В родильном приюте

II

Опять громкій шепотъ.

Въ другомъ углу также разговариваютъ на двухъ кроватяхъ. Темнорусая женщина, очень недурненькая, лежитъ на спинѣ, закинувши руки за голову, другая, бѣлокурая, тоже молоденькая, съ какъ-бы льняными волосами, съ совершенно круглымъ лицомъ и безъ бровей, приподнялась на локоть и разсказываетъ сосѣдкѣ:

— Пріѣхала я въ Питеръ-то въ мартѣ… Отъ голодухи пріѣхала… Очень ужъ у насъ въ деревнѣ-то голодно, такъ мать на заработки меня послала… Неурожай у насъ быль… И травы погорѣли… и все… скотину даже кормить нечѣмъ было… Намъ самимъ хлѣба только до Рождества хватило… Ужасъ, что было…

— Понимаю… — отвѣтила темнорусая женщина сочувственно. — Вездѣ неурожаи… Намъ земляки наши тоже писали объ этомъ въ Питеръ. Потомъ скотъ, падалъ.

— Вотъ, вотъ… Все вѣдь это отъ безкормицы… Ну, мать и говоритъ: «поѣзжай съ хлѣбовъ долой… Зарабатывай… Намъ пришлешь»… У насъ сторона глухая, заработковъ нѣтъ. А маменька у меня вдова и два братенка мои при ней махонькіе. Ну, продала она мнѣ на дорогу пару овецъ, чтобъ снарядить меня. Кое-что себѣ на муку оставила, а остальное мнѣ. И пріѣхала я къ сродственницѣ нашей. При артельной квартирѣ она маткой живетъ. Артель фабричная… Ну, она стряпаетъ имъ и обстирываетъ ихъ. Пріѣхала я, начала мѣста искать, а заработка-то нѣтъ. Ужъ и натерпѣлась-же я, дѣвушка! Мужики ругаются, гонятъ съ квартиры… «Полно, говорятъ, тебѣ насъ объѣдать!» А куда я пойду? Куда дѣнусь безъ денегъ? И цѣлый мѣсяцъ я такъ-то, милушка. Только поломойствомъ восемь гривенъ и выработала. Мать пишетъ: «что, дочка, мать забыла? Что денегъ не шлешь? Сидимъ и животы у насъ подвело». А что я имъ пошлю? Наконецъ, на Пасхъ мнѣ мѣсто обозначилось на огородъ, къ парникамъ.

— Въ копорки, значитъ? — спросила сосѣдка по кровати.

— Копорками насъ только дразнятъ, а мы съ дуру откликаемся. Копорки тутошныя, изъ Копорья. А у насъ на огородѣ было двадцать женщинъ и дѣвушекъ и ни одной копорки. Все новгородскія да псковскія. Я новгородская.

— А мы тверскія… Мужъ мой въ дворникахъ служитъ, — сообщила темнорусая женщина. — Пріѣхали съ мужемъ тоже отъ голодухи и безкормицы, да такъ въ Питерѣ и остались. Вотъ уже четвертый годъ здѣсь живемъ. Здѣсь живемъ, а въ деревню свекру и свекрови все-таки посылаемъ. И на работницу посылаемъ, и на подати посылаемъ. Старикъ со старухой ой какіе строгіе и сурьезные! А у самихъ себя семья здѣсь. Тоже поить, кормить надо. Вотъ Богъ и третьяго ребенка посылаетъ.

У круглолицей безбровой тяжелый вздохъ.

— Ахъ, при мужѣ-то ребенокъ однѣ радости, а вотъ каково дѣвушкѣ-то! Только срамъ одинъ… — говорить она и слезливо моргаетъ безбровыми глазами.

— Конечно. Полюбовникъ или мужъ! Полюбовникъ, миленькая, только до ребенка, а чуть узнаете что виновата такъ убѣжитъ, словно чортъ отъ ладона, прости, Господи. И некому тебя пожалѣть, некому приласкать, — шептала темнорусая женщина.

Круглолицая, безбровая женщина заплакала и стала утирать глаза воротомъ рубахи. Сосѣдка по кровати продолжала:

— Вѣдь вотъ меня мужъ ужъ два раза навѣстилъ, пока я здѣсь лежу, бараночекъ мнѣ принесъ, калачикъ, кума была и два яблока принесла въ гостинецъ. А къ тебѣ кто придетъ?

— Боже мой, Господи! Да если-бы я только знала! — шепчетъ сквозь слезы круглолицая и не договариваетъ. — Ну, куда я теперь съ ребенкомъ!..

— Мать знаетъ?

— Ни — Боже мой… Она убьетъ, коли узнаетъ. И такъ-то, бывало, съ парнями въ деревнѣ, такъ она и то сейчасъ за косу… а то ругать…

— Не убьетъ. Гдѣ убить! А развѣ поколотитъ только… Такъ вѣдь и за дѣло-же. Поѣзжай въ деревню, повинись ей и претерпи.

— Срамъ-то какой, милая! Вѣдь вся деревня засмѣетъ, проходу ни отъ кого не будетъ. А мать прямо скажетъ: «вотъ, дочка, поѣхала въ Питеръ, чтобы намъ помогать, а сама намъ-же изъ Питера лишній ротъ привезла».

— Ну, какой это ротъ!

— Выростетъ, такъ ротъ будетъ. Черезъ годъ ротъ. Да и теперь обуза… Всему дому обуза.

Пауза. Круглолицая женщина всхлипываетъ.

— Гдѣ грѣхъ-то случился? — участливо опрашиваетъ темнорусая женщина.

— Охъ, не спрашивай, душечка! И такъ тяжко.

— Разскажешь, такъ легче будетъ. Душу облегчишь. Я отъ сердца спрашиваю, жалѣючи тебя, спрашиваю, а не для того, чтобы язвить.

— Охъ, на огородѣ!

— Работникъ?

— Солдатъ. Гряды у насъ но веснѣ копалъ. Землякъ нашъ, тоже новгородскій. Говоритъ, что двѣнадцать верстъ отъ насъ… Я посмотрѣла на него и припомнила, что дѣйствительно раза два видѣла его у насъ въ церкви на погостѣ. Стала съ нимъ разговаривать и вижу, что онъ и лавочника нашего знаетъ, и многихъ кого изъ нашихъ. Ну, дура была, обрадовалась земляку… Да что! Не стоитъ разсказывать про него, подлеца!

Круглолицая безбровая женщина откинула выбившуюся изъ-за уха прядь волосъ и уткнулась въ подушку.

— Порядокъ извѣстный, что ужъ они подлецы особливо солдаты, — согласилась темнорусая женщина:- но разсказать-то отчего не разсказать? А ты говори, ругай его, облегчи сердце, и тебѣ на душѣ легче станетъ. Я когда сердце сорву, мнѣ всегда легче. Ну, и что-жъ? Ты и прельстилась имъ?

— Ничего я не польстилась, а уже видно, что такъ грѣху быть. Вотъ я изъ лица кругла, а надо мной товарки смѣяться стали:, сова да сова… Кто мѣсяцемъ дразнилъ, кто днищемъ. И мужики тоже… «Эко мѣсяцъ-то у тебя расплылся!» Это про лицо мое. А я виновата-ли, что изъ лица кругла? Мнѣ обидно было. Я плакала. Ну, а онъ заступился.

— Кто?

— А Иванъ-то, солдатъ-то. Поколотилъ даже одного. Ну, вижу ласковость выказываетъ… сталъ угощать… Сѣмячекъ два раза купилъ.

Въ свою очередь приподнялась на локоть и темнорусая женщина и вся обратилась во вниманіе.

— Ну, такъ, такъ… Всѣ они нахальники на одинъ покрой, — говорила она. — А дальше-то что?

— А дальше фунтъ сахару принесъ… «Вотъ, говоритъ, тебѣ, Настя, попей чайку въ накладку».

— А потомъ?

— А потомъ сажали мы капусту, такъ онъ ужъ и сватать меня сталъ… «Служба моя солдатская, говоритъ, только до осени. Кончаю я службу. Въ октябрѣ я къ себѣ въ деревню пріѣду, ты вернешься — давай и перевѣнчаемся, коли я тебѣ любъ. Придетъ Покровъ, говорить, и вѣнцомъ насъ прикроетъ».

— Вишь, какъ пoдъѣзжалъ! Ну, а ты что?

— Ну, что-же мнѣ! Я вижу, что онъ защита мнѣ, защита и отъ дѣвокъ да и отъ мужиковъ… Парень онъ ласковый, не пьющій… Другіе пили, а онъ тверезый…

— А ты, дура и поддалась?

— Вотъ ужъ дура-то. Доподлинно дура. Вотъ теперь и плачусь, и убиваюсь на свою дурость.

— И долго вы миловались?

— Да сейчасъ-же послѣ Николы и угнали его въ лагерь.

— Ну, да, въ лагерь. Они всѣ обязаны въ лагеряхъ быть, у меня деверь такъ то-же самое… А изъ лагеря такъ ужъ и не пріѣзжалъ къ тебѣ?

— Нѣтъ. И по сейчасъ ни слуху и ни духу… Говорили мнѣ, гдѣ онъ. На Ильинъ день пошла его искать, да что! Срамъ одинъ. Только насмѣшки. Что я насмѣшекъ натерпѣлась отъ солдатъ! Да и озорники.

— И не нашла?

— Ахъ, на нашла! И по сейчасъ не знаю, гдѣ!

Круглолицая женщина уткнулась въ подушку и начала рыдать.

Темнорусая, молча, смотрѣла на судорожное вздрагиваніе ея плечъ и тоже отерла съ глаза слезу.