трепетную линию по изгибу шеи к раковине уха, будоража мой слух своим напряжённым шептанием. – А точнее не знаешь, как нещадно ты издеваешься надо мной.

– Я?! – а вот теперь неслабо удивляюсь я. – Ты ничего не попутал? Я ещё даже ничего не начинала делать.

– А тебе и не нужно ничего делать. Ты уже до невыносимости измучила меня своей строптивостью и импульсивными поступками, поэтому, если ты не хочешь, чтобы я забыл обо всём и трахнул тебя прямо возле этой колонны, придержи своё желание подразнить меня до момента, когда мы вернёмся домой, где ты сможешь ни в чём себе не отказывать. – Он плавно обводит пальцем контур моих губ, жадно сглатывает, прищуриваясь, словно от боли, отчего я преисполняюсь каким-то злорадным млением, подстёгивающим меня продолжать.

– А с чего ты решил, что я не хочу, чтобы ты меня трахнул… прямо… возле… этой… колонны? – каждое слово я чередую с мягким поглощением его пальца в свой рот, не разрывая связи между своим лукавым взором с его похотливым.

– Мать твою, прекрати это! Ты какого чёрта вдруг так осмелела?! – он с глухим рыком заключает моё лицо в свою ладонь и смотрит так, будто хочет меня слопать. И я сейчас серьёзно про слопать говорю. У него такой взгляд, от которого в фильмах ужасах люди с криками уносятся прочь от хищного зверя. Я же наоборот – даже не планирую двигаться с места, точно умалишённая жертва, добровольно желающая оказаться в его безжалостных лапищах. Прям очень желающая. Сильно, глубоко и долго желающая… Но только без всяких просьб.

– Я осмелела, потому что знаю, что ты ничего не сделаешь, – игнорируя его суровый тон, невинно хлопаю ресницами и прикусываю губу, ловя себя на мысли, что выводить его из равновесия определённо станет моим новым любимым занятием.

– И позволь поинтересоваться: откуда в тебе такая уверенность, дикарка? Я думал, ты уже успела уяснить, что, если я захочу, меня ничто и никто не остановит. – Уже приступив поедать меня одержимым взглядом, он спускает руки к моим налитым полушариям, сминая их сквозь лиф в своих ладонях, вытягивая из меня невольные стоны.

– О-о-о, это я уже давно уяснила… Но… В этот раз кое-что тебя всё-таки удержит от своих желаний… – нарочно томлю с продолжением, вновь обхватывая его руками. Но теперь чуть ниже. Врезаюсь пальцами в его ягодицы, прибивая к себе его могучее, крепкое, выкованное из налитых силой мышц тело, что от нашей близости вмиг превращается в сталь.

– Ммм… – следует его болезненный стон, издающийся не из горла, а будто из самой груди, а вслед за ним новая порция отборного мата, от которого я завожусь ещё сильнее, непроизвольно начиная тереться об него как изголодавшаяся кошка. – Я не знаю, что на тебя нашло, но ты ведьма, Лина! Долбаная ведьма! Которая даже не знает, что сейчас творит.

– А что я такого творю? Разве не этого ты хотел? Чтобы я дала себе волю. – Точно дикое животное, скольжу языком по его подбородку к губам, схватывая нежную кожу зубами. – И вообще… Не знаю, почему ты постоянно называешь меня ведьмой, но должна признаться, что дикарка мне определённо нравится больше, – мурлычу я и вновь плавно направляю руку к центру управления над каждым мужчиной, но в этот раз мой порыв своевременно пресекается.

– Я сказал – хватит! – Одним быстрым движением он прерывает мои извивания, прибивая меня к колонне так, что я едва могу набрать воздуха в лёгкие. – Я больше повторять не буду! Если ты сейчас же не придёшь в себя и не опомнишься, где мы находимся, клянусь, я не сдержусь! Оттрахаю тебя. Не церемонясь. Прямо. Здесь. И похрен мне будет, если нас кто-то увидит, а затем жёстко накажу тебя дома за такое поведение, что, несомненно, подорвёт мою репутацию! И уверяю тебя, тогда тебе нужно будет умолять меня втройне упорней, чтобы наказание моё тебе понравилось! – угрожающее рычание смешивается с его рваным дыханием, пока он продолжает намертво сдавливать меня между собой и колонной.

Опять.

Он опять это делает.

Делает то, что, по всей видимости, любит больше всего на свете: прижимает, придавливает своей аурой, обездвиживает телом, лишает возможности руководить процессом и наглядно показывает, что только он может что-то решать и требовать. И он не шутит. Я физически ощущаю всю серьёзность его слов. Он правда думает, что трахнет меня. Как сейчас, так и потом. Правда считает, что я буду его о чём-то умолять. Об удовольствии, о наказании, о чём ещё?

Ох, как же вы знатно обломаетесь, мистер Харт.

– Не трахнешь, Адам! – резко сменив свой игривый тон на суровый, я мощно упираюсь руками в его грудь. – А не трахнешь, потому что сам сказал, что ничего не сделаешь, пока я не попрошу! А я не попрошу! Сейчас не попрошу и продолжу издеваться, ведя себя как вульгарная девка, и клянусь, Харт, что и ночью ни о чём тебя просить как следует не буду, если ты наконец не ответишь – согласен ли ты с моим условием или нет? – выдаю я, вкладывая в свои слова всю имеющуюся во мне непоколебимость.

Продолжая тяжело дышать, Адам безмолвно прожигает меня изумлённо-гневно-убивающим взглядом, заставляя мой вопрос повиснуть в молчании, разбавляющемся звуками музыкального выступления наперебой с грохотом моего неистово колотящегося сердца.

То, что помимо неописуемой ярости так ярко отражается в его горящих глазах, для меня бесценно. Ново. Неизведанно. Но если уж я планирую рискнуть, отдав ему не только своё тело, но и душу, одновременно сражаясь с его скверным характером, то я должна знать, что мне не придётся делиться им с оравой других женщин.

К такому я не готова. Абсолютно. И не только потому, что я жуткая собственница, но и потому, что мне будет жалко ни в чём не повинных девиц. Я же их всех поубиваю. И я не утрирую. В самом деле поубиваю. Причём мучительно для них же. Сегодняшней длинноногой жертве посчастливилось избежать неминуемой смерти лишь благодаря перегородившему мне путь ведущему, что вытащил меня на танцпол. Следующей же красотке, осмелившейся прикоснуться своими граблями к Адаму, может уже так не повезти. И это поистине пугает меня гораздо больше всех других моих безумных чувств, что зарождает притяжение Адама.

– Если бы ты только знала, как ты мне осточертела, Николина Джеймс, – раздражённо цедит он вибрирующим в каждой клеточке моего тела голосом и неожиданно делает полушаг назад, освобождая меня из своего телесного плена. – Ты меня бесишь так неимоверно, что сил моих терпеть тебя больше нет.

Сердце вмиг сдавливает ледяными тисками, а от назревающего в голове вопроса душевная горечь стремительными потоками сгущается в эпицентре груди.

– Так, значит… Ты меня отпускаешь? – вполголоса спрашиваю я, отдавая все свои силы на то, чтобы не проявить перед ним сотрясающей все внутренности тревоги.

– Отпускаю? – криво усмехается он и, поднося свою руку к моему лицу, начинает бережно ласкать мою щёку тыльной стороной ладони.

Мужчина с дикой, звериной яростью в глазах прикасается ко мне с такой нежностью и трепетом, словно я единственное, чем он дорожит в своей жизни.

И вот скажите, как тут не тронуться умом?

– Нет, моя прекрасная дикарка, об этом можешь даже не мечтать! Я же сказал, что никуда тебя не отпущу, а своих решений я никогда не меняю.

– Но ты сказал, что…

– Сказал, что бесишь, – уверенно перебивает он моё растерянное блеянье. – Да, всё верно, бесишь так, что руки чешутся придушить тебя, но тем не менее я согласен с твоим условием, – он делает насмешливый акцент на последнем слове, а я перестаю дышать, до конца не веря, что он сказал мне то, что я так ждала от него услышать. – Но согласен вовсе не потому, что ты какого-то лешего решила, что можешь выставлять мне свои требования, а потому что мне плевать хотелось на других женщин. Ни одна с тобой не сравнится. Такой, как ты, я никогда ещё не встречал… Ты уникальная, Лина, а почему – я и сам понять не могу. И потому-то ты меня и бесишь, ведьма чёртова, что с момента нашей встречи никто другой мне не нужен. Просто не хочу! Совершенно. И ничего не могу с этим поделать. Только ты мне, мать твою, нужна! Только ты, дикарка! И никто больше! – твёрдо заявляет он, придавливая меня своим космическим взглядом, в котором я чётко, без всяких лишних слов и пояснений читаю лишь одно – он не врёт.

Он в самом деле не врёт. Я ясно вижу это по глазам. Его чернильный мрак – единственное, что всегда отражает всю правду, которую Адам постоянно так рьяно ото всех скрывает.

– Довольна, Лина? Эти слова тебе были нужны, чтобы угомониться и прекратить выводить меня из себя? – устало произносит он, продолжая поглощать меня своей тьмой, в ожидании услышать ответ.

А что мне ответить?

Довольна ли я?

Хм… Нет. Довольна – это слишком жалкое определение, чтобы описать всё то, что я сейчас испытываю.

С его губ слетело самое заветное для любой девушки обещание. Любой. Но Адам дал его именно мне, зарождая сильнейшее желание расплакаться от долгожданного счастья, которое, мне казалось, я никогда не смогу ощутить. Я не могу издать ни единого звука, сказать ни одного слова, так же как и заплакать тоже не могу. Ведь слёз, как всегда, нет.

И потому я просто обнимаю. Не для того, чтобы подразнить его или возбудить ещё сильнее. А так цепко, будто весь мир хочу обнять. Крепко-крепко. От всей души. До боли в мышцах. До нехватки кислорода. Прижимаю голову к его груди, как маленький ребёнок, мечтая сохранить в памяти каждую малейшую деталь этого мгновения, в котором кто-то наконец-то выбрал именно меня среди всей огромной кучи неотразимых леди.

Что-то в моём порывистом жесте явно смутило Адама, потому что лишь спустя несколько секунд он наконец выходит из оцепенения и обвивает меня в ответ своими крепкими объятиями, прижимается губами к моей макушке и начинает легонько поглаживать рукой по волосам, затаскивая мою истерзанную одиночеством душу в пучину нежности, любви и самозабвенной ласки.

Да уж… Как однако всё странно происходит в жизни.

Сколько лет я жаждала этого? Сколько лет желала, чтобы Остин выбрал меня? Заметил. Увидел. Ответил взаимностью. Но он этого так и не сделал даже спустя долгие годы нашей с ним прочной дружбы, в то время как Адаму потребовалась всего пара встреч, чтобы найти во мне нечто необычное, особенное, уникальное.

Возможно, он всё-таки и есть то самое чудо, под машину которого мне было суждено свалиться, чтобы наконец получить кусочек своего личного женского счастья?

Конечно, я не загадывала властного, бескомпромиссного, самовлюблённого и лишающего здравого смысла чуда, которое привыкло получать от каждой женщины слепого преклонения перед ним, но сейчас это неважно. С этим я как-нибудь разберусь позже, а пока…

Я слышу бойкий стук его сердца под своей щекой, тону с головой в тепле его прикосновений, вдыхаю до невозможности приятный запах кожи, спрятанный под терпким ароматом мужского одеколона, и осознаю, что впервые в жизни ощущаю полное умиротворение. Душевную безмятежность. Всецелое счастье, что снизошло на меня настолько неожиданно и случайно, что поверить в его реальность мне до сих пор не хватает сил.

Но ты поверь, Николь! Поверь всем сердцем, что тоже заслуживаешь любви, внимания, заботы. И позволь себе, наконец, насладиться всем этим. Поверь Адаму, его магическим, не лгущим глазам и сказанным словам о том, что сегодня – это только ваше начало, а не твой очередной яркий сон, что как обычно бесследно исчезнет с новым восходом солнца.

Выбраться из уединённого местечка нам с Адамом помогла ещё одна минующая нас пара гостей, попутно наградившая меня щедрым комплиментом об эффектном выступлении с Брауном. И должна отметить, я была приятно удивлена не расслышать в их учтивых голосах и капли ехидства или порицания, что успокоило меня в том, что наш горячий танец с Риком всё-таки сумел вписаться в допустимые нормы поведения данного мероприятия.

Лишь когда лестные комментарии в мой адрес начали сыпаться практически от каждого вставшего у нас на пути гостя, моё кратковременное умиротворение и немалая доля гордости за себя сменились прежней тревогой, вызванной одним немаловажным моментом, что способен сообщить Остину о моём сегодняшнем времяпровождении гораздо быстрее, чем болтливый язык Эндрюза.

– Адам… – крепче сжимаю пальцы на его предплечье, поднимая на него вопрошающий взгляд.

– Ну что ещё? – шумно выдыхает он, словно от безысходности запрокидывая голову назад.

– Ну… просто… я хотела… – торможу, пытаясь найти правильные слова, чтобы не нарушить только что установившуюся между нами идиллию.

– Лина, говори всё сейчас, потому что дома я тебе этого делать больше не позволю, – многозначительно заявляет он и всматривается в моё лицо так, будто одним лишь только взглядом желает вытянуть из меня всю суть проблемы.

– Хорошо, – прикусываю губу от волнения и начинаю: – Я помню, ты сказал, что можешь разобраться с чем угодно, что я сотворю.

– Ты сделала ещё что-то, чего я не знаю? – тут же озадачено бросает он.

– Нет, нет! Ничего того, что ты уже не видел. Как, впрочем, и все остальные присутствующие здесь люди. И потому… я просто… эм… хотела узнать… ну… – мямлю как двоечница у доски.

– Очень содержательно, мисс Джеймс, продолжайте, – издевается Адам, неторопливо отпивая виски из широкого стакана.

Чёрт, да что такое?! Вот почему во время вранья или неудержимого потока опрометчивых высказываний мой язык выполняет свою функцию добросовестно, а как дело доходит до просьбы о помощи, он вечно превращается в вялую, немощную мышцу?

– Блин! В общем, мог бы ты сделать так, чтобы ни одного видео с моим выступлением и снимка, где мы замечены с тобой вдвоём, не опубликовалось в интернете? – спешно проговариваю я и с досадой наблюдаю, как ожидаемо мрачнеет выражение его лица.

– Ты хочешь, чтобы я стёр все доказательства твоего присутствия на этом вечере?

– Если это возможно, – неуверенно бормочу.

– И сделать я это должен, потому что всё ещё наивно верю, что ты желаешь скрыть свой маленький секрет от брата?

– По этому поводу ты можешь мне верить, Адам. Он мой брат, – приглушённым, но твёрдым голосом заверяю я. – Если ты по-прежнему сомневаешься в моих словах, можешь хоть всех соседей в моём доме опросить. Каждый скажет, что мы с ним с раннего детства дружим и ничего большего между нами никогда не было и не будет.

– Насчёт этого не волнуйся, Лина, я непременно прикажу это сделать, – сухо отвечает он, меряя меня испытывающим взором. – Но даже если мы допустим, что я поверил тебе уже сейчас, веской причины, почему тебе необходимо от него что-то скрывать или отчитываться, я всё равно не улавливаю.

– У тебя есть братья или сёстры?

– Нет. При чём тут это?

– А при том, что поэтому ты и не улавливаешь, Адам. Он – моя семья. Ты же ни черта обо мне не знаешь, кроме того, что написано в нарытых на меня бумажках. Он единственный, кого волнует моя жизнь, а отчитываться перед ним я должна по одной простой причине – если бы не мой брат, я сейчас не стояла бы перед тобой, а давно уже была бы мертва, понимаешь? Мы с ним очень близки, и я уверена, что он только порадуется за меня, когда я сообщу ему всё про нас. Но я хочу это сделать лично. Для меня это важно. Очень. Я не могу допустить, чтобы он прочитал что-то в новостях или же выслушал бред от Марка, и поэтому мне также нужно…

– Нет! Об этом можешь сразу же забыть, – властно прерывает он.

– Но я должна с ним поговорить.

– Нет!

– Адам!

– Нет!

– Он всё расскажет моему брату, – мой голос начинает походить на щенячий скулеж, но даже это никоим образом не влияет на непреклонный отказ Адама.

– Нет! Если я сказал, что Эндрюз к тебе больше не подойдёт, значит, так и будет! – твёрдо отрезает он, раздражая мой бунтарный нрав до скрежета зубов, что истошно призывает меня выкрикнуть ему в ответ: «Не он ко мне подойдёт, я сама это сделаю! И ты никак не сможешь этому помешать!», но рациональная часть меня, к счастью, вовремя меня останавливает.

– Хорошо, – смиренно произношу я.

– Хорошо? – Адам откровенно недоумевает, явно уже приготовившись к очередному продолжительному батлу.

– Хорошо.

– Вот так просто?

– Вот так просто.

– Где подвох? – чёрные глаза жгут меня своим подозрением.

– Да нет никакого подвоха. Ты мне всё равно не позволишь его найти, поэтому к чему вести споры? К тому же… – прислоняюсь к нему ближе и провожу ладонями по лацканам пиджака, разглаживая несуществующие складки. – Ты ещё не знаком с моей более сговорчивой стороной, которая при желании может быть очень даже покладистой и удерживать себя от никому не нужных пререканий.

– Да что ты говоришь? Любопытно, – усмехается он, опуская руку на мою поясницу, посылая мельчайшие разряды тока по коже. – И когда же твоя сговорчивая сторона добровольно этого хочет?

– Как когда? – наигранно изумляюсь. – Тогда же, когда она получает то, что очень-очень сильно просит. – Впиваюсь в него умоляющим взглядом, представляя себя котом в сапогах из мультика «Шрек».

– Умильно хлопать своими красивыми глазками ты называешь «очень-очень сильно просит»? – нахально ухмыляется он. – Я надеюсь, ночью ты выберешь более изощрённые методы для достижения своих целей.

– Адам! – слегка толкаю его в грудь. – Ты хоть немного можешь подумать о чём-то другом?

– Честно? Рядом с тобой думать о чём-то другом для меня невозможно.

– Ну хоть попытайся, что ли. Я же с тобой сейчас серьёзно говорю.

– Мне кажется, мы только и делаем, что весь вечер серьёзно разговариваем, – тяжко вздыхает Адам.

– Но раз у нас сейчас всё равно нет возможности заняться чем-то более изощрённым, может, ты мне ответишь – поможешь ли ты мне или нет? – возвращаюсь к важной для меня теме, нервно теребя пуговичку на его рубашке.

– Нет, – быстро и коротко бросает он.

– Нет?

– Нет.

– Не поможешь? – как дура переспрашиваю я, хотя вроде и так всё понятно.

– Не помогу, – и спокойный ответ лишь это подтверждает.

– Не поможешь, потому что не можешь или потому что не хочешь?

– Ни то, ни другое.

– Тогда что?

– Потому что уже давно всё сделано, – выдаёт Адам будничным тоном.

– Что? Уже?! Но… – немного теряюсь от изумления, вмиг разглаживая нахмуренный лоб.

– Я приказал всё уладить сразу же, как закончился твой показательный танец. Все выставленные в сеть публикации давно стёрты, и то же самое произойдёт с каждой следующей. Мне совершенно не нужно, чтобы ты привлекала к себе ещё больше внимания, чем делаешь это сейчас. Достаточно уже того, что тебе удалось ярко отличиться на этом вечере и поразить не только меня, но и всех остальных мужчин в зале, – похолодевшим на несколько градусов голосом произносит Адам, в очередной раз проявляя своё недовольство моей выходкой.

Но меня это больше не волнует. Точнее, нет, не так. Я это обожаю. Пусть негодует сколько угодно. Готова слушать вечно. А ещё смотреть на него, трогать, обнимать и целовать до одурения.

Чёрт, да за то, что он сделал, мне прямо сейчас хочется целиком и полностью усыпать его поцелуями.

– Это было бы в разы лучше любого «спасибо», – томно шепчет он, и по внезапно появившейся на его лице довольной улыбке в тандеме с жадным взглядом, обращённым к моим губам, я вдруг осознаю, что последнее своё желание нечаянно произнесла вслух.

– Не сомневаюсь, но так как я пообещала до конца вечера вести себя прилично, я всё-таки просто скажу тебе спасибо. И не только за удаление видео и фото.

– А за что ещё?

– За всё это, Адам, – робко отвечаю я, размашистым жестом руки указывая на красоту, царящую вокруг нас. – Спасибо за весь этот вечер. И мне давно нужно было тебе это сказать, вместо того чтобы большую часть времени вести себя как злобная стерва, которая только дерзит да огрызается. Но ты должен знать, что на самом деле я не такая. Ну… точнее, злюсь я, конечно, много и часто, но я не неблагодарная и могу признать, когда бываю в чём-то неправа. А сегодня я была неправа, когда постоянно ругалась с тобой. И за это тоже хочу извиниться. Я никогда ещё не восторгалась и не радовалась всему, что вижу, как сегодня. И я больше чем уверена, что ты даже не осознаёшь, какие изумительные эмоции и впечатления позволил мне испытать, ведь всё это и есть твоя обычная жизнь. Для тебя это норма. Для меня же это нечто нереальное, чего я даже во снах не мечтала увидеть, понимаешь? Поэтому и говорю тебе спасибо за то, что ты устроил день отдыха у себя дома и заставил меня сюда приехать, даже наперекор моим отказам и спорам. Я неимоверно благодарна тебе и уж точно никогда не смогу забыть этот вечер, – с придыханием заканчиваю свою воодушевлённую речь и от накатившего смущения потупляю взгляд в пол, пытаясь притормозить разогнавшееся от передоза чувств сердце, что взлетает точно птица в небеса, когда Адам лёгким касанием пальцев вновь приподнимает моё лицо за подбородок.

– Да, Лина, ты точно не сможешь забыть этот вечер, – гипнотизируя меня своей чарующей улыбкой, он медленно проводит пальцами по моей щеке, отчего я в наслаждении прикрываю глаза и, в очередной раз наплевав на то, что на нас сейчас, возможно, кто-то может смотреть, склоняю голову навстречу его руке.

Да хрен с ними всеми! Пусть смотрят! Я никого здесь не знаю и вижу этих людей в первый и последний раз, так что ни один из снобов не помешает мне насладиться моментом всепоглощающего счастья.

– Да, не забуду, – лепечу я, с каждой пройденной секундой нашей близости ощущая, как Адам с корнями прорастает в моём сознании, душе, сердце… везде, одновременно, бесповоротно, и мне никак больше не остановить этот процесс.

– А не забудешь, потому что с этого дня всё, что ты видишь вокруг себя, станет и твоей жизнью тоже, – на одном выдохе заявляет Адам.

Я распахиваю веки, мгновенно оказываясь схвачена в плен его чернильных глаз, что окончательно закрепляют свою власть надо мной: пробираются под кожу, разбавляют своей тьмой всю кровь в теле и достигают самого центра естества, что смертельно измучено многолетними надеждами и ожиданиями материнской любви, нескончаемыми сражениями с Филиппом, однообразными развратными ночами в компании пьяных мужчин и отчаянными попытками справиться с семейными долгами, чтобы не оказаться выброшенной на улицу одного из самых небезопасных районов в городе.

И теперь всего этого не будет? Всё это в прошлом? Серьёзно? Это правда? Он не шутит?

А все ответы снова кроются в его мистических зрачках.

Я смотрю в них и безоговорочно верю. Верю, что Адам именно тот, кто наконец изменит мою жизнь в лучшую сторону. Он избавит меня от всего дерьма, что окружает меня ежедневно, и, возможно, со своей необычной силой, у него получится убедить мою маму согласиться на лечение. Он ведь в самом деле сможет это сделать, если я попрошу. Ведь так? Большего мне не нужно. Только это. Только бы он смог помочь маме, и тогда я в полной мере буду его боготворить. Не из-за «очарования», а исключительно по собственному желанию. Искренне, страстно и навсегда.

– Лина… ты… – он хочет что-то мне сказать, но как будто не может подобрать нужных слов. Глупый. В словах нет никакой необходимости. Его сдавленный шёпот и проникновенный взгляд говорят мне о гораздо большем – о том, что он чувствует то же, что и я. Это не может быть ошибкой. Не может. Я нужна ему так же, как и он мне. Я в это верю.

Верю!

– Если бы вы только видели себя моими глазами! – от пристального разглядывания друг друга нас отвлекает восхищённый девичий голос.

– Ох, Милла, это ты! – охаю я, будто выходя из состояния транса.

– Да, это я. Уж простите, что я так пялюсь на вас, но ничего не могу с собой поделать. Это невероятно красиво! Не зря говорят, что можно бесконечно смотреть, как горит огонь.

– Какой ещё огонь? – непонимающе хмурится Адам, но девчонка, продолжая заворожённо любоваться его сиянием, молча подходит к нам сбоку и с некой опаской притрагивается к его рукаву, вынуждая меня оцепенеть и крепко стиснуть зубы, чтобы в порыве неревности случайно не отшвырнуть девчонку на несколько метров.

Спокойно, Николь, спокойно!

Это всего лишь подросток. Красивый, невероятно сексуальный и не по годам женственный, но всё-таки подросток, который просто любопытствует.

– Обалдеть! Я всё поражаюсь, как твой «щит» умудряется выдерживать его силу, Ники! – восторгается Камилла, даже не замечая, каких трудов мне стоит удерживать себя от нападения. – Всего пара секунд прошло, а вся моя «радуга» уже приобрела огненный оттенок! А тебе хоть бы хны!

– Что ещё за щит и радуга? – вконец недоумевает Адам, озадаченно поглядывая на Миллу. – Ты, что ли, на пару с Робертом рассудка лишилась? О чём ты вообще говоришь? И прекрати меня трогать, как экспонат в музее, – строго требует он, аккуратно отцепляя от себя девичьи пальцы.

– Прости, не удержалась, – радостно блеет она и обращается ко мне: – Ты что, ему ещё ничего не рассказала?

– Нет. И если честно, даже не собиралась это делать. Это же твой секрет, как я могу кому-то говорить об этом?

– Говорить о чём? – встревает Адам.

– Секрет секретом, но ему-то можно было сказать. Как-никак он сам необычный, да и к тому же, ему определённо будет интересно послушать то, что я вижу в вас обоих, – Камилла сканирует нас хитрым прищуром.

– Может, вы наконец-то просветите меня, о чём вообще идёт речь? – в его сдержанном вопросе пробивается оттенок раздражения.

– О-о-о, сейчас я тебе всё расс… – вечно восторженная девчонка приободряется ещё больше, намереваясь повторить Адаму рассказ о своей особенности, но её останавливает низкий мужской голос, доносящийся из всех колонок зала.

Наше внимание мигом переходит на сцену, где стоит величественная фигура мистера Харта.

– Похоже, тебе нужно будет потерпеть до окончания речи, – тихо произношу на ухо Камилле, на что девчонка одобрительно кивает и с широчайшей улыбкой на лице устремляет взгляд к Роберту.

– Добрый вечер, дамы и господа, надеюсь, вы приятно проводите сегодняшний вечер, – официальным тоном начинает хозяин дома, в ответ получая одобрительные возгласы публики. – Прекрасно, прекрасно. Что ж… Тогда попрошу минуточку вашего внимания. Со многими из вас я уже успел пообщаться лично, но для тех, с кем этого сделать не удалось, хочу сказать, что я безумно рад, что вы почтили своим присутствием этот торжественный вечер, организованный в честь открытия моего именного благотворительного фонда. Отдельная благодарность всем выступающим сегодня артистам, перенаправившим свои заработанные гонорары на нужды детям, и также спасибо каждому из вас, кто уже внёс щедрые пожертвования в работу фонда, главной задачей которого является оказание помощи детям, попавшим в трудную жизненную ситуацию, через вовлечение граждан, бизнеса и некоммерческих организаций в благотворительную деятельность. План начальных действий работы уже составлен на год вперёд, но если кто-то ещё желает посодействовать функционированию фонда и семейному устройству детей-сирот, то я в любой момент жду каждого из вас здесь, в моём доме, где непосредственно я и буду вести все дела. На этом о рабочей стороне организации я больше говорить не стану, а перейду к той, что всех интересует сильнее всего – что же сподвигло чёрствого старика с репутацией хладнокровного бизнесмена на этот несвойственный для него добродушный жест? Те, кто знаком со мной лично, далеко не сразу поверили в искренность моих благих намерений, многие даже начали искать подводные камни в этой деятельности, чему я нисколько не удивляюсь и ни в коем случае не призываю останавливать свои расследования. Скрывать мне нечего, а даже если бы и было, вы всё равно ничего не нашли бы, – иронично добавляет Харт, вызывая на лицах зрителей усмешки. – Всю свою жизнь я был отъявленным эгоистом, живущим исключительно ради удовлетворения своих потребностей и желаний. Мной всегда двигали тщеславные стремления возвести компанию на вершину успеха, добиться высокого уровня жизни, благосостояния, власти, уважения и даже людского страха. И нельзя не признать – мне это удалось. Спустя десятки лет упорной работы я добился всего, к чему так долго стремился, и до недавних пор меня всё устраивало, даже несмотря на то, что на пути к своей цели далеко не все мои решения и поступки можно было назвать человечными. Конечно, о многом мне бы просто хотелось забыть, а ещё лучше вернуться в прошлое и попытаться всё исправить, но машину времени, к сожалению, «Heart Corp» пока ещё не спроектировала. Хотя я уверен, что под руководством моего сына и это открытие не за горами. В целеустремлённости и трудолюбии Адам перепрыгнул меня в несколько раз. Его отменное профессиональное чутье и незаурядная способность мыслить превратила и так преуспевающую компанию в целую корпорацию, что ежедневно лишь сильнее расширяет свои территориальные границы, штаб работников и количество инновационных технологий. Именно поэтому, официально покидая руководящую должность в одном из штабов «Heart Corp», я нисколько не переживал и не сомневался в дальнейшем процветании своего дела, что основал более тридцати пяти лет назад. Мой сын уже добился того, чего не ожидал от него даже я сам, и знаю точно, что он непременно справится со всеми сложившимися на данный момент неприятностями в компании и после никогда не остановится на достигнутом. – Мистер Харт стреляет пронзительным взглядом чуть правее от меня, туда, где стоит мой спутник. – Адам, о таком наследнике, как ты, может мечтать каждый отец. Жаль, что о себе я сказать того же не могу, ведь родитель из меня получился никудышный. Но в любом случае, как говорят, лучше поздно, чем никогда, поэтому сейчас я хочу сказать тебе то, что должен был говорить постоянно: я несказанно горжусь тобой. Ты с лихвой оправдал все возложенные на тебя надежды, и очень надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь меня простить за то, что я всю жизнь не оправдывал твои. За тебя, Адам! – Он торжественно приподнимает бокал в своей руке, и зал взрывается овациями.

Я присоединяюсь к всеобщим аплодисментам и на миг отвлекаюсь от сцены, бросая взгляд на Адама, с лица которого будто вся кровь исчезла. По нему теперь вообще ни черта невозможно считать. Он радуется? Польщён? Удивлён? Растерян? Озадачен? Ни-че-го! Полный ноль! Что за реакция такая?

– Но вернусь от небольшого отступления обратно к теме, – дождавшись, когда все шумы в помещении стихнут, продолжает Харт. – Я понял, что раз в прошлое мне вернуться не дано и многих своих действий не исправить, мне остаётся лишь смириться с ними и попытаться исправить то, что ещё подлежит исправлению, а точнее, помочь тем, кому необходима помощь. Именно так и родилась мысль об основании фонда. Но не думайте, я не сам к этому пришёл. Безусловно, я бы и продолжал жить своей излюбленной эгоистичной жизнью, совершенно не видя в этом никакой проблемы, если бы в мою повседневность не ворвался человек, который не побоялся ткнуть меня носом в мои же пороки. Человек, который заставил меня задуматься и захотеть изменить что-то в себе. Представляете? Заставил захотеть измениться меня – мужчину, что все шестьдесят лет считал себя идеальным, – усмехается он, получая в ответ бурную волну смешков, проносящуюся по залу. – Но ей как-то удалось… – Он делает недолгую паузу для того, чтобы найти Камиллу взглядом. – Она открыла мне глаза на многие вещи, которые я раньше не воспринимал всерьёз, считал нелепыми и бессмысленными. Своей неутомимой жизнерадостностью, ядерной энергией и непомерной болтливостью она, конечно, знатно подействовала мне на нервы, но незаметно для меня самого смогла изменить моё мировоззрение и жизненные ценности. И я хочу сказать тебе огромное спасибо за это, Камилла. Ты – мой сумасшедший и вечно реактивный свет, которого так не хватало моему мраку. Но своими назойливыми попытками придать красок моей жизни ты не только заставила меня захотеть сделать нечто хорошее для других, впервые в жизни поставить чужие нужды превыше своих, но и научила меня любить. Да так сильно, как никогда в своей жизни не любил ни одну из женщин, а всё потому, что моя любовь к тебе безусловна. Такая, какую может испытывать лишь отец к своему ребёнку. – Голос мистера Харта начинает вибрировать от волнения так же, как и тело Миллы, что мелко дрожит от вырывающегося из неё потока слёз. – Да, Камилла, за столь короткий промежуток времени я полюбил тебя как свою родную дочь, которой у меня никогда не было и, если честно, которую я никогда не хотел. Но ты появилась. Внезапно. Без спросу. Словно ураган, что навёл в моей жизни свои порядки и дал понять, что теперь я не хочу видеть ни одного своего дня без тебя. Поднимись на сцену, девочка моя, у меня для тебя кое-что есть, – слегка улыбнувшись, просит мистер Харт, пока я придерживаю ошарашенную девочку под руку.

– Тебе помочь дойти? – хрипло спрашиваю я, но Камилла жестом показывает, что справится сама, и неровной походкой через столпотворение не менее изумлённых гостей направляется к Роберту.

От накала эмоций и ожидания того, что произойдёт дальше, я прижимаю руки к губам, не отрывая внимательного взгляда от сцены.

– Осторожней, Милла, – Харт-старший галантно помогает ей взобраться на возвышение, и когда девочка становится с ним рядом, он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака конверт и передаёт его ей. – Мне было очень тяжело скрывать от тебя эту новость до сегодняшнего вечера, но я всё-таки справился с этой нелёгкой задачей и потому хочу, чтобы ты прочитала всё сейчас.

Даже издалека я вижу, как нервно колышутся бумажки в руках Камиллы вплоть до момента, когда она приступает сосредоточенно вчитываться в информацию, изложенную в них. Тогда она мгновенно застывает с раскрытым ртом и округлившимся как монеты глазами, а весь зал затихает в томительном ожидании, что кончается вместе со звучным голосом мистера Харта:

– Не буду никого больше мучать интригами и просто представлю вам нового члена своей семьи и ещё одну мою наследницу – Камиллу Харт. Девочку, что помогла мне посмотреть на многие вещи с другой стороны, за что теперь я хочу дать ей всё необходимое, чего она была лишена всю жизнь. И я очень надеюсь, Милла, что ты так же захочешь этого. Знаю, мы это даже не обсуждали, но… – договорить она ему просто не даёт, накидываясь на мистера Харта с медвежьими объятиями, разражаясь рыданиями прямо на его груди.

Весь зал начинает восторженно аплодировать и умиляться, а у некоторых дам на глаза наворачиваются слёзы, которые они всеми силами пытаются удержать в себе, дабы не испортить свой вечерний макияж.

Я же так и продолжаю безмолвно стоять с прижатыми к лицу руками и изумлённо наблюдаю за волшебным моментом, о котором мечтает каждый ребёнок, что всю жизнь прожил без собственного дома, заботы и любви родителей.

Несмотря на то, что я смогла избежать попадания в детдом, мне всё равно близка её боль и до сих пор неизвестна та безграничная радость, что Камилла испытывает сейчас, навзрыд рыдая в объятиях мистера Харта.

Мне так приятно и в то же время мучительно смотреть на её счастье, что я преисполняюсь необходимостью, чтобы меня тоже так же кто-то обнял.

Я поворачиваюсь к Адаму с намерением прижаться к нему и поздравить с неожиданным пополнением в семье, но замираю словно вкопанная, видя его мрачное, точно грозовая туча, настроение.

– Адам, – испуганно выдыхаю я, боясь к нему даже прикоснуться. Если на середине монолога мистера Харта его состояние было просто нечитабельно, то сейчас весь его вид напоминает само воплощение гнева. Его прежде бесстрастное лицо приобрело выраженный багровый цвет, даже несмотря на то, что кожа имеет довольно смуглый оттенок, а пульсирующие венки на висках и шее стали особенно чёткими, как и желваки на острых, точно наточенные лезвия, скулах. Но самое страшное – это его чёрные орлиные глаза, метающие молнии, нацеленные на отца и Миллу, что неспешно спускаются со сцены.

– Что с тобой? – осторожно спрашиваю я, набираясь смелости взять его за руку, и лишь почувствовав меня, он резко оживает.

– Никуда не уходи отсюда, Лина. И только попробуй опять что-то натворить. Убью, – чеканит он ледяным, глухим голосом, будто сталь в мою грудь вгоняя. Коротким жестом головы приказывает рядом стоящему мужчине в чёрной униформе следить за мной и пропадает в толпе, оставляя меня наедине с двумя непростыми вопросами – что же его так страшно разозлило и как мне, мать его, сбежать от охранника?

***

– Ники!!!

Уже через пять минут моего одинокого блуждания по залу на меня с восторженным визгом налетает Камилла, перекрывая весь кислород своими крепкими объятиями.

– Мил, я не знаю, что сказать! Простых поздравлений тут недостаточно. Я так счастлива за тебя! Это невероятно! Мистер Харт удивил всех! – Её руки так смачно сжимают меня, что непроизвольно сдавливают и мой голос тоже.

– Боже! Ники! Я сама ничего сказать не могу. Я в шоке! Я такого не ожидала. Подумать только! Он, оказывается, уже давно меня удочерил и ни слова не сказал об этом. А я как дура ещё голову ломала, почему меня резко перестали искать, и всё боялась, что меня в любой момент отошлют обратно в интернат, – возбуждённо проговаривает Камилла, съедая окончания слов от судорожного дыхания и по-прежнему стекающих по её щекам слёз.

– Ну всё, тихо, тихо, не плачь, – успокаивающе поглаживаю её по спине. – Теперь тебе больше не нужно будет ничего бояться. Никто тебя не заберёт. Это твой новый дом.

– Да… Дом… – бормочет она и, освобождая меня из объятий, ошалело оглядывается вокруг себя. – Я не верю, что всё это реально.

Её лицо покрыто румянцем и размытыми пятнами от поплывшей косметики, но глаза мерцают таким ослепительным блеском, что я сама начинаю улыбаться во весь рот.

– А ты поверь, Милла, поверь. Видимо, сегодня тот самый день, когда у всех сбываются заветные мечты.

– Я о таком даже не мечтала… Не мечтала.

– Знаю. Я тоже не мечтала, – вырывается у меня. Я настолько сейчас преисполнена счастьем и за неё, и за себя, что хочется визжать и плакать вместе с хлюпающей девчонкой. – Теперь всё будет иначе. У тебя начнётся новая жизнь. Мистер Харт позаботится о тебе, – говорю, стирая пальцами с её лица тёмные разводы. – Кстати, где он?

– Ушёл куда-то с Адамом. Боюсь, он не слишком обрадовался новости о новоиспечённой сестре. Он был в ярости, – немного усмирив ручьи слёз, прерывисто выдавливает из себя Милла.

– Не выдумывай. Я уверена, он просто был так же ошарашен, как и все остальные, – утешаю я откровенной ложью. Не было в нём никакого удивления, а если было, то его полностью замаскировал толстый слой гнева.

– Я не выдумываю, Ники. Я видела это по его сиянию. Огонь в нём бушевал настолько мощно, что, не будь здесь так много людей, вслед за аурой Роберта он спалил бы его до самых костей.

– Роберта? Я думала, сжигать он может только женские сияния.

– В том-то и дело! Я сама удивилась. Теперь прикидываешь уровень его злости на отца?

– Только на отца?

– Вроде бы. Мне казалось, он и меня прибьёт, но нет. На меня он даже не взглянул. Просто сказал что-то Робу, и тот сразу же последовал за ним.

– Хм… – задумчиво поджимаю губы. – Не знаю, на что он так злится. Вроде бы, наоборот, должен был обрадоваться тому, что его подозрения насчёт несовершеннолетнего увлечения отца оказались ложными.

В ответ Милла неопределённо пожимает плечами, всё ещё продолжая нервно подрагивать.

– Ладно, это не важно. Сейчас не время расстраиваться! И в любом случае тебе не стоит забивать себе этим голову. Мистер Харт обязательно разберётся с Адамом. Сейчас они поговорят, и всё будет в порядке. Тебе не о чем переживать.

– Думаешь? – неуверенно мямлит девочка.

– Конечно. Если уж кто и может приструнить характер Адама, так это его отец, – и это не очередное утешение, а правда, в которую искренне верю я сама.

– Хорошо, возможно, ты права, – с заметным облегчением выдыхает Камилла.

– Конечно, права. Так что давай быстро возвращай свою ослепительную улыбку! – подбадриваю я, щёлкая её по носу, и девчонка тут же начинает заразительно хохотать. – Во-о-от, другое дело. А то Милла и слёзы – как-то не вяжется. Даже если это слёзы радости.

– И не говори, разревелась, как какая-то сопля мелкая. Всё! Закругляюсь! – отлепляя промокшие пряди волос от лица, Милла несколько раз шумно выдыхает, а затем резко останавливает свой взгляд на ком-то за моей спиной. – А что это за сердитый бугай с тебя глаз не спускает? – вполголоса интересуется она, указывая на приставленного ко мне охранника.

– Ах… Это глаза Адама до тех пор, пока он не вернётся обратно, – недовольно ропщу я.

– Ничего себе, какой контроль!

– Не то слово. И мне нужно срочно придумать, как от этого контроля поскорее избавиться.

– Зачем? Хочешь повторить свой обалденный танец с кем-то ещё? Вы с Брауном весь танцпол взорвали! На другие пары никто даже не смотрел. Это было безумно красиво! И чувственно! Страстно! Ох, у меня на протяжении всего номера мурашки с кожи не сползали. – Она шустро пробегает пальчиками по своим рукам.

– Спасибо большое, но нет, на сегодня танцев хватит, – смущённо бормочу я.

– Ну… может, оно и к лучшему. Не стоит искушать судьбу. Во время твоего танца Адам был в таком же гневе, что и сейчас на Роба, поэтому, думаю, во второй раз он точно выпотрошит все кишки из твоего партнёра, – задорно усмехается Милла, а я расплываюсь в злорадной улыбке, представляя, как эти самые кишки было бы неплохо выпотрошить из Эндрюза.

– Слушай, Мил, – приближаюсь к девочке совсем близко, переходя на шёпот. – Знаю, ты сейчас не в очень уравновешенном состоянии из-за неожиданной новости, но, возможно, ты могла бы мне помочь?

– Какое ещё неуравновешенное состояние?! – театрально возмущается она. – То, что я сейчас похожа на безумную зарёванную ведьму, ещё не значит, что я недееспособна. Что за помощь? Говори.

– Сможешь отвлечь моего охранника, чтобы я смогла быстренько сделать то, что мне надо, и вернуться обратно до окончания разговора Адама с отцом?

Милла скрещивает руки на груди и на несколько секунд замолкает, глядя на меня с настороженным любопытством.

– Не волнуйся, я ничего плохого делать не планирую. Мне просто нужно найти одного человека и поговорить. Это очень важно, – отчаянно добавляю я, искренне надеясь, что она согласится.

Но Камилла не торопится с ответом, лишь продолжает буравить меня своим вишнёвым взглядом и внезапно хватается руками за голову.

– Ой!.. Ой! – она начинает стонать, а заплаканное лицо девочки искажается болезненной гримасой.

– Что такое? – обеспокоенно подлетаю к ней.

– Ой, как больно!

– Что случилось?

– Ужас какой-то! Ой!.. Ой!.. Видимо, ты права, я слишком переволновалась.

– Где болит?

– Всё перед глазами кружится. Картинка плывёт. В висках давит.

– Пойдём, тебе нужно присесть! – не на шутку тревожусь я, глядя, как девчонка изнывает от внезапных мучений.

– Нет, нет… – блеет Милла, плавно покачиваясь в сторону охранника. – Прошу вас, донесите меня до моей комнаты… боюсь, я сама не дойду, – обращается она к массивному амбалу, придерживаясь за его предплечье.

– Прошу прощения, мисс, я не могу покинуть зал, – строго отрезает мужчина.

– Не можете? – Камилла выглядит по-настоящему задетой. – Вы что, предлагаете мне ползти в таком состоянии одной? А если я потеряю сознание по дороге? Ой!.. Ой! – Её колени резко подкашиваются, заставляя охранника тут же её подхватить на руки.

Ох, всё-таки обожаю я эту девчонку!

– Отнеси её быстро в комнату! Сейчас любопытные гости налетят! Ей воздух нужен! – включив роль испуганной подруги, шиплю я.

– Мне запрещено оставлять вас одну. Я попрошу кого-то другого!

– Да нет времени искать кого-то другого! Ей же очень плохо! Неси! Никуда я не денусь!

– Нет. Нельзя, – мужчина остаётся непреклонным, тем временем Милла вновь протяжно стонет, корчась от боли в его руках.

– Пожалуйста… в комнату… прошу… и таблетку обезболивающего… а лучше сразу врача…

– Давай бегом неси её! Мисс Харт нужен отдых и лекарства! – вкладывая всю серьёзность в свой голос, командую я. – Посмотри, как побледнела, бедняжка. Ты что, хочешь разозлить хозяина дома? Ты вообще-то его дочь в руках держишь и заставляешь мучаться. С ним тебя ждут проблемы покрупнее, чем с Адамом, если он узнает, что ты не оказал первую помощь его любимой девочке.

– Но я… – сомнение с весомой долей страха проскальзывает в его глазах.

– Давай, давай. Неси! Я бы пошла с тобой, но Адам сказал ждать здесь, поэтому я останусь в зале до самого его прихода. А ты не теряй больше времени. Отнеси её в комнату и не оставляй одну, пока не убедишься, что с ней всё в порядке.

– Ой… Как же больно… Моя голова сейчас расколется на части, – жалобно хнычет Камилла, тем самым окончательно добивая мужчину, и он наконец сдаётся.

– Хорошо, мисс Джеймс, но я только туда и обратно! Скоро вернусь! – бросает он и размашистыми шагами направляется к выходу, а Камилла, запрокинув голову назад, подмигивает мне на прощание и снова начинает тяжко стонать.

Да по ней театр плачет. Честное слово.

Довольно усмехаюсь я и расправляю плечи, пребывая в полной готовности начать поиски Эндрюза. Совершенно не знаю, сколько времени у меня есть, но нельзя терять и минуты.

Другого шанса больше не будет.

Совсем скоро я с прискорбием понимаю, что и этот шанс не принесёт мне никаких результатов. А всё потому, что, по всей видимости, Марк уже успел свалить прочь с этого светского праздника.

Я несколько раз обошла весь зал вдоль и поперёк, выглянула во внутренний сад, где так же прохлаждалось множество людей, до неприличия упорно вглядывалась в незнакомые лица и максимально навострила слух, чтобы попытаться расслышать самодовольный голос Эндрюза даже издалека, но всё тщетно. Его нигде нет.

И потому у меня не остаётся другого выбора, как отложить решение этой проблемы до завтрашнего утра, когда мне нужно будет найти убедительный предлог, чтобы суметь сбежать от Адама и пулей лететь прямиком на квартиру Марка. На сегодня же с меня хватит этих бесполезных поисков, что уже вымотали мне все нервы.

Морально успокаивая себя тем, что, вероятнее всего, Марк целую ночь будет занят весельем и ему будет не до разговоров с Остином, я направляюсь в сторону дамской комнаты – я не сразу заметила, что все мои пальцы испачканы следами испорченного макияжа Камиллы, да и вообще мне бы не помешало хоть разок за вечер посмотреть на себя в зеркало и привести себя в порядок.

Но, похоже, мне даже в туалет без происшествий попасть не суждено. Приближаясь к нужному мне месту, я всё отчётливей начинаю слышать из-за дверей невнятные звуки, напоминающие то ли хрипы, то ли стоны, как будто кто-то чем-то сильно давится, при этом корчась в судорожных конвульсиях.

– У вас там всё хорошо? – озадаченно спрашиваю я, подойдя вплотную к двери в уборную, но вместо ответа получаю новую череду непонятных звуков. – Эй, с вами всё в порядке? – повторяю чуть громче, хватаясь за ручку, но та, естественно, не поддаётся.

– Да… да… всё хорошо… – наконец доносится прерывистый женский голос.

– Вы уверены? Возможно, я могу вам чем-то помочь? – не сдаюсь я.

– Нет… Всё… Замечательно… Ещё чуть-чуть… Я скоро… Закончу… Боже… Да… – глухие стоно-хрипы смешиваются с ритмичными ударами, с каждой секундой ускоряющими свой темп, что в итоге резко обрываются, сменяясь суетливой вознёй и перешёптываниями.

Я отпрыгиваю на пару метров назад, когда дверь внезапно со всей дури открывается, чуть было не разбивая мне лоб.

– Чёрт!!! Что ж вы так резко?! – ругаюсь я.

– Ох… Боже! Мисс… Простите, – извиняется вышедшая из туалета девушка.

– Вы мне чуть голову не раздробили.

– Бога ради, мисс, простите, я не хотела. Как неловко-то, – дёргано лепечет она. Её высокая вечерняя причёска заметно распушилась, дыхание учащённо, а покрасневшее лицо блестит от пота. Она нервно осматривается по сторонам, поправляя смятый подол платья, и вновь обращает испуганный взгляд на меня. – Слава богу, тут больше никого нет. Мисс, простите ещё раз. И прошу вас… Я надеюсь на ваше понимание. Я просто выпила лишнего. Давайте сделаем вид, что вы ничего не поняли и мы друг друга не видели. Хорошо? – она умоляюще таращит на меня свои захмелевшие глаза, ещё сильнее покрываясь пунцовой краской.

А я стою, луплюсь на неё и охреневаю, если честно. Не осуждаю, а именно охреневаю. По её крайне странным, мучительным звукам, я думала, она там как минимум задыхается от застрявшей в горле кости, а оказывается – если что и застревало в ней, то далеко не кость и явно не в горле.

– Мисс… мы договорились? – повторяет жалобно разгорячённая девушка.

– Без проблем. Я вас не видела, вы меня тоже, – превозмогая неловкость, заверяю я.

– Спасибо большое. Спасибо. Прошу прощения… Извините, – возбуждённо щебечет она и, стыдливо склонив голову вниз, спешит от меня скрыться.

Я провожаю недоумённым взглядом её изящную фигурку, облачённую в элегантное чёрное платье с драгоценными изделиями на тонкой шее и запястьях, и иронично усмехаюсь: мадам только что поимели возле стены туалета или ещё лучше – на самом унитазе, а теперь она как ни в чём не бывало вернётся обратно к остальной знати, напустив на себя мишуру высокородной особы.

Да уж! Ничего себе! Оказывается, Адам правду говорил о том, что леди из высшего света не сильно отличаются благородным поведением, но я даже подумать не могла, чтобы настолько.

– Ну что, красавица, ты следующая?

За моей спиной раздаётся хрипловатое мурчание того самого «джентльмена», что пару минут назад вколачивал свой член в сбежавшую с позором девушку. Но вовсе не его откровенное предложение повторить свой сценарий со мной застилает мой взор лютой яростью, а вопиющий факт, что этот призыв слетел с губ мудачного гандона, который ещё вчера всячески лебезил перед Эмилией, заставляя её слепо верить в искренность своих чувств.

И всё. Меня перекрывает. Следующие секунды своей жизни я не контролирую. Всё происходит быстро, на автопилоте, без единой возможности подумать перед тем, как совершить: прямо с разворота я вмазываю ему по лицу кулаком и, пока Марк приходит в себя от удара, заталкиваю его обратно в уборную, закрывая за нами дверь.

– Ты бля*ь о*уела?!!! – не контролируя громкость, кричит он, хватаясь за свой подбитый нос. На сей раз я не пожалела сил и залепила ему так смачно, что острая боль простреливает костяшки моих пальцев, а из раздувающихся ноздрей Марка вытекает кровь. Ею же наливается и так покрасневшее лицо парня и белки его сверкающих неистовым гневом глаз, что молниеносно проясняют мой разум.

Вот же чёрт! Что я натворила?!

Я же так долго выискивала Марка для миролюбивого разговора, а не для того, чтобы разбить его мерзкую, смазливую физиономию. Хотя, скажу честно, кайф испытываю несусветный. Как, впрочем, и ужас!

Какая же я дура! О чём я вообще думала?! О чём?! Как всегда – ни о чём! Злость за то, что этот подонок так гнусно обманывает Эми, ослепила меня, и я ничего не могла с этим поделать. Он это заслужил, кобелина хренов!

– Боже!.. я не хотела, – с запоздалым «сожалением» хрипло выдавливаю я. Пытаюсь как-то исправить положение: быстро схватываю с туалетного стола салфетки и подношу их Марку, что всё ещё продолжает держаться за обильно кровоточащий нос.

– Не хотела? Не хотела?! Долбаё*ка хренова! Ты мне нос, по ходу, сломала! – свирепствует Эндрюз. Зло отмахивается от предложенных салфеток и подлетает к раковине, где начинает шустро смывать с лица кровь, пока та не затопила всю его одежду.

– Да не сломала я его, – нервозно блею я. Не сломала же? Прошу, скажите, что не сломала, иначе сломается вся моя надежда на благополучный исход этого отвратного диалога.

– Бля*ь! Посмотри, как кровь хлещет! Сука… – далее следует ещё множество яростных проклятий, от которых мои уши сворачиваются в трубочку. Видимо, даже если нос не сломан – я всё равно в полной жопе. В сто тысячный раз!

– Прости… Я правда не хотела! Зажми крепче пальцами мягкую часть носа и не отпускай. И держи голову ровно, не запрокидывай, кровь не должна попасть в горло, – торопливо даю рекомендации, которым сама следовала десятки раз в детстве.

– Ах, так теперь ты полечить меня решила, идиотка неадекватная! Поздно. Раньше своими куриными мозгами думать надо было. Этот удар я тебе точно с рук так просто не спущу, – выплёвывает угрозу Марк вместе с багровой слюной в раковину.

– Я же извинилась. Не хотела, чтобы так… Не хотела. Всё получилось нечаянно. Ты сам виноват, – это я, наверное, зря добавила. Какое-то хреновое оправдание получается.

– Сам виноват?! Сам?!!! Скажи ещё я сам е*анулся об твой кулак!

– Да, сам! – раздражённо бросаю я, тут же получая в ответ испепеляющий взор серых глаз. – Я имею в виду виноват… сам, – добавляю чуть более тёплым тоном, добиться которого стоит мне неимоверных сил. – Извини… Но какой реакции ты от меня ожидал? Ты пудришь мозги моей лучшей подруге. Конечно, я не сдержалась, когда поняла, что ты тут делал с этой кряхтящей девушкой. Зачем ты так с Эми? На кой хрен она тебе сдалась, если ты и так можешь трахать всё, что движется?! Тебе других баб, что ли, мало?

– Баб много не бывает – это раз. Мои дела с Эмилией тебя вообще не касаются – два! И ты не в том положении, Никс, чтобы продолжать вести себя со мной подобным образом – три. Или лучше называть тебя Аннабель? Ммм? – ядовито ухмыляется негодяй, по-прежнему истекая кровью.

«Чтоб из тебя всё до последней капли вытекло, ублюдок! Вместе со всем содержащимся в тебе говном!» – слова так и рвутся наружу, но мне приходится насильно затолкнуть их обратно.

– Об этом я и хотела поговорить. Мне нужно тебе всё объяснить, – взволнованно произношу я, вновь предлагая ему салфетки.

– С хуё*ой ноты ты решила начать свои объяснения, – весь вид Эндрюза по-прежнему сочится злобой, но салфетки на сей раз он охотно принимает. – Да и опоздала ты немного, Никс. Не нужны мне больше никакие объяснения.

Что? Что?!! Что-о-о?!!

– Что ты только что сказал?! – мой голос сипнет от пробившего всё тело ужаса. – Ты уже всё рассказал Остину?! Рассказал?! Отвечай, чмо, рассказал?! – я грубо хватаюсь за ткань его пиджака. Меня буквально трясти начинает от его злорадной улыбки, что в совокупности с кровавыми следами на лице делает его похожим на полоумного маньяка.

– Ох, как же ты резко меняешь своё настроение, Никс. Ты уж выбери какое-то одно направление в общении со мной, а то противоречишь сама себе. И отцепись от меня, живо! – раздражённо рычит он, но я не слушаюсь, озадаченная лишь одним вопросом.

– Скажи! Скажи, Марк! Ты всё ему рассказал?!

Ещё одна мерзкая ехидная ухмылочка летит мне в ответ вместе с каплями его крови на мои предплечья. Лишь они заставляют меня отпустить его пиджак и сделать шаг назад, поспешно стирая с кожи багровую жидкость.

– Марк! Не молчи! Ты не мог этого сделать! Не мог! Скажи, что не мог, – повторяю скорее самой себе, как утешительную мантру, чтобы не сорваться на истерику.

– Почему это не мог? Очень даже мог. Ты у меня уже который год в печёнках сидишь со своими закидонами, агрессией и вечными драками. Достала! Я тебя никогда не трогал только из-за дружбы с Остином, но, видимо, в жизни всё-таки существует справедливость, и теперь ты заплатишь за всё сполна. Чего я только не узнал о тебе сегодня: стриптиз, секс-шоу, консумация, проституция – неплохой списочек обязанностей для такой пацанки, как ты!

– Я никогда не спала с клиентами! Эрик должен был сказать об этом! – в своё жалкое оправдание выдаю я.

– Да, он вроде бы что-то упоминал об этом, но кто мне помешает добавить Остину немного информации лично от себя?

– Он не поверит!

– Вот уж тут я бы не был так уверен, Никс. После всей твоей лжи он однозначно будет склонен верить больше моим словам, чем твоему очередному вранью. Я уже представляю, как Рид знатно охренеет и безусловно разочаруется в своей маленькой сестричке, когда узнает о её грязной работке по ночам. – Запечатывая себе ноздри кусочками бумаги, Марк насмешливо поигрывает бровями.

– Подожди… Узнает? – судорожно выдыхаю, чувствуя, как сердце от страха стучит где-то в горле. – Узнает? Так ты всё-таки не…

– Нет. Не сказал, – подтверждает ублюдок, но по его лукавому взгляду понимаю, что шибко радоваться мне этой новости не стоит. – Пока не сказал. Крайне не хочется сообщать о подобной сенсации по телефону, отвлекая его от важных собеседований. Нет, я дождусь, когда он вернётся в Рокфорд, и сразу же просвещу его, а пока до его приезда у меня есть в запасе несколько дней, чтобы как следует обдумать свой рассказ. Обещаю тебе, Никс, я подключу все свои прирождённые ораторские навыки и опишу твою низменную деятельность во всех красках.

– Марк… пожалуйста, – практически скулю я.

– Что пожалуйста? – его насмешка сменяется высокомерным презрением. – Допрыгалась ты, Никс, ох допрыгалась. Не представляешь, с каким удовольствием я буду тебя сдавать.

– Не надо, не делай этого. Ты разве не понимаешь, что я не по своему желанию там работаю? У меня не было выбора. Тебе же известно, в каких условиях я живу. Мне нужны были деньги, чтобы не остаться без крыши над головой. Только поэтому я устроилась в «Атриум». Не говори ему ничего, прошу тебя, Марк, хоть раз поступи по-человечески. Пожалуйста, – с отчаяньем умоляю я, мать его, кретина Эндрюза, даже невзирая на гадкое чувство внутри, будто я сейчас жалобно выпрашиваю у прохожего милостыню.

Неважно! Это всё неважно. Что угодно, лишь бы Остин ничего не узнал.

– По-человечески? – криво усмехается. – Ты сама-то хоть раз способна себя по-человечески повести? Только и делаешь, что с кулаками постоянно налетаешь. Даже здесь, на званом вечере. Вон как вырядилась. Прям вся такая девушка голубых кровей. Смешно просто. Тебя в какое платье ни одень – всё безрезультатно, каким животным была, таким и останешься.

«Сам ты животное! Безмозглое, мерзкое, похотливое животное!» – хочется прокричать ему в рожу, но я сжимаю кулаки и молча терплю, наблюдая, как Марк подходит ко мне ближе, свысока жаля оценивающим взглядом – сальным, пачкающим, в точности таким же, какой я ощущаю на своём теле каждую ночь в «Атриуме».

– Правда, должен признать, в таком прикиде к твоему несносному характеру бесспорно добавляется один приятной бонус, – он наклоняется к моей щеке так близко, что в нос ударяет острый металлический запах крови вперемешку с парами алкоголя, отчего я еле удерживаюсь, чтобы не поморщиться. – Тебе очень сильно хочется вдуть. – А сейчас – чтобы не опустошить свой желудок прямо на него. – Может, именно это тебе и нужно, чтобы хоть немного выпустить свой дикий нрав? Я бы мог тебе с этим помочь прямо сейчас. Видишь ту столешницу? – он имеет в виду туалетный стол, густо заляпанный его кровью. – Она очень даже прочная. Я уже проверил, но можем протестировать её вместе ещё раз, – вкрадчиво шепчет Эндрюз, пока его пальцы неспешно скользят по открытой линии моих плеч, вынуждая меня окаменеть от злости и отвращения.

– Единственное, что мне от тебя нужно – это чтобы ты не выдавал меня Остину, – сдержанно произношу я, ведя плечом назад, пытаясь избежать новых прикосновений Марка.

На короткий момент он загадочно задумывается, прикусывая губу, а я неотрывно смотрю на него и поражаюсь, как парень со столь видной, красивой наружностью может вмещать в себе так много паскудного гнилья?

– И на что ты готова пойти, Никс, чтобы убедить меня этого не делать? – и этот вопрос вместе с алчной подоплёкой, что танцует бликами в его глазах, лишь подтверждает зародившиеся во мне опасения – в обмен на его молчание меня ждёт что-то совсем нехорошее.

– Говори, что ты хочешь, – перехожу сразу к делу, потому как времени тянуть резину у меня нет.

– Отсоси, – бросает он в воздух, которым я тут же захлёбываюсь.

– Что?

– Что-что? Отсоси мне, чего непонятного?

– Ты издеваешься?

– Издеваюсь? А разве похоже? – на полном серьёзе спрашивает Эндрюз, расстёгивая ремень на своих брюках.

– Марк! Я не… – голос от паники отказывается звучать.

– Ой вот не надо мне тут своих «не». Мне ли не известно, какие чудеса вы, девки, вытворяете в «Атриуме». Трахаться, может, ты с клиентами и не трахаешься, но от минетов тебе вряд ли удавалось отвертеться. Так что давай, покажи мне, малышка, чему ты там успела научиться, и если у тебя получится меня удивить, я ничего не скажу Остину.

– Ты точно повёрнутый на всю голову, если думаешь, что я буду это делать, – глухо рявкаю я, отодвигаясь от него вплоть до самой двери.

– А почему нет? Я тебе всего лишь член в рот предлагаю засунуть, а не обречь планету на конец света.

– Для меня твой член в рот запихнуть стоит на том же уровне, что самая мерзкая смерть.

– А у меня член стоит на тебя. И как нам теперь быть с этим? – Он придвигается ко мне и вбивает ладони в дверь над моими плечами. – Как по мне, так всё честно. Услуга за услугу. Моё молчание за бесплатный минет профессионалки. Так что можешь приступать к делу, Никс. Покажи, что ты умеешь, если не хочешь расстроить своего любимого брата. Расстегни ширинку и поработай ртом.

Мои нервы вмиг натягиваются, как струна, сердце начинает стучать молотом по рёбрам, а от парализующего шока я не могу ни вздохнуть, ни подвигаться. Лишь отчаянно желая отдалиться от него, сильнее вжимаюсь спиной в деревянную поверхность и хлопаю округлившимися глазами, стоя перед ним точно зашуганная зайка, совершенно не зная, что мне предпринять.

Я не буду этого делать! Я не буду сосать! Не буду! Он мне противен! Меня тошнит от него. Да и даже если бы не тошнило – никогда бы не стала ублажать кого-то ради услуг, одолжений, денег… Ни за что!

– Ну хорошо, так и быть, помогу – сам расстегну, – снисходительно выдыхает он, опуская руки к молнии на брюках.

Нет! Нет! Нет!

Он с ума сошёл?! Он же сейчас снимет с себя трусы! Нет!

Но пока я начинаю в отрицании покачивать головой, Марк уже заканчивает справляться с ширинкой. Ещё немного и я морально готовлюсь увидеть его обнажённый и вновь готовый к приключениям орган, как вдруг он останавливается, а я вздрагиваю от его внезапного громкого ржания.

– Твоё лицо – это нечто бесценное, – выдаёт он, срываясь на гомерический смех, а я торопею ещё сильнее, глядя, как этот придурок чуть ли не давится своим беспричинным весельем, словно самый натуральный псих.

– Ты больной? – дрогнувшим голосом спрашиваю я, не понимая, как воспринимать его непредсказуемое поведение.

– А то ты не знала, – отвечает он и, угомонив свой идиотский гогот, неожиданно застёгивает ширинку, а вслед за ней и ремень. – Постебаться над тобой – сплошное удовольствие, но я не настолько больной, чтобы из-за одного минета лишаться денег.

– Чего? – вконец недоумеваю я. – О чём ты вообще говоришь? Каких ещё денег?

– А вот таких. Моему папаше кто-то доложил о нашем небольшом инциденте с твоим клиентом, и потому тот пригрозил мне лишением всех средств, если я ещё хоть что-то вытворю на этом приёме.

– Он не мой клиент!

– Да хватит уже врать, Никс, это бессмысленно! Эрик поведал мне, какую крупную сумму Харт за тебя отвалил ему, чтобы он отпустил тебя со смены.

– Ему он, может, что-то и отвалил, но я не получу ни копейки. Я здесь не из-за денег, а по своему собственному желанию, – убеждаю я, сама ещё до конца не веря, что после всех своих сегодняшних сопротивлений произношу подобные слова.

– Ой, да можешь так сильно не распинаться. Меня совершенно не волнует, зачем и почему ты здесь. Мне достаточно уже того, что я узнал. И раз ты добровольно сосать отказываешься, принуждать тебя делать это насильно я не собираюсь. Я и так рискую схлопотать по полной от твоего ухажёра, разговаривая тут сейчас с тобой ни о чём, поэтому свали на хрен с дороги и начинай уже готовиться к разгрому, который устроит тебе Остин, – ядовито заявляет Марк, порываясь сдвинуть меня со своей дороги, но я не позволяю, приставляя руки к его груди.

– Нет, подожди…

– Что?! Передумала?

– Нет, я не буду делать ничего подобного.

– Тогда говорить нам больше не о чем. Отошла в сторону!

– Да нет, Марк, ну пожалуйста, ты же меня терпеть не можешь, так же как и я тебя. Это у нас взаимное. Проси всё что угодно, кроме секса, минетов и всей этой темы, – миролюбиво прошу я, надеясь всё-таки достучаться до него.

– Правильно подмечено: я тебя терпеть не могу, поэтому сдам тебя Риду со всеми потрохами. И не называй меня нечеловечным. Я дал тебе шанс быстренько всё исправить, но раз нет, так нет! Свободна, – отрезает он, но я не собираюсь сдаваться.

– Стой! Подожди! Если тебе плевать на меня, подумай об Остине!

– А что мне о нём думать? Он взрослый мальчик, уж как-то справится с новостью о том, что его сестра – шлюха.

– Я не шлюха! – громко выкрикиваю, тут же ругая себя за это. – Чёрт! Прекрати думать обо мне так! Не шлюха я. И прошу, не говори ему ничего. Ты же знаешь, какой Остин в гневе. Он может натворить всякой ерунды, а этого ни в коем случае нельзя допустить. Особенно сейчас, когда в моей жизни появился Адам.

– В твоей жизни появился Адам? – вскидывая брови, передразнивает меня Марк. – Ничего себе поворот! Ты в самом деле такая дура и веришь, что для него ты не обычная девка на один вечер?

Шумно выдыхаю и, игнорируя неприятный осадок от его слов, заклинаю себя потерпеть ещё немного без ответных огрызаний.

– Сейчас не важно, во что верю я или ты, Марк. Важно то, что у Адама какой-то особенный пункт по поводу мужчин в моей жизни, а точнее, чтобы их вообще не было поблизости со мной. Мне едва удалось убедить его, что Остин мой брат. И до тех пор, пока я не надоем ему, как любая другая «девка на один вечер», будет лучше, чтобы Остин не привлекал к себе его внимание. Понимаешь, о чём я говорю? Если Адаму что-то не понравится в его поведении, боюсь, он может разрушить его начинающуюся карьеру по щелчку пальцев, – вкладываю всю убедительность в голос, ведь в самом деле верю, что Адам вполне способен это сделать. – Тебе же прекрасно известно, как долго и упорно Остин работал все эти годы. Ты хочешь, чтобы все труды твоего лучшего друга попусту исчезли из-за моей лжи и твоего настойчивого желания отомстить мне? – обеспокоенно задаю вопрос я, к своему счастью замечая, как на лице Марка впервые проявляется озадаченное выражение. И в стремлении дожать его до конца я торопливо добавляю: – Проси всё что хочешь, Марк. Я уверена, твоей изобретательности хватит, чтобы насолить мне другим способом, не втягивая в это Остина.

Я наконец разжимаю пальцы на его смокинге и выжидающе смотрю на него снизу вверх, беззвучно молясь, чтобы его мозг, состоящий исключительно из литров алкоголя, наркоты и похотливых мыслей, принял правильное решение. Для меня и самое главное – для Остина.

– А знаешь… – мучительно медленно протягивает он, заставляя меня в нетерпении затаить дыхание. – Так даже будет веселее… Хорошо, я ничего ему не скажу, – соглашается он, а я готова подпрыгнуть до потолка от счастья и облегчения.

– Спасибо, спасибо, Марк! – Да, я благодарю этого далбона, но если это плата за отсутствие проблем с Остином, то мне нисколечко не жалко.

– Но для этого тебе нужно будет выполнить три вещи, – пресекает мою преждевременную радость Эндрюз, давая понять, что одной устной благодарности этому козлу не хватит. Но и это не важно!

Всё сделаю. Всё!

– Хорошо, я слушаю, что за вещи?

– Первое: с этого момента ты полностью меняешь своё поведение и забываешь о любых драках, грубостях и наездах в мой адрес. Чтоб я больше ни одного плохого слова от тебя не услышал. Ясно?

– Без проблем! – быстро и без колебаний даю согласие.

– Уверена?

– Уверена!

– Точно осилишь стать белой и пушистой? А, малышка Никс? – елейно спрашивает он и в желании уже сейчас проверить мою стойкость начинает усердно тискать мои щёки, словно я плюшевый медведь.

А моя и так никчёмная сдержанность начинает ходить ходуном, как при десятибалльном шторме, но тем не менее я дрожащим голосом кое-как из себя выдавливаю:

– Осилю.

В доказательство этому обещанию освобождаю своё лицо от его мучений и натягиваю на губы самую дружелюбную улыбку, на какую только способна.

– Вот же чёрт! А ведь можешь, когда захочешь! Похоже, это будет реально круто, Никс. Я уже в восторге! – торжественно ликует Марк, пока я прикусываю себе щёки изнутри, чтобы не закричать во весь голос от негодования. – Что ж… Раз с первым пунктом разобрались, тогда перейдём к следующему, что определённо будет доставлять мне ещё больше удовольствия, чем первое, – замолкнув на пару секунд, он хитро смотрит на меня и выдаёт с ненавистной мне ухмылкой: – Теперь ты будешь моей девочкой на побегушках.

– Чего? – выдыхаю я. – Это что ещё значит?

– То и значит. Будешь делать всё, что я тебе скажу.

– Что, например? – сцепив зубы, спрашиваю я, желая хоть приблизительно узнать, что меня может ожидать в ближайшем будущем.

– Не знаю… Пока не знаю, но, в принципе, готовься выполнять всё, что захочу. Но можешь не напрягаться так, Никс. Никаких сексуальных предложений ты от меня не услышишь. По крайней мере, пока раздвигаешь ноги для Харта.

– Боишься, что прибьёт? – язвительный вопрос сам срывается с моего языка до того, как я успеваю его прикусить.

– Нет, убить он меня не убьёт. Я уверен, что его угрозы – всего лишь чистый блеф, не более, но из-за какой-то бабы переходить дорогу такому человеку, как он, я не собираюсь. Папашка мне ясно дал понять, чем для меня это кончится, поэтому я пас. – Его мрачное предложение пролетает вереницей мурашек по моим позвонкам и, видимо, даже отражается на лице непроизвольной хмуростью, потому что Марк тут же насмешливо успокаивает: – Да ты-то можешь не волноваться. Тебе его точно бояться нечего. Можешь даже поаплодировать себе, Никс. Мужика подцепила что надо! Ходят слухи, что Харт очень щедр с женщинами. Так что, если не будешь дурой и отрубишь свой придурковатый характер, сможешь мигом выбраться не только из «Атриума», но и из своего бомжатника в Энглвуде.

А от этих слов меня окончательно передёргивает, отчего я понимаю, что нужно как можно быстрее закруглять наш разговор. Не хочу больше слушать весь бред, что вылетает из его поганого рта.

– Что третье? – тороплю я, надеясь, что Адам ещё не обнаружил моей пропажи.

– Третье касается Эмилии.

– Эмилии? Забудь её! Я тебя к ней больше на пушечный выстрел не подпущу! – твёрдо бросаю, даже не задумываясь.

– Вот в этом ты ошибаешься, Никс. Ты не только этого не сделаешь, но и ничего не скажешь ей о моём случайном трахе в туалете.

– Какого хрена, Марк?! – мне кажется, я сейчас взорвусь от его наглости. – Ты хочешь, чтобы я врала ей?!

И вновь его издевательский смех заполняет собой всё пространство комнаты.

– Ну ты реально потешная, Никс. Так искренне оскорбляешься, будто врать – не твоё второе имя. Прекращай это! – театрально отмахивается Эндрюз.

– Это ты прекращай! Отстань от неё, пока ещё не поздно.

– Не поздно? – болезненно кривится он, подправляя салфетки в носу. – Если под этим ты имеешь в виду: «пока я её не трахнул», то «поздно» наступило уже вчера. Эта невинная милашка не смогла устоять от моего очередного романтического свидания под открытым небом. Но мне так долго приходилось её уламывать, что одного раза насладиться ею мне мало, поэтому ты ничего ей не скажешь до тех пор, пока я не оторвусь с ней сполна, – довольно заявляет он, доводя меня до адского кипения, которое я не могу выпустить наружу.

– Какой же ты… – Я не заканчиваю новую порцию ругательств, поймав его придирчивый взгляд, напоминающий, что от моего поведения зависит его молчание.

– Да, да, и какой же я? – подначивает он, нацепив на себя самую ангельско-раздражающую улыбку из всех возможных.

Боже, какой же гад!

И зачем ты с ним связалась, Эми? Да ещё и отдала свою девственность, которую в самом деле хранила для одного-единственного-неповторимого. Зачем? Я же предупреждала! Тысячи раз говорила, что от него не стоит ждать любви, верности и нормальных отношений. И вот… Я оказалась не только права, но теперь мне ещё нужно будет покрывать похождения Марка! Невероятно! За что мне всё это?!

Сердце сжимается от отвращения к самой себе и от лютой ненависти к Эндрюзу, что официально стал вторым человеком после Филиппа, которому я желаю в агонии сгореть в преисподней.

Я прямо-таки на куски готова разорвать его, а потом собрать вновь и разорвать ещё раз! Но от безысходности и злости я всего лишь издаю сдавленный стон, пока этот урод открыто наслаждается тем, как у меня чуть ли пар из ушей не валит.

– Ну так что, Аннабель, согласна? Или я говорю всё Остину, а ты потом сама и с ним справляешься, и со всеми проблемами, что организует твой властный клиентик? – напоминает он безрадостную перспективу, что в случае моего отказа сулит мне ещё большей трагедией.

Но согласна ли я помимо добровольного выполнения любой его прихоти ещё и врать своей единственной подруге, самолично позволяя этому подонку пользоваться ею до тех, пока она ему не надоест, а сразу после плюнуть в душу? Конечно нет! Эми такого не заслуживает! Ни одна девушка такого не заслуживает! Я что-нибудь обязательно придумаю. Я поставлю его на место при первой же возможности и как можно быстрее отгорожу Эми от общения с ним.

Я найду выход! Обязательно найду, но сейчас, чёрт побери, я связана по рукам и ногам верёвками, которыми он управляет. Мне не остаётся ничего другого, как просто проглотить ядовитый ком в горле и смиренно кивнуть в знак согласия.

– Вот и прекрасно, Никс! И не стоит так хмурится. Наоборот, порадуйся вместе со мной. Нам впервые удалось договориться обо всём мирным путём. Ну, не считая твоего удара, конечно. Но не волнуйся, я не злопамятный, да и с твоим новым отношением я его быстро тебе прощу. Вот увидишь, теперь мы станем лучшими друзьями! – радуется Марк, нахально подмигивая правым глазом, который я выбью ему при первом же удачном случае.

– Раз мы обо всём договорились, тогда пора выбираться отсюда, – сухо произношу я, поворачиваясь к двери. – Я выгляну первая, чтобы убедиться в отсутствии людей. И не вздумай даже заикаться о нашем разговоре хоть с кем-нибудь здесь. Если Адам узнает…

– От меня точно никто ничего не узнает! – перебивает он. – Не в моих интересах, Никс, – поубавив улыбку говорит Марк, внезапно шлёпая меня по заду.

– А это ещё какого хрена было?! – моментально вскипаю, тут же отдёргивая себя.

– Ну а что? Пока никто не видит, могу и шлёпнуть разок-другой. И ты сама знаешь, что отказать мне в таких невинных шалостях с твоей стороны будет глупо и чревато последствиями. Так что привыкай, подруженька, – шепчет мне на ухо притворно нежным голосом, а я вновь протяжно выдыхаю, чуть ли не хныча от гнева.

Не желая больше терпеть ни минуты его присутствия, я набираюсь смелости и аккуратно приоткрываю дверь.

И о аллилуйя! Неужели мне хоть в чём-то сегодня везёт, потому как поблизости с уборной никого не оказывается. Пользуясь небывалым везением, мы шустро вылетаем из туалета. Марк прямиком направляется обратно в зал для продолжения своего банкета, а я решаю вернуться туда обходным путём, лишь бы поскорее избавиться от его компании.

– Будь на связи, детка! – слышу за своей спиной бесящее до трясучки прощание Эндрюза и ускоряю темп, чтобы не видеть его больше, предотвратив тем самым своё внутреннее извержение вулкана.

Но мучаться от злости мне предстоит ещё совсем недолго. Мой организм автоматически теряет способность испытывать хоть что-то, когда в пространстве безлюдного холла до моего слуха долетает эхо грозного низкого голоса, который я ни с кем и никогда не спутаю:

– А теперь скажи мне правду: какого хрена ты всё это делаешь?!

Страх мгновенно пронзает всё моё тело тысячей иголочек и так же быстро отпускает, когда я осознаю, что приглушённый голос Адама исходит из одной из закрытых дверей холла, а его донельзя сердитый баритон адресован вовсе не мне, а отцу, с которым он по-прежнему ведёт крайне накалённую беседу.

И вот сейчас честно-пречестно: не имею я дурной привычки совать нос в чужие дела и уж тем более подслушивать чьи-то разговоры, но в этот раз я почему-то тихо подбираюсь к нужной комнате, и моё ухо само по себе тут же прислоняется к двери, заинтересовавшись мужским разговором.

– Я тебе уже всё сказал, Адам. Мне нечего добавить. Камилла теперь часть нашей семьи, – твёрдо чеканит мистер Харт.

– Какой семьи, Роберт? Ты бредишь?! – не уступает ему в строгости сын. – Наше с тобой общение всегда ограничивалось работой, а другой член твоей ни с того ни с сего выдуманной семьи оставил этот дом ещё много лет назад, забыв о тебе как о страшном сне. Разве я ошибаюсь?

Слышатся несколько мерных шагов из одной стороны комнаты в другую, а за ними монотонный ответ Роберта:

– Не ошибаешься.

– И это ни о чём тебе не говорит?

– С Миллой всё будет иначе.

– Иначе? – даже с расстояния смех Адама покалывает мою кожу мурашками. – В том-то и дело, что ничего не будет иначе. Её ждёт то же самое. Тебе же самому прекрасно известно, что ты херовый родитель, просто потому что тебе никогда не нужны были дети. И не пытайся опять меня убедить, что какая-то сиротка за пару месяцев перевернула весь твой мир настолько, что ты решил добровольно приютить её. В эту чушь я не поверю!

– Я не жду от тебя ни понимания, ни одобрения, – сухо, даже с некоторой усталостью отвечает мистер Харт.

– Когда оно тебе вообще было нужно? – фыркает сын и втягивает воздух так, словно жадно затягивается сигаретой. – Скажи правду – ты всё-таки её трахаешь, а всё это удочерение не что иное, как прикрытие для прессы?

– Нет, Адам. Я же сказал, что она моя дочь. Я прекрасно понимаю, почему ты не веришь моим словам, но я в самом деле хочу попытаться хоть немного искупить свои грехи.

– Тебе жизни не хватит, что сделать это.

– Знаю, но надеюсь, что мне хватит времени сгладить хотя бы часть из них. И потому я хочу извини…

– Ой, убереги меня от своих извинений, Роберт, – грубо отрезает Адам. – Мне хватило твоей насквозь фальшивой речи перед гостями. Покрасовался перед народом – и славно. Мне же ничего не нужно. Ничего, кроме правды, которую рано или поздно я узнаю. С твоей помощью или без. Что бы ты мне ни говорил, ничто не сможет изменить моё мнение – эта девчонка всего лишь ещё один твой новый проект, рабочий инструмент для достижения определённой цели. Только какой, Роберт? Что ты задумал в этот раз? Ты всегда использовал людей, выжимал из них максимальную для себя выгоду, и она не исключение. Я в этом уверен.

– Я вижу, что никакие мои доводы сейчас не смогут убедить тебя в том, что я изменился.

– Ты прав: никакие. Я знаю, что ты врёшь. Вот и всё! Люди не меняются так резко, а такой человек, как ты, так подавно. Для тебя женщины всегда были не важнее мебели в этом кабинете. Я бы мог ещё хоть немного поверить в неудержимую вспышку страсти на закате лет, но в родительскую любовь – ни за что!

– Сейчас нет смысла об этом говорить, но со временем ты обязательно поверишь, Адам, – люди меняются. И как показывает мой опыт, они способны стать теми, кем говорили, что никогда не станут. Это происходит не по своему желанию, а вопреки. Незаметно даже для самих себя. Просто иногда в жизни появляется тот, кто позволяет ощутить нечто новое, в корне отличающееся от того, чего ты придерживался на протяжении всей жизни. И для изменений не обязательно должны пройти годы. Иногда хватает пары месяцев, недель, а то и дней, чтобы понять, что ты больше никогда не будешь прежним. Не потому что не хочешь вернуть всё на круги своя, а потому что это тебе больше неподвластно, – по мерно плывущему голосу мистера Харта, мне представляется, как он говорит об этом, стоя возле окна с устремлённым в ночной сад меланхоличным взглядом.

– Теперь ты ещё и в философы подался? – сын остаётся абсолютно непреклонен в своём скептицизме. – Говори что хочешь. Не поверю я в твою доброту, можешь даже не надеяться. И в то, что люди так меняются – тоже.

– Ещё как поверишь. Гораздо раньше, чем ты думаешь, Адам, – чуть строже отрезает Харт. – И я сейчас говорю вовсе не о себе и Камилле.

– А о ком тогда? – в вопросительной интонации Адама чётко выражается недоумение, а я лишь плотнее прирастаю ухом к двери, чтобы не прослушать ни единого слова.

О том, что делать это недопустимо и крайне нагло с моей стороны, я вообще больше не задумываюсь.

– Я никогда не видел, чтобы ты так смотрел на женщин, как сморишь на свою сегодняшнюю спутницу. Ты с ней сам не свой, и это не только мои наблюдения. Ничего не хочешь рассказать мне об этой девушке, Адам? – совершенно спокойным тоном интересуется Роберт, пока моё сердце стремительно ускоряет темп, щёки начинают гореть от смущения, а губы неконтролируемо растягиваются в улыбке.

Молчание. Шаги. Лёгкое шуршание. Звон стекла. Предполагаю, что кто-то из мужчин решает выпить, а затем следует безрадостная усмешка Адама, что заставляет меня перестать дышать в ожидании услышать его ответ.

Но ответа не слышу.

Слышу вопрос.

И не приглушённый толщей деревянной двери, а звучный, чёткий такой, прямо возле своего уха, оставляющий след на коже своим горячим, мятным дыханием:

– Я могу к тебе присоединиться?

БА-БАМ!

Думаю, именно этот звук лучше всего подойдёт для воспроизведения того, что от испуга произошло с моим сердцем! Во избежание громкого вскрика, я успеваю закрыть свой рот руками, но подпрыгиваю на месте так, что каблук одной из туфель не выдерживает и с характерным хрустом ломается.

Чувствую, что начинаю терять равновесие, и дабы предотвратить ещё и позорное падение прямо перед гостем, я цепко хватаюсь за плечи мужчины, который своим незаметным появлением чуть было не довёл меня до разрыва аорты.

– Аккуратней! – на удивление мягко произносит он и помогает устоять на ногах, придерживая за талию.

– Боже!.. Простите, пожалуйста, – мой голос дрожит, как у самой настоящей трусихи. Я поднимаю свой беспокойный взгляд на него и непроизвольно теряюсь.

Незнакомец статен, высок, красив и породист, как многие другие мужчины на этом приёме, но смущает меня вовсе не его привлекательная, пахнущая богатством и престижем внешность, а тот неоспоримый факт, что он мне кажется до боли знакомым. Прямо-таки очень знакомым, но только я никак не могу сообразить, где могла его видеть? Он актёр? Телеведущий? Или другая медийная личность? Чёрт! Не вспомню, но он определённо какая-то знаменитость, перед которым я стою, точно наглая проныра, что он только что поймал с поличным.

И сколько мне ещё сегодня позориться придётся?

– Совсем не хотел тебя отрывать от столь увлекательного занятия, и уж тем более так пугать, но тебе не говорили, что подслушивать чужие разговоры нехорошо? – произносит он, осматривая меня ничуть не менее досконально, чем я его.

– Я не подслушивала! – вырывается у меня нелепое отрицание, что мгновенно рисует на его губах ироничную улыбку.

– Врать тоже нехорошо, – добавляет он с усмешкой.

А то я не знаю!

Моя ложь и так уже создала мне неизмеримые проблемы, и зачем я вру ещё и сейчас – непонятно. Никакие оправдания мне сейчас не помогут. Он застал меня прямо за процессом. Остаётся лишь надеяться, что мужчина согласится закрыть глаза на моё недопустимое поведение и мирно пойдёт дальше туда, куда направлялся.

– Полностью с вами согласна, – сохраняю формальное общение, несмотря на то, что он с самого начала его не соблюдает. Поджимаю от неловкости губы, впиваясь в него взглядом провинившейся собачки. – Но всё-таки я буду вам неимоверно признательна, если вы сделаете вид, будто не заметили моего праздного женского любопытства.

– А про то, что чаще всего именно любопытство приводит к серьёзным проблемам, тебе тоже не известно? – на сей раз он спрашивает более суровым голосом, но при этом продолжает сохранять приветливое выражение лица, что немного затрудняет мне задачу с точностью определить – удастся ли с ним договориться или нет?

– Известно, но в моём случае всё, что бы я ни делала, приводит меня к проблемам, поэтому, если бы вы могли поступить как джентльмен и не выдавать меня хозяевам дома, это позволило бы мне избежать ещё одной совершенно ненужной неприятности, – растягиваю губы в невинной улыбке, не отрывая взгляда от его аквамариновых глаз.

К слову, безумно красивых глаз. У меня самой они синие и временами приобретают оттенок голубого, но с его необычайностью даже не сравнить – яркий цвет его радужек схож с чистейшей лазурью моря из рекламы шоколадки «Баунти». Никогда таких не видела. Может, он носит линзы?

– А с чего ты решила, что я джентльмен? – насмешливый тон сопровождается хитрой улыбкой на его губах. И вновь таких, мать его, знакомых, что от их вида мне становится не по себе даже больше, чем от его вопроса.

Странность какая-то. Я определённо его где-то видела и явно далеко не раз.

– Решила… – нервно сглатываю. – Потому что вы очень похожи на джентльмена, – пытаюсь справиться с излишним волнением и не отрываю выжидающего взгляда от его лица. То же делает и мужчина. Смотрит пристально, бесконечно долго, не мигая и омывая меня своей бирюзовой синевой океана. Не проходит и минуты, как мне становится совсем неловко, и я уже сама намереваюсь оборвать затянувшееся между нами молчание, как вдруг он обращает своё внимание на мои руки, что продолжают крепко сжимать его плечи до заломов на ткани пиджака.

– Ой, простите, я не хотела, – хрипло извиняюсь я. Отпускаю мужчину, но он неожиданно ловко перехватывает запястье и начинает рассматривать мои разбитые костяшки после феноменального удара по Марку.

– Ты что, ещё и подраться умудрилась здесь с кем-то? – в его мелодичной интонации я чётко улавливаю неподдельное удивление и даже каплю интереса.

– Я не врала, когда говорила, что постоянно притягиваю к себе проблемы, – слегка пожимаю плечами и внимательно смотрю, как мужчина, едва ощутимо коснувшись саднящих ран, разворачивает мою ладонь обратной стороной вверх.

– Мне кажется, больше проблем притянул к себе тот, кого ты явно прибила, а затем закопала на заднем дворе этого дома, – снова усмехается он, пока я от стыда мечтаю сквозь землю провалиться – из-за всех этих разборок с Марком я так и не отмыла с пальцев тёмные следы косметики Камиллы и потому мои руки сейчас больше напоминают руки чернорабочего, а никак не утончённой леди.

– Разве я похожа на ту, что способна на подобное злодеяние? – превозмогая смущение, по максимуму окрашиваю голос иронией и вытягиваю свою руку из его хватки.

– Вполне, – коротко бросает он.

– Серьёзно? – озадаченно хмурюсь. – И что меня выдаёт?

– Помимо окровавленных и как будто испачканных землёй рук? – насмешливо изгибает бровь.

– Значит, всё-таки есть что-то помимо этого?

– Конечно.

– Позвольте узнать, что же?

– Твоя внешность.

– Внешность? А что с ней не так?

– С ней всё так. Просто именно такие красивые и на первый взгляд милые девушки, как ты, чаще всего скрывают в себе самых кровожадных дикарок, – уверенно произносит мужчина, а я теряю дар речи, поражаясь, насколько метко он попадает в цель.

Нет, на убийство я, конечно, не способна, даже несмотря на вечное хождение по этой тонкой грани в противостоянии с Филиппом, но про дикарку он подметил – будто в воду глядел.

И моя застывшая реакция мгновенно выдаёт мужчине, насколько его слова близки к истине. Он самодовольно улыбается и, наклоняясь к моему лицу ближе, вполголоса произносит:

– Поэтому даю тебе дельный совет – никогда не верь тому, что видишь. За внешностью всегда скрывается нечто большее, и по существующей в мире закономерности это оказывается точной противоположностью того, что показывает человек всем окружающим.

Не могу объяснить, что именно заставляет мою спину покрыться холодным потом, но, клянусь, даже благосклонно улыбаясь, незнакомец больше не кажется мне столь дружелюбным.

– Значит, основываясь на вашем утверждении, вы всё-таки не джентльмен и не сделаете девушке любезное одолжение, сохранив в тайне её маленькую шалость? – возвращаюсь к насущному вопросу и в инстинктивном желании увеличить расстояние между нами делаю небольшой шаг назад, напрочь забыв о том, что один каблук сломан. Падать не падаю, но вновь резко ухватиться за мужчину приходится.

– Чёрт! Простите. Мне, наверное, лучше их снять, чтобы не рухнуть на пол и вам одежду больше не пачкать своими грязными руками, – виновато проговариваю я и, опуская взгляд на туфли, порываюсь наклониться, но мужчина не позволяет.

– Нет. Стой. Я сам, – приказывает твёрдо, безапелляционно, так, что я даже подумать не успеваю о каких-либо возражениях, как он уже опускается на одно колено и обхватывает мою щиколотку рукой. Его пальцы аккуратно, без особых трудностей справляются с замысловатой застёжкой, освобождая одну ногу от элегантной обуви. Затем повторяют то же действие со второй, но на сей раз не отпускают её на пол, а начинают плавными, круговыми движениями массировать мою стопу.

Наверное, он думает, что мне очень приятно, но на деле я ничего не ощущаю. Абсолютно. Не только потому, что моё тело жаждет ощущать на себе руки совсем другого мужчины, но и потому, что я в который раз за вечер в край охреневаю: какая-то известная личность, род деятельности которого я вспомнить никак не могу, поймал меня за бессовестным подслушиванием чужого разговора, а теперь как ни в чём не бывало без всяких объяснений и разрешения трогать меня делает массаж ног, словно в этом нет ничего ненормального.

Это прикол, что ли? Может, я правда галлюциногенных грибов наглоталась и всё это мне просто мерещится?

– А теперь назови мне хоть одну причину, почему я должен делать тебе столь любезное одолжение? – многозначительно протягивает он, ощупывая своим аквамариновым взглядом мою ногу вплоть до бедра, что оголено откровенным разрезом платья.

И когда его руки начинают так же медленно подниматься со стопы к икроножной мышце и выше, во мне вмиг вскипает прежняя злость. А вслед за ней и тошнота от осознания того, что этот очередной попавшийся мне на пути наглец, полностью уверенный в своей неотразимости и считающий, что ему всё дозволено, такая же реальность, как и всё происходящее со мной этим вечером.

– Перед тем, как я отвечу на вопрос, могу я кое-что сказать вам, мистер…

– Никаких больше «вам» и «мистеров». Называй меня Лиам, – томно представляется он, а нахлынувшее в его глазах цунами красноречивее любых слов раскрывает мне карты о его дальнейших планах на мои ноги и на меня в целом.

Слов нет – одни эмоции, и крайне негативные. Неужели я умудрилась нарваться на ещё одного нахального козла, что в самом деле ожидает от меня услугу за своё молчание? Мне, что ли, суждено раз за разом в одно и то же дерьмо наступать?

– Хорошо… Лиам, – его имя произношу ласковым полушёпотом. – Смотри… Вот этой рукой, – показываю ему подбитую сторону своей ладони, – я никого сегодня не убила, но одним ударом практически сломала нос одному мудаку, – слышу, как в моём притворно миролюбивом голосе проскальзывает удовлетворение.

– Я же сказал, что ты не так мила, как кажешься, поэтому охотно тебе верю, – усмехается он, продолжая бесцеремонно мацать мою ногу.

– Веришь? – выдыхаю я, наклоняясь к его лицу почти вплотную.

– Верю, – повторяет он, с неприкрытым интересом глядя на мои губы и чуть ниже, будто в уме рисуя мою зону декольте без одежды.

– Отлично! Тогда, думаю, тебе будет легко представить, что сделает с твоим лицом моё колено, если ты ещё хоть раз решишь, что имеешь какое-то право лапать меня без спросу! – шиплю, словно фурия. Грубо отрываю его руки от себя, чуть ли не вынуждая его свалиться набок, и выпрямляюсь во весь рост.

Я ожидаю увидеть злость в его сверкающем взгляде, задетое эго ещё одного нахального ловеласа или хотя бы крупицу раздражения. Но нет! Там ничего этого нет!

Он лишь расплывается в такой широкой улыбке, что запросто могла бы посоперничать с самым нещадным светилом.

– Строптивая, – с неким наслаждением шепчет Лиам. – Так и думал… Моя самая любимая разновидность, – добавляет он, ни на секунду не прекращая держать меня в плену своих алчных глаз.

Любимая разновидность?

Я ему что, животное?

Совсем берега попутал?

Ну что же за мужчины такие пошли? Думают, если у них есть деньги, статус и привлекательная внешность, то всё – ничего больше предпринимать не надо, чтобы заполучить внимание женщины? Каждая встречная должна уже накидываться на них с распростёртыми объятиями и безмолвно терпеть их наглые щупальца на своём теле, даже если они ведут себя как моральные уроды?

Фу! Противно! Тошно! Выводит из себя!

Отвечаю: моя хроническая аллергия к красивым, самовлюблённым павлинам только что многократно обострилась!

Мой язык уже собирается высказать ему парочку пожеланий и направлений, куда ему стоит отправиться, как дверь кабинета вдруг резко открывается, отвлекая меня на весьма недоумённые лица мистера Харта и ещё одного «самовлюблённого павлина».

Моего сверхъестественного павлина, что вмиг захватывает моё сердце и дыхание в свою власть. Павлина, который всем своим сумрачным видом на безобидную птичку сейчас совсем не похож. Скорее на свирепого тигра, чьи немигающие глаза, состоящие исключительно из ярости и крови будущей цели, смотрят сначала на меня, потом на разбросанные по полу туфли и в самом конце на стоящего передо мной на одном колене Лиама, чья довольная физиономия явно становится последней каплей для того, чтобы сорвать к чертям все сдерживающие Адама поводья.

– Какого *уя?!

Единственное, что глухо срывается с его уст перед тем, как он наносит мощнейший удар по лицу Лиама, от которого тот навзничь падает на пол.

– Адам!!! – вскрикиваю я одновременно с низким тоном Роберта, но его сын даже не думает оборачиваться в нашу сторону, устремляясь к лежащему мужчине, что теперь с подбитой до крови губой выглядит крайне растерянным, но никак не побеждённым.

Сейчас на Адаме только в рубашка с закатанными по локоть рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами, что позволяет мне разглядеть, насколько сильно бугрятся его напряжённые мышцы и вздуваются вены на шее и предплечьях, когда он без слов схватывает Лиама за пиджак, отрывает от пола и многоповторно соединяет свой кулак с его челюстью. До тех пор, пока Лиам наконец оправляется от неожиданного нападения и одним ловким движением подбивает ноги Адама так, что тот с грохотом валится на пол.

– Это что ещё за встреча такая?! – вопрос гостья пропитан злобным недоумением, что он закрепляет чередой ответных ударов по лицу Адама.

– Остановитесь!!! – отчаянно кричу я, а ноги сами порываются подбежать к мужчинам, чтобы прекратить их схватку, но выставленная передо мной рука мистера Харта в совокупности с его стальным взглядом «Даже не думай об этом!» не позволяет мне это сделать.

И мне приходится с ужасом наблюдать за тем, как удары, толчки и захваты сыплются один за другим, бежевый ковёр холла с каждой секундой всё больше покрывается каплями крови, так же, как и повреждённые лица мужчин. Но, чёрт возьми, не могу не отметить, что эти богатые, респектабельные самцы даже драться умудряются, как в голливудских фильмах. Они не просто машут кулаками в разные стороны, абы попасть, куда получится. Нет. Их удары точные, мощные, выстроенные в боевые комбинации, что нацелены максимально нанести урон противнику, при этом продолжая сохранять оборону. Никогда не интересовалась боксом (помимо уличных боёв в квартале), но, наблюдая за этой дракой, я понимаю, что мужчины определённо владеют хорошо отработанной техникой в боевых искусствах. Причём оба. И это, хоть и выглядит завораживающе, но лишь сильнее страшит меня. Добром это не кончится! Их нужно остановить, и как можно быстрее!

– Почему вы просто стоите и спокойно смотрите на всё это?! – встревоженно обращаюсь я к Роберту, не выдерживая происходящей на моих глазах нешуточной драки.

– Сами разберутся, – устало отвечает он, неотрывно наблюдая, как сын с одним из его звёздных гостей нещадно мутузят друг друга, вновь повалившись вниз, и теперь в борьбе перекатываются по полу.

Мистер Харт тоже ненормальный, что ли?! Как можно быть таким бесстрастным, когда на твоих глазах творится такое месиво?!

– Сами?! – сокрушаюсь, хватаясь за голову. – Да они же друг друга убьют! – И следующий меткий удар Адама по рёбрам Лиама, от которого тот то ли рычит, то ли стонет, лишь подтверждает мои ужасающие мысли. – Сделайте же что-нибудь! Нужно позвать охранников, чтобы их разняли! – предлагаю один из наилучших вариантов решения этой чертовщины, но мистер Харт вновь пресекает мой порыв побежать на поиски помощи недобрым взглядом.

– Я же вроде сказал вам, что они разберутся сами. С первого раза до вас не доходит, мисс…? – его тёмные глаза давят на меня таким испытующим напором, что я будто начинаю уменьшаться в размерах.

– Николина… Просто Николина, сэр, – сдавленно представляюсь я, стараясь выдержать его цепкий взор, не опуская ресниц.

– Просто Николина?

Может, всему виной эмоциональное перенапряжение, но мне слышатся ироничные ноты в его вечно бесцветном голосе.

– В корне не соглашусь с тобой, Николина. Простой девушке не удалось бы всего за один вечер склонить к своим ногам обоих моих сыновей, – ленивая усмешка венчает его заявление, что пробивает меня до самых костей сильнейшим шоком.

Что, простите?!

Обоих сыновей?!

Обоих сыновей?!!!

Так у Адама есть брат?! Но почему тогда он сказал мне обратное?

Я возвращаю потрясённый взгляд на дерущихся мужчин, и в моей голове за долю секунды всё раскладывается по своим полкам.

Вот почему Лиам мне показался столь близко знакомым. Я не видела его в телевизоре, интернете или на городских рекламных щитах. Нет же! Сейчас его поразительное сходство с Адамом видно невооружённым глазом, и я вообще не понимаю, как сразу не смогла этого осознать!

Рост, телосложение, те же чёрные волосы, острые, правильные черты лица… Чёрт! Даже губы индентичны с теми, что так жадно целовали меня этим вечером.

Отличие Лиама от брата заключается в полном отсутствии щетины, более оживлённой мимике, в мужественном облике, в котором хоть и ощущается та же сила и властность, но он не навевает тот благоговейный страх и трепет, как делает это внешность Адама, и самое главное, в глазах – вместо чёрных агатов он обладает сверкающими ледяными кристаллами.

Охренеть!

Ох-ре-неть!!!

Один ходящий по миру Харт – это настоящее бедствие для женской половины человечества, а два – боюсь даже представить, что это значит, и совсем не хочу узнавать, какими мистическими талантами Лиам обладает.

Может, уже сейчас тихо паковать свои вещички и переселяться на другую планету?

– Всё! Довольно! Успокоились оба! – наконец соизволяет вмешаться мистер Харт, видя, как Адам, применив удушливый приём, сдавливает горло брата, обхватывая его сзади.

Каждый дюйм моей кожи покрывается морозом от холодного приказа хозяина дома, Адам же полностью его игнорирует, продолжая душить Лиама.

– Оба? – хрипит практически поверженный брат, что всё ещё сильно бьёт локтем Адама, пытаясь вырваться из захвата. – Этот… придурок… сам начал… это.

– Я сказал – хватит! Отпусти его, Адам! – в разы повысив громкость голоса, ругается Роберт и, приложив немалые усилия, всё-таки заставляет его отцепиться от Лиама, который, ощутив долгожданную свободу, начинает жадно глотать ртом воздух.

Но передохнуть Адам ему позволяет не долго. Приподнявшись на ноги, он склоняется над Лиамом и одним стремительным рывком ставит его в вертикальное положение с такой лёгкостью, будто мужчина по своим габаритам не превышает, как минимум, сто килограмм.

– Адам, прекрати! Ты уже выпустил лишний пар, так что достаточно! Он ничего не сделал! – грохочет громовой голос мистера Харта, когда сын мощно прибивает брата к стене, продолжая удерживать его за ворот.

– И не сделает! – Адам бьёт Лиама убийственным взглядом, и тот отвечает ему тем же, даже несмотря на заметную нехватку кислорода.

– Ты какого хрена так озверел?! – рычит голубоглазый, и, чёрт возьми, теперь он выглядит не менее устрашающе, чем его брат. От того расслабленного, беззаботного мужчины, что застукал меня у двери кабинета, не осталось и следа.

Ну и семейка… Камилле точно придётся несладко.

– Не знаю, какого чёрта ты сюда явился спустя столько лет, но, если посмеешь ещё хоть раз приблизиться к ней, я своими же руками тебя угроблю. Понял? – обманчиво спокойно произносит Адам прямо в ожесточённое лицо брата, что от нескрываемого удивления вскидывает брови, переводя вопросительный взгляд к моей скромной подрагивающей персоне.

И когда к нему добавляется ещё и суровый мистера Харта, и расчленяющий меня на миллионы кусочков взор Адама, мне кажется, все функции моего организма затормаживают свою деятельность от тройной ударной дозы мужской энергетики. Мощной, подобно урагану, что горы сдвигает. Подавляющей как физически, так и морально. И пугающей до одури как своим внешним видом, так и тем, что кроется за их крупными, величественными, наполненными силой телами.

Вот это я, пипец, знатно попала! Столь неизведанных глубин в жопе я ещё никогда не достигала. А ведь я всего этого могла бы избежать, если бы просто удержала своё любопытство при себе и вернулась обратно в зал, спокойно дожидаясь там Адама.

Но нет же! Нет! Зачем мне это?!

Просто и спокойно – это не про меня.

Идиотка безмозглая – ни отнять, ни добавить.

Всю свою жизнь не проходило и дня, чтобы я в чём-то капитально не накосячила, но сегодня я по всем возможным категориям заслуживаю награду – официальный почётный знак за выдающуюся способность сотворить такой пиз*ец, который при всём своём желании не смог бы организовать даже самый невезучий человек.

– Да… – задумчиво протягивает Лиам, не разрывая со мной зрительного контакта. – За твоей красотой определённо скрывается что-то колоссальное, раз ты действуешь столь… необычно на моего вечно сдержанного братца.

Я пугаюсь ещё сильнее, если это вообще возможно, когда на губах Лиама постепенно возвращается лукавая улыбка, а небесные глаза становятся на пару тонов ярче от поселившегося в них любопытства. Он хочет добавить что-то ещё, но не успевает, потому как Адам вновь сильно его встряхивает.

– Небольшая поправка: тебе не только запрещается к ней подходить, но и смотреть в её сторону – тоже! – зло выпаливает он, мощно прибивая его к стене, вмиг стирая с его лица всю весёлость.

– Да ты совсем с катушек слетел?! – в очередной раз поражаясь, кричит Лиам, так же впиваясь пальцами в рубашку брата. – Руки от меня свои убрал!

– Адам, да приди же ты в себя наконец! – так же не на шутку возмущается отец, пытаясь с силой оттащить Адама назад, но тот продолжает стоять неподвижным шкафом. – Хватит!!!

– Адам, пожалуйста, – не понимаю, откуда набираюсь смелости подать голос, чтобы попытаться успокоить его, но Адам мигом меня затыкает:

– Рот закрыла! И в машину пошла! Сейчас же!

– Но я хочу…

– Я сказал – свалила в машину! – его приказной рокочущий возглас сотрясает весь воздух и меня вместе с ним.

Терпеть не могу, когда он так разговаривает со мной. В самом деле ненавижу. В такие моменты хочется вспылить и ответить грубостью, но в этот раз понимаю, что это я – именно та, что облажалась по полной, и потому возмущаться и дерзить не имею никаких прав.

– А я предупреждал, что любопытство приводит к проблемам, – будто нарочно обостряет ситуацию Лиам, хитро подмигивая мне, за что я зарабатываю ещё один уничтожающий взгляд Адама, от которого мои ноги намертво прирастают к полу.

– С тобой я разберусь позже, – зловеще обещает он мне, и вновь прожигает своей тьмой брата, который тут же получает новый удар под дых.

– Всё! Прекратили это немедленно! – грозно негодует отец и, чтобы миновать второго раунда их схватки, встревает своим телом между ними. – Я тебе сказал успокоиться, Адам! Опомнись! А ты, Лиам, даже не думай сейчас его провоцировать! – командует Харт-старший, явно больше не желая терпеть ослушания сыновей. Как, впрочем, и моего тоже. – А тебе, как вижу, точно несколько раз нужно повторять, чтобы до ума дошло. Быстро. Пошла. Вон. Отсюда.

От его коротких, низких, ледяных выстрелов моё сердце падает куда-то вниз, а живот сдавливает от непередаваемого страха, отчего я наконец отмираю, сама желая спастись бегством от его режущих глаз.

– Прошу прощения, – чужим, надтреснутым голосом бормочу я.

Подбираю свои туфли и прямо босиком спешу скрыться с места своего «невинного» преступления, что в итоге вылилось в рукопашный бой братьев, гнев их отца и грядущей грандиозной стычкой с Адамом, которая, без всяких сомнений, не кончится для меня ничем хорошим.

Ведь давайте сейчас все вместе дружненько признаем: благоприятный финал – это тоже никак не про меня.

Адам

– Она ушла. Теперь тебе легче? – спрашивает Роберт, не отрывая от меня сердитых глаз, пока я так и продолжаю удерживать за ворот своего недобрата, которого искренне надеялся никогда больше не встречать.

– Это ещё что значит? – непонимающе бросает Лиам, глядя то на меня, то на Роберта с эмоцией, слегка напоминающей ступор.

И я могу его понять.

Он всё детство и юность из кожи вон лез, чтобы вывести меня на драку или хотя бы словесную ругань, но все его попытки каждый раз завершались полным провалом. Усердно пытаясь перенять отцовскую бесстрастность, я всегда оставался равнодушен и безучастен ко всем его провокациям, при этом внутри изнемогая от настойчивого желания проломить неугомонному придурку череп.

И вот спустя несколько лет пропадания неизвестно где моему младшему брату удалось «осчастливить» меня своим внезапным приездом именно в тот день, когда моя годами непробиваемая способность держать свои эмоции при себе и действовать хладнокровно в любой, даже самой критической ситуации вовсю трещит по швам.

За все двадцать восемь лет своей жизни я не припомню ни одного столь злополучного дня, как сегодняшний, что по ощущениям похож на целый долбаный месяц, каждую минуту которого эта непокорная, взбалмошная ведьма не только насквозь пропитывает меня своим дурманом, но будто нарочно ставит себе цель за целью – довести меня до озверения.

И что ж… Ей, бля*ь, это удалось!

После всего, что она мне сегодня устроила, эта дура не смогла выполнить даже столь элементарный приказ, как просто усидеть на месте и, умудрившись избавиться от идиота охранника, который непременно будет уволен, оказалась наедине не с кем иным, как с ненавистным мне братом.

Вот Лиам и нарвался на мою животную ярость, что весь вечер непреклонно набирала свои обороты.

Всегда хотел этого, братец? Ну так пожалуйста. Получи, распишись и радуйся!

Да только радости в своём голубоглазом отражении я сейчас не наблюдаю. Только куча вопросов и справедливый гнев, направленный в мой адрес.

– Что это значит – не твоего ума дело, Лиам, – отвечаю до того, как Роберт решит осведомить объявившегося члена нашей «семьи» о моей неординарной проблеме с дикаркой, о которой я ему поведал только для того, чтобы ещё в самом начале опровергнуть его абсурдные предположения о том, что я в кого-то влюбился. – Единственное, что тебе необходимо уяснить – я уже сказал. Об этой девушке не вспоминаешь, словно и не видел её вовсе, иначе будешь иметь дело со мной, – для закрепления всей серьёзности своих слов ещё раз от всей души впечатываю его в стену и лишь тогда отпускаю.

Будучи заранее уверенным в импульсивном порыве Лиама атаковать меня в ответ, Роберт намертво преграждает ему собой путь, но подобного порыва почему-то не следует, что, если честно, крайне удивляет.

– Не волнуйся, Роб, я давно уже отучил себя от подобных мордобоев, чего нельзя сказать об Адаме. Ты с каких это пор вместо миролюбивых бесед сразу к нападению переходишь? Лично мне хватило бы простого разговора, а не всего этого, – подправляя ворот окровавленной рубашки, Лиам раздражённо указывает на такие же багровые следы на месте нашей драки. – Если я всё правильно помню, Адам, – это ты всегда был тем, кто трахает чужих девушек. За мной таких грешков не наблюдалось, не так ли? Поэтому можешь так не напрягаться на мой счёт. Образ твоей белокурой красотки уже полностью стёрт из моей памяти, – неприкрытая злоба окрашивает его голос, но тем не менее говорит брат с несвойственной ему сдержанностью, что ясно даёт понять – за годы отсутствия Лиам неслабо прокачал себя не только в физическом, но и в моральном плане.

Он всегда был неконтролируемым и агрессивным парнем, с непредсказуемой манерой поведения и некоторыми психическими расстройствами, но если сейчас сравнивать состояние нас обоих, то все вышеупомянутые пункты определённо можно смело отнести скорее ко мне, чем к моему вечно бунтарному братцу.

И вы определённо хотите узнать: откуда вообще он на хрен появился?

Мда… Я и сам задавался тем же вопросом, когда одним июльским вечером встретил Роберта на пороге нашего дома в компании неопрятного, изрядно побитого и болезненно исхудавшего мальчика, внешне очень похожего на меня, только с голубыми, словно ясное небо, глазами.

Мне было пятнадцать, когда в нашей «семье» появился Лиам Харт – невежественный, крайне буйный и неизвестно откуда появившийся второй сын Роберта от женщины, о которой отец никогда даже словом не обмолвился. Лишь позже для утоления своего любопытства я провёл расследование и узнал, что мать Лиама – обычная мимолётная интрижка отца, у которой обнаружили злокачественную опухоль мозга, что и стало той самой причиной, вынудившей её спустя тринадцать лет молчания сообщить Роберту о существовании сына.

Я же никогда его своим братом не считал и по сей день не считаю, особенно учитывая, что я уже не рассчитывал его хоть когда-нибудь увидеть. Но вселенная явно решила, что мне было недостаточно выходок дикарки, неадекватной зависимости и похоти, что она во мне вызывает, и сенсационной новости от Роберта. Нет!.. Этому дню нужно было окончательно добить мою покрытую глубокими, извилистыми трещинами сдержанность, бомбанув по ней появлением блудного брата.

– Приятно слышать, что ты изменился, Лиам, и не могу не отметить, что весьма положительно, – благосклонно произносит Роберт, зорко оглядывая его весьма солидный внешний вид, даже несмотря на небольшую помятость после нашей бойни.

– Да уж… – криво усмехается Лиам. – Ты же был уверен, что без твоих денег я уже через месяц приползу обратно домой или же буду рыться по свалкам со всеми остальными бомжами. Вроде бы такими были твои прогнозы на моё будущее? – снисходительно спрашивает он у отца, что внешне, как всегда, никак не отражает своей внутренней реакции.

– Да. И сейчас я буду несказанно рад признать, что был в корне неправ на твой счёт. Так же, как и рад видеть тебя здесь после всего… Честно признаюсь, я не думал, что спустя столько лет ты откликнешься на моё приглашение.

Приглашение? Так, значит, отец сам пригласил его сюда?! Ни хрена себе новость!

– Я и не собирался. Хотел выбросить его даже не читая, однако любопытство взяло надо мной вверх, а дальше уже нельзя не признать, что приглашать и удивлять ты умеешь, как никто другой. Разве я мог не приехать, чтобы лично убедиться в том, что длиннющая поэма с извинениями и просьбами зарыть давний топор войны от самого Роберта Харта в самом деле правда, а не чей-то розыгрыш? Ведь в день моего ухода из дома ты чётко мне сказал, что я умер для тебя раз и навсегда, а мы то все знаем, что ты своих решений не меняешь.

– Как видишь, ещё как меняю. И всё, что ты прочёл в моём письме – правда, Лиам. И если нужно будет, я повторю каждое написанное мной слово ещё раз, – твёрдо заявляет отец, словно кипятком меня с головы до ног окатывая.

– Да кто ты такой вообще?! – взрываюсь я, чувствуя, как слегка утихшая после драки и ухода Николины злость нарастает с новой силой. – Что за роль ты играешь?! Благотворительный фонд, слезливая речь на публику, нелепейшая новость об удочерении какой-то дворняжки, что якобы зародила в тебе родительскую любовь, а теперь ещё это – жалкие извинения передо мной и Лиамом, которого ты более шести лет назад выставил из дома как бракованный хлам, лишь потому, что он отказался плясать под твою дудку? – на одном дыхании выпаливаю я, вновь ловя на себе озадаченный взгляд брата.

– Адам… – тяжело вздыхает Роберт. – Ты сейчас не в лучшей кондиции, чтобы продолжать вести разговор на эту тему. Отправляйся домой, реши все проблемы со своим состоянием, и завтра мы с тобой поговорим обо всём на свежую голову.

– Я не собираюсь больше с тобой говорить об этом! Ни завтра, ни когда-либо ещё! В твои игры я давно уже не играю и ввязываться в них вновь не собираюсь! – категорично отрезаю я, переводя острый взор на Лиама. – А ты, надеюсь, изменился не только внешне, но также наконец сдружился со своей полоумной головой и прекрасно понимаешь, что он вновь что-то задумал, что в итоге несомненно обойдётся боком всем, кроме него самого.

– Да, задумал! – громогласно подтверждает Роберт, со всей непоколебимостью глядя мне прямо в глаза. – Но на этот раз не ради себя, а для всеобщего блага. Я просто хочу всё исправить и наладить наши семейные отношения.

Лиам сохраняет невозмутимое выражение лица, лишь слегка задумчиво прищуривается, я же срываюсь на издевательский смех, что так же быстро стихает.

С меня достаточно! Этот цирк затянулся, а шутки клоуна-отца-благодетеля уже сидят в печёнках. Не собираюсь и минутой дольше быть частью этого абсурда.

– Ну удачи тебе… папа, – ядовито выплёвываю слово, каким в последний раз называл его в прошлой жизни, и то, как мне кажется, не в своей. – Возможно, второй сын и новоиспечённая дочка клюнут на твои запоздалые раскаяния, и ты наладишь с ними мифические «семейные» отношения, но от меня этого не жди. Я уже давно расплатился со всеми своими долгами перед тобой, сверху накинув нехилые проценты, поэтому… я тебе ничего больше не должен, – заканчиваю я и решительными шагами направляюсь к выходу из дома, который никогда домом даже назвать было нельзя. Скорее главной территорией диктатора, под чьей властью и по правилам которого каждый из нас должен был существовать.

Я повторюсь, сказав, что не люблю вспоминать прошлое, но, наверное, пришла пора хотя бы вкратце рассказать, что за отношения царили в нашей дружной «семейке». И кавычками я постоянно выделяю это слово не просто так, а потому что никакой семьи, которую какого-то чёрта жаждет воссоединить Роберт, нет и никогда даже в помине не было.

Был только он. Его желания. Его правила. Его приказы, которым должны были следовать все и каждый. И я им следовал. Неуклонно и беспрекословно.

Он говорил – я выполнял.

Ведь после того, как он открыл мне всю правду о моей матери, я изменился, поник, сломался… Я не стану рассказывать гадкие подробности об этой женщине. Ни сейчас, ни когда-либо вообще в своей жизни, ибо она не заслуживает даже краткого упоминания о ней. Я лишь скажу, что когда-то отцу пришлось отдать баснословную сумму денег в обмен на сохранение моей жизни, из-за чего он чуть было не потерял «Heart Corp» во время первого взлёта компании на мировом рынке.

И потому я слушался его во всём, с чрезмерным рвением стремясь угодить ему, порадовать, заставить собой гордиться, доказать, что он не зря спас меня, рискнув лишиться всего, над чем трудился, не покладая сил, всю свою молодость.

Долгие годы я прыгал выше своей головы, лишь бы добиться отцовской похвалы и благосклонности. О его любви я даже не грезил, ибо знал своего отца лучше всех остальных.

Он всегда был бесстрастен, суров и скуп на эмоции. У нас никогда не было совместного времяпровождения отца и сына: ни обычных семейных бесед, ни посещений спортивных игр, ни походов на природу или что там ещё делают все нормальные родители со своими детьми? Единственное, чем он мог заниматься со мной днями напролёт – это подготовкой к моему будущему правлению компанией, которая занимала все его время и мысли.

Для Роберта я был скорее не сыном, а неодушевлённым предметом без своих собственных целей, мечтаний, хобби и личного мнения, которого он год за годом использовал по своему усмотрению.

То же самое ожидало и Лиама, когда тот появился в нашей жизни. Разница лишь в том, что он не считал себя ни в чём обязанным отцу, а наоборот – парень с самого начала максимально сторонился общения с ним, а временами так жутко смотрел на него, будто продумывал в уме план его убийства, поэтому, само собой, у него даже в мыслях не было идти по моим стопам и погружаться с головой в «Heart Corp», что в итоге и стало причиной изгнания Лиама из дома и аннулирования его имени в завещании Роберта.

Ведь опять-таки – либо ты живёшь по правилам Роберта Харта, либо валишь на *уй! Что и сделал Лиам.

Лукавить и говорить, что не обрадовался этой новости, не стану, ведь у нас с Лиамом никакой братской дружбы не завязалось. С его стороны – потому что он был неуправляемым подростком-одиночкой, живущим в каком-то своём выдуманном мире, с моей – пресловутая детская ревность к отцу, и так скудное внимание которого приходилось делить ещё и со вторым взбалмошным братом.

Чёрт!

Говорю же – терпеть не могу вспоминать свою юность. Я словно рассказываю о совсем другом человеке – жалком, слабом, преданном слуге, которым двигало унизительное стремление угодить отцу из-за постоянного внутреннего ощущения, будто своей покорностью и трудолюбием я смогу окупить потраченные им на меня деньги.

И по иронии судьбы – именно это едкое чувство, ни на секунду не прекращающее морально давить на меня, впоследствии послужило тем самым катализатором, что не только позволял мне прогрессивно увеличивать годовой доход компании, но и постепенно превращал меня в точную копию Роберта.

Не знаю, хорошо это или плохо, но то, что жить стало в разы легче – это неоспоримый факт.

Мне больше не нужна ничья благосклонность, забота, любовь… Не нужны родители, семья, дети или жена, что будет встречать меня по вечерам с готовым ужином и подавать войлочные тапочки.

Мне всё это безразлично.

Моя жизнь – это полная свобода от каких-либо привязанностей и забот, легкодоступный секс по контракту с продажными бабами, готовыми ради моего удовольствия на всё, и всецелая самоотдача работе, которая уже давным-давно стала единственным, что имеет для меня хоть какую-то ценность. И меня всё в моей жизни устраивает и нисколько не напрягает.

Теперь я – тот, кто приказывает, требует, ставит условия, руководит и подчиняет. И я не собираюсь это никоим образом менять и никогда больше не позволю хоть кому-либо иметь надо мной даже каплю власти.

Ни отцу, ни тем более женщине. И потому мне как можно скорее нужно избавить себя от пагубного воздействия дикарки, пока она вконец не свела меня с ума.

– Вези нас домой, Томас, – отдаю приказ водителю и, садясь в машину, автоматически напрягаюсь, ощущая острое возбуждение, кружащее огненными вихрями в каждой вене.

Не смотрю на неё. Молчу. И делаю это намеренно, желая дать себе несколько минут на то, чтобы до конца успокоиться и справиться с протяжным рёвом восставшего из недр тела монстра, что всё это время был усыплён огромным количеством людей на приёме.

Она же не просто молчит. Я даже движений её не улавливаю. Только мерное дыхание и окутывающее меня бархатное пламя выдаёт её присутствие в салоне автомобиля.

Неужели она наконец по-настоящему испугалась моего наказания за своё очередное непослушание? Осталось только узнать, за что именно мне предстоит её наказывать, помимо всех остальных, уже известных мне действий, которыми эта непокорная идиотка умудрилась вывести меня из себя.

– Я тебя внимательно слушаю, – нарушаю тишину сумрачным тоном, продолжая всматриваться в темноту за стеклом.

Хочу услышать заготовленную ею историю, как она оказалась в холле наедине с Лиамом, и попытаться по одному только голосу понять, каково будет соотношение правды и лжи в её объяснениях.

Но она не отвечает. И по-прежнему совершенно не шевелится, что вновь мгновенно раздувает мою злость. Ей всегда, что ли, нужно повторять дважды?

– Николина, у тебя было время поду… – я оборачиваюсь к ней, и мой резкий голос тут же угасает, как свеча на ветру, а вслед за ним и всё раздражение.

Будто с чувством выполненного долга – выбесить меня до тёмных точек перед глазами, эта сумасбродная, дикая кошка поджала ноги калачиком, руками обхватила колени и, прислонив голову к окну, преспокойно спит, точно маленький, невинный комочек.

Ангелочек, бля*ь… что всю душу из меня сегодня вытрясла, на нервах потанцевала на славу, да чуть в штаны не вынудила кончить практически у всех на виду.

И сейчас эта «ходячая катастрофа» сопит, как ни в чём не бывало, а я даже продолжить злиться на неё не могу, как бы мне того ни хотелось.

Не могу – и хоть об стенку бейся!

Смотрю на её безмятежно спящее личико, подрагивающие пушистые ресницы, слегка поджатые губки, худенькие ручки с разбитыми и измазанными какими-то чернилами кистями, оголённые ножки с изящными щиколотками и босыми ступнями с крошечными пальчиками и улыбаюсь, как последний отморозок.

И, сука, знали бы вы, как меня бесит, что мне никак не убрать эту улыбку со своих губ! Так же как и не остановить себя от того, чтобы подсесть к ней ближе и, ни в коем случае не желая потревожить её сон, до невозможности медленно и аккуратно уткнуться носом в её волосы.

И вот же чёрт! Всё становится ещё хреновее. Будь неладен этот чарующий запах её кожи, что, заменяя собой весь кислород в моих лёгких, полностью подчиняет уже не только моё тело, но и сознание. Вдыхаю его, как конченый торчок дорожку кокса, и чувствую накрывающее меня лютое помешательство. Найти лучшего определения для моего превращения в слюнявого, романтичного мальчишку у меня просто не получается.

Один только её аромат меня травит, пьянит, разжигает острую потребность постоянно прикасаться к ней, гладить, обнимать, ощущать её сочные губы своими, проникать в неё и бесконечно долго заполнять собой. И самое страшное во всём этом то, что теперь я хочу это делать не только жёстко и мощно, не щадя её миниатюрной фигурки, но и нежно, бережно, неторопливо, с душой, так сказать, что, бля*ь, на меня никак не похоже.

Но с этой девчонкой всё не так. И я с ней не тот, каким на самом деле являюсь и каким должен оставаться всегда.

…люди меняются… они способны стать теми, кем говорили, что никогда не станут. Это происходит не по своему желанию, а вопреки. Незаметно даже для самих себя. Просто иногда в жизни появляется тот, кто позволяет ощутить нечто новое, в корне отличающееся от того, чего ты придерживался на протяжении всей жизни…

Нет! Нет! И сто тысяч раз – нет! Я сказал это Тони и отцу в ответ на их нелепые предположения о моей влюблённости в дикарку и сейчас повторю ещё раз – не в моём случае!

Все побочные эффекты вместе с несвойственным мне поведением вызваны исключительно «очарованием» и продолжительным ожиданием заполучить женщину, что я поневоле так мощно возжелал. Ничего большего тут нет. Ведь я, в точности как и отец, не способен на тёплые чувства к женщинам. Они – вещи для мужского удовольствия – именно это вкладывалось в мою голову год за годом всё моё детство, и по-другому я просто не умею и уметь не хочу.

А дикарка же не отличилась от любой другой девушки и мгновенно растаяла от моих приторно-сентиментальных слов о её уникальности. Всего парочка ласковых фраз – и её морские глазки наполнились глупой влюблённостью, а в голове уже наверняка вовсю кишат миллионы романтичных грёз и напрасных надежд на мой счёт.

Как же всё-таки бабы любят всю эту любовную чешую, которая никогда в жизни даже в голове моей не зарождалась, куда уж там, чтобы произносить кому-то подобное вслух. Но сегодня я это сделал. И самое смешное – я ни капли ей не врал. Сказал всё так, как есть, просто без маленького уточнения, что вся её особенность заключается в её способности отражать мою силу. Вот и всё.

Больше! Ничего! Нет! Только это!

И знать о своей власти надо мной ей совершенно не нужно, ведь я обязательно её уничтожу.

Сегодня я начну процесс по борьбе с одержимостью дикаркой, которой я не позволю помимо тела подчинить себе всего меня. У Николины Джеймс не получится разрушить мои годами непоколебимые законы и жизненные устои, как бы она их ни сотрясала своим мелодичным голосом, убивающим все клетки моего мозга запахом кожи, синими, как северный лёд, глазами, до невозможности сексуальным телом и «невинными» улыбками юной девчонки, под личиной которой скрывается демон – колдовской, своенравный и, как все другие женщины, продажный.

Я докажу, что она такая же, как и все мои предыдущие любовницы, которых неустанно меняю каждые несколько месяцев. Её ждёт то же самое. Она не исключение. Я сменю дикарку на следующую красотку сразу же, как попользуюсь ею до отвратного перенасыщения своей животной стороны, тем самым избавившись от её влияния.

Оно не будет вечным.

Я излечусь и спокойно пойду дальше наслаждаться другими женщинами, вспоминая о ней как о простом мучительно-увлекательном приключении.

И как только я даю себе эту нерушимую клятву, моё проклятье и спасение в одном флаконе тихо мычит что-то невнятное себе под нос, укладывает свою голову на моё плечо и даже сквозь сон умудряется обнять меня так же, как сделала это возле колонны, когда услышала от меня желанные слова.

Она обнимает меня так отчаянно и крепко, словно я – весь её мир, которым она живёт и дышит.

Да, Лина… Именно так должно было быть с самого начала и теперь будет длиться до тех пор, пока я не решу иначе.

– Я – твой мир, дикарка, – беззвучно шепчу я, сгребая спящую ведьму в охапку, и повторяю тот же сценарий, что происходил у нас в зале: зарываюсь рукой в её шелковистые волосы, прижимаюсь губами к её лбу и, вбирая в себя глубоким вдохом тепло её кожи, изо всех сил пытаюсь игнорировать одно кричащее, недопустимое и раз за разом атакующее моё чёрствое нутро желание – положить весь этот мир к её ногам.

Николина

Мою кожу со всех сторон окутывает ласкающий шёлк, а ноздри щекочет лёгкий, едва уловимый аромат мускусного парфюма вместе со знакомым до всех полуоттенков мужским запахом, что за секунду пробивает меня от самой макушки до пят электрическим током.

Раскрываю глаза и первое, что вижу, – своё нечёткое отражение в глянцевой вставке потолка прямо над широченной кроватью, в которой я, совершенно не помню как, оказалась.

От внезапной тревоги из-за неизвестности произошедшего мой пульс взлетает до двухсот ударов, в мгновение ока отгоняя весь сон. Я резко вскакиваю, переходя в сидячее положение, бегло осматриваюсь по сторонам и лишь тогда с облегчением понимаю, что вроде бы не всё так плохо: в незнакомой полутёмной комнате я нахожусь одна, а моё тело по-прежнему облачено в вечернее платье.

Ничего ещё не произошло. Я ничего не пропустила. Паника отменяется, но небольшая растерянность всё ещё присутствует.

Мой слегка мутный после сна взгляд цепляется за планшет на прикроватной тумбочке. Потянувшись, беру в руки девайс и лёгким касанием пальца «оживляю» экран.

Полпервого ночи.

Значит, проспала я чуть больше часа. Надавив на переносицу, пытаюсь вспомнить, как я умудрилась отключиться в машине. Видимо пройденный день оказался настолько насыщенным, что мне удалось провалиться в сон, даже невзирая на звенящее напряжение, в котором я пребывала в ожидании Адама.

Только почему он меня не разбудил? Как я попала в эту спальню? Неужели Адам принёс меня сюда, а я даже не почувствовала этого? И где же он сам? Как сильно он злится? Что меня сегодня ожидает? А может, он уже тоже лёг спать? Тогда почему не со мной рядом?

Чёрт! Уж лучше бы не просыпалась: вопросы скачут в моей голове, точно каучуковые мячики, бьются о стенки сознания, раз за разом отскакивая, будто нарочно избегая попадания мне в руки, чтобы позволить мне хоть на один из них ответить.

Ладно. Неважно. Мне уже не привыкать к вечной викторине у себя в голове, у которой нет ни конца, ни края.

Сладко потянувшись до хруста костей, я вытягиваюсь во всю длину и просто лежу ещё какое-то время, медленно скользя руками по шёлковому пастельному белью, насквозь пропитанному запахом Адама. Вдыхаю его до тихого головокружения и понимаю, что могла бы вечно вот так, уткнувшись носом в подушку и завернувшись в кокон одеяла, плескаться в неге его спящего царства, но всё же какие-то высшие силы заставляют меня встать с кровати и, утонув ступнями в шерстяном ковре, по ощущениям напоминающим травяную лужайку, более тщательно оценить просторную спальню, выполненную в том же сдержанном современном стиле, что и все другие комнаты пентхауса.

Строгий интерьер помещения в тёмно-серых тонах не кажется скучным из-за присутствия в некоторых местах стальных, серебряных красок, двухуровневого потолка со «вдавленными» в него техно-лампами и необычности контуров базовой спальной мебели: низкая кровать королевских размеров, комод, письменный стол, оригинальное кресло в форме куба со спинкой и подлокотниками и встроенный в стену шкаф с отделанными алюминиевыми дверцами.

Интересный футуризм, но какой-то неодушевлённый. Будто бы ещё не обжитый. Помимо металлических и стеклянных элементов декора на стенах и горизонтальных поверхностях я не замечаю ни одной фотографии или же личной вещи Адама, которая свидетельствовала бы о том, что это именно его спальня. Лишь витающий в воздухе особенный аромат его кожи с примесью терпкого одеколона склоняет меня к выводу, что я нахожусь именно в обители хозяина дома.

Неспешно пройдя по периметру комнаты, я упираюсь в очередное сверхуниверсальное стекло, что на сей раз выполняет свою главную опцию – окно, открывающее моему взору ночную панораму Рокфорда.

И в который раз я зависаю от восторга. Никогда ещё не видела наш вечно тусклый город с высоты полёта во время мерцания множества огней и красочных баннеров на зданиях. Сейчас он, должно быть, ничуть не уступает в яркости крупным мегаполисам, хотя… это я могу лишь предполагать, потому как кроме Рокфорда я нигде в своей жизни не бывала.

Я стою в тишине и восторженно любуюсь сверкающей ночью Даунтауна, когда звук открывающейся двери и ударная волна жара мне в спину заставляет меня от испуга настолько резко обернуться, что я умудрилась смести рукой рядом стоящий напольный светильник, который во время падения попутно задевает ещё и горшок с искусственным цветком и какую-то стеклянную вещицу высотой приблизительно с мой рост.

Я хватаюсь за голову, прикрывая ладонями уши, и с ощущением тотального идиотизма смотрю, как всё декоративное комбо с громким треском падает на пол, разбиваясь на несколько кусков. Даже светильник, чтоб его… даже его форма в виде сферы, держащаяся на никелевой подставке, раскалывается пополам.

Похоже, мне пора вводить в свой ежедневный рацион успокоительное, потому как моя реакция на любые внешние раздражители стала уже донельзя дёрганой, бурной и разрушительной для всего окружающего мира.

– Боже… – хриплый, полный вины и сожаления стон вырывается из горла. Другие же слова оправдания моей хронической неуклюжести застревают ещё на полпути к гортани. Мне потребовалась всего лишь секунда, чтобы расквасить в хлам вещи, которые однозначно стоят дороже, чем несколько моих месячных зарплат. В желании хоть как-то попытаться исправить содеянное, я порываюсь опуститься вниз, но твёрдый, рассекающий пространство голос Адама меня останавливает:

– Не трогай.

Я перевожу свой виновато-испуганный взгляд на мужчину, мгновенно ощущая, как моё бешено колотящееся сердце разгоняет кровь до таких скоростей, что она прожигает собой мне все вены.

Адам грозно, но совсем неспешно надвигается на меня с влажными растрёпанными волосами, хаотично спадающими на лоб, в одном лишь повязанном вокруг бёдер полотенце, что заставляет меня напрочь забыть о том, что за разгром я только что учудила, и начать жадно сканировать его поджарое, мускулистое, идеально сложенное в форме перевёрнутого треугольника тело.

Ну, конечно!.. Как же у этого сексуального мучителя не могло быть широких плеч, развитых мышц на руках, прокаченных «крыльев», визуально увеличивающих спину, рельефной груди, которая постепенно сужается, демонстрируя чётко проработанные кубики пресса и едва заметную на смуглой коже «дьявольскую» дорожку тёмных волос, будто указывающую путь к тому заветному месту, что я так долго желаю увидеть, испробовать, изучить все его гладкости и шероховатости, и в конце концов ощутить в себе… всеми известными моему воображению способами.

Наверное, мои желания вам покажутся слишком смелыми для девушки, которая никогда не занималась сексом, но, поверьте, я такой грязи насмотрелась в «Атриуме», что мои эротические фантазии, зародившиеся во мне уже очень давно и год за годом лишь набирающие свою силу и изощрённость, кажутся мне всего лишь невинными, девственными забавами.

– Тебе мало того, что ты сегодня устроила? Теперь ещё и дом решила разрушить? – ирония нисколько не притупляет суровость в резковатом тоне Адама, когда он останавливается в полуметре от меня.

А я не сразу нахожусь, что ответить, продолжая молча вылизывать голодным взглядом его впечатляющую фигуру, что, вдобавок ко всем её достоинствам, ещё и покрыта стекающими каплями воды и внушительными синяками на животе и рёбрах, что нисколько его не портят. Правду говорят: подлецу всё к лицу – даже покраснение с небольшой припухлостью на скуле и рассечённая до крови бровь.

– Я… Я не хотела… Просто… Так получилось… Нечаянно… Извини… Руки у меня… не из того места… Испугалась просто… И вот… – я не говорю, а будто блею подобно безмозглой овечке, отчего чувство досадной неловкости во мне возрастает в несколько раз, заставляя обхватить саму себя за плечи и потупить взгляд в пол, ещё раз осматривая устроенный хаос.

– И чего же ты так испугалась? – он скрещивает руки на груди, склоняя голову на бок.

– Эм… Не знаю… Тебя, наверное.

– Меня? – удивлённо усмехается. – Я думал, это уже пройденный этап, который ты сама же завершила на приёме. Там ты, как мне кажется, вообще забыла, что такое страх. Устроила мне и шоу, и истерику, и подразнить вдруг решила у всех на виду. Я уже молчу про то, что ты, как всегда, пошла наперекор моему приказу.

– Я всё могу объяснить…

– Ты ничего не будешь мне объяснять, Николина, – отрезает Адам пониженным, вибрирующим тоном. – Все разговоры подождут до завтра, сегодня же… – он делает недолгую паузу, покалывая мои губы своим чернильным взглядом. – Я хочу, чтобы ты открывала рот для чего угодно, кроме разговоров, – многозначительно добавляет он с притворным спокойствием, но я уже научилась распознавать в его мистических флюидах не только животную похоть, но и безмерную злость. И сейчас эти две ошпаривающие мою кожу эмоции я ощущаю в нём в равных пропорциях.

Не желая распалять его ещё сильнее, я молча стою перед ним, как напакостничавший ребёнок, и, не находя в себе смелости поднять на него взгляд, просто жду его дальнейших действий. Почему стоит он, точно горная скала, и чего-то выжидает – не имею и малейшего понятия, но долго это тягостное молчание я выдерживать не могу и потому решаюсь выдать первое, что приходит в голову:

– Мне тоже нужно принять душ.

– Не нужно, – тут же быстро отвечает Адам, помимо страха начиная пробуждать во мне желание протестовать.

– Нужно, Адам. Посмотри на меня, – я выставляю вперёд свои кроваво-чёрные руки и тут же жалею об этом, замечая, как желваки под его застывшими скулами едва заметно приходят в движение, а в плутоватых глазах вспыхивает новый блик первородного гнева.

Я не успеваю и глазом моргнуть, как он обхватывает мои запястья стальным обручем пальцев и приподнимает ладошки ближе к своему лицу. И вновь замолкает. Не двигается. Мне кажется, даже не дышит. Только смотрит на них таким нездоровым взглядом, будто обдумывает, как лучше поступить: сломать ли только пальцы или же рубануть сразу всю кисть?

– Я не хочу тебя испачкать, – неуверенным полушёпотом говорю я через несколько секунд его безмолвных раздумий. Страх парализует, заполняет собой каждую пору на коже и перекрывает кислород, но то, что Адам делает дальше, заставляет весь этот боязливый комок, собравшийся в районе диафрагмы, вырваться наружу вместе с судорожным вздохом.

– А я хочу, чтобы ты меня испачкала, – его низкий голос внезапно сглаживается мягкостью, что никак не вяжется с его хищным прицелом, из-под которого он ни на секунду меня не отпускает, пока притягивает мою руку к своим губам и начинает поочерёдно покрывать подушечки пальцев короткими, нежными поцелуями, в миг заставляя моё сердце беззащитно трепетать.

Что за чёрт?

Почему он так делает? Почему каждый раз, когда мне кажется, что Адам вот-вот сожрёт меня заживо или свернёт в порыве злости шею, он поражает меня, «убивая» столь неожиданным порывом нежности?

– И я хочу ощущать только твой запах… без всего лишнего, – высказывает он какое-то странное пожелание, одаривая мой мизинчик невесомым прикосновением губ. Смещается к запястью, легонько прикусывают тонкую кожу, ластиться к ней носом и с шумом вдыхает, издавая гортанное рычание дикого зверя, которому пришла по вкусу его добыча.

А я смотрю и задыхаюсь от его близости, чувственных слов, сказанных с мучительным хрипом, и нежно-животных прикосновений, порабощающих моё тело и проникающих ментально до самого нутра.

Но надолго Адама на эту размеренную ласку не хватает. Не нахожу причины, но что-то снова неимоверно злит его. Он слегка встряхивает головой, будто сбрасывая с себя минутное наваждение, и, резко погружая руку в мои волосы, притягивает меня вплотную к своему влажному, непередаваемо вкусно пахнущему и раскалённому до критической точки телу.

– У тебя не получится… – рычит он в паре сантиметрах от моих губ. По-звериному, утробно, яростно, превращая все мои кости и мышцы в растекающееся в его руках лужицу.

– Что не получится? – выдыхаю я и в попытке хоть немного отстраниться, чтобы столь быстро не подвергнуться «очарованию», впечатываю ладони в его твёрдую грудь, ощущая под пальцами весь объём его неукротимой энергии, что ещё совсем немного и будто вырвется из жерла вулкана наружу.

– Не получится… – едва слышно повторяет он, словно обращаясь к самому себе, одновременно перекрывая мне всякую возможность освободиться из его плена: до сладкой боли сжимает талию и одним лёгким толчком прислоняет к окну, загораживая весь взор своим обнажённым телом. От контраста температур между его горячей кожей и прохладной поверхности стекла за спиной я мгновенно покрываюсь густым роем мурашек, издавая тихий стон.

– Интересно, как долго ты будешь это делать со мной? – возвышаясь надо мной, точно неприступная, устрашающая крепость, он задаёт ещё один непонятный мне вопрос и накрывает моё горло своей крупной ладонью. Не сдавливает. Не душит. Просто держит в напряжённом неведении своих дальнейших поступков, глядя мне прямо в глаза.

– Да что я делаю?! Я не понимаю, почему ты опять так злишься, Адам. Ты сам сказал, что объясниться мне не позволишь, поэтому поумерь, пожалуйста, свой разгорячённый пыл. Если ты так из-за вещей, то прости: я не хотела тебя злить ещё больше, не хотела ничего разбивать, – торопливо бормочу извинения, что тут же перебиваются его злостным рычанием.

– Да какие нахрен вещи?! Забудь ты о них! Они не имеют никакого значения!

– Тогда в чём дело?! – отчаянно бросаю я, кладя пальцы на его ладонь, которой он всё ещё держит моё горло. Другой рукой дотягиваюсь до его жёсткого лица, провожу по плотно сомкнутым губам, заставляя их приоткрыться, по густой, ухоженной щетине на щеках и, описывав дугу вокруг свежей ранки, пытаюсь разгладить глубокую складку между его бровями. – Скажи мне, что я опять сделала, о чём даже сама не знаю? – спрашиваю мягким голосом, в самом деле не находя разумного объяснения его эмоциональным качелям. У него раздвоение личности, что ли? С каким монстром он постоянно пытается сдружиться в своей голове? И почему он так сильно не хочет показывать мне свои истинные чувства? Я же и так всё вижу по глазам, но что его сдерживает проявить их в полной мере?

– Ничего, дикарка… Ничего… Сегодня просто был слишком длинный день, – тяжело выдыхает он, убирая мою руку со своего лица, в котором он, как всегда, старается не отразить ни одной эмоции. Но я-то вижу, что он опять мне чего-то недоговаривает. Нечто очень важное, что тревожит его, съедает, мучает изнутри, и что раз за разом ускользает от моего понимания. – Я просто так сильно тебя хочу, что сдохну, если не трахну… поэтому и злюсь… замучила ты меня сегодня до безумия. И физически, и морально, – объясняет он прерывистым голосом с той самой невероятной теплотой во взгляде, которая без всякий сомнений даёт понять, что ему нужно далеко не только «трахнуть». Не только! Я же это вижу. Точно-точно. Я же не могу настолько обманываться сейчас и выдумывать того, чего на самом деле нет?

Чёрт! Николь, хватит так много думать, иначе голова вскипит! Ты ему веришь! Ты его хочешь! Ты его… в общем, тех чувств, что ты к нему испытываешь, сполна хватает, чтобы не сомневаться.

– Прости… Я в самом деле не хотела всего этого, – виновато бормочу я, опуская ресницы, получая в ответ едва слышную усмешку.

– Одного «прости» тут будет мало, Лина… Ты хоть понимаешь, что ты – единственная, кому хоть когда-нибудь удавалось довести меня до такого края, что я не смог сдержаться и накинулся на человека с кулаками? – его дыхание опаляет мои губы, касается кончика языка, оставляя за собой сладкое послевкусие.

– Ты накинулся не просто на человека, а на своего брата, – тихим шёпотом подправляю я и, не сдерживаясь, задаю ещё один из множество интересующих меня вопросов: – Почему ты соврал мне?

– Я не врал, – твёрдо отвечает Адам и освобождает мне шею, начиная легонько притрагиваться к драгоценным камням на ожерелье.

– Ты сказал, что у тебя нет братьев, а он – есть. Разве это не ложь?

– Общий отец – ещё не значит, что мы братья.

– Понятно, – коротко отвечаю я, замечая новый наплыв негодования в его зрачках. С моей стороны было бы разумно свернуть этот разговор прямо сейчас, но благоразумие и я – определённо вещи не совместимые. – Вы с ним так сильно похожи, что с трудом верится, что у вас разные мамы, – констатирую я, почему-то отчаянно желая узнать больше информации об Адаме, но весь его сочившийся неукротимым желанием вид говорит мне, что сейчас он вряд захочет о многом рассказывать.

– Просто у Роберта сильные гены. Мы оба почти полностью переняли его внешность, унаследовав от матерей лишь самую малость. Вот и всё, – и его скудный ответ лишь подтверждает мои предположения, но я всё равно не теряю надежды выудить ещё хоть что-то.

– Малость? Я бы так не сказала. Твой отец и брат явно не владеют твоей мистической особенностью, поэтому могу предположить, что ты такой благодаря маме… – не успеваю я толком договорить, как тут же приглушённо всхлипываю, когда Адам направляет свои руки, запускающие острое желание под кожу, к моей талии и ниже.

– Хватит! Я же сказал, что сегодня никаких разговоров. Так что заткнись! Или же мне помочь тебе это сделать? – уже в следующие секунды я понимаю, что это был чисто риторический вопрос, потому что способность и дальше выстраивать адекватный диалог быстро утрачивается – он припадает губами к шее, прокладывая линию из поцелуев от сонной артерии за ушко, а руками забирается под платье, накрывает ягодицы своими широкими ладонями, сминает их, поглаживает, раздвигает половинки, преодолевает смехотворную преграду из трусиков и вдруг ошарашивает меня, начиная вводить палец в анальное отверстие, вынуждая меня вскрикнуть и в стремлении остановить эти прикосновения ухватиться за его предплечья.

– Адам! Куда ты лезешь?! – громко и горячо возмущаюсь я, хотя до конца не понимаю, от чего именно. От неожиданности или от боли, смешанной со странноватым, но довольно приятным ощущением?

– Как всегда – куда хочу, туда и лезу, – на полном серьёзе произносит он и, напрочь игнорируя все мои брыкания, продолжает проделывать свои бесцеремонные манипуляции с моим задом. – Тебя что-то опять пугает, дикарка? Или ты собралась вновь вернуться к своей роли невинной недотроги? Вот давай только без этого сейчас… Передо мной не нужно ничего играть. Я прекрасно знаю, что ты хочешь этого ничуть не меньше, чем я.

– Пожалуйста… Не надо! Я ничего не играю, а ты прекращай постоянно лезть мне в голову и считывать мои фантазии. Так нечестно, – мой по-детски прозвучавший скулёж заставляет его хрипло засмеяться. И этот его невероятный смех – моя ахиллесова пята. Он, как всегда, отдаётся огненными фейерверками поочерёдно в каждой клеточке тела, ещё сильнее усугубляя моё неумолимо тающее от его близости состояние.

– Смешная ты, дикарка… О какой честности ты вдруг заговорила? Разве у нас тобой были установлены какие-то правила? Не знаю, как у тебя, но лично у меня их нет и никогда не было, именно поэтому я всегда и выигрываю, – вслед за его глухим вздохом с моих губ слетает ещё один вскрик, на сей раз определённо точно вызванный именно болезненным ощущением усиленного давления его пальца на моё интимное колечко.

– Адам! Стоп! – его уверенность в своей победе и самовольные проникновения помогают мне вспыхнуть, как факел, приступив отбиваться упорней. – Раз правил нет, значит, я хочу внести первое: не смей без разрешения лезть своими наглыми пальцами не в свою территорию! – воинственно шиплю я и для полной убедительности своих слов сильно вонзаюсь ногтями в кожу его ладоней. Этот оборонительный жест, слава богу, спасает мой зад от его пыток, но ягодицы по-прежнему остаются во власти сильных рук.

Я, конечно, жажду прочувствовать его везде и по-всякому, но всё-таки предпочитаю погружаться во все сексуальные утехи постепенно. По порядку. Начиная со стандартных методов проникновения. Хотя уже совсем не уверена, что мне это удастся – одержимый, горящий похотью взгляд Адама выглядит в корне несогласным с моими неторопливыми планами.

– Не в мою территорию? – разбавленные лёгкой весёлостью черты его лица вмиг заостряются, вновь становясь ожесточёнными. – Ты что, так ничего и не поняла, Лина? Ты вся – моя территория, – он внезапно отодвигается, но лишь для того, чтобы круто развернуть меня к себе задом, с силой надавить на лопатки, вынуждая меня наклониться вперёд.

Я мощно прислоняюсь щекой и ладонями к стеклу, чтобы не свалиться на пол от резковатых действий Адама и ощущения его серьёзной выпуклости под полотенцем, упирающийся в мою промежность.

– Адам! Полег… А-а-ай! – мой сдавленный, млеющий лепет сменяет испуганный всхлип, когда за спиной раздаётся душераздирающий треск материи моего элегантного, пережившего сегодня все круги ада платья, а вслед за ним – короткий звук рвущихся трусов.

– О да-а… Ты даже не представляешь, как я весь вечер мечтал это сделать! – рычит он с надрывом, грубо наматывая мои волосы на свой кулак, пока я ошеломлённо оглядываю разбросанные вокруг моих стоп лоскутки небесной ткани, понимая, что меня, по всей видимости, ожидает та же участь. – И уясни на будущее: я всегда буду делать с тобой всё, что захочу, дикарка! И ты никак меня не остановишь! – заявляет он строго с долей надменности, вновь без спроса и предупреждения толкаясь большим пальцем в пока ещё запретную для него территорию.

– Нет! Прекрати! – пытаюсь выпрямиться из не совсем удобной позы, чтобы прервать его наглые и крайне решительные действия, но вместо спасения добиваюсь лишь увеличения наклона своего корпуса до полностью горизонтального положения и усиленного трения его бугра о мою попку. – Какого хрена ты делаешь? Я же не просила об этом! – мне хотелось выкрикнуть напоминание о главном и, между прочем, выдуманном исключительно им правиле с уверенностью и злостью, но получилось только жалобно проскулить, потому что, несмотря на мою моральную неготовность так быстро познавать этот вид проникновения, болезненное удовольствие между бёдер с каждой секундой пульсирует всё ритмичней.

– Так ты попроси, и мы приступим. Ты же сама до безумия этого хочешь, – в его же хрипловатой интонации уверенности хоть отбавляй. – И я что-то не понимаю: почему ты опять тормозишь со своими желаниями? Куда же делась вся твоя смелость, которая побудила тебя на приёме «дать себе волю»? – недобро усмехнувшись, Адам передразнивает мои слова. – Да и чего это ты вообще так напряглась, Лина? Неужели думаешь, что я тебе насиловать буду? – мрачный вопрос звучит скорее как обещание, но почему-то не вызывает во мне ужаса. Лишь чистейший, равномерно распространяющийся по жилам кайф, вызванный яркими, развратными, полными грубостей кадров этого жестокого акта.

Чёрт возьми, со мной вообще всё в порядке? Что за дикость меня возбуждает?

– Под словами «Ты никак меня не остановишь» я имел в виду вовсе не твою неспособность противостоять мне в физическом плане в случае, если я буду делать что-то против твоей воли. Никак нет! Этого никогда не будет. Брать силой – это не про меня. Ты не остановишь меня, потому что сама этого не захочешь… и скажу даже больше: ты будешь просить повторить ещё и ещё, – его угрожающий баритон резко сменяется вкрадчивым шёпотом, что опадает электрическим покалыванием мне на позвоночник вместе с внезапными, как снег на голову среди знойного дня, массирующими движениями его пальцев.

– А-а-ах! – блаженно выдыхаю я, чувствуя, как все страхи и сомнения, что ещё секунду назад терзали моё сознание, неумолимо исчезают, словно утренний туман, уступая месту только наслаждению. Тёплому, сладкому, тягучему, как патока, что ежесекундно всё сильнее разбавляет собой кровь.

– Я считал все твои желания от начала до конца, Лина, поэтому мне доподлинно известно, как именно доставить тебе такое мощное удовольствие, которого ты ещё никогда не испытывала, а «очарование» лишь в разы усилит твою чувствительность к каждому моему прикосновению, – он ведёт пальцами дорожку сверху вниз. Аккуратно. Мучительно медленно. Приятно до онемения в кончиках пальцев. Не обделяя вниманием ни один позвонок. Начиная с самого затылка, по шее, между лопаток, усиливая нажим на поясницу, заставляя меня прогнуться сильнее и отставить ягодицы назад, словно требующая траха кошка.

– И должен признать, что, покопавшись в твоих фантазиях, я сделал для себя одно крайне приятное открытие, – он прикладывает ладонь к моему бедру и не сжимает крепко по своему обычаю, а приступает легко и мягко поглаживать, что тут же заставляет меня жалостливо застонать.

– Какое… открытие? – едва выдавливаю из себя писк, мелко содрогаясь от желания ощутить гораздо больше, сильнее, жёстче. Но мой мучитель не отвечает и вновь назло мне продолжает чересчур бережено ласкать мою попку. Моего терпения хватает на полминуты, не больше, а затем я сама начинаю извиваться, призывно потираясь бёдрами о его налившийся похотью пах.

– С-с-сука… – хищно шипит он в ответ на мои требующие движения, сильнее сжимая пальцы у корней моих волос. – Вот об этом открытии я и говорю, дикарка. Не зря я тебя так называю, ведь нежность – это далеко не главное, что жаждет ощутить твоё женское начало. И мне придётся изрядно пошевелить мозгами, чтобы суметь придумать тебе достойное наказание за твоё сегодняшнее поведение, потому что это ты однозначно как наказание не воспримешь, – последнюю фразу он произносит настолько глухо и сдавленно, будто отдавая на это последние силы, что мне едва удаётся его расслышать. Зато почувствовать получается отменно: он сменяет мучительное поглаживание на мощный, хлёсткий шлепок по ягодицам, от которого у меня аж искры из глаз начинают лететь. А затем следует ещё один, ещё и ещё… И так до тех пор, пока от его одновременно живительных и смертельных для сознания, и болезненных и сладких для тела ударов, весь мой низ живота опоясывается невыносимым, прожигающим до костей, жаром, что выбивает из меня череду жалобных криков, вздохов, стонов и трёхэтажного мата, которым я пытаюсь заменить прорывающиеся наружу мольбы о том, чтобы он остановился или же, наоборот, взял меня прямо возле панорамного окна.

– Адам!.. Боже! Я не могу… Адам! – прерывисто кричу я, осознавая, что ноги больше не выдерживают вес моего тела. Ещё один шлепок по нещадно саднящим ягодицам – и я уже готовлюсь к падению прямо в кучу разбитых мной вещей, как вдруг ощущаю резкий, удерживающий меня перехват рук под своей грудью.

– Обожаю… – одним рывком он прибивает меня спиной к своему влажному торсу. – Обожаю, как ты кричишь моё имя, – жаркий шёпот плавит мне кожу возле виска. – Твой звонкий голосок и стоны, – царапнув мочку уха языком, он не целует, а прямо-таки кусает мои шею, скулы, подбородок. – Твою охрененную фигурку, – его пальцы очерчивают изгиб от бедра, по талии к рёбрам, перебираются к животу и, достигая пупка, неторопливо вырисовывают вокруг него знак бесконечности. – А как я обожаю твои сиськи… Ммм…

– А-а-х… – протяжный стон вибрирует в горле, когда Адам накрывает мою грудь своими уверенными ладонями, сжимает, обводит ареолы по контуру, мучит между большим и указательным пальцами соски, мгновенно превращая их в маленькие камушки.

Никогда не считала себя королевой красоты, но неоднократно благодарила природу за свою полную, стоячую грудь, что в его руках выглядит ещё более соблазнительной, она словно нашла идеально подходящие для себя ладони. И судя по хищному, восхищённому взгляду, которым Адам поедает наше полупрозрачное отражение в окне, он думает точно так же.

– Ты идеальна, Лина, – искренне, с придыханием произносит он, прижимаясь носом мне в щёку. – И волосы твои, и запах, и губы… всё в тебе идеально, ведьма, – освобождая одно истерзанное полушарие, он вновь ныряет рукой в мои волосы и, повернув голову к себе, со сдавленным рыком налетает на губы, начиная напористо царствовать внутри своим языком, параллельно ведя пальцами от груди вниз туда, где всё давно истекает влагой, пульсирует, требует, ноет от необходимости принять в себя его твёрдость.

Сходя с ума окончательно, я поднимаю руки вверх, цепляюсь пальцами за его шею, зарываюсь в мокрые волосы и ещё сильнее толкаюсь податливым телом навстречу его бёдрам, заставляя нас обоих синхронно застонать.

– Бля*ь! Хочу тебя… Я хочу тебя до невозможности, дикарка, – сладко целуя и покусывая мне губы, шепчет он невнятно, словно в беспамятстве, и застывает на несколько долгих секунд, глядя на меня голодным, пылающим взглядом, что горит ярче, чем ночные огни города за стеклом. А затем… вновь что-то резко меняется в его лице, он будто возвращает своим глазам какую-то осмысленность и с хрипотцой добавляет: – Но ещё больше я хочу наконец услышать от тебя честный ответ на вопрос, на который ты так долго врала нам обоим.

Дыхание учащается до предела, вся кожа вспыхивает огнём, когда я чувствую на лобке его пальцы, целенаправленно подбирающиеся к изнывающей от нетерпения наполниться им плоти. Но сознание… душа… и всё моё естество в целом негодует, расстраивается, полыхает совсем не сексуальным желанием, а горьким разочарованием потому, что я прекрасно знаю, о чём Адам намеревается спросить меня.

– Оставь за спиной все запреты, предрассудки и рамки, которые по той или иной причине сама выстроила в своей голове, и произнеси правду вслух: чего ты на самом деле хочешь, Лина? – он повторяет тот самый вопрос, что задал мне ещё в нашу первую ночь в «Атриуме», и в ожидании услышать это идиотское признание смотрит мне не просто в глаза, а глубоко-глубоко, в самое сердце, в котором непременно и так видит все ответы, всю правду, все желания.

Но почему тогда он такой самовлюблённый придурок и не понимает, что я хочу получить его просто так – ничего не говоря, не прося, не умоляя?

Если он так сильно хочет, если я такая идеальная в его глазах, почему он всё ещё ждёт каких-то глупых слов и признаний вместо того, чтобы просто взять меня и получить желаемое?

Разве так сложно переступить через свою уязвлённую гордость и забыть о том, что он всеми желанный любовник, которому я, бедная пацанка, посмела отказать?

Неужели той мощи, что я чувствую в нём и вижу в его бездонных омутах, недостаточно для того, чтобы прекратить издеваться надо мной, уступить и показать мне всю правду, что он несомненно скрывает за своим напускным хладнокровием?

Чего я хочу, Адам? Чего хочу?!

Хочу смести с твоего лица эту железобетонную сдержанность! Хочу искоренить из твоей сути непомерную гордыню и высокомерие! Хочу вытянуть из твоего сердца всё, что ты в нём таишь, не выпускаешь, прячешь от меня и будто борешься с этим! Я хочу довести тебя до такого же помутнения рассудка, до какого ты постоянно доводишь меня! Хочу, чтобы тебя выворачивало, выгибало, сотрясало от желания овладеть мной настолько, что ты забыл бы нахрен не только о каких-то словах, но вообще обо всём долбанном мире.

У меня нет его огненной силы возбуждать, как и нет предыдущего сексуального опыта, но… У меня есть искреннее желание быть с ним жадной, страстной, раскрепощённой и делать всё, что мне уже очень давно нестерпимо хочется превратить из фантазий в реальность. И я очень надеюсь, что мне этого хватит, чтобы победить… нет… не то слово… это уже определённо вышло далеко за рамки простой сексуальной игры. Это жизнь, эмоции, чувства, которые мне так отчаянно хочется вырвать из Адама на волю.

Мне просто нужно, чтобы он себя отпустил… ведь я сейчас собираюсь сделать то же.

– Я хочу попросить тебя… – чувственно протягиваю я в его горячие, требовательные, сокрушающие меня до молекул губы, оборачиваясь к нему на ватных ногах, но с неумолимой решимостью преодолеть волнение и разрушить к чертям все свои внутренние барьеры.

– Всё что угодно, – лихорадочное нетерпение насквозь пропитывает его глухой голос. Наши взгляды прочно сплетаются, дыхание в одном рваном ритме, а сердце скачет, как обезумевшее, словно в него напрямую вкололи ударную дозу адреналина. Как моё, так и Адама. Я чувствую его бешеный стук под своей ладонью. Оно там есть. Конечно, есть. Даже несмотря на то, что Адам хочет показать обратное.

– Ляг в кровать.

Ничего себе!.. Неужели это я только что так уверенно и твёрдо прозвучала? И судя по сердито-недоумённому выражению лица Харта, он так же знатно офигевает.

– Это не просьба, Лина, а приказ, а я никогда не… – у него не получается договорить. Я не позволяю: затыкаю его рот своими губами, жадно упиваясь вкусом его языка, словно кристально чистым воздухом себя наполняю, от которого голова пьянеет в драбадан, а тело становится вконец раскованным.

– Пожалуйста, – добавляю я тихо, смыкая зубы на его нижней губе. – Ты был прав, Адам. Я всё это время врала нам обоим о том, чего по-настоящему желаю. Но я не буду больше лгать и скажу вслух то, чего хочу сейчас больше всего на свете, – сладко царапая его твёрдые мышцы груди, я тихо вздыхаю и собираюсь произнести вслух правду, в чистоте которой он точно не станет сомневаться. – Я очень хочу искупить своё несносное поведение и доставить тебе удовольствие. Обещаю, теперь я буду хорошей… Или, наоборот, плохой… Неважно! Я буду любой, какой ты захочешь меня видеть. Поэтому перестань злиться на меня, ляг в кровать и позволь мне это сделать, – томно улыбаюсь и, замечая, как мелкая капелька воды стекает по его шее в углубление между ключицами, шустро слизываю её, смакуя вкус Адам вместе с атакующими всё тело огненными импульсами.

– Чёрт… Лина… Ты… – с тяжёлым выдохом вновь рычит он и, теряя нить того, что хотел сказать мне, матерится, явно считывая с моих мыслей, что ещё мне хочется точно так же слизать.

Он вмиг усиливает свою хватку на мне, отрывает от земли, словно невесомое пёрышко, и отпускает на пол лишь тогда, когда садится на кровать.

Я умещаюсь между его ног, физически ощущая сильный, острый взгляд Адама, который вновь не позволяет мне почувствовать своё превосходство, даже глядя на него сверху вниз. Но это неважно. Мне этого не нужно. Я готова стать слабой, покорной, подчиняющейся, но только при одном маленьком условии…

– Мне кажется, я ждал этого вечность, – вибрация его пленительного голоса пронзает мне живот, отдаётся болезненным пульсом в чувствительном месте, к которому Адам устремляет свои руки по внутренней поверхности бёдер.

Чёрт! Этого допускать нельзя!

– Нет. Не трогай меня! – категоричная фраза сама слетает с моих губ, а руки самовольно толкают Адама в плечи, заставляя его откинуться назад, опершись на локти.

– Ещё один приказ, Лина? – отголоски злости всё ещё присутствуют в его строгом тоне, но гнев в чёрных глазах полностью поглощает желание, когда он блудливым взором начинает скользить по моим выпирающим ключицам, налитой груди с заострёнными сосками, плоскому животу и гладкой коже между бёдер, на которой он подолгу фокусирует своё внимание, шумно выдыхая сквозь сжатые зубы.

– Я прошу тебя не трогать меня, потому что хочу оставаться в полном сознании… хочу видеть, помнить, чувствовать каждую секунду твоего наслаждения, Адам, – специально произношу его имя с благоговением, почти нараспев, полагая, что ему это очень понравится.

И да, я оказываюсь права: ему нравится. Его жёсткое лицо расслабляется, а сам он словно вмиг дар речи теряет, наблюдая, как я, возвышаясь перед ним, полностью голая, румяная и жаждущая ублажить его, собираю волосы в кулак на затылке и тут же отпускаю. И пока волнистые пряди каскадом рассыпаются по спине и плечам, я медленно поднимаю ступню над его прессом, аккуратно прикасаюсь к каменным мышцам, провожу по напряжённым венкам внизу живота и, наконец достигая его твёрдого члена, всё ещё скрытого под полотенцем, осторожно, без нажима, начинаю скользить кончиком пальца по всей его длине.

Он безумно твёрд. И огромен. Честно, прям страшно огромен.

Но когда это страх меня перед чем-то останавливал?

– Не трогай меня… – шёпотом повторяю я и, переводя свой дикий взор с его тела к отливающим одержимой жаждой глазам, добавляю: – Потому что теперь трогать буду я.

Адам

Всю дорогу домой я всячески настраивал себя на один-единственный план этой ночи, который бы ничем не отличался от моей обычной манеры общения с любой из моих счастливиц: прийти, не теряя времени на личные разговоры и прелюдии, сорвать с неё одежду, услышать произнесённые сотнями других женщин слова о том, как сильно она жаждет получить меня, и трахать её лишь в желанном для себя темпе и позе до тех пор, пока я не избавлюсь от вечно горящего в каждом атоме тела возбуждения и тотального помутнения рассудка.

И как вы уже поняли: мой план полетел ко всем чертям собачьим, стоило мне только вновь оказаться с ней рядом.

Ещё направляясь из душа в комнату, я пребывал в непоколебимом настрое следовать своему годами излюбленному сценарию, а потом… я вижу её, стоящую возле окна, испуганную и растерянную из-за ничего не значащих разбитых безделушек, и меня вновь накрывает.

А дальше всё происходит как в бреду: меня мотает из стороны в сторону, в одной из которых мой ненормальный зверь от сексуального голода истошно воет и скребёт когтями нервы, приказывая мне отодрать её, как последнюю шлюху, а во второй – мои мозги неумолимо превращаются в розовую жижу, призывая меня не торопиться, доставить ей удовольствие, посмаковать каждое прикосновение, как годами выдержанным коньяком, насладиться мучительным предвкушением обладать ею, оттянув момент проникновения как можно дольше, чтобы достичь максимальной отметки удовольствия, когда это всё-таки свершится.

И единственный общий знаменатель в этих двух противоположностях – это то, что ни медлительному романтику, ни агрессивному животному не нужны никакие слова.

Не нужны никакие просьбы, мольбы, признания. Ничего им не нужно.

Только она.

Только эта белокурая дикарка со всеми её смелыми, горячими, практически синхронными с моими фантазиями.

Но слова по-прежнему нужны мне. Моё изначальное решение остаётся непреклонным.

Мне нужны эти бессмысленные слова, без которых я и так знаю, что она хочет меня до безумия, просто чтобы доказать, что «очарованию» не по силам заставить меня относиться к Николине Джеймс как-то иначе. Все женщины жалобно просили меня доставить им удовольствия, и она попросит!

Она не особенная. Они ничем не отличается от других. Она ничего для меня не значит.

– Тебе нравится, когда я такая, Адам? – её обольстительный, слегка осевший от возбуждения голос пробирается под кожу крошечными электрическими искрами. – Покорная и готовая на всё ради твоего удовольствия. Нравится? – без сарказма спрашивает она, продолжая сводить с ума мой член своей маленькой ножкой.

А я не то что ответить не могу. Я забываю, как дышать нужно было, когда эта ведьма, ни на секунду не отрывая от меня туманного морского взгляда, пробегает пальчиками по брильянтам на своей шее, обводит плавным движением руки покрытые румянцем ключицы, более грубо сминает грудь, от совершенной формы и размера которой у меня слюни стекают до пола, и, спуская тонкие пальцы с перламутровыми ноготками к своей аккуратной девочке, раздвигает ими мягкие нижние губы. Тоже идеальные, как и всё остальное в ней, – гладкие, подготовленные, влажные и однозначно самые вкусные в мире.

Она не особенная. Не особенная.

Но, дьявол, я не могу не признать – она одна из самых красивых и сексуальных женщин, которых я видел. И красота её пленяющая, отравляющая, которую она почему-то отчаянно скрывает ото всех под пацанской одеждой, вовсе не ещё одна иллюзия «очарования», как я думал в начале. Нет. Лина сама по себе воплощение соблазна – невинного лишь на первый взгляд, на деле же притягивающего к себе все мужские естества невидимым, скрывающимся внутри греховным шармом. По-другому не объяснить, почему я весь вечер хотел её ничуть не меньше, чем хочу сейчас, даже несмотря на окружающее нас столпотворение.

А сейчас я хочу её, бля*ь, до рези в глазах и боли в яйцах, и это срочно нужно исправлять.

– Лина… Мне нужно больше, – единственное, что получается глухо прошептать. Обжигающая похоть закручивается в стальной жгут ниже пояса от её массирующих движений по челну, от созерцания горячей сцены её чувственных ласк и ещё более убойных образов, что посылает мне этот «ангел» из своих совсем не ангельских фантазий.

– Больше? Всё будет, Адам, у нас вся ночь впереди, – выдыхает она и, переставая трогать свои складочки, поочередно обхватывает губами блестящие вожделением кончики пальцев, на мгновенье в блаженстве прикрывая глаза. – М-м-м… – сладко стонет, откидывая голову назад, а я сжимаю челюсти, находясь на грани срыва от вида её соблазнительного рта и недвусмысленных действий, от которых моя спина покрывается потом, а горло, наоборот, пересыхает. – Я хочу, чтобы ты тоже это попробовал, – она расставляет колени по обе стороны моих бёдер, забирается сверху, позволяя мне рассмотреть всю её красоту ещё ближе. – Хочу, чтобы ты попробовал меня, – мурлычет она, вновь скользя ладошкой к своей горячей плоти, на пару секунд ныряет пальчиком внутрь и им же сразу проводит по контуру моих губ, которые я тут же облизываю. – Нравится вкус того, что ты делаешь со мной, Адам? – спрашивает Лина сквозь стон, полностью опускаясь на меня и начиная плавно покачивать бёдрами.

А мне не просто нравится, у меня крыша едет от пряного вкуса её возбуждения, алых щёк, расширенных зрачков, в которых я вижу своё отражение, и сражающей наповал дерзкой улыбки.

Кайфует сучка. Поистине наслаждается, издеваясь надо мной. Думает, я не понимаю, чего она этим добивается.

Но у неё ничего не выйдет. Не выйдет! Пока не попросит, она нихрена от меня не получит. Хотя сейчас я с трудом представляю, как долго ещё смогу это выдерживать. От того, что она тут вытворяет, все мои мышцы натягиваются до предела, перед взором стелется мгла, безумное, неистовое желание затмевает разум, и я уже сам толком не понимаю, где пребываю – то ли в аду, то ли в нирване.

– Нравится, Лина, но прекращай уже с этими играми и приступай к главному, – утробно рычу и впиваюсь пальцами в её ягодицы, придавливая её к паху так, чтобы не смогла больше подвигаться.

– Какой нетерпеливый, – довольно усмехается она. – Но хорошо… Как скажешь, Адам, я сделаю всё, чтобы ты остался мной доволен, – обещает плутовка без капли фальши в голосе. Несмотря на истинные мотивы своего похвального поведения, она не врёт. Не играет. Не изображает развратную обольстительницу. Она, сука, такой и является. И от осознания этого башню сносит настолько, что я не замечаю, как, не контролируя силы, сжимаю её попку и начинаю инстинктивно толкаться бёдрами в неё до тех пор, пока Лина не накрывает мои ладони своими и сдавленно стонет, на сей раз больше от боли, чем от наслаждения.

И пусть я сразу же понял, что в большей мере она торчит именно от грубости и жести, часть меня всё равно не хочет делать ей больно. Ни в сексе, ни в жизни, нигде и никак. Часть меня хочет всегда видеть на её лице улыбку, и чтобы её постоянной причиной был исключительно я. Эта нежная, ненавистная мне часть вновь всецело перехватывает борозды правления над моим телом и выпускает её ягодицы из чересчур цепкого захвата, притягивает лицо дикарки к себе и, теряясь в синеве её грешных глаз, кончиками пальцев бережно касается румяных щёк и шеи.

На несколько секунд, затаив дыхание, Лина притихает от моих трепетных ласк, ведя со мной невербальный диалог взглядов, полный миллионов вопросов, на которые никому из нас не найти ответов.

Но мне не нужны ответы. Мне нужно решение этой напасти, от которой помимо адского возбуждения небывалый шквал эмоций проедает всё внутри, в особенности где-то между рёбер. И весь этот неизвестный пламенный ураган в груди мне нахрен не сдался!

Она не особенная. Она ничего для меня не значит.

– Покажи мне, наконец, на что ты способна, дикарка, – нарочито небрежным тоном выдаю за секунду до того, как она собирается меня поцеловать.

На короткое мгновенье Лина недоумённо хмурится, явно не понимая, что со мной происходит, но довольно быстро возвращает себе прежний настрой. По крайней мере, внешне.

– Я буду стараться как никогда прежде, Адам, – её бархатная интонация жалит, словно оса, а в синих глазах помимо страсти теперь виднеются всполохи злости.

Ага… Значит, моей коварной соблазнительнице всё-таки что-то не понравилось? Да только мне по барабану.

Хватит поцелуев. Хватит разговоров. Хватит игр.

Пусть не думает, что сможет меня чем-то удивить.

Она выпрямляется, чтобы откинуть свою гриву белоснежных волос назад, намеренно ёрзая попкой по моему паху. И это настолько адски приятно, что все нервные окончания обжигает огнём, а тело уже сотрясается мелкой дрожью. Но она лишь усиливает мои мучения: выгибает спину, принимая позу кошечки, наклоняется, потираясь о меня острыми, требующими моего внимания сосками, и медленно скользит языком от груди вниз по напряжённому прессу.

Хриплый стон срывается с моих губ, когда ощущаю влажное прикосновение её горячего языка в ложбинке пупка и чуть ниже, после чего Лина поднимает на меня свой распутный взгляд и совершает тот же путь сверху вниз ногтями, нещадно разукрашивая мой торс своими огненными царапинами.

А мне не больно. Совершенно. Я в раю, бля*ь. А мой вечно недовольный зверь урчит от кайфа, точно развалившийся на солнышке котик, которому хозяйка почёсывает животик. И вот это уже совсем беда, из которой я абсолютно не знаю, как выбраться, но в которой ни в коем случае не могу погрязнуть всецело.

– Лина! Давай быстрее, – нетерпеливо шиплю я. – Берись уже за дело.

– Тише, Адам, тише, – успокаивающим шёпотом отвечает моё проклятье. – Ты так напряжён… И я безумно хочу тебя расслабить, но мне тяжело понять, какой ты хочешь меня видеть. Нежной? – спрашивает дикарка и, якобы сожалея о содеянном, начинает мягко поглаживать кровавые отметены на теле, так же одаривая коротким поцелуем каждый синяк, полученный в драке с Лиамом. – Или дерзкой? – её пальцы ловко достигают моих сосков и щипают их, пока она игриво покусывает мне кожу нижнего пресса. – Какой, Адам? Скажи мне, и я буду такой для тебя, – она вновь выпрямляется, вставая на колени, обхватывает ладонями свою грудь, сжимая её, плавно двигая стройными бёдрами. От вида её красоты, сексуального тела, запаха желания, бьющего по обонянию, я зависаю, как старый компьютер, отчаянно пытаясь сохранить в себе здравый смысл, чтобы произнести мой постоянный ответ для всех женщин:

«Похер мне, какой ты будешь! Безразличны мне и ты, и твои желания. Просто возьми уже в свой болтливый рот мой член и отсоси, как в последний раз в жизни».

Да, именно так. Именно так и никак иначе я и должен был сказать, но вместо этого из моего рта вылетает:

– Я хочу, чтобы ты была собой, Лина. Ничего другого мне от тебя не нужно, – с придыханием, с замиранием сердца и, что самое невообразимое, без капли последующего сожаления.

Потому что невозможно жалеть о сказанном, когда чувственные губы этого демона вот так, как сейчас, растягиваются в милой, робкой улыбке, а лицо, изящная шея и грудь покрывается розоватыми пятнами, что появляются каждый раз, когда она чему-то сильно смущается.

Она ничего не говорит, только тихо вздыхает. Оглаживает мой пресс, пройдясь пальцем по каждому кубику и, не разрывая со мной зрительного контакта, плавным, но смелым движением срывает с моих бёдер полотенце.

А дальше… она делает то, что ещё минуту назад я говорил, что не сумеет сделать, – удивляет.

– Боже… он… такой… – еле слышно лепечет она, в одно мгновенье из развязной, самоуверенной, до умопомрачения горячей красотки превращаясь в оторопелого ребёнка, только что распаковавшего рождественский подарок, о котором мечтал целый год, и теперь боится даже прикоснуться, дабы не сломать или не испачкать.

И пока она неотрывно изучает мой член, дерзко покусывая свои губы, в синих радужках её сверкающих глаз пролетает целая буря противоречивых эмоций: восторг, страх, вожделение, шок, любопытство… В общем, там сумбур невообразимый. И я бы с радостью посмеялся во всех голос от столь поразительной для девушки её профессии реакции на мужской половой орган, да только смех мой неумолимо превращается в рваные стоны наслаждения, что доставляет мне, мать её, один только восхищённый взгляд дикарки.

Когда же Лина наконец решается плотно обхватить мой твёрдый, как сталь, член кольцом из своих пальцев, приступив ритмично ласкать его по всей длине, я полностью откидываюсь на спину и сжимаю в кулаках простынь, чтобы уже в первые же секунды её прикосновений не улететь в открытый космос.

В моей жизни секса было очень много, всякого разного, с неисчисляемым количеством самых различных женщин, которые в самом деле боготворили меня и делали всё возможное и невозможное, чтобы доставить мне удовольствие. Но никто из них, ни одна даже самая опытная и изобретательная любовница не сравнится с моей сумасбродной кошечкой, что изящно разместилась у моих ног, оттопырив свою упругую сладкую попку, и сжимающими, распутными движениями своей ладошки начисто стирает всех, кто был до неё, немедля укрощает моего монстра, взрывает под кожей горючую смесь истомы, но так и не возвращает мне способность к ясному мышлению. Я по-прежнему пьян, одурманен, катастрофически болен ею. Но, бля*ь, сейчас я в полной мере осознаю, как же охренительно приятно, горячо и страстно будет происходить моё лечение.

Мне просто нужно больше. Гораздо-гораздо больше. И всё пройдёт.

– Лин…

– Хочешь больше, Адам? – не позволяя мне договорить, дикарка произносит вслух мои мысли. Плотоядно ухмыляется и, останавливая руку на пульсирующей похотью головке, поглаживает её большим пальцем медленными круговыми движениями. – Хочешь ощутить мой язык на своём члене?

– Да, – отдаю последние силы, чтобы ответить коротко, со снисхождением, слегка поддаваясь бёдрами вперёд.

– Вот так?

С моих уст срывается жёсткое шипение, когда она смещает ладонь чуть ниже и начинает кружить по головке языком.

– Чёрт… Да… Больше, – хрипло выдыхаю я, наполняясь экстазом до вспыхивающих звёзд под веками.

– Так? – её язык ловко перепрыгивает к самому основанию, начиная оттуда плавно скользить вверх, задевая своим жаром и нежностью каждую вздувшеюся венку на члене. Она лижет его прямо как леденец, которым не собирается ни с кем делиться. С неподдельным наслаждением, с аппетитом, с жадностью и нихрена не по-детски. В её пылающих зрачках плещется такая же жажда, что сводит мышцы внизу моего живота судорожным спазмом. И от картины её откровенного кайфа мне крышу сносит напрочь.

Я не сдерживаюсь и порываюсь сгрести в кулак её волосы, чтобы насадить её рот на себя до самого упора, но Лина успевает перехватить мою руку и в знак протеста укусить за ладонь.

– Нет, Адам! Я же попросила не трогать меня, – с притворным недовольством шипит своенравная пута, вбирая в рот мой палец, вонзаясь в него зубами. – Иначе буду кусаться, а мне совсем не хотелось бы этого делать, – с хитрой улыбкой пропевает она, возвращаясь к своей эротичной, дразнящей ласке, в открытую упиваясь мнимой властью надо мной.

– Я сказал: закругляйся с этим. Исполни же, наконец, хотя бы одно своё желание. Я же знаю, ты хочешь этого ещё с нашей первой встречи, упрямая, похотливая су… – последние слова срываются на горловой рык от ярко-остро-невероятного ощущения её сомкнутых губ на головке.

И уж простите, но без мата мне сейчас никак не обойтись.

Со мной пиз*ец что творится. Какой нахер здравый смысл? С ней мне его никогда не обрести. Её губы лишь слегка обхватывают меня, а я уже в экстазе. Острое удовольствие взрывается в венах, электрическим разрядом простреливая всё тело. А она ещё масла в огонь подливает: сладко постанывает, мягко сжимая мои яйца в своей теплой ладошке.

– Хочешь, чтобы я взяла тебя глубже? До самого горла? – продолжая массировать чувствительную зону, Лина выпускает головку из горячего ротика с характерным развратным звуком, облизывая свои губы, как после вкушения излюбленного блюда. Вот же сука! Умеет, однако, устраивать эротичное шоу. Ну конечно… На опыте, бля*ь!

– Давай, Лина, сделай же это, стерва ты маленькая, – рычу, толкаясь ей на встречу, содрогаясь от нетерпения. Я вообще не понимаю, как ещё умудряюсь держаться, когда всё тело на восемьдесят процентов состоит не из воды, а из легко воспламеняемой смеси, бешено плывущей по кровотоку и ежесекундно всё сильнее сгущающейся в паху.

– Хочешь кончить мне в рот? – а она, похоже, вошла во вкус, окончательно разбудила в себе плохую девочку, которая даже не планирует останавливаться, лишь начинает активнее водить рукой вверх-вниз по члену, накрывая мои яйца губами.

– Ммм… – вместо яростной порции матерных слов в её адрес я издаю хриплый протяжный то ли вой, то ли крик, то ли стон … хрен поймёшь, когда пребываешь на грани потери сознания.

– Хочешь трахнуть меня, Адам? – задаёт ещё один тупой вопрос срывающимся голосом. Она же не только меня мучит до полусмерти, но и себя тоже. Издевается, упивается моей слабостью перед ней и сама дуреет, изнемогает от желания скорее почувствовать меня в себе.

Садомазохистка долбанная. Как я умудрился вляпаться в это? Ненавижу её. Ненавижу!

– Скажи мне, хочешь? – исступлённо повторяет она и, красиво прогибаясь в пояснице, тянется пальчиками к охренеть какому влажному холмику между своих бёдер, совершая по нему несколько ласкающих движений. – Боже… какая я мокрая… горячая, до невозможности чувствительная там… и полностью готовая принять тебя в любую минуту. Хочешь проверить своим членом, насколько правдивы мои слова, Адам? – её ладошка массирует себя там, размазывая свои соки по внутренней поверхности бёдер. Губы её блестящие приоткрываются в стонах, горят возбуждением потемневшие до черничного цвета глаза, что отрубают мне нахрен всё моё самообладание, терпение и даже само дыхание.

– Да, я хочу тебя, Лина! – выплёвываю злостно, срываясь на отчаянный хрип. – Задолбала ты меня! Умру я скоро, если ты и дальше продолжишь устраивать этот театр. Я не боюсь и не стесняюсь признаваться в своих желаниях. Я сказал тебе о них с самого начала и повторяю сейчас: я хочу тебя так, как никого никогда не хотел в своей жизни. Довольна, бля*ь? Вытрясла из меня вновь то, что хотела услышать? Приступай уже! – язык заплетается, немеет от перевозбуждения, а тело плавится, как воск, в её маленьких ручках. Не могу больше. Реально сдохну.

– Довольна? – томно отзывается в край потерявшая страх сучка, отпуская мой член, что тут же начинает ныть от жгучей необходимости вернуться в объятья ведьмовских ладоней. – Нет, Адам, не довольна. То, что хочу, я из тебя ещё не вытрясла… Но я обязательно сделаю это. Вытрясу. Вытяну. Высосу всё из тебя до последней капли. Обещаю… – она замолкает на пару секунд, точно млеющая кошка, потирается щекой о косые мышцы живота и, обжигая кончиками волос мне всю область бёдер, поднимает свой лукавый взор на меня. – Обещаю сделать всё, что ты захочешь… тебе лишь нужно только попросить.

И этот её мягкий шёпот точно тяжеленой дубиной по башке ударяет, разом все мозги на место вставляя. Я вмиг свирепею, наполняясь всем телом неистовой злобой, отдающейся шумом закипающей крови в висках, что позволяет мне прийти в сознание.

Я схватываю наглую стерву за копну её идеальных волос, одним порывистым жестом укладывая на лопатки. Он вскрикивает, начинает дрожать, глазками округлившимся в удивлении хлопать, когда я руки её над головой скрепляю и, грубо раздвигая её ноги бедром, придавливаю её миниатюрное тельце собой.

– Что ж ты, сука, по-нормальному никогда не можешь? – одной ладонью удерживаю её руки, вторую просовываю под ягодицы, прибивая мокрой плотью к члену. Не насаживаю, как мне того хочется до изнеможения, а лишь даю почувствовать ей, чего лишается из-за своей наглости и неповиновения.

– Адам! Не надо! – кричит Лина, извиваясь подо мной, как змея подколодная, пытается освободить запястья из моего цепкого захвата. Жалко всхлипывает, когда не получается.

– Подразнить меня решила? Херню какую-то нести начала? Теперь не жалуйся, Лина, доигралась – получишь теперь то, что заслужила, – зло шиплю я, склоняясь к её груди. Смыкаю зубы вокруг соска, вбираю в себя затвердевший комочек. Слушаю её отчаянные всхлипы, безжалостно скользя эрекцией по её нижним губам. Истекающим, горячим, требующим. Невыносимо призывным. Но это сука меня довела. В сотый раз. Покажу ей, бля*ь, что такое настоящие мучения. – Условия свои опять выдвигать вздумала? Глупая, наглая девчонка. Условия ставлю я. Не захотела радовать меня по-хорошему, значит, теперь всё сделаешь по-моему.

– Адам, пожалуйста… Я не…

Я затыкаю ей рот жёстким, болезненным поцелуем, заглушая своим яростным рычанием её стоны и всхлипы. Она сладкая как мёд, потрясающе вкусная, несмотря на раздражающее меня до крайности содержимое. И это лишь подогревает мою злость, заставляя меня поедать её губы ещё более грубо, жадно, грязно, глубоко. Трахаю языком её рот так, как мечтаю это сделать членом, пока она по-прежнему извивается и пытается биться подо мной. Даю ей выдохнуть, лишь когда мы оба начинаем задыхаться от нехватки кислорода. Позволяю ей очухаться, но только на мгновенье, что уходит мне на то, чтобы с губ переключиться на другие части её тела, которым неминуемо суждено подвергнуться моим сексуальным, огненным мучениям.

– Адам, не надо, подожди. Я должна тебе кое-что ска…

– Заткнулась! – обрубаю её очередное желание произнести какую-то ересь: намертво запечатываю ей рот рукой, приступая истязать её пышные груди губами, языком, зубами, терзаю, абсолютно не жалея её нежную кожу, покрываю своими укусами, отметинами, синяками. – Всю тебя собой разрисую, стерва, доведу до сумасшествия, но кончить не позволю, – издаю низкий животный рык, чувствуя, как дикарка выгибается дугой, поддаваясь навстречу моим несдержанным ласкам. Её хриплое рваное дыхание вторит моему, кожа покрывается жаркой испариной, пока я вволю наслаждаюсь её полушариями, слушая, как надрывно бьётся в груди её сердце, словно у рвущегося из клетки на волю птенца.

Да только не птичка она, а кошка драная, дикая, необузданная. Но я приручу, усмирю, сделаю домашней, покорно следующей по пятам своего хозяина, с искренним желанием беспрекословно выполнять каждый его приказ.

Отрываю рот от измученной груди с торчащими сосками, немного приподнимаюсь, отпускаю из оков её запястья и тут же умещаю большой палец на набухший комочек между её бёдер. Надавливаю, дразню и сам задыхаюсь от похоти, немыслимым образом одновременно кайфуя.

Мазохизм – он, наверное, заразен. Хотя… с ней у меня от всего срывает башню. Впрочем, как и у дикарки.

Поднимаю голову, глядя с упоением, как трепещут её пушистые реснички на закрытых от неземного блаженства глазах, пока ладошки вовсю пытаются оторвать мою руку со своего лица, упираются мне в плечи, царапают ногтями, наивно полагая, что меня это остановит. Смешная. Меня это лишь ещё больше распаляет, дразнит, побуждает не сдаваться и поставить сучку на место, чтобы думала в следующий раз головой, а не своим вздорным характером.

– Да что же ты за баба такая неугомонная, Лин? Помолчать и минуты не можешь? – с хрипом спрашиваю я, продолжая слышать её проступающие сквозь стоны отчаянные попытки что-то сказать. – Хватит. Наговорилась уже. Не хочу больше слушать твои бредни. Всё, что надо и не надо, ты мне уже сказала, – прекращаю играться с её клитором, разом останавливая наступающую волну её оргазма. – Теперь наслаждайся результатом, детка. Я могу обламывать тебя хоть до самого утра, – ухмыляюсь, медленно облизывая блестящий от её соков палец, обводя плотоядным, жадным взглядом её разгорячённую фигурку, не упуская ни одного миллиметра обнажённого тела.

Она божественно прекрасна, ведьма чёртова. Волосы её белоснежные, разметавшиеся на чёрном шёлке, выглядят ещё волшебнее, пока она лежит подо мной в одном брильянтовом колье на атласной оливковой коже, такая горячая, жаждущая жёсткого траха, с закрытым ртом и с широко расставленными ножками. Растяжка у девчонки, что надо, а весь её откровенный вид – с ума можно сойти даже без «очарования», пылающего огнём под кожей.

Что я и делаю, когда опускаю взор ниже, наблюдая, как член двигается по нежным складочкам, задевая головкой все чувствительные точки. Стискивая зубы, шумно выдыхаю, стараясь не кончить прямо сейчас от одного этого до одури сладкого зрелища.

– Теперь моя очередь устраивать опрос. Нравится, Лина? Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Хочешь взять мой член в рот? Хочешь, чтобы я в тебя кончил? – через несколько минут адовых пыток над дикаркой повторяю её вопросы дразнящим, низким полушёпотом и наконец освобождаю её губы, с которых сразу же слетает протяжный стон, что отдаётся вибрирующим эхом во всех возбуждённых клетках моей кожи. – Хочешь, пута лживая. Конечно, хочешь. Тогда почему опять выделываешься? Даёшь обещания доставить мне блаженство, а не выполняешь. Кто же так поступает, Лина? Пока я совсем не доволен твоим поведением, – рычу я, в наказание ударяя головкой по её клитору, кружа пальцем по напряжённому соску.

– Перестань! Хватит! – кричит она, не жалея горло, жалобно глядя на меня поплывшими от возбуждения глазами. В расширенных зрачках уже вовсю плещется тёмная бездна, в которую нестерпимо хочется нырнуть и, достигнув дна, там навсегда и остаться. Но нет! Нет! Не будет этого!

Она не особенная. Она ничего для меня не значит.

Я налетаю на тонкую кожу её шеи с хищными укусами, держась за эти убеждения, как за спасательный плот, чтобы не позволить бунтующей неженке внутри меня вновь встать у штурвала и дать дикарке то, что ей так сильно необходимо.

– Адам, пожалуйста, я больше не могу… не надо… я вся горю… мне нужно кончить, – и даже её слабый голосок возле моего уха с впившимися ногтями в кожу моей спины не заставят меня передумать и проявить милосердие.

– Хочешь кончить? Я тоже, бля*ь, хочу… с первой минуты, что тебя увидел. Прикинь, как мне хреново? – ладонью грубо сжимаю её грудь, и Лина вновь жалостливо стонет. – Представляешь, как долго я уже горю, пока ты мне мозг выносишь? – а теперь вместе с ней стон испускаю и я, наблюдая, как она инстинктивно приподнимает бёдра, желая усилить ощущения, получить от меня больше. – Если твои выкрутасы в постели действовали на твоих предыдущих мужиков, то со мной за подобное будешь вкушать весь спектр мучений, стерва проклятая, – а вот от этих своих слов меня аж в сторону поводит от взрывающейся бомбы гнева.

Убью всех, с кем она то же вытворяла! Уничтожу! С лица земли сотру! Моя сука, только моя, которую хочу опустить на колени, в глаза синие, бля*ские смотреть, пока до гланд вдалбливаться с остервенением буду, затыкать её, чтоб задыхалась, за волосы дёргать, белокурые пряди клочьями вырывая. Не будет ей пощады, бля*ь! Не будет! Ненавижу её. Накажу за то, что делала с другими и сейчас вытворяет со мной, схватывая в хитрые женские сети моё тело, душу и сознание.

– Адам… пожалуйста… не так, только не так, – её невнятное, умоляющее бормотание слегка рассеивает вспышку моей ядерной злости, и я неслабо охреневаю, обнаруживая дикарку на полу, стоящей передо мной на коленях. И судя по тому, что моя рука крепко удерживает её за волосы, предполагаю, что спрыгнула она туда вовсе не по своей инициативе. Пиз*ец, меня опять перекрыло.

Но мне похер! Похер! Так должно быть всегда. Я должен смотреть на неё свысока, а она – ублажать меня с предельной самоотдачей. Всегда. Везде. Без исключений.

– Как так? Что ты опять прикидываешься? Тебе же самой это нравится, – констатирую очевидное я, проводя головкой по её покусанным губам, что тут же приоткрываются, выпуская язычок наружу. Здравый смысл полностью отсутствует в сапфировых глазах, а тело сотрясается, как при ознобе, от необходимости получить меня любыми способами. – Именно этого ты и хотела, Лина. Высосать из меня всё до последней капли! Так давай, я даю тебе сейчас возможность заработать себе спасительный оргазм. Начинай, – наматываю светлые пряди на кулак, поддаваясь навстречу её рту, о котором мой член мечтает, как о манне небесной, но дикарка упирается ладонями в мои бёдра, используя свои последние силы на очередное дебильное сопротивление.

– Я хочу… я правда хочу всё это, но только не в первый раз… не так… Не будь со мной таким в мой первый раз, – её изнурённый, едва слышный лепет, полный неубедительной лжи, взметает шкалу неимоверной злости до максимальной высоты.

– Слушай, ты совсем дура? Уже не знаешь, что выдумать, чтобы добиться желаемого по-своему? Не будет этого. Бери в рот и соси, Лина, либо я сам тебе сейчас затолкаю, – яростно цежу сквозь зубы, натягивая светлые волосы до её болезненно-сладкого вскрика.

– Нет! Прошу тебя, нет! Я ничего не выдумываю. Клянусь, я никогда этого раньше не делала, – врёт, не краснея, текущая передо мной лживая сучка, непонятно чего этим добиваясь.

– Чего ты не делала? Минетов? Ты меня совсем за идиота принимаешь? Стриптизёрша, что не пьёт, не курит, с клиентами не спит и теперь ещё, оказывается, никогда в своей жизни минетов не делала? В это я должен поверить? – спрашиваю я с ядовитым ехидством, небрежно сжимая её скулы, заставляя её рот открыться шире.

– Адам, пожалуйста, остановись и послушай меня, – хрипло просит она, резко обхватывая руками мой член, чтобы избежать решительного вторжения. И это простое прикосновение вновь действует на меня подобно разряду тока, вынуждая меня сдавленно зарычать и отдаться в плен своей похоти, что дарует Лине несколько секунд на то, чтобы нервно сглотнуть, прикрыть глаза и, продолжая дрожать, на выдохе выдать: – Я никогда никому не делала минетов и вообще ни с кем не спала. Я девственница, Адам, – её осипшие слова с превеликим трудом достигают моего слуха. С мгновенье я даже застываю, пытаясь убедить себя, что всё правильно расслышал. И, когда её признание наконец доходит до центра моего пропитанного похотью мозга, я неконтролируемо срываюсь на смех. Громкий, нервный, сатанинский, отдающийся во всём моём естестве неистовым гневом.

Я схватываю лгунью за плечи и мощным рывком поднимаю с колен, желая вблизи посмотреть в её глаза бессовестные.

– Лина, я убью тебя сейчас! Ты, бля*ь, это понимаешь? Вот тут уж я клянусь, кладя руку на сердце: разорву тебя на части, если ты и дальше будешь продолжать мне врать и вести себя в том же репертуаре, – встряхиваю её податливое тело, как тряпичную куклу, не соображая, что вообще вытворяю.

– Адам, пожалуйста. Успокойся. Я должна была тебе раньше сказать об этом, – её сиплый голос вконец срывается, но она отчаянно продолжает шептать, хватаясь за мои плечи. – Я не вру… Не вру… Поверь мне. Это правда. Я никогда это не делала. Никогда.

И тут у меня будто земля вся из-под ног уходит, а остатки кислорода исчезают из лёгких, когда она отводит свой невменяемый взгляд с моего лица в сторону.

Она отвела, мать её, свой взгляд в сторону!

А это значит… Не может быть.

– Повтори, – приказываю я не своим голосом. Глухим, надтреснутым, дрожащим. В ожидании сдавливаю свои руки на ней до предела, заставляя её поморщиться в болезненной гримасе, всхлипнуть, но тем не менее произнести:

– Я ещё девственница! Я не вру… Ты же видел меня вне клуба. Никто на меня никогда даже не смотрел, куда уж ещё захотеть такую невзрачную пацанку? У меня никогда ни с кем ничего не было. Вообще ничего. Той ночью в приватной комнате с тобой я впервые за всю жизнь целовалась с мужчиной. Поверь мне, Адам… Пожалуйста, поверь, – и она опять это делает – не выдерживает прямой связи с моим взглядом и опускает ресницы.

Я судорожно вздыхаю и теряю счёт времени, пока в моей голове по частицам складывается мозаика из проносящихся на предельной скорости отрывков воспоминаний из непонятных моментов её смятения, ошарашенного взора на мой член, как на восьмое чудо света, и нестираемых из моей памяти кадров той ночи, когда Николина с ледяным ужасом смотрела на меня, раз за разом повторяя в своих криках одно и то же:

«Не трогай меня! Я не делаю этого… Я никогда это не делала. Не надо!»

Я выдыхаю ещё раз – шумно, протяжно, потрясённо до неизъяснимости: как такое вообще возможно? Как?

И дело не только в роде её деятельности, но и в смелости эротических фантазий, которые даже на секунду не подпускали ко мне возможность подобной вероятности. Все её тайные мысли, уже успевшие засесть в подкорке моего сознания, состоят исключительно из страсти, огня, порочного разврата и полного отсутствия страха перед их исполнением, что девственницам в корне не присуще.

Их у меня было немного, но мне прекрасно известен тот вид страха, что обильно пропитывает плотские мысли невинных девиц. И, учуяв его, я всегда заведомо исключаю вероятность секса с ними, имея на то одну существенную и крайне неблагоприятную для девушек причину, ужас перед которой сейчас в одно мгновенье пробуждает меня из глубокого забытья «очарования».

Сквозь туманный сгусток мыслей я вижу расширенные зрачки морских глаз Лины, отчаянно просящих ей поверить, её горящую кожу, покрытую следами моих грубых терзаний вместе с дрожащим, хрупким и, как оказалось, ещё никем не тронутым телом, и понимаю, что мой животный гнев к ней бесследно испаряется, словно его никогда и не было. Зверь во мне безгранично счастлив, он прямо-таки упивается мыслю о том, что будет первым вкушать столь желанный, сочный, лакомый и идеальный для него кусочек. А я… Я тоже счастлив. Я тоже радуюсь так, как никогда прежде ничему не радовался. Так, что неудержимо таю от счастья, словно лёд в её маленькой ладошке, но тем не менее это не мешает мне также крушиться на осколки от знания того, что предстоит пережить моей дикарке, которая и так уже натерпелась от меня вдоволь.

– Адам, почему ты так долго молчишь? – её неуверенный шёпот с дрожащими пальчиками, робко притрагивающимися к моей щеке, неумолимо наполняют меня доселе незнакомым теплым чувством – блаженным, трепетным, насыщенным, заставляющим каждый атом тела парить в невесомости. – Всё в порядке? Ты чего побледнел? Неужели моя девственность тебя так напугала? – с лёгкой насмешкой спрашивает Лина, даже не представляя, чем для неё могла кончиться та ночь, если бы я не сумел вовремя остановиться. От этой горькой мысли и вида её лихорадочного состояния, до которого я свирепо её довёл, моё сердце пробивает чем-то раскалённо-острым. Мощно. Безжалостно. Насквозь. Так, что вся грудная клетка начинает агонизировать, наполняя меня удушающим пламенем.

Господи, да что со мной такое? Что за безумное помешательство? Я же таким никогда не был! Я никогда не мучил женщин своей силой, а только доставлял им удовольствие. Зачем же с ней я это делаю? Она же этого не заслуживает! Она ведь даже не знает, что со мной творит.

Она просто дрожащая, упёртая девочка с самым дурным характером из всех, что я встречал. Такая маленькая, хрупкая, но настолько волевая и сильная, что, даже пылая в нечеловеческих мучениях страсти, ей удалось не только сбросить с моих глаз кровавую пелену одержимости, но и подорвать всю мою годами несокрушимую опору, тем самым зародив во мне необходимость добровольно сдаться. И это желание мне больше не убить в себе. Не изменить. Не изгнать из мыслей. Его мне остаётся лишь принять. Смириться. И сделать то, что когда-то поклялся самому себе никогда не делать, – подчиниться.

– Адам, да скажи же ты что-нибудь наконец, – тихий сип Лины наполняется беспокойством, когда она ладошками накрывает мои щёки и пьяными глазами тщетно пытается считать с моего лица всю правду.

А правда в том, что…

– Ты в самом деле особенная, Лина, – скорее для самого себя твёрдо произношу вслух эту безусловную истину, которую нет больше смысла и дальше отрицать. – Чёрт бы тебя побрал, во всём умудрилась удивить меня, выделиться, нарушить общую закономерность. Ты особенная. И совершенно не понимаю, о чём все эти тупоголовые слепцы думали, когда смотрели на тебя? Ты самая красивая, непредсказуемая и несносная из всех, кого я когда-либо знал. И теперь уж я точно уверен, что у тебя никого нет и не было. Теперь я точно знаю, что ты только моя, дура ненормальная, – сокрушённо выдыхаю я и начинаю тереться носом о её румяное лицо, покрывая короткими поцелуями влажный лоб, носик, губы, мою любимую родинку на подбородке, сползаю по шее к груди, целую каждый мой укус и тёмное пятнышко на нежной женской коже. Знаю, её тело нуждается сейчас далеко не в мягких ласках, но в них впервые в жизни нуждаюсь я. Размазня во мне торжественно взбирается на трон в желании залечить все нанесённые мной раны, и я ему в этом нисколько не мешаю, потому что сам того желаю.

– Почему дура? – от поцелуев меня отвлекает приглушённое бормотание дикарки, что, тихо постанывая, обхватывает мою шею руками, чтобы не упасть. Но я всё равно чувствую, как её ножки начинают подкашиваться, и потому сгребаю её в объятья, начиная удерживать на весу.

– Из всего, что я тебе сказал, ты услышала только это? – хрипло смеюсь я, прижимаясь к её лбу своим.

– Если честно, да… Мне кажется я уже ничего не слышу, не вижу, не чувствую, кроме нестерпимого жара под кожей, – растерянно лепечет Лина, с каждым вдохом и выдохом обмякая в моих руках всё сильнее. Наши дыхания вновь переплетаются, и это ощущается так правильно, горячо, необходимо, что меня окончательно накрывает. Я хочу её. Но ещё больше хочу прекратить её мучения. И мне не нужны больше никакие признания и просьбы, чтобы сделать это и победить в нашей тупой, вымышленной игре. Я уже выиграл. Она – моя. Она и есть моя победа. И ничего больше мне не нужно.

Но стоит мне только ощутить себя абсолютным триумфатором лишь потому, что крепко прижимаю её невинное тельце к себе, как вселенная в очередной раз решает проявить свою иронию во всей красе.

– Я больше не могу терпеть это, Адам… Я сдаюсь. Сдаюсь. Я сделаю всё, что ты пожелаешь, только возьми меня… умоляю. Пожалуйста! Я умоляю! Я хочу тебя, – её жалобный скулёж полностью заполняет мой разум, но вместо долгожданного ликования всю душу мне в клочья разрывает.

– Нет, маленькая моя, молчи. Не говори ничего больше, – я мягко накрываю её губы поцелуем, ощущая металлический привкус её крови на своём языке, а вместе с ним – жгучее желание набить себе морду за то, что был таким мудаком, который замучил нас обоих. – Я всё сделаю. Всё сделаю… и сделаю так, чтобы максимально облегчить твою боль, – обещаю я, бережно укладывая её обратно на кровать, нависая над ней сверху. Она тут же широко расставляет свои ножки, мутным взглядом призывая меня поторопиться. Но я не могу торопиться. Она не знает, что её ожидает. И потому её нужно подготовить.

– Адам, пожалуйста, – в нетерпении стонет Лина и, кое-как приподнявшись на локти, обхватывает мой член ладошкой, пропуская череду молний по моему кровотоку. – Что сделать? Говори. Я не могу больше ждать.

– Ничего не надо, Лин… Просто расслабься. Я сделаю всё сам, – прерывисто выдавливаю из себя я, содрогаясь от её скользящих движений по моей плоти, отчаянно пытаясь сохранить рассудок, чтобы не причинить ей боль, которую она просто-напросто выдержать не сможет.

– Я не боюсь боли, Адам, – шепчет чертовски проницательная малышка сквозь протяжный стон, вызванный прикосновением моих пальцев к её горячим складкам. – Давай же, сделай это, умоляю, иначе я сознание потеряю, пожалуйста, Адам, – скулит она, призывно толкаясь бёдрами навстречу моему паху, даже не понимая, о чём сейчас просит. Сознание она потеряет, если я пойду на поводу своей всепоглощающей жажды и войду в неё прямо сейчас. Причём в прямом смысле отключится. Не от кайфа, а от непереносимой боли, схожей с препарированием без наркоза.

Да, когда я говорил, что моя сила обостряет до предела чувствительность женских тел к любым сексуальным ощущениям, я в самом деле подразумевал это. И потому лишение девственности, что и так является процессом довольно болезненным, со мной ощущается в многократном объёме, который женщины не способны вытерпеть настолько, что от болевого шока чаще всего теряют сознание. Потому-то я и избегаю этого. Потому-то я и хочу всё сделать правильно с дикаркой, чтобы не заставлять её испытывать на себе подобное. Хватит с неё мучений. Хватит. Она этого не заслуживает.

– Я войду в тебя, но перед этим тебе нужно кончить, Лина, – произношу я, едва скрывая волнение в голосе. Глядя в самые прекрасные на свете глаза, наклоняюсь к её губам, мягко накрываю их своими, втягиваю в себя её сладкий язычок, что тут же начинает порхать в моём рту, проникая всё глубже и глубже.

– Нет, я хочу тебя, – сквозь поцелуй жалобно протестует дикарка, продолжая интенсивно поглаживать мой член.

– Чёрт… Лина, – шиплю я от разрывающей потребности войти в её жаркое, узкое лоно, но вместо этого проникаю в него средним пальцем, оглушая пространство спальни нашим одновременным громким стоном. – Пиз*ец, какая тугая, – из-за обрушившегося на меня пламенного смерча у меня получается прошептать лишь одними губами, которые Лина ловко ловит своими, посасывает, жадно целует, стонет, массируя моей член своей ладошкой, заставляя испытывать меня настоящие адские муки. Но вот я как раз таки их заслужил. Однозначно заслужил, поэтому буду терпеть, сколько потребуется, лишь бы только ей не сделать больно.

Собрав все остатки своей воли, я начинаю ритмично двигать пальцем, умирая от ощущения тугих нежных стенок, сжимающих меня так плотно, что даже страшно представить размер катастрофы, если бы я без подготовки проник в неё членом.

– Дура, Лина! Ты невероятная дура. Тебе нужно было сразу мне сказать, – с тяжелыми выдохами ругаюсь я, чувствуя, как кровь со всего тела вместе с огненным сплавом неумолимо устремляется к паху. – Остановись, – сдавленно приказываю я, накрывая ладонью её руку на члене. – Я должен выдержать до момента, как ты кончишь, чтобы сразу же войти. Тогда ты будешь чувствовать меньше.

– Что? Нет… я хочу с тобой, Адам… С тобой, – её сиплые томные просьбы с усиленной хваткой на члене лишь добавляют сложности моим и так минимальным резервам выдержи, но я твёрдо намерен повременить свой собственный оргазм.

– Лин, так надо. Послушай меня хоть раз, – сцепив зубы до скрежета, проговариваю я, ещё раз порываясь оторвать её от себя, но дикарка неожиданно резко схватывает свободной рукой мои волосы, приподнимается вплотную к моему лицу и рычит, точно разгневанная тигрица:

– Послушай и ты меня, Адам Харт! Я не отпущу твой член, пока ты не кончишь со мной вместе! Потом делай со мной всё, что хочешь… Но сейчас… Боже!.. Я хочу… С тобой… Вместе… – её злостное рычание плавно угасает, превращаясь в пронзительные стоны от скорого приближения оргазма, от беспредельной силы которого я ей даже не отвечаю. Просто не могу. Язык полностью отказывается меня слушаться. Я пиз*ец как остро чувствую момент её освобождения. Не только непрерывно проникающим в неё пальцем, что с каждым толчком лишь плотнее сдавливаются горячими тисками, но и всем своим сверхъестественным началом. Этот оргазм будет мощнее, разрушительнее, фееричнее, чем был в машине. Он не оставит после себя ничего, сотрёт всё подчистую – и жар, и сладострастную агонию, и способность чувствовать что-то, кроме всеобщей эйфории. И именно это мне и нужно – чтобы она ничего не чувствовала.

Ещё несколько быстрых глубоких толчков – и её бархатистые стенки начинают ритмично сжимать мой палец, сигнализируя о том, что она дошла до своей грани, а я, прекращая дышать, заворожённо любуюсь, как изящно изгибается её спина, тело усыпается россыпью мурашек, а губы раскрываются в беззвучном крике, пока Лина конвульсивно содрогается в оргазме, затягивая меня в глубину своего морского взгляда.

Вот сейчас! Я должен сделать это сейчас!

Но чёрт!.. Что такое?

Почему я этого не делаю? Почему я не могу подвигаться?

Стоп!

Что-то не так! Совсем-совсем не так.

Почему я вообще не слышу её крика?

Почему перед глазами всё светлеет?

Почему всё тело обретает лёгкость, и я перестаю ощущать жалящий кожу огонь? Зверскую похоть? Страх перед её болью?

Что за хрень со мной происходит?

В полном недоумении, будучи словно под наркотическим трансом, я опускаю взгляд вниз и внезапно понимаю, что Лина так и не выпустила меня из прочных уз своей ладони.

И всё! Это последние, что мне удаётся увидеть перед тем, как мой дух начисто выбивает из собственного тела каким-то мощным, неземным, прошивающим всё естество живительной энергией взрывом.

А дальше невыразимая нега заполняют всю мою сущность – и я улетаю. Куда? Не знаю. В астрал? На небо? Или же, с лёгкостью пробив собой стратосферу, прямиком в бескрайний космос? Не важно. Сейчас ничего не имеет значения. Главное – я парю. Освобождаюсь. Расщепляюсь на песчинки. Становлюсь невесомым, как воздух. Может, даже умираю. Меня будто нет, и в то же время я нахожусь повсюду. Не вижу, не слышу, ничего не понимаю. Только впитываю в себя пары небывалого кайфа, который дарует мне безграничное чувство свободы, охватывающее каждую жилку в моём теле.

О! Неужели я начинаю возвращаться обратно в тело? Да, я снова в нём и чувствую, как мощно оно пульсирует в районе паха от магической энергии, активно циркулирующей по венам и окутывающей чем-то мягким и тёплым все мои мышцы, кости, органы, нервы. А кожа… В ней нет больше невыносимого жара. Теперь там то самое вибрирующее, до сладостной щекотки приятное урчание моего кровожадного монстра. Только сейчас язык не поворачивается назвать его так. Скорее он милый, сытый до отказа питомец, получивший наконец то, что требовал так долго, за что безмерно благодарен своей дикарке.

Лина…

Контролировать своё тело у меня по-прежнему не получается, но при воспоминании о ней ко мне постепенно начинает возвращаться зрение. Я напрягаю веки, фокусируя взгляд, и благоговейно выдыхаю: я сижу на пятках, а моя кошечка лежит передо мной с широко расставленными ножками, нежась в постели с блаженной улыбкой на губах. Всё её тело, в особенности щёчки, обрело розовый, как летний рассвет над морем, оттенок; аппетитная грудь, что так и манит накинуться на неё языком, поднимается и опускается в учащённом ритме, а тонкие пальцы водят по впалому, всё ещё сокращающемуся от наслаждения животу, неосознанно размазывая на себе следы моего оргазма.

Эта картина шикарна настолько, что я готов кончить ещё раз.

Хотя какой нахрен кончить? Это был не оргазм, а настоящее перерождение души и тела, полное обнуление, сброс до заводских настроек. Это было охрененно, в прямом смысле улётно. Гораздо глобальнее и эпичнее, чем я представлял в своих фантазиях, пока так долго воевал с этой строптивой дикаркой. Но оно того стоило. Всё того стоило! Готов воевать с ней целую вечность, лишь бы испытывать это снова и снова. Отправляться в рай, и Лину туда же посылать беспрерывно. Хочу видеть её удовлетворённое, румяное, изумительно красивое лицо, её сияющие восторгом глаза вместе с потрясающим чувственными изгибами фигурки, которые даже сейчас, когда я ни черта не понимаю, не прекращают сводить меня с ума. А вот этот её смех… которого я до сих пор не слышу, лишь вижу её трясущиеся плечи и уголки сочных губ, ползущие вверх и оголяющие белые зубки, действует на меня, как на кота валерьянка. Готов всё на свете отдать, лишь бы она никогда не прекращала смеяться.

Любуюсь ей в полном неадеквате, внезапно ощущая, что начинаю сильнее телом содрогаться. Пара секунд уходит на то, чтобы понять, что, оказывается, я тоже начал смеяться.

Смеюсь и что-то говорю. А что говорю – не имею и малейшего понятия. Но мои слова резко что-то меняют. И меняют совсем не в хорошую сторону: её улыбка постепенно становится вялой, между бровями появляется хмурая складка, а глаза загораются недоумением и страхом, пока её губы активно шевелятся. Она что-то говорит. Или спрашивает. Мать твою, что она спрашивает?

На короткое мгновенье я прикрываю глаза и сильно концентрируюсь, желая наконец вернуть себе слух и способность двигаться.

– Адам… повтори, что… – её настороженный голос с трудом прорывается сквозь крайне громкое урчание моего зверя, но тем не менее мне удаётся что-то расслышать. – Повтори, что ты только что сказал мне?

А что я сказал? Я не знаю. Ни единой мысли нет в голове. Но почему-то мой рот начинает двигаться без моего ведома и произносит в хлам пьяным лепетом:

– Моя невезучесть определённо переплюнула твою, дикарка… Стопроцентно переплюнула… – Что? О чём я вообще говорю? – Ведь какова была вероятность… что единственная девушка, которая… способна отражать мою способность… – Стоп! Адам! Заткнись! Ты не должен говорить ей об этом! – единственная, кто может позволить мне ощутить весь кайф своей силы… окажется такой… упрямой и проблематичной? – Ну молодец, кусок идиота! Теперь она знает о своём влиянии над тобой! – Я же везунчик, каких ещё поискать, Лина, тебе так не кажется? – спрашиваю я и продолжаю смеяться, как последний придурок, без единой возможности остановится, даже несмотря на то, что с лица дикарки в одно мгновенье сходит всё веселье и свет.

– Так значит в этом и заключается вся моя особенность? – сдавленно произносит она, глядя на меня глазами, неумолимо наполняющимися влажным сиянием.

Не понял. Она что ли сейчас плакать собирается? От счастья? От шока? От чего, бля*ь?! Чёрт! Когда меня уже полностью отпустит, и мозги заработают?

– Не будем сейчас тратить время на разговоры, мне нужно войти в тебя, пока твоё состояние после оргазма до конца не утратило своё действие, – вот, вроде заработали – тут я в самом деле вещи говорю. Нужно трахнуть её как можно скорее, и мой член, нисколько не опустившийся после крышесносного финиша, полностью со мной солидарен.

– Стой! – у неё же, по всей видимости, вновь другие планы: Лина шустро приставляет ногу к моей груди, когда я накрываю её бёдра ладонями в стремлении притянуть к себе ближе. – Сначала ответь мне!

– Лин, я же сказал: сейчас не время для этого, – мой голос становится более звучным и чётким, а блаженное онемение в теле с каждой секундой всё сильнее сменяется живительной силой, что обостряет все рефлексы до предела. Всё! Больше ждать нельзя!

Я обхватываю ладонью основание члена, направляя к её входу покрасневшую от нового притока возбуждения головку, но вместо ошеломительно приятного чувства проникновения в её узкие объятия я начинаю задыхаться от сдавленных ощущений между рёбер.

– Ответь мне! – шипит эта драная кошка, спрыгивая с кровати, пока я заваливаюсь на бок от боли, вызванной сильным, точным ударом женской стопы по моему солнечному сплетению.

– Ты совсем больная?! Что на тебя нашло?! – рычу я, покашливая. – Какого хрена ты вытворяешь?!

– Я сказала: ответь мне, Адам! – приказывает она, срываясь на крик, что молниеносно смывает с меня вызванный крышесносным оргазмом морок, тут же затмевая всё сознание гневом.

– Ты сказала?.. Ты, бля*ь, сказала? – глухим шёпотом повторяю я. Превозмогаю остатки боли, вскакиваю с кровати и в два шага достигаю вконец обнаглевшую девку, накрывая ладонью ей шею. – Нет, Лина, ты не говоришь! Ты кричишь, дерёшься и приказываешь. А я всего этого не потерплю. Никогда. И ни от кого! Поэтому ты сейчас же сделаешь так, как Я скажу: ты вернёшься в кровать, мы доведём всё дело до конца и будем до утра упиваться этим нереальным кайфом, что позволяет ощутить моя сила. Ясно?

– Ответь мне. Сначала просто ответь, – дрожащим голосом она продолжает стоять на своём, будто абсолютно не слышит, что я ей говорю. – Всё дело только в этом? Ты ко мне так прицепился только потому, что я каким-то образом позволяю тебе испытать свою силу на себе? Или есть что-то больше? – спрашивает она, пронзительно глядя на меня своими синими, манящими, как оазисы в пустыне, глазами. Хочу окунуться в них, искупать всего себя в их пучине, а затем испить до дна, до последней капельки, до последнего издыхания. Хочу этого, даже невзирая на неимоверную злость от её непозволительного поведения и буйного нрава. Хочу, бля*ь, до помутнения. Но не буду. Не буду! Потому что не хочу потонуть во всём этом сентиментальном, полном ненужных чувств дерьме с головой.

Я уже не раз повторял: мне это нахрен не нужно! Мне достаточно сексуального дурмана, которым она меня опутывает, лишая способности здраво мыслить и контролировать себя в постели. В жизни я этого сделать ей со мной не позволю.

Она особенная. Но только в пределах моей спальни. За ними – она не будет иметь надо мной никакой власти!

– Ну же, давай! Ответь! Чего молчишь опять? Вопрос простой. Есть что-то больше или нет, Адам? – её тон вновь набирает громкость, а в тот самом слезливом блеске её глаз начинают танцевать языки бессильной злости. Она отрывает мою руку со своего горла и делает большой шаг назад, в тревожном ожидании поджимая губы.

Я чётко вижу в её влюблённой синеве давно известную мне глупую женскую надежду, которую я погашу ещё в самом начале, чтобы избежать очередных проблем и любых недопониманий.

– Нет, Лин, кроме сверхъестественного желания, что ты отражаешь на мне, больше ничего нет. Только это, – произношу твёрдо, уверенно, ни одна нота в интонации не колеблется в сомнении, пока сердце превращается в хаотичность пульса, в нервную аритмию, сдавливающую грудь болезненными судорогами. Но так нужно. Так правильно. Я не собираюсь ничего менять в своей жизни, и пусть она сразу это поймёт и примет.

– Только это, значит? – едва слышно шепчет Лина, продолжая скрупулёзно вглядываться в черты моего лица, но она в них ничего не увидит. Абсолютно. Мне и не такое приходилось прятать.

– Да, – коротко подтверждаю, для полной убедительности не отрываю взгляда с её глаз, в которых солнечный свет неумолимо прячется за горизонтом. Но это ненадолго. Ведь я точно знаю, что сможет быстро её развеселить. Просто это подождёт до завтра, а сейчас… – Иди сюда, я хочу повторения, – выставляю руки вперёд, желая притянуть её к себе, но она отскакивает от меня, как от пушечного выстрела.

– Нет, не трогай меня! Не трогай! – она пятится назад, отрицательно покачивая головой, обхватывает за плечи своё всё ещё помеченное моими следами тело, словно хочет не столько скрыть свою наготу, сколько таким образом защититься.

– Лин, ты чего? – озадаченно спрашиваю я, замечая, как её дыхание делается коротким и прерывистым, когда она начинает невнятно и торопливо что-то говорить себе под нос:

– Боже, какая же я дура… Какая дура… Так долго гадала, что ты во мне нашёл… Но всё же было так очевидно…

– Успокойся, давай сейчас без всего этого? – требую я, но Лина вновь пропускает мои слова мимо ушей. Сдавливает пальцами виски, сжимает веки, будто мучается от мигрени или же пытается что-то вспомнить.

– Милла же говорила… она говорила… а я не слушала…

– Что эта дворняга тебе говорила? – моя интонация непроизвольно получается гораздо мрачнее, чем мне того хотелось, но это хотя бы помогает привлечь к себе её внимание.

– Она не дворняга! Не смей её так называть! И ко мне не смей больше подходить! Даже не думай об этом! – видя, как я неизбежно надвигаюсь на неё, она вновь повышает свой голос, вконец пробивая платину моего терпения.

– Всё! Хватить на меня орать и нести весь этот бред! Мои слова ничего не меняют. Я хочу тебя, и это единственное, что имеет значение, – на сей раз я не сдерживаю силы, обхватываю её и отрываю от пола, за что тут же получаю череду ударов по груди и лицу. А зверьё, по ходу, не на шутку рассвирепело. Сил у неё хоть отбавляй. Это и злит меня до взрыва в мозге, и как всегда заводит, бля*ь!

– Отпусти меня! Немедленно! Отпусти! – шипит она, вслед за очередным ударом впиваясь ногтями в мою шею, но я, игнорируя саднящую боль на коже, доношу её до кровати и бросаю в постель.

– Отпустил. Теперь твоя очередь повиноваться – ноги раздвигай! Немедленно! И широко, как ты умеешь!

– Ты точно идиот, Харт, если думаешь, что я всё ещё хочу спать с тобой! – продолжая брыкаться, она пытается от меня сбежать, но я схватываю её за лодыжки, притаскивая к себе обратно. Ей-богу, прям дежавю какое-то!

– Конечно, хочешь. И прекрати опять сопротивляться этому!

– Отпусти меня! Отпусти! Ничего не будет! – кричит безумная на полную катушку, вновь отбиваясь от меня ногами, которые я с лёгкостью сцепляю вместе. – Отпусти, Адам!

– Опять всё по новой начинается? Мне кажется, ты уже сменила эту заезженную пластинку! Тебе самой-то не надоело? – со звериным рычанием спрашиваю я – с ней по-человечески, видимо, не договориться. – Что ты взъелась так? Должна была обрадоваться, что мы с тобой на равных. Что помучить меня можешь так же, как и я тебя. В чём проблема? Я тебя хочу, ты меня тоже. Так что мешает нам вместе понаслаждаться этим раем?

– Ты не меня хочешь, а своё долбанное «очарование», поэтому отпусти меня! Не буду я с тобой трахаться! Кайфанул разок и хватит! Отпусти! Я хочу уйти! Сейчас же!

– Какая же ты всё-таки идиотка безмозглая! – взрываюсь я. Собственноручно раздвигаю её ноги и, умещаясь между бёдер, накрываю извивающуюся дуру своим корпусом. Перехватываю руки, что снова поставили себе цель меня ударить, и злостно произношу ей прямо в лицо: – Лина, я никуда тебя не отпущу, пока не натрахаюсь вдоволь! Что в моих словах тебе непонятно? На каком ещё языке тебе это объяснить? Скажи мне! И я объясню, бля*ь! Я хочу тебя! И знаю, что ты хочешь меня тоже, даже несмотря на то, что опять начала свою любимую балладу!

– Насрать мне, что ты там хочешь! Понял?! И ни черта ты не знаешь, Адам! Может, плотские желания ты и умеешь считывать, но душевные тебе считать не по силам! А в них я как раз таки тебя больше не хочу! Слышишь? Не хочу! – в сердцах выплёвывает дикарка, срывая с моих губ язвительную усмешку.

– Да ладно? Не хочешь? И что же тогда хочет твоя девичья душа? Конфеток? Обнимашек? Свиданий при луне и длинных слезливых разговоров о чувствах? Этого ты хочешь, Лин? Так говорю тебе сразу: вся эта любовная дребедень мне не интересна. И дело не в тебе! Просто мне никогда не была нужна вся эта хрень романтичная. Понимаешь? Нет у меня на это ни времени, ни желания. У меня абсолютно другой подход в отношениях с женщинами, и я уверен, он тебе придётся по душе в разы больше, – вкрадчиво заверяю я, склоняясь лицом к её шее. Слизываю капельку пота, слегка прикусывая кожу зубами, наслаждаясь звуком её предательского стона. – Прекращай так много думать о лишнем. Не стоит сопротивляться нашему обоюдному плотскому желанию! Тебе всё равно этого не предотвратить! Никак! Я не позволю! Поэтому прекрати истерить без веской на то причины, тем самым оттягивая неизбежное! Я трахну тебя, и ты сама знаешь, что нам обоим это безумно понравится, – я провожу языком по треугольнику между её ключицами, скольжу вверх, задевая по пути все чувствительные вены на шее, слегка касаюсь кончиком подбородка и тут же подбираюсь к губам, поглощая в себя её язычок вместе с рваным всхлипом злости и наслаждения.

И целую её жадно, голодно, словно с прошлого нашего поцелуя прошли не минуты, а годы, пока моя маленькая дикая кошечка продолжает сопротивляться, недовольно мычать, голову в сторону то и дело пытаться отвести от меня, а когда наконец понимает, что все её попытки не увенчаются успехом, прекращает отталкивать меня и вмиг замолкает, полностью расслабляя своё раскалённое и влажное от пота тело.

Но я даже порадоваться, как следует, начать не успеваю потому, что, отстранившись от её губ, замечаю, что она не просто сдалась, а прямо-таки превратила себя в обмякшую тряпку, бездвижно лежащую подо мной и смотрящую в потолок бесцветным взглядом.

– Это ещё как понимать, Лина? – искренне недоумеваю я, с каждой секундой охреневая всё больше – с таким пиз*ецом с женщинами в постели я никогда не встречался. У меня, бля*ь, вообще никогда не было с ними никаких проблем. А тут прям целое бедствие!

– Что ты не понимаешь, Адам? Ты же этого хотел. Я не буду больше сопротивляться. Трахай на здоровье, сколько пожелаешь, а когда натрахаешься – просто отпусти меня домой, – голос её монотонный и потухший, как и её глаза, пробегает холодом промозглым по всем моим нервам. Клянусь, у меня даже член впервые рядом с ней опускаться начинает, в то время, как жгучая злость в груди наоборот набирает свои масштабы.

Как же она меня задрала! Чтоб вы только знали! Поистине задрала! Мозги мне все по полной программе отымела. И, мне кажется, если бы не пережитый мной оргазм, что выбил из тела и сознание весь накопившееся за долгое время стресс, гнев и возбуждение, сейчас бы я не сдержался и свернул бы мелкой заразе шею. Но вместо этого я приподнимаюсь на колени, устремляю острый взгляд на её тряпичное, развалившееся передо мной тело и напрямик спрашиваю:

– Сколько ты хочешь за свою покорность и адекватное поведение?

Несколько секунд Лина ничего не отвечает и совершенно не двигается, лишь высоко вздымающая грудь с острыми вершинками и непонимающий взор синих глаз даёт понять, что она не отключилась и прекрасно меня слышала.

– Что? – наконец она отрывает голову с кровати и, опираясь на предплечья, сверлит меня откровенно недоуменным взглядом.

– Я хотел оставить переговоры на утро, так сказать, на свежую голову, но, видимо, нам с тобой придётся провести их уже сейчас.

– О каких переговорах ты говоришь?

– О рабочих, конечно же, – неохотно встаю с кровати, направляясь к шкафу, достаю спортивные брюки для себя, и чёрную хлопковую майку для Лины. Можно было, конечно, оставаться и голыми, но во время обсуждения условий контракта мне хочется ни на что не отвлекаться. А её обнажённое, соблазнительное тело, сами понимаете, – как пакет с кокаином, вертящейся перед носом во время жуткой ломки.

Хотя должен отметить: симптомов «очарования» в виде адской огненной похоти в теле и неадекватного самозабвения по-прежнему нет, и потому лучшего времени для заключения контракта и не придумаешь.

– Оденься, – протягиваю ей свою майку вместе с полотенцем, которое Лина мигом вырывает из моих рук и начинает с остервенением стирать со своего живота остатки спермы. От майки же дерзкая кошка отмахивается, как от ядовитого плюща, и вновь показывает мне свои зубки:

– Я не буду её надевать. Мне нужна моя одежда.

– Гардероб с твоей новой одеждой ты найдёшь в своей комнате. Предполагаю, что в ней вы с Рейчел готовились к приёму. Пока надевай это.

– Что ещё за гардероб? Какая моя комната? И что вообще за рабочие переговоры? Ты совсем поехал на всю голову после своего магического оргазма?! Мне нужна МОЯ одежда, и я сразу же уйду отсюда, – отбрасывая в сторону полотенце, она вскакивает с кровати, явно намереваясь уже отправиться на поиски своего тряпья, но я схватываю её руку и произношу одним из своих самых ледяных тонов:

– Надела. Мою. Майку. Либо. Я. Сам. Тебя. В. Неё. Запихну, – меня аж самого прознобило неслабо, дикарку же вообще начинает трясти, как травинку под натиском ветра. Но что поделать, если по-другому она не понимает? – Вот, молодец, так бы сразу, – скупо хвалю я, пока мой внутренний диктатор безмерно наслаждается тем, как строптивая девчонка, сжигая меня своим злостным взглядом, натягивает на себя майку, что на её миниатюрных размерах выглядит как полноценное платье. – А по поводу работы… Думаю, ты должна и сама помнить, что я тебе изначально сказал: у меня есть к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

– Я уже отработала. Приём закончен! От любых новых предложений я отказываюсь! Теперь могу идти? – твёрдо выплёвывает Лина, но своим свирепым взглядом я заставляю её остаться на месте, словно к полу прикованной.

– Послушай сначала, что тебе хотят сказать, а потом уже решения свои окончательные выкрикивай.

– Зачем мне слушать тебя, Адам? Что ты можешь предложить такой, как я? Кроме танцев я ничего не умею, а плясать вокруг тебя я однозначно не собираюсь!

– Плясать вокруг меня я от тебя точно не потребую, хотя… насколько память меня не подводит, ты всё ещё задолжала мне один танец, – саркастично ухмыляюсь я, подходя к ней ближе. – Но вообще, если серьёзно, сейчас заткнись и слушай меня, пока я не договорю! – заведомо зная её дебильную привычку перебивать, приказываю грозно и свирепо, вынуждая её задрожать ещё сильнее и мигом замолчать. – Под словами «хочу нанять тебя на работу» я имел в виду не сопровождение на сегодняшний приём – это был всего лишь небольшой тизер о том, что тебя ждёт при заключении выгодного контракта, продолжительность которого с другими женщинами у меня обычно не превышает трёх месяцев, но с тобой я изначально готов увеличить срок, ведь, что-то мне подсказывает, этого времени мне будет до боли мало, чтобы успеть насладиться тем, что я всегда позволял испытывать женщинам, – пользуясь редким моментом, когда бешеная кошка впала в молчаливый, испуганный ступор, я цепляю пальцем её подбородок и заглядываю ей в глаза, внутри себя безжалостно обламывая крылья всем трепещущим перед ней существом. – Твои обязанности крайне просты: трахаться со мной, когда я того пожелаю. В любом месте, в любое время. Я звоню – ты бросаешь все свои дела, приезжаешь и удовлетворяешь меня. По вечерам ты всегда должна находиться дома и опять-таки быть полностью готова ублажать меня, если мне того потребуется после возвращения с работы. Во все мои рабочие командировки ты безоговорочно летишь со мной. Живёшь, как ты уже поняла, тоже со мной. И помимо ежемесячной оплаты, которую мы с тобой оговорим, я так же полностью покрываю все траты на твои нужды и любые прихоти на протяжении всего действия контракта. Всё, о чём ты только пожелаешь: вещи, украшения, личный автомобиль, членство в любых элитных женских клубах, спа-центрах и так далее… Всё, что пожелаешь, – будет твоим. Я тебе это предоставлю сразу же, как только ты мне об этом сообщаешь, но на этом личное общение со мной заканчивается. В твои обязанности не входят разговоры, желание узнать меня ближе, лезть ко мне со своими историями из жизни, свидания, забота обо мне, готовка, стирка и всё прочее, что обычно происходит в стандартных отношениях между мужчиной и женщиной. Контракт – не отношения, а только секс. Ничего больше. И я не потерплю никаких пререканий, жалоб, нытья и уж тем более драк и истерик. Наше сотрудничество должно состоять исключительно из удовольствия. И, конечно же, оно должно быть полностью конфиденциальным. Ни одно упоминание моего имени в СМИ не должно слететь из твоих уст, ни во время, ни тем более после окончания контракта. В случае нарушения – получаешь штраф, который вряд ли хоть когда-нибудь сможешь оплатить. Так же, думаю, и без слов понятно, но на всякий случай напомню: пока работаешь на меня, забываешь о каких-либо связях с другими мужчинами. Каких-либо – я имею в виду не только интимных, а полное исключение общения с противоположным полом на всё время контракта. Обычно я не требую подобного от женщин, но в твоём случае – этот пункт обязателен, ведь тебе и самой прекрасно известно какую сумасшедшую ревность вызывается моя сила. А мне не нужны вспышки гнева и лишняя порча нервов, поэтому несколько месяцев вся твоя жизнь – это только я и никто и ничто больше, а после – мы мирно расходимся и делаем вид, словно никогда и не были знакомы. Ты зарабатываешь нехилую сумму денег, что поможет тебе полностью изменить свою жизнь, я – незабываемые впечатления и оргазмы в любое время суток без проблем и лишнего общения. Всё честно, просто и понятно. И потому сейчас я повторяю свой вопрос ещё раз: сколько ты хочешь, Лина, за своё беспрекословное выполнение моих условий? Можешь не стесняться и не тратить моё время на набивание своей цены, а сразу говорить точную сумму. За тебя я готов платить втридорога, – по-деловому проговариваю я и замолкаю в томительном ожидании, в котором секунды кажутся часами.

За всё время моего монолога, мне кажется, Лина не то, что не подвигалась, а даже глазом не моргнула, впившись в меня ошеломлённым взором. И сейчас она продолжает делать то же, вынуждая меня нахмуриться в тотальном непонимании её застылой реакции.

Но хмуриться мне приходится ещё совсем недолго – стоит только увидеть на её губах улыбку, как я мигом расслабляюсь, ощущая довольно странную противоречивую смесь из удовлетворения и некой, прежде незнакомой мне досады.

Она делает то же самое, что делали все предыдущие мои счастливицы, – продаётся. Как всегда, я был абсолютно прав, что так оно и будет. Я оказался идиотом лишь в том, что мне нужно было ей сразу денег предлагать, а не позволять вслед за огнём «очарования» так глубоко проникнуть мне под кожу.

Но своей только что свершившейся особенной «покупке» я наивно радуюсь лишь до момента, когда вдруг осознаю, что улыбка её, будто наполняющая всего меня теплотой и светом, вовсе не однозначный знак её согласия на моё предложение, а начало истерического, раскатистого смеха.

Я узнаю этот смех. Прекрасно помню тот самый вечер, когда она чуть было не прыгнула под мой автомобиль. Тогда она смеялась так же. Звонко. Безудержно. Нервно. Без тени радости. Только с беспросветным отчаяньем. С безысходностью. С болью.

– Хорошая шутка, Адам, – нечленораздельно выдавливает она, давясь гоготом, хлюпая носом и хватаясь за живот от истерики. – Молодец какой! Оказывается, шутить… умеешь! Ещё как умеешь! – откидывает голову назад, пытается воздуха в лёгкие набрать, чтобы вновь разразиться громким хохотом.

И смеётся, смеётся, смеётся… пока до её белокурой головки постепенно не доползает понимание, что я ни хрена не шучу и всё ещё продолжаю стоять с серьёзнейшей миной в ожидании услышать её цену.

– Адам, ты шутишь, – это не вопрос, а утверждение, только сказанное без особой уверенности. – Шутишь… – а тут вообще без уверенности. – Скажи, что шутишь! – просьба. – Скажи же, пожалуйста! – отчётливая мольба. – Адам, скажи, что всё это шутка!!! – а теперь прямой приказ и мощный толчком мне в грудь. – Скажи! – ещё один. – Быстро сказал, бля*ь! – и ещё один, после которого я жёстко перехватываю её запястья и со всем бушующим гневом, что она же сама во мне и разбередила, отвечаю:

– Не шутка это! Не шутка, Лина! Потому что я никогда не буду с таким поведением мириться! На*уй не нужны мне подобные сцены и все твои капризы! Я говорю – ты молча выполняешь и получаешь за это деньги! Все остаются счастливы и довольны! Поэтому немедленно приди в себя, сука тупая, и просто назови свою цену! Полмиллиона, миллион, два? Столько хочешь за каждый месяц? Или за неделю? А может, установи мне свою суточную ставку! По*уй мне! Просто выдай цифру, и перейдём уже наконец к приятному! – заканчиваю я, даже толком не слыша своего голоса из-за звенящего гула в ушах от немыслимой ярости, к которой уже через долю секунды добавляется и острая, простреливающая все тело боль в яйцах.

Она. Посмела. Меня. Ударить.

Задыхаясь от шока, боли и гнева, я подаю на пол со сдавленным стоном, в агонии складываюсь пополам и только слышу её ядовитое шипение где-то над своим ухом:

– Вот тебе моя цифра, ублюдок! Потрать её на восстановление своих волшебных гениталий!

И после этих слов, лёжа на полу в мучениях, которые только мужикам дано понять, я наблюдаю, как эта сука разом превращает в пепел все мои благие планы на её счёт – она переступает через меня и со всех ног выбегает из комнаты.

Значит, всё-таки хочешь по-плохому, Лина?

Что ж… Прекрасно.

Твоё желание для меня закон.

Николина

Мне нужно бежать.

Срочно. Быстро. Далеко.

Как можно дальше от него. От его запаха, вкуса, прикосновений, поцелуев, слов… Боже!.. От всех его гадких слов, что громким эхом грохочут в моём сознании, съедают адской мукой всё в груди, равномерно распространяясь по телу безжалостной хворью, что начисто уничтожает всё хорошее внутри: тепло, трепет, страсть, нежность, упоение и… веру.

Эту долбанную зародившуюся во мне веру в то, что я достойна искренней взаимности, желания, любви. Но всё это оказалось ложью! Чудовищной ложью, в которую я, дура наивная, позволила себе поверить. Я повелась на всю сегодняшнею сказку, которою он мне устроил, на его шарм, внимание и весь мощный ураган чувств в его глазах нелживых…

А ведь этот Дьявол мне не врал. Ни капельки. Он просто мастерски, с завидной изящностью, о которой я могу лишь мечтать, не договаривал.

«Ты особенная» — ты единственная, кто может позволить мне ощущать свою силу.

«Теперь буду только я» – теперь только я буду тебя трахать.

«В любое время суток. В любом месте. Всегда рядом…» – будешь всегда под моим боком и прибежишь, куда и когда я скажу, чтобы доставить мне удовольствие.

«С этого дня всё, что ты видишь вокруг себя, станет и твоей жизнью тоже» – я откуплюсь от тебя всем, что ты только пожелаешь, лишь бы молча позволяла себя трахать.

И самая главная иллюзия, в какой я жестоко обманулась: «Ты – моя, Лина». На самом деле подразумевалось: «Ты – моя вещь, Лина».

Ничего не значащая вещь, центром жизни которой на несколько месяцев должен стать он – богатый, самовлюблённый, абсолютно равнодушный ко мне подонок, что выкинет меня из своей жизни после окончания «работы», как надоевшее, вдоволь оттраханное барахло, поистине веря, что деньги загладят всю мою душевную агонию и бесконечную опустошённость.

Эти долбанные бумажки ничего не исправят, не помогут, не воскресят из пепла, потому что, судя по тому, какую всепоглощающую боль я испытываю в данную секунду – всего после одного проведённого дня с ним, – по окончании несколькомесячного контракта именно горстка пепла от меня и останется. И ничего больше.

Мне сейчас не передать вам весь монументальный размах своих страданий, даже несмотря на то, что правда думала, что уже давным-давно знаю о боли всё!

Но как же я крупно ошибалась. Насчёт всего! Абсолютно всего!

Господи! Какая я дура! Какая дура!

Глупая, наивная девочка, посмевшая искренне поверить в благородного, сексуального принца, который из миллионов других женщин выбрал именно меня и всего после одного вечера добродушно и, самое главное, совершенно бескорыстно поможет изменить всё моё жалкое существование.

Расправила крылья, Николь? Полетала? Понравилось?

Отлично! А теперь падай с небес на землю и уноси ноги из дома этого надменного тирана, пока он не отошёл от удара и не оторвал тебе нахрен все конечности.

Хотя… если честно? Пусть отрывает, бьёт, калечит, мучит… пусть делает со мной всё что угодно. Возможно, тогда я смогу отключиться и перестану ощущать непрекращающиеся ядерные взрывы боли в каждой капле своей крови. Другого сравнения своему плачевному состоянию в данную минуту мне не подыскать.

С Адама всё слишком.

Похоть, нежность, счастье, страсть… Всё! И боль тоже слишком мощная для обычного человека, с которой я совершенно не представляю, как сумею справится. И сумею ли вообще?

Я влетаю в комнату, где прекрасно помню, оставила свою одежду, но на прежнем месте я её не нахожу. Я её вообще нигде не нахожу. Сотрясаясь всем телом, оббегаю пространство, осматривая поверхности столов, кровать, второпях проверяю полки комода, пока не раскрываю дверь в гардеробную. Как я понимаю, в ту самую, о которой заикнулся Адам.

Подумать только, да он скупил, похоже, сразу несколько торговых центров: отдельная комната с множеством зеркал заполнена рядами из платьев, брюк, юбок, маек, верхней одежды, нижнего белья, всевозможной обуви и украшений. Какой кошмар! Адам даже на секунду не рассматривал вариант, что я могу не согласиться на его заманчивое предложение.

Ужас!

Я не нужна была ему по-настоящему. Она просто хотел купить меня, чтобы трахать когда и где угодно.

От ещё более чёткого осознания его реальных планов на меня я едва сдерживаю в себе всё содержимое желудка, а от злости и жгучей обиды моя кожа начинает зудеть, молниеносно покрываясь красными пятнами, в желании поскорее содрать с себя его майку.

Что я и делаю – нервно, дёргано отбрасываю её со всей силы в другой конец комнаты, вслед за ней так же яростно швыряю подаренное им колье, прежняя красота которого теперь на шее ощущалась, как удавка.

Падаю на пол, разбивая колени до ссадин, но не чувствую боли. Ничего не чувствую. Даже, когда так же разбиваю ладони, нещадно колотя ими по деревянной раме кровати. Как всё тело может болеть и одновременно ничего не чувствовать? Как? Но именно это со мной сейчас и происходит, и я не знаю, где и как найти спасение.

Заплакать не могу, закричать – тоже. Да боже! Я даже дышать нормально не могу – воздух в лёгкие отказывается поступать из-за сдавливающего ледяного комка в горле.

Держись, Николь, не сдавайся! Тебе просто нужно отсюда выбраться, и станет лучше! Станет легче!

Я собираюсь с силами и заставляю себя вновь вернуться в гардеробную. Поняв, что мою одежду, по всей видимости, выбросили, я начинаю судорожно и максимально быстро капаться во всём многообразии одежды, среди которой выискиваю джинсы, обычную белую майку, кроссовки и наименее пикантное нижнее белье.

– Сволочь, какой же он сволочь! – беспрерывно повторяю я, то и дело натыкаясь на полупрозрачное кружево и эротичные комплекты ночного белья. – Думал, сможет купить меня для своих утех, как какую-то шлюху.

«В любое время суток. В любом месте. Всегда рядом».

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – взрываясь новой волной ярости, я хватаюсь за голову. Мне кажется, что я вконец впадаю в сумасшествие – я в самом деле всё ещё слышу его вибрирующий голос, а физически ощущаю жар его пальцев, губ, тела… Всего! Он так и не вошёл в меня, но я всё равно пропитана им насквозь. И это убивает, разрывает, душит, плавит…

Всё! Не могу!

Мне нужно бежать.

Срочно. Быстро. Далеко.

Словно в беспамятстве я одеваюсь, выношусь из «своей» комнаты и на всей скорости лечу к лифту. Многократно бью по кнопке, глупо надеясь, что это заставит его подняться быстрее.

– Ну давай же, давай… – нервозно семеня на одном месте, умоляю я, неотрывно глядя на сменяющие цифры этажей на экране. – Ну дав-а-а-ай же!

– Куда так торопишься, Лина?

Его вкрадчивый голос подбрасывает меня от пола, заставляет резко обернуться и намертво прижаться спиной к дверям лифта.

– Не подходи ко мне, Адам! Не подходи! – клянусь, это будто не я говорю, а психически нездоровая истеричка. – Я ухожу. Ухожу! И ты меня не остановишь.

– Я и не собираюсь останавливать, – Адам же, наоборот, заверяет до безумия спокойным голосом, неумолимо приближаясь ко мне. Как погляжу, ему много времени не потребовалось, чтобы вновь превратиться в бесстрастную глыбу.

Я расщепляюсь от боли на части и дёргаюсь, точно припадочная, а он надвигается на меня, как всегда, невозмутимый, страшно красивый, дурманящий разум, поглощающий своей статной фигурой весь кислород, пространство и мою душу вслед за ними, в одних спортивных брюках, взлохмаченными волосами и с красными продольными отметинами моих ногтей на торсе.

Я не хочу его видеть! Не хочу вспоминать, что делала с ним! Не хочу! Не могу! Это невыносимо!

– Тогда не подходи ко мне! Не подходи! – закрываю глаза и выставляю руки вперед за секунду до того, как он подбирается ко мне вплотную. Обжигаю ладони о его каменную грудь, а запахом его мужским, чарующим – ноздри, пока сердце отстукивает барабанную дробь, страхом заполняя всю мою сущность. – Не подходи, не надо! Не подходи… – раз за разом прошу я, отводя лицо от его дыхания. Горячего и поразительно мерного, что пугает ещё больше.

– Расслабься, Лина, тебе нечего так волноваться. Я обещаю, что больше никогда к тебе не подойду, – его обманчиво мягкие слова возле моей скулы режут меня наживую. Так не должно быть. Я должна радоваться и выдохнуть с облегчением оттого, что больше никогда в жизни не увижу этого морального урода, но ничего этого нет. Нет! Есть только новая порция нечеловеческой боли, что вмиг совмещается с такой же сверхъестественной злостью, когда он уверенно добавляет: – Я не подойду к тебе, потому что ты сама ко мне придёшь и будешь жалобно просить нанять тебя на работу.

От неистового гнева внезапная смелость наполняет меня, придавая сил повернуть к нему лицо, чтобы соединить наши взгляды в финальном раунде.

– Я никогда не попрошу об этом! – твёрдо выплёвываю ему в лицо слова и тут же обжигаю ими весь язык и нёбо, когда в ответ получаю его высокомерную ухмылку.

– Точно так же, как зарекалась «никогда» не умолять меня трахнуть тебя? – а вот это его злорадное напоминание точно контрольный выстрел в сердце… в моё и так покрытое сотнями шрамов и кровоточащих ран сердце. Уж лучше бы он со всей дури ударил меня по лицу, чем до окончательного разрыва всех струн моей души уткнул носом в то, какой беспросветной идиоткой я была, думая, что он влюблён в меня, а ждёт каких-то просьб лишь из-за непомерной гордости. Нет же. Адам так долго и упрямо ждал моих признаний лишь потому, что я для него одна из многих. Одна из тех, кто должна просить и умолять его о наслаждении. Нет у него никаких чувств ко мне и никогда не было. Всего лишь желание «просто трахнуть», чтобы ощутить неестественной силы оргазм, после которого на сей раз я пребываю не в райской неге, а сгораю в котле адовом до самого основания. Но он не увидит моей боли. Я не доставлю ему такого удовольствия. Не покажу, что он сжёг собой во мне всё подчистую.

– Да, я умоляла тебя, Адам, но, тем не менее, тебя вряд ли можно назвать победителем. Как видишь, ты меня так и не трахнул сегодня… и не сделаешь этого никогда! – клятвенно обещаю я, чувствуя, как за спиной наконец раздвигаются двери лифта. Хочу отступить назад и навсегда скрыться от его мистического чёрного взора, но властный баритон меня останавливает:

– Вы кое-что забыли, мисс Джеймс, – не отрывая от меня снисходительного взгляда, он достаёт согнутый пополам небольшой листок и протягивает мне. – Это твоё.

– Что это? – стараясь не соприкоснуться с его пальцами, недоверчиво выхватываю из его рук бумажку и тут же разворачиваю, внимательно всматриваясь в прописанную от руки цифру с пятью нулями на конце.

– Как что? Это чек с твоим гонораром за прошедший вечер. На приёме ты, конечно, не особо справилась с поставленной задачей, но я накинул пару десятков тысяч за твой недоминет. Пусть до конца у нас дело не дошло, но я не могу не наградить тебя за твоё усиленное рвение сделать мне приятно. Энтузиазм в работе я всегда щедро поощряю, так что…

Я не даю ему больше и слова мерзкого сказать, затыкая его рот своей звонкой, увесистой пощёчиной. Такой мощной, что от смачного удара, в который я вложила весь съедающий меня стыд и унижение, моя рука вмиг немеет от ладони вплоть до самой шеи. Ох, и как же я надеюсь, что его ехидная рожа сейчас испытывает те же оттенки боли.

Прямо перед носом Адама разрываю его щедрый чек на мелкие кусочки, совершенно наплевав на то, что он одним лишь только взглядом высекает на мне незримое обещание неминуемой расправы. Я не боюсь его. Во мне нет больше страха. Во мне вообще ничего больше нет. Он всё уничтожил.

– Это был последний раз, когда ты меня ударила, Лина, – говорит же робот абсолютно ровным голосом, что уже нисколько не удивляет. Ведь теперь я точно знаю, что под его безэмоциональной маской не кроется ничего прекрасного, живого и настоящего. Всё это не что иное, как ещё одна моя нелепая глупость, которую я сама себе напридумала.

Адам ничего в себе не скрывает.

Нет в нём ничего настоящего, в точности, как и в его уникальных, технологических окнах. Он точно так же лишь внешне отображает привлекательную картинку, манящую, притягивающую к себе красотой и магией, но стоит только прикоснуться к ней, попытаться проникнуть внутрь и захотеть ощутить всецело внутренний мир, как понимаешь, что нет там ничего. Пусто. Нет там никакого мира. Всего лишь жалкая иллюзия. Простое стекло, об которое в попытке пробиться ты либо сильно ударяешься, рассекая до крови лоб, либо с громким треском вылетаешь наружу и насмерть разбиваешься о землю.

Мой случай определённо принадлежит больше ко второму варианту, лишь с одной, небольшой поправочкой: я вроде бы и треснулась с высоты на полной скорости, да только сдохнуть не получилось. И теперь мне остаётся лишь отскрести свои остатки от асфальта и попытаться вылепить из них что-то стоящее и хоть немного напоминающее живого человека.

– Ты прав, Адам, это был последний раз, потому что больше мы никогда не встретимся, – произношу я, делая уверенный шаг назад в кабинку лифта.

– Мы встретимся, Лина. Я буду ждать тебя, – низкий, проникновенный тембр пробивает всё тело до мурашек, но я лишь расправляю плечи и вздёргиваю подбородок в знак, что ему никогда не подчинить меня.

– Не дождёшься, – силой жму на кнопку лобби.

– Ты придёшь гораздо раньше, чем думаешь.

– Прощай, Адам, – глаза в глаза, и полная остановка моего сердца.

– До скорой встречи.

И его дьявольская улыбка – это последнее, что я вижу за секунду до того, как двери лифта между нами закрываются.

***

Весь путь до дома проходит как в тумане – промозглом, густом, обнимающим кожу липким покрывалом. Я бегу, не зная усталости, не различая улиц, дорог и зданий. Ведь я же даже толком не знала, где находится пентхаус Адама, чтобы понять, в какую сторону мне следует бежать. Но, видимо, в моей жизни я настолько часто убегала от проблем, боли, отчаянья и злости, что моё тело уже само научилось находить обратный путь домой из любой точки Рокфорда.

К дому я подбегаю уже с наступлением рассвета. И спасательный бег мне нисколько не помог ощутить облегчение: мне всё так же невыносимо больно, мерзко, грустно, пусто… очень-очень пусто. И, как всегда, затянутое серыми тучами небо, озаряющее своим тусклым светом грязные, переполненные мусором и спящими бомжами улицы Энглвуда, лишь подсыпает соли моим свежим ранам, а домашняя стандартная атмосфера добивает – стоит только войти в нашу убогую квартиру, как затхлый запах перегара и сигарет тут же заставляет поперхнуться, а потухнуть до конца – огромное количество пустых бутылок на столе, разбросанные по полу окурки и потная туша Филиппа, спящего с громким храпом на гостином диване.

Вот это твоя реальность, Николина. Это! И никогда больше не смей верить в детские сказки о том, что в мгновенье ока и безо всякого труда сможешь отсюда выбраться. Не сможешь. Так просто ничего не бывает. За всё в этой жизни нужно платить. За всё и всегда! Но только не телом. Только не своей душой. Иначе ты просто вконец себя потеряешь.

От понурой картины пьяного балагана меня отвлекает ржавый скрип двери и сонная фигура мамы, выходящей из ванной.

– Мама, – срывается с моих губ вместе с тяжёлым, отчаянным вздохом. Я не сдерживаюсь и просто налетаю на неё с крепкими объятиями.

– Господи, Николь, что такое? – слышу её недоумённый, слегка испуганный от моего порывистого действия голос и ощущаю едкий запах алкоголя возле своего лица, но так и не чувствую на себя её ответных объятий.

Ну же, мама… Пожалуйста… Мамочка моя любимая, я умоляю тебя, просто обними меня. Твои тёплые материнские объятия стали бы для меня самым лучшим исцелением. Меня бы ничего на свете больше не печалило и не страшило. Все проблемы стали бы неважными, безразличными и пустыми. Просто обними. Пожалуйста. Просто обними. И вся моя боль мгновенно исчезнет.

– Что на тебя нашло, Николь? Так прицепилась, что сейчас задушишь меня. Отпусти, – хриплым после сна тоном требует она, отрывая мои руки со своего тела. – И чего ты вся мокрая? Опять не пойми где шлялась всю ночь?

– Нет, мама, я не шлялась! Я…

– Да тихо ты, не кричи так! Фила разбудишь! – недовольно шикает мама, не дав договорить и полностью от меня отстраняясь. – В общем, неважно, где ты была. Просто не шуми! Хорошо? Голова и так раскалывается.

– Хорошо… да… я… я не буду… – произношу практически беззвучно, придерживаясь за спинку стула, чтобы не упасть от бессилия и полного душевного краха.

– Ты чего это? Заболела? – она быстро пробегается по мне своим мутным взглядом.

– Нет, всё нормально… нормально… всё будет нормально… я в порядке, – это не ответ, а бессвязные слабые утешения для самой себя, в которые я ни капли не верю.

– Ну смотри, выглядишь не очень, – констатирует мама с подозрением, но вопросы задавать больше не собирается, лишь направляется в сторону спальни. – Ах да… забыла… – она вновь оборачивается ко мне и перед тем, как скрыться в своей комнате, произносит: – Там на кухне новые счета пришли, посмотри, когда проспишься.

И это всё. Это всё, что её волнует.

Вот и пообщались.

Всего несколько секунд – и ещё один кол загнан мне прямо в сердце, или в те ошмётки, что от него ещё остались.

В этом и есть вся моя жизнь!

О какой любви и взаимности я вообще мечтаю? О какой? Я не заслуживаю этого. Это не для меня. Я просто не рождена для любви или обычной симпатии. Ведь если даже родная мать меня не любит, то кому я вообще хоть когда-нибудь буду нужна? Кому?

НИ-КО-МУ!

От чёткого осознания этой прискорбной, неоспоримой истины я падаю в свою кровать и больше не двигаюсь. Подолгу смотрю в потолок, изучаю и так наизусть выученные трещины в штукатурке и слушаю протяжные завывания ветра за окном, ощущая себя абсолютно пустым и неодушевлённым сосудом, из которого всю жизнь высосали настолько, что я даже не нахожу в себе сил добраться до душа, чтобы отмыться, стереть с себя все напоминания об Адаме, вытравить его вкус и запах из своей кожи. Не могу, как бы мне того ни хотелось. Телу ни в какую не хватает сил сделать это, и потому я вынуждена продолжать обездвижено лежать и упорно пытаться внушить себе, будто я только что проснулась из самого счастливого и одновременно самого ужасного сна в моей жизни и просто-напросто встретилась лицом к лицу с моим обычным «тракторным» утром.

Да только обмануть своё сознание подобным бредом у меня ни черта не получается, как бы долго я ни пыталась, потому как трактор в этот раз не просто проехался по телу, а также застрял колесом в эпицентре груди, безжалостно сдавливая всё своим весом.

Чувствую ли я себя сломанной?

Вдребезги.

Чувствую ли я себя сломленной?

Безусловно.

Единственное, чего я хочу, – это заснуть и больше никогда не просыпаться, но я-то знаю, что моим желаниям никогда не дано исполняться, и потому…

Мне ничего другого не остаётся, как только попытаться справиться. Пережить. Залатать раны. Собрать себя по крупицам, как делала это уже сотни раз до этого. А, может, просто сделать вид, будто всё ещё желаю жить. Не важно. Я просто должна найти способ выдержать тот огненный хаос, в который Адам погрузил всё моё естество, и продолжить двигаться вперёд.

Потому что по-другому никак.

Потому что нет вариантов.

Потому что помню его слова, которые так же, как и всё остальное, поняла совсем не так, как надо:

«Сегодня – это только начало».

Да… Это начало…

Но вовсе не нашей с ним прекрасной истории любви… а начало моего личного ада.

Конец первой книги.