========== Сюрприз в вечерней пробке. ==========

Вы читали книгу «Секрет»?

Если нет, то поясню коротко: она говорит о том, что наша жизнь полностью зависит только от нашего мышления, от наших желаний, от того, как мы видим окружающую нас действительность. И всё, что происходит с нами, мы притягиваем к себе сами…

Уверен, что я не притягивал эту вечернюю вялотекущую пробку, — но раз она случилась со мной, то это для чего-то нужно.

Может быть, чтобы поймать по радио старую песню, которую я обожал ещё будучи школьником, и насладиться приступом приятной ностальгии?

А может быть, чтобы с удивлением для себя обнаружить, что остывший в стаканчике кофе нравится мне как будто немного больше, чем горячий?

А может быть, чтобы ощутить собственную значимость в тот момент, когда стоит лишь мигнуть поворотником, как все машины немедленно притормаживают, чтобы пропустить меня вперёд?

А я ведь не успел даже мигалку включить.

Впрочем, она оказывается мне не нужна. Потому что путь из крайней правой полосы лежит по обочине, а она внезапно уже занята.

Я с искренним любопытством наблюдаю за тем, как допотопная девятка самого известного вишнёвого цвета еле катится аккурат посередине сплошной линии разметки. Жду.

Рано или поздно водитель должен посмотреть в зеркало заднего вида, а я хочу дождаться возможности увидеть, как он потом начнёт дёргаться.

Маленькие радости маленького человека.

Только машина всё катится и катится, начинает странно вилять из стороны в сторону и, прежде чем я успеваю предупредительно «крякнуть» мигалкой, окончательно уходит вбок и со всей дури врезается в железное ограждение отбойника.

Из моей памяти просто выпадает тот отрезок времени, в течение которого я паркуюсь рядом, отстёгиваю ремень безопасности и выхожу из своей машины. Кажется, все эти действия занимают секунд десять, не больше, и вот мои пальцы уже дёргают ручку на водительской двери, — к счастью, оказавшейся не запертой изнутри, — а взгляд с опаской наблюдает за повалившим из-под капота дымком.

Не знаю, за счёт какого именно волшебства этот шедевр российского автопрома до сих пор работал, но оно, кажется, закончилось.

Однако самое интересное меня ждёт внутри. Первым в мысли врывается поток мата, когда за рулём мне мерещится щуплый подросток.

Подросток — это угон. Угон — это чёртова кипа бумажек.

А ещё подросток — это чёртова куча головной боли с социальными органами или, того хуже, сердобольными мамашами, которые будут орать, что их солнышко тут ни при чём и его подставили.

Будто подкинуть под тощую избалованную попку сиденье угнанной машины так же просто, как сунуть в карман пакетик с наркотиками.

Но неведомая зверушка, крепко сжимающая руль двумя руками, вскидывает голову вверх и оказывается обычной девушкой. Я не знаток, но, вроде бы, вполне совершеннолетней — что уже неплохо.

Глаза у неё огромные и круглые, прямо как в «Огниве», и смотрят на меня с таким откровенным ужасом, что возникает желание пощупать голову: может быть, у меня там рога вылезли, а я и не в курсе?

Как у чёрта — за то, что влупил вчера штраф за переход дороги в неположенном месте отчаянной бабульке, пытавшейся преодолеть шесть полос с божьей помощью.

Главное, чтобы не ветвистые, как у оленя, — пока я продолжаю питать надежды, что моя бывшая невеста всё же вернётся в статус невесты настоящей.

Но всё оказывается вполне прозаичней. У меня там фуражка.

— Что-то болит? Голова кружится? — от моих вопросов глаза непонятного чуда становятся будто бы ещё больше, хотя больше уже некуда. Она мотает головой, что-то тихо пищит, но за гудком проезжающего мимо автомобиля расслышать слова мне не удаётся. — Берите документы и ко мне в машину, будем составлять протокол.

Движения у неё нервные и дёрганые, хотя координация очевидно слишком хорошая для алкогольного опьянения. А я не сдвигаюсь с места и наблюдаю за ней очень пристально, хотя знаю, как это обычно действует людям на нервы.

Да что там, людям действует на нервы всё, начиная от трёх букв (Д, П и С) на моей патрульной машине, заканчивая очень милыми, — на мой взгляд, — контрастными полосками на жезле.

Прежде чем вылезти из машины, она снимает кепку, под которой оказываются светлые волосы чуть ниже плеч, — так-то, конечно, её с подростком уже не перепутаешь. И тащит с собой и сумку, и целый ворох бумаг, вынутых из бардачка, среди которых я успеваю заметить книжку, очень похожую на инструкцию по эксплуатации автомобиля.

Хочется прикрыть глаза рукой и рассмеяться, но по воинственному виду чуда, сменившему первичный страх, сразу понятно — обидится. А иметь дело с обиженными девушками это та ещё пытка, уж я-то знаю.

Дабы не подвергать себя необходимости и дальше давиться смехом или называть СТС «розовой карточкой», все необходимые документы я вынимаю из её рук сам. Пробегаюсь по ним глазами, потом бросаю быстрый взгляд на номера стоящей впереди девятки и на сердце немного теплеет.

— Значит, вы к нам в гости из Рязани? — интересуюсь, несколько раз перечитывая и сопоставляя информацию в паспорте и на правах. — Лада Борисовна?

Видимо, удивление в голосе мне скрыть всё же не удаётся, и она сразу скрещивает руки на груди и задирает нос повыше.

Нет, имя-то красивое. Просто ассоциации с ним забавные — и, судя по её резкой реакции, я совсем не первый, кому хочется на этот счёт пошутить.

— Да, из Рязани.

— И как там, в Рязани? — хмыкаю, с интересом изучая разворот с пропиской.

— А вы съездите и посмотрите! — огрызается она, но, стоит мне отложить документы в сторону и повернуться прямо к ней, как начинает нервно ёрзать на месте и обеими руками прижимает к себе тряпичную разноцветную сумку.

— Пили?

— Что?! — её глаза снова округляются до двух блюдец, и я нахожу чертовски забавным то, как быстро она начинает хлопать ресницами. Кажется, ощущаю даже пролетающий по салону лёгкий ветерок.

— Алкоголь употребляли?

— Нет! Я вообще не пью. Мне нельзя.

Мой взгляд рефлекторно упирается в район её живота, как назло прикрытого сумкой. Вот только этого мне ещё не хватало!

— Не в том смысле, — вспыхивает она, зачем-то отодвигаясь от меня подальше. — Я певица, а алкоголь вреден для голоса.

— Певица?

— Певица!

В моей голове сразу возникают образы Аллы Пугачёвой и Мадонны, но ни на одну из них вот это лупоглазое растрёпанное нечто не походит.

Певица, блин. Ну хорошо хоть не актриса — этих в Москве уже перебор.

— Ну спойте тогда что-нибудь.

— Вы издеваетесь?

— Нет, пытаюсь понять, точно ли вы трезвы. Тесты для продувки закончились, — пожимаю плечами, снимаю фуражку и кладу на торпеду, аккурат поверх её документов, что явно не остаётся незамеченным. — Наркотики употребляете?

— Нет! Говорю же вам, я ничего… ничего такого! — от злости и досады она начинает кусать губу, наверняка считая меня настоящим исчадием ада.

Я же поглядываю на часы, стараясь оттянуть последние одиннадцать минут до конца своего официального рабочего дня, чтобы потом с почти спокойной совестью выпустить эту рыбку на волю.

— Так что, не споёте?

— А вы меня отпустите?

— Сейчас только оформим протокол по случившемуся ДТП, — в подтверждение своих слов я достаю с заднего сиденья папку, где сверху лежат обычные клетчатые листы из тетради, на которых мы с Василичем последний раз играли в морской бой, чтобы скоротать время на посту. Переворачиваю верхний лист и старательно, почти каллиграфическим почерком вывожу сверху слово «Протокол».

Она хватает ртом воздух, — чёрт, это так забавно, что мне огромных усилий стоит не рассмеяться в голос, — но вместо жалобной просьбы ничего не заполнять чудик восклицает возмущённо:

— Но я въехала в отбойник! Пострадала только моя машина, и претензий я не имею.

— А он к вам, может быть, имеет, — заявляю с каменным лицом, выводя ручкой какой-то бессвязный набор слов.

— Кто?

— Отбойник. Государственная собственность, между прочим.

— Отдайте мои документы! — решительно требует она и даже вытягивает руку ладонью вверх, отчего плетёные из разноцветных ниток браслеты на её запястье сбиваются в одну кучу.

Такая наглость меня и обескураживает, и злит, и веселит. Наверное, сиди рядом со мной девушка на машине стоимостью с квартиру, и я бы сразу отправил её восвояси с пропущенными мимо ушей напутствиями не нарушать больше правила дорожного движения. Но с этой хочется бороться до последнего, чтобы получить хотя бы моральную компенсацию за свою тщательно скрываемую доброту.

— Не объясните, почему вы ехали по обочине и врезались в ограждение?

Она резко отдёргивает ладонь, — будто следом за вполне логичным вопросом я мог бы вцепиться в неё зубами, — и начинает нервно поправлять волосы, отводя взгляд в сторону.

— Я… плохо себя почувствовала.

— Вы болеете?

— Нет. Наверное, голову напекло.

Я аж хрюкаю от смеха и тут же удостаиваюсь возмущённо-укоризненного взгляда.

Нет, в столице действительно вот уже дня три как перестали лить дожди, но выглянувшее из-за туч солнце настолько тусклое и унылое, что язык не повернулся бы сказать, что оно светило, — скорее, неубедительно подсвечивало.

— Врать вы не умеете, — заключаю с разочарованным выдохом, — и водить машину, видимо, тоже.

— Всё я умею! Случайно заснула, — раздосадованно отзывается она, и меня так и подмывает с ехидной ухмылочкой признаться, что я понял это с самого начала. Сколько таких спящих красавиц и красавцев мне встречается в ночные дежурства, не сосчитать.

— В Москве давно?

— Три дня.

— С какой целью приехали в столицу?

— А вам какая разница?

— Противодействие распространению проституции и наркоторговли, — отчеканиваю, не задумываясь, и, прежде чем она успевает разразиться гневной тирадой, для которой уже набирает полную грудь воздуха, задаю следующий вопрос: — Запрещённые, наркотические вещества перевозите?

Я снова смотрю на неё в упор с выработанным профессией убийственно-серьёзным взглядом, а потому могу воочию наблюдать, как медленно сдувается в ней пузырик злости. Кажется, под конец даже слышно тихое «пуньк», одновременно с которым она прикрывает глаза на пару секунд.

Интересно было бы услышать, какими красочными эпитетами она сейчас мысленно меня награждает.

— Нет, ничего не перевожу.

— Вы замешкались. Я вынужден буду провести досмотр вашей машины.

Не то чтобы меня так подстёгивало внезапно слишком убедительное спокойствие её голоса, но досмотр я бы провёл в любом случае, — оставалось только найти наиболее нелепое обоснование для него, чтобы разозлить это чудо ещё больше.

И настроение сразу такое хорошее становится. Лучше бы всегда так, а то на остановленную вчера девушку с подаренными правами мне пришлось перевести целую упаковку бумажных салфеток и ещё тысячу нервных клеток — на подъехавшего спасать её спонсора.

Внутри машины оказывается примерно то, что я предполагал: на заднем сиденье маленькая подушка и флисовый плед, в багажнике — два чемодана, забитая под завязку спортивная сумка и какие-то пакеты, копаться в которых я не собираюсь. Лада стоит рядом с Ладой (не могу сдержать улыбку, мысленно проговаривая этот глупый каламбур), старательно изображает расслабленное спокойствие, но выходит у неё так себе: приходится ёжиться из-за поднявшегося к вечеру ветра, да и взгляд растерянный, мечется от меня к смятому от удара капоту.

— У меня нет денег, — внезапно сообщает она, впервые придвигаясь на шаг ближе ко мне, а не пытаясь держаться как можно дальше.

— Сочувствую, — бросаю ей через плечо, а потом разворачиваюсь и хмурюсь. — Подождите, или вы хотели попросить в долг?

— Вы всегда так разговариваете?

— Как «так»?

— Вы надо мной издеваетесь!

— Нет.

— Насмехаетесь!

— Нет.

— Ой, идите к чёрту! — взрывается она и бросается к водительской двери, но так же резко останавливается и приказным тоном снова обращается ко мне: — Отдайте мои документы.

— Только после того, как я заполню протокол.

— Так заполняйте!

— Вы будете ждать здесь? — моя бровь взлетает вверх сама собой, а язык так и чешется посоветовать ей хотя бы набросить на себя что-нибудь сверху. Невозможно же спокойно наблюдать за этим дрожащим от холода чудиком в одной тоненькой кофточке.

— А вы боитесь, что я без документов от вас уеду?

— Да куда же вы на неработающей машине уедете, — как и следовало ожидать, после этих слов она впадает в ступор и смотрит на меня так, что мне невольно начинает мерещиться собственная вина в разбитой ею машине. Это чертовски неуютное ощущение хочется немедленно сбросить с себя, — мне и без этого хватает поводов постоянно чувствовать себя виноватым, — поэтому я резко и громко гаркаю на неё: — Да оденьтесь вы уже!

Она вздрагивает, испуганно оглядывает себя, — согласен, фраза вышла уж очень двусмысленной, — и лезет в багажник, вытягивая оттуда что-то несуразно огромное, вязаное и такое же пёстро-разноцветное, как и её сумка.

— Вы хотите сказать, что моя машина сломалась?

— Вероятно, — отвечаю очень уклончиво, хотя в голове крутится циничное «вероятно, она умерла».

Да этой машине, судя по отлетающим при прикосновении кускам ржавчины, — я не специально, просто опрометчиво решил прислониться к двери, — больше лет, чем самой девушке. И что-то мне подсказывает, что жизнь она прожила более увлекательную и разнообразную, чем своя одушевлённая тёзка.

— А я могу… проверить? — её голос печальный, на грани отчаяния и подступающих слёз, кажется, и правда блеснувших на мгновение в глазах, и мне снова становится не по себе.

Так, судьба! Я требую от тебя немедленного ответа, для чего мне всё же послано это чудо: в поощрение или наказание?

— Проверяйте.

Пока она безуспешно пытается завести двигатель, добиваясь только новой порции дымка из-под капота, я отхожу в сторону и закуриваю. Пробка рассосалась, будто и не было её никогда, и мне хочется поцокать языком, замечая, как массово все нарушают установленный скоростной режим.

Время вышло, и пора бы уезжать домой, — завтра праздничный день, а значит только успевай отлавливать пьяных, пока не убились сами и не поубивали других.

Но что делать с этой Ладой? И как можно было её такую одну отпустить в Москву?

— Поехали, подвезу вас, — предлагаю миролюбиво, стоит ей вылезти из салона с выражением крайней скорби на лице. На меня она смотрит недоверчиво, крепче сжимает руками ремешок сумки, видимо, позабыв, что документов там уже нет и денег, — по её же словам, — тоже.

— Что будет с моей машиной?

— Оттащат на спецстоянку, а потом в утиль.

Она кивает и закусывает губу, пытаясь не разреветься, и, чтобы куда-то скрыться от этого зрелища, я снова открываю багажник и начинаю перегружать её вещи в свою машину. Сверху одного из пакетов торчит край чего-то, напоминающего мишуру, только сделанную из перьев неоново-жёлтого цвета. У меня возникает очень много вопросов и ещё больше — комментариев на этот счёт, но все их приходится оставить при себе, сквозь гул шоссе расслышав, как суетящаяся рядом девушка несколько раз подозрительно шмыгает носом.

Вот же чудо… в перьях!

В мою машину она садится нерешительно, и поглядывает на меня с опаской, так что я закатываю глаза и демонстративно возвращаю ей документы, а папку с липовым протоколом бросаю обратно на заднее сиденье.

— Куда вы меня везёте? — приходит в себя она, стоит мне только тронуться с места.

— А куда вам надо?

— Мне?! — переспрашивает, нервно облизывая губы и упираясь взглядом в свои колени.

— Ну не мне же. Вы здесь три дня уже. Где вы живёте?

— Я… я не помню адрес!

— Станция метро?

— Ленинская!

— Нет в Москве такой станции, — протягиваю нараспев, вовсю наслаждаясь её попытками выбраться из этой нелепой ситуации.

— Не станция, а улица Ленинская!

— Нет в Москве такой улицы! — восклицаю, ощущая себя ведущим какого-нибудь телешоу на интуицию, которое эта девушка-машина уже точно проиграла.

— Во всей стране есть, а в Москве нет?!

— Не сложилось, — развожу руками и начинаю смеяться в голос, хотя ей не смешно: снова скрещивает руки на груди и нервно дёргает ногой, а потом начинает пристально рассматривать вид за окном.

А вид как раз самый подходящий для того, чтобы убедиться в подозрении, что я везу её куда-нибудь насиловать и убивать. Вдали огромные трубы ТЭЦ, дым из которых в синем сумраке, — предвестнике ночи, — выглядит устрашающе-жёлтым, и лесополоса по обе стороны от дороги.

— Просто высадите меня где-нибудь, я сама разберусь.

— А все чемоданы с собой потащите?

— Да, потащу!

— Ну хорошо.

— И?

— Что «и»? Вас прямо здесь высадить?

— Не похоже, чтобы мы ехали в сторону метро.

— Ты сказала «высадите где-нибудь», а не «около метро».

— А разве мы переходили на «ты»? — несмотря на все старания, ехидство у неё получается слабеньким, неубедительным, ничуть не прикрывает растерянность и страх. Мне даже становится её жаль, но, боюсь, попытайся я сейчас вести себя более заботливо и участливо, и она напугается ещё сильнее.

— Мой рабочий день закончился десять минут назад, поэтому мне больше нет нужды «выкать» какой-то пигалице.

— Вы всегда такой хам? — интересуется она, гордо задирая подбородок и с достоинством вынося замечание про «пигалицу».

— Только по четвергам. Рыбный день, а я терпеть не могу рыбу.

Вообще-то, никакой я не хам. Просто бываю слишком резким в высказываниях и никак не научусь, что иногда можно сначала обдумать свои слова, а потом уже их говорить.

А ей хоть по паспорту и двадцать два, но выглядит и ведёт себя на пятнадцать. Это ж надо было додуматься поехать покорять Москву на этом старом корыте, да ещё и жить в нём же!

Пожалуй, сегодняшняя авария — лучший из всех возможных вариантов завершения подобной авантюры.

— Вы собираетесь меня высаживать или нет? — уже намного тише и как будто бы мягче спрашивает она, когда мы проезжаем одну за другой развязки, ведущие в сторону города, и снова оказываемся около промышленной зоны.

— Конечно же. В патрульной машине я тебя жить не оставлю, ты и её в отбойник влупишь.

Вообще-то я рассчитываю на продолжение словесной баталии, помогающей скоротать время и отчасти приглушить лёгкую неловкость. Но её ощущения, видимо, уже вышли за пределы простой неловкости: пальцы наконец выпускают сумку и судорожно обхватывают собственные плечи, и она отворачивается, скрывая выражение досады на лице и агрессивно вгрызается зубами в нижнюю губу.

— Да расслабься ты уже, Рязань! С тобой же сотрудник правоохранительных органов, — смешок у меня выходит больно уж издевательский, но с её стороны не следует никаких комментариев, только один очень красноречивый взгляд.

Ну да, в нашей стране полицию скоро будут бояться больше, чем преступников.

На дорогах свободно, но поездка всё равно кажется очень долгой в повисшем молчании, пропитанном невысказанными вопросами, сомнениями и страхами. Доля моих здесь тоже есть: столичная жизнь добавила в реальность чёрных красок, научив во всём искать подвох.

У чудика еле получается держать глаза открытыми, и раз через раз, когда я смотрю в её сторону, успеваю заметить медленно опускающиеся вниз ресницы, которыми потом она, напротив, начинает хлопать часто и быстро, отгоняя от себя сон.

И когда я принимаюсь парковаться во дворе, она тоже не сразу спохватывается. Сначала сонным взглядом оглядывается по сторонам, и только через пару секунд аж подпрыгивает на месте, сообразив, что происходит.

— Где мы?

— В Переделкино.

— А метро?

— Где-то там, — машу рукой в неопределённом направлении, сосредоточенно втискиваясь в узкое место, оставшееся в сплошь заставленном машинами дворе. — Пойдёшь за толпой людей и найдёшь.

— Не вижу здесь толпы людей, — замечает вскользь и тотчас выскакивает на улицу, как ужаленная.

Становится даже немного обидно: это, конечно, не элитный район где-нибудь в центре столицы, но и не пролесок, где удобно было бы прятать труп.

Я тяжело вздыхаю и собираюсь с силами, чтобы изложить суть своего предложения и заранее готовясь к жёсткому отпору. Глупая идея, на самом-то деле, но ничего лучше мне в голову не приходит, а чудо-юдо точно не случайно послано мне свыше.

Чёрт, Вселенная, я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь!

— Так, Рязань, давай начистоту: я устал, хочу есть и спать, мне завтра на работу. Сейчас у меня нет ни времени, ни сил, ни желания думать, куда бы тебя пристроить, поэтому ночуешь сегодня у меня, а потом уже… ну там что-нибудь придумаем.

— Я не пойду к вам домой! — решительно заявляет она и пятится, пока не упирается спиной в другую машину, и отскакивает испуганно в сторону от громкого звука включившийся сигнализации. — И спать я с вами не буду!

Последнее она говорит слишком громко — так, чтобы наверняка перекричать гудящую рядом сирену, неожиданно оказывающуюся слишком тихой в сравнении с силой её голоса. Эффектная фраза разлетается по двору, привлекая к нам лишнее внимание всех случайных прохожих, и я прикрываю лицо ладонью от ядрёной смеси стыда и смеха.

Она, кажется, и сама не ожидала такой шикарной акустики спального района, и испуганно зажимает ладонью рот, глядя на меня с опаской.

Спокойствие, только спокойствие.

— Марш. В дом! — рычу на неё, проклиная слишком заметную в темноте белоснежную форменную рубашку. Не хватало ещё прославиться, стараниями сердобольных жителей уже завтра оказавшись где-нибудь на ютуб с заголовком «охреневший мент принуждает к сексу малолетку».

На этот раз она не принимается спорить, — хотя и этого можно было ожидать. Плетётся к нужному подъезду следом за мной, но вид у неё такой, будто четыре ступени ведут не к двери в современную панельку, а сразу на плаху.

Честное слово, ещё немного, и я сам уже поверю в приписываемые мне дурные намерения.

— Ну заходи, Рязань, — хмыкаю, перехватывая её недоверчивый взгляд, и картинным жестом раскрываю перед ней дверь квартиры.

— Перестаньте так меня называть!

— Кухня прямо до упора, вторая дверь справа это ванная. Постельное бельё тебе дам, диван есть в гостиной или в кабинете, выбирай сама, где будешь спать, — принципиально игнорирую её злобное шипение, начиная стягивать с себя ботинки и только потом запоздало соображая, что оставлять чужие перья в багажнике патрульной машины не лучшая идея, а значит придётся идти обратно.

— Кабинет? Зачем вам кабинет?

— Чтобы вечерами с комфортом заполнять протоколы на засыпающих за рулём девушек.

— Очень смешно!

— Спасибо. Я знаю.

— И это… ваша квартира?

При пересчёте приблизительного количества комнат в её голосе появляется вовсе не восторг, а ещё большая подозрительность. Вообще-то я ожидаю, когда же прозвучат вопросы о том, сколько взяток нужно было собрать на четырёхкомнатную в новостройке, но у неё оказывается совсем иное течение мыслей.

— И вы живёте здесь один?

— Временно один, — заученная за последние месяцы аффирмация срабатывает на отлично, потому что я и сам ни на мгновение не сомневаюсь в собственных словах.

Я покупал эту квартиру для своей будущей семьи и продолжаю верить, — точнее, изо всех сил убеждать себя, — что всё ещё наладится. И в этом громадном коридоре меня вечерами будет встречать любимая бывшая-будущая невеста, а потом и топот детских ножек.

— А вы… куда? — пугается она, замечая, как я снова обуваюсь и хватаю с вешалки кожаную куртку.

— Вещи твои принесу.

Я уже тянусь открыть дверь, но оборачиваюсь на неё и который раз удивляюсь сам себе. Притащил домой невесть кого, даже не попросив друзей пробить её по базе.

Видимо, приключений на работе мне уже мало — надо и в жизни влипнуть в сомнительного удовольствия экстрим.

— Учти, Рязань, — она закатывает глаза от этого обращения, снова веселя меня, — я знаю твои паспортные данные, так что не советую тебе выносить из этой квартиры что-либо, кроме пакета с мусором.

— Но…

— Что ещё? — с тонким намёком поглядываю на часы, прикидывая, сколько времени удастся поспать перед тяжёлой сменой.

— Вы… ты так и не представился.

— Старший лейтенант Коршунов Валерий Григорьевич, - тараторю заученную скороговорку, а потом снисходительно добавляю: - Можно просто Валера.

========== Вот тебе и «милый дом»! ==========

Вообще-то я во многом привыкла рассчитывать именно на удачу.

Так уж сложилось, что в любой трудной, страшной, неразрешимой с первого взгляда ситуации она оказывалась непременно на моей стороне.

Наверное, именно поэтому я решилась поехать покорять Москву, несмотря на то, что все этапы подготовки к столь знаменательному событию с треском провалились. Из кафе, в котором я договаривалась о первом выступлении, пришёл неожиданный отказ; при увольнении с работы меня лишили обещанных премиальных на основании жалобы, написанной аккурат в мою последнюю смену; от волнения я как-то незаметно скинула несколько килограмм всего за один месяц, и все сшитые тётушкой сценические костюмы стали висеть на мне мешком.

И вот, без конкретного плана действий, с мизерным, — по столичным меркам, — запасом денег и с тремя пакетами броских шмоток я заявилась в Москву, на прощание сказав тёте решительное: «Или сейчас, или никогда».

А сама подумала при этом: «Удача, не подведи!».

Подвела.

Да так прям… за все двадцать два года разом на мне отыгралась.

И за доставшуюся нам с тётушкой почти за бесценок квартиру, про которую ей, врачу местного детского травмпункта, по секрету рассказала одна из мамочек «постоянного клиента», только и успевавшего менять гипс на швы, швы на повязку, а повязку снова на гипс.

И за то, каким чудом мой голос впервые заметили, экстренно ища замену главной звезде новогоднего школьного концерта, потому что накануне праздника он с кем-то подрался и получил два огромных синяка на лице.

И даже за то, как меня, накануне вступительного экзамена в институт засидевшуюся над учебниками допоздна и забывшую поставить будильник, в положенные пять утра разбудили пьяным смехом и весёлыми криками «Ура! Выпустился!», раздававшимися прямо под окном.

Наверное, для кого-то это всё — мелочи. Но разве не из мелочей складывается наша жизнь, подобно тому, как самая великолепная и талантливая картина вблизи представляет собой лишь беспорядочные, маленькие мазки краски?

Моя же картинка жизни теперь приобрела первые мрачные тона, с лёгкостью перекрывающие даже яркий блеск огромного мегаполиса, встретившего меня отнюдь не радушно.

Но повсеместное хамство, вызывающие ступор цены и даже нелепая авария меркнут и почти забываются на фоне эмоций от пробуждения в чужой квартире.

Кабинет, выбранный мной для сна с позволения очень странного и подозрительного Валеры, всё так же закрыт изнутри; на мне джинсы и кофта, потому что на чужой территории я не решилась переодеться даже в закрытую и во всех отношениях приличную пижаму; чемоданы и сумки стоят рядом с разложенным диваном, а документы и кошелёк до сих пор лежат под подушкой. Но меня всё равно охватывает паника, принуждающая по кругу проверять, не лишилась ли за ночь чего-нибудь ценного.

Одно понятно точно: свои мозги я потеряла задолго до прошлого вечера, раз согласилась остаться ночевать в одном доме с незнакомым мужчиной, на волне сонливости, слабости и грусти по разбитой машине вдруг поверив в его исключительно добрые намерения.

Телефон тоже обнаруживается именно там, где я оставила его перед сном. Только увидев на нём подбирающееся к полудню время, натурально хватаюсь за голову, с опаской поглядывая на дверь. Комната хоть и не моя, но в четырёх стенах чувствуется какая-то защищённость, а вот снаружи — огромный мир, полный опасностей, некстати попадающихся на дороге отбойников и наглых мужланов в форме сотрудника ДПС.

И вот именно последнего я сейчас опасалась больше всего, заранее планируя, как бы скорее сбежать от него куда подальше, пока не успеет выставить счёт за оказанную помощь и предоставленную ночёвку.

Дверь комнаты я открываю медленно, чтобы не создавать лишних звуков, а потом на цыпочках крадусь по квартире, озираясь и прислушиваясь. Захожу на впечатляющих размеров кухню, на всякий случай приоткрываю двери в туалет и ванную, хоть там и не горит свет, замираю в нерешительности перед спальней и, громко выдохнув, стучу.

Там никого не оказывается, — через минуту ожидания и ещё нескольких, более громких и настойчивых стуков в дверь, я осторожно заглядываю внутрь, чтобы убедиться в этом.

— Ау! Есть кто-нибудь?! — мой голос эхом отражается по полупустой квартире, а по телу идёт нервная дрожь. Невольно вспоминаю, сколько раз смотрела фильмы ужасов и недоумевала, ну почему же главная героиня такая дура, что по своей воле заходит в крайне подозрительный дом на отшибе, окружённый глухим лесом.

Ну вот и я — дура. Пусть даже светлые стены новостройки в спальном районе совсем не походят на мрачное и опасное место.

Первым делом я почему-то бросаюсь к окну, с ухающим в пятки сердцем оценивая высоту шестнадцатого этажа. И только потом, ни на что уже не рассчитывая и мысленно прощаясь с жизнью, бреду в коридор и пытаюсь открыть входную дверь.

Та поддаётся неожиданно быстро, оказавшись запертой всего на два оборота верхнего замка. Не веря в такую удачу, я сразу же выхожу на лестничную площадку и дёргаюсь, когда прямо напротив разъезжаются створки лифта.

Как ни странно, из него показываются ни какие-нибудь вооружённые до зубов амбалы, пришедшие забрать меня в сексуальное рабство, а всего лишь бойкая старушка с двумя огромными пакетами продуктов.

Пока мой мозг поспешно придумывает, как же объяснить ей, почему я мнусь в общем коридоре в одних носках, она только вскользь проходится по мне взглядом и спокойно, без единого вопроса скрывается за дверью своей квартиры, не проявляя никакого интереса.

Да уж, люди здесь действительно будто с другой планеты. У нас бы ни один новый человек, обнаруженный в подъезде, не смог бы избежать пенсионерского допроса.

Убедившись, что никто не пытается держать меня в заложниках, я возвращаюсь обратно и снова прохожусь по всем комнатам, на этот раз разглядывая их с естественным любопытством. Видно, что ремонт здесь сделан совсем недавно, да и мебель закуплена только самая необходимая, без каких-либо дизайнерских потуг. Всё светлое, самых простых и классических форм.

Единственное, что вводит меня в недоумение, оставляя много вопросов и какое-то странное ощущение грусти, — это последняя из комнат, самая маленькая и совершенно пустая, с детскими обоями в облака на стенах.

Без разрешения хозяйничать в чужом доме кажется странным и ужасно неправильным, но после первого за долгое время нормального сна очень хочется кушать. К счастью, у меня в сумке есть и пакетики с растворимым кофе, и батон, и банка тушёнки, поэтому у Валеры приходится позаимствовать только кипяток из чайника и кружку.

А после выясняется, что делать мне совершенно нечего. Стараясь не выходить лишний раз из отданного мне ещё вчера кабинета, я устраиваюсь на диване со своим телефоном в надежде найти какой-нибудь приемлемый по цене хостел, куда можно было бы съехать, как только мой внезапный спаситель наконец вернётся и мне не придётся бросать его квартиру незапертой.

Но вместо этого я вижу последние новости и быстро перебираюсь в гостиную, к единственному замеченному мной телевизору. Внеплановые выпуски новостей идут каждые полчаса, а по бегущей строке не переставая крутят информацию о взрыве и обрушении выставочного павильона с военной техникой, произошедшего в Москве сегодня утром. Это занимает меня настолько, что совершенно теряется счёт времени, — вместе с сотнями тысяч других людей я затаив дыхание смотрю кадры того, как спасатели пытаются добраться до оставшихся под завалом.

Поэтому, когда ближе к ночи Валера всё же объявляется в квартире, — хмурый, злой, взъерошенный и практически не прекращающий разговаривать с кем-то по телефону, заменяя матом примерно девяносто процентов обычных слов, — я только единожды боязливо пытаюсь подобраться нему, чтобы сообщить, что готова уехать.

— Не до тебя сейчас! — рявкает он прежде, чем мне удаётся издать хоть один звук. — Сиди здесь пока, потом разберёмся.

— Но… — слабая попытка сопротивления прерывается закрывшейся за ним дверью спальни. А через несколько минут он выходит обратно, сменив свою форму на гражданскую одежду, и протягивает мне небольшой листочек бумаги.

— Это мой номер телефона, Рязань. Звонить, только если случится что-то экстренное. Пожар, потоп или чья-то смерть. Понятно?

— Да, но…

— Деньги нужны? Ну, на продукты там, — уточняет он, натягивая на себя ботинки и совершенно не желая меня слушать.

— Нет, у меня есть.

— А говорила, что нет, — напоминает ехидно, снова начиная выводить меня из себя.

Нет, ну что это за человек такой невыносимый?! С ним же вообще невозможно нормально поговорить: пока доберёшься до сути дела сквозь все эти шутки-прибаутки, сарказм или издевательства, уже и сама забудешь, что хотела.

— Я не смогла сегодня выйти! — наконец успеваю сказать, когда он уже стоит в дверях, одну ногу выставив в подъезд. Вообще-то возникает желание на всякий случай прихватить его за рукав куртки, пока не успел сбежать, но, боюсь, выглядеть это будет слишком двусмысленно. — Дверь ведь закрывается снаружи только ключами, и мне пришлось…

— Сейчас, — снова перебивает он, уже начиная откровенно бесить тем, что не даёт закончить ни одного предложения.

Ну ладно. Я, конечно, тоже хороша, тихо мямля что-то себе под нос. Нет бы прямо и чётко вывалить всё, как есть: «Спасибо за помощь и гостеприимство, век тебя не забуду, даже сына назову в твою честь — только можно мне уже уйти отсюда?»

Тем временем Валера выдвигает один из ящичков стоящей в коридоре тумбы и копошится там, чертыхаясь, пока его не отвлекает очередной телефонный звонок.

— Понял. Ладно. Еду! — отчеканивает в трубку, потом обводит меня скептическим взглядом, достаёт из внутреннего кармана куртки связку ключей и опускает их на тумбу. — Чёрт с тобой, Рязань, держи пока мои. Только не уходи никуда надолго. И помни, что найти тебя для мента даже в Москве не так уж сложно.

Вот так нелепо моя попытка распрощаться с ним заканчивается тем, что мне приходится задержаться в чужой квартире ещё почти на двое суток. Именно столько проходит, прежде чем Валера снова заявляется, — на этот раз всего за десять минут до полуночи, — и удерживает пальцем кнопку звонка до тех пор, пока я не открываю ему дверь, по пути оббив коленями все выступающие углы мебели и успев перепугаться до икоты.

— О, Рязань! — восклицает он, будто действительно ожидал застать здесь кого-то другого.

Я бы и сама предпочла, чтобы кто-то другой оказался на моём месте. В кои-то веки не чувствовалось никакой радости от своего внезапного «везения», потому что у меня никак не получалось понять, в чём же подвох.

Доверить ключи от дома первой встречной, пригрозив ей же напоследок, мало походило на попытку усыпить бдительность. Да и смысл? Брать с меня совершенно нечего, — это сразу видно. И совращать меня явно не интересно: и возраст уже не тот, и ноги не из ушей, и прямые линии вместо положенных изгибов.

Именно поэтому поступок Валеры выглядит верхом абсурда. Это у нас в городе, где все знают друг друга через одного, подобная взаимовыручка не вызвала бы особенного удивления, а в Москве безоговорочно работал принцип «бесплатный сыр только в мышеловке».

Вообще-то к его появлению я приготовила целую обличительно-воинственную речь, руководствуясь принципом «слабоумие и отвага», уже помогавшем мне в жизни. Тут ведь как интересно получается: даже будучи неправой, главное ничем это не выдавать, и смело ломиться лбом в любое препятствие на своём пути, рассчитывая, что оно окажется достаточно хлипким и просто развалится.

За эту бойкость и несгибаемость тётя меня всегда и хвалила, и ругала. Правда хвалила только лет до двенадцати, приговаривая, что с таким характером я себе везде дорогу пробью. А ругала — последние десять, обречённо вздыхая и замечая, что с таким вот характером ходить мне вечно одной.

Но характер характером, а инстинкт самосохранения моментально срабатывает и приказывает мне захлопнуть рот и улыбаться, стоит лишь заметить, как Валера чуть покачивается, проходя в коридор, и наваливается корпусом на бедную тумбочку, чтобы не наклоняясь стянуть с себя обувь.

С пьяными мужчинами мне прежде иметь дел не приходилось, и совершенно не хотелось начинать: эти вот огромные туши, еле держащиеся на ногах, источающие тошнотворный запах перегара и замутнённым взглядом шарящие по сторонам, пугали меня до настоящего ступора.

К счастью, мои скоропалительные выводы оказываются неверными. Потерев лицо ладонями и тряхнув головой, он спокойно и слишком уж ровно для пьяного идёт в ванную, а спустя секунду высовывается обратно в коридор, и с самой непринуждённой улыбкой интересуется:

— А есть чё пожрать?

— Картошка. Жареная, — отвечаю с запинкой, раздумывая, не будет ли выглядеть слишком большой наглостью с моей стороны использование его кухни.

Я сдалась ещё вчера вечером, когда поняла, что уже смотреть не могу ни на батон, ни на долбаную тушёнку, ни на пачки с лапшой быстрого приготовления, которыми было забито всё дно одного из моих чемоданов. Плюнула на свои страхи, — в конце концов, этот хам сам меня здесь оставил! — и пошла готовить нормальную еду, а потом так разошлась, что заодно стёрла и вековой слой пыли со всех горизонтальных поверхностей в тех комнатах, которые считались местами общего пользования, не став соваться только в его спальню и недо-детскую.

А вот теперь испугалась. Вдруг решит, что я подлизываюсь? Или неправильно поймёт мой порыв внезапной хозяйственности, приняв его за попытку понравиться?

— Отлично. Ну тогда и чаёк сваргань! — заявляет он и закрывается в ванной, оставляя меня то ли в недоумении, то ли в возмущении, — и сама не пойму.

— Сам сваргань! — бурчу себе под нос, но всё равно иду на кухню и включаю чайник. А потом, потратив минуту на ожесточённый спор с самой собой, включаю и плиту, чтобы подгореть уже успевшую остыть картошку.

Решив, что моё участие в ужине совершенно не обязательно, собираюсь, пока не поздно, спрятаться в «своём» кабинете. Но оказывается поздно, а точнее — очень невовремя, потому что именно в этот момент дверь ванной раскрывается и на моих глазах Валера, облачённый в одно лишь повязанное на бёдрах полотенце, идёт к себе в спальню, громко шлёпая по полу влажными босыми ногами.

Первым делом я смущённо отскакиваю от прохода обратно на кухню, чуть не сшибая попавшую под ноги табуретку и набивая ещё парочку новых синяков. Мне, конечно, доводилось видеть и полностью голых мужчин, но знакомы мы с ними прежде были не каких-то пару часов, и я не жила у них несколько дней на непонятных условиях.

Второй волной приходит страх, спокойно перекрывающий весь стыд. И на всякий случай я встаю вплотную к тому ящику кухонного гарнитура, в котором хранятся ножи, стоит лишь заслышать приближение всё тех же шагов.

Приходит он в футболке и спортивных штанах, очередной раз будто подтверждая, что моя неуёмная фантазия к сорока обеспечит мне инфаркт по совершенно надуманному поводу. На меня и не смотрит толком, быстро накладывает себе еду, заваривает чай и садится за стол.

— Хотела чего? — всё же спрашивает он, не особенно церемонясь, и наконец поднимает на меня глаза, прежде опущенные прямо в тарелку.

И только тогда до меня доходит, что он просто еле держится, чтобы не заснуть прямо здесь, вяло ковыряясь вилкой в картошке и подставив кулак себе под щеку.

— Я нашла себе жильё. Ничего здесь не трогала, в твою комнату не заходила, на кухне и в ванной всё за собой уберу и постельное бельё могу…

— Ага, хорошо, — кивает Валера, и один кусок картошки срывается с вилки и падает на пол из-за его неуклюжего взмаха рукой.

— Я могу… уехать? — как-то само собой получается, что вместо бескомпромиссного и решительного заявления я задаю жалобный вопрос. И уже ожидаю очередного сарказма в ответ, но он только еле заметно кивает головой.

— Ага. Отвезу тебя куда угодно, только завтра.

Ночью мне не спится. С десяток раз проверяю, точно ли собрала все свои вещи, хотя и достать-то почти ничего не успела, готовясь переезжать в любой момент. Постоянно хочется пить, и я всё же решаюсь открыть хлипкий замок и тихонько крадусь на кухню, а по пути наступаю на тот самый кусок картошки и сдавленно, вполголоса матерюсь, наощупь соскребая его с пола.

Так и знала, что нельзя было уходить спать первой и рассчитывать на его чистоплотность. Мужчины!

Сон накрывает меня только когда за окном уже начинает светать. А пробуждение настаёт от звуков мужского голоса и звякающей на кухне посуды, когда как часы опять издевательски указывают на полдень.

Нет, это просто закон подлости какой-то!

Через пять минут экстренных сборов я уже выплываю в коридор с гордо поднятой головой, оставляя за собой в кабинете идеальный порядок, собранный диван и сложенное аккуратной стопкой постельное бельё.

Мои перемещения по квартире то ли остаются незамеченными, то ли просто мало его интересуют. Появляется он только в тот момент, когда я по глупости пытаюсь перетащить в коридор все свои вещи разом, пыхтя и нервничая.

— Спешишь в метро? — его издевательский вопрос звучит как раз в тот момент, когда колёсики моего чемодана цепляются за выступающий порожек и раздаётся угрожающий скрип и треск. Мы оба синхронно смотрим туда, пытаясь определить источник звука: я — с диким страхом, Валера — со скепсисом. — Поехали, отвезу тебя, как и обещал.

— Да я сама… — начинаю спорить по привычке, но, наткнувшись на его насмешливо-укоризненный взгляд с негласным «ты что, совсем дурная?», нехотя исправляюсь: — Хорошо, спасибо.

— И куда едем? — весело интересуется он, на зависть ловко и быстро управляясь со всеми вещами и даже умудряясь впихнуть их вместе с нами в пассажирский лифт.

— У меня адрес в телефоне, сейчас достану, — поспешно извиняюсь, и делаю отчаянную попытку вывернуться в тесной кабине так, чтобы достать телефон из сумки. Но заканчивается всё только неудачно задетым пакетом, из которого вываливается чёрная дамская шляпка с сеткой-вуалью, случайным ударом локтем Валере в живот и ощущением красных от стыда щёк.

Такое чувство, будто судьба однозначно играет на его стороне, специально подбрасывая мне ситуации, соревнующиеся друг с другом в нелепости.

— На этот раз адрес будет настоящим?

— Да.

— Уже неплохо, — он поднимает с пола шляпку и протягивает мне с самым непроницаемым выражением лица, и только взгляд искрящихся весельем серых глаз даёт понять, что он снова смеётся надо мной. — И что находится по этому адресу?

— Гостиница.

— Гостиница, — протягивает задумчиво и странно косится в мою сторону, отчего мне хочется совсем уж грубо тявкнуть «ну чего уставился?!».

Однако больше никаких комментариев с его стороны не следует, и после импровизированной партии в тетрис, — попытки уложить мои вещи так, чтобы сценические костюмы не разлетелись из пакетов по всему багажнику, — мы в очень приятном молчании трогаемся с места.

Ладно, на самом деле молчание это приятным не назовёшь. Хоть Валера и делает вид, что полностью сосредоточен на дороге, но я всё равно так и жду от него какой-то подлянки. Уж слишком он спокойный, сговорчивый и не приставучий сегодня.

Интуиция меня не подводит: стоит нам подъехать к маленькой парковке с табличкой «только для гостей и сотрудников гостиницы», как он громко крякает мигалкой, заставляя испуганно вздрогнуть парочку неформалов, уже оседлавших свои мотоциклы и не имеющих ничего, хоть смутно напоминавшее бы защитные шлемы.

— Нарушают, — с досадой замечает Валера, громко цокая языком.

— Ну так иди и оштрафуй их, — огрызаюсь я, надеясь как можно скорее переключить его назойливое внимание с себя на кого-нибудь другого.

— Не могу я. Не при исполнении сегодня. Был бы хоть в форме… а так только и остаётся, что припугнуть чуток.

— Можно подумать, с этих много бы получилось взять.

— Эх, Рязань! — неподдельное разочарование в его голосе сопровождается грустным вздохом. — Ты бы так не рассуждала, если бы хоть раз увидела, какие от них потом лепёшки остаются.

Мне становится так стыдно перед ним, что я не решаюсь высказать даже собственное недоумение тем, как долго он катается назад-вперёд по парковке, выбирая место для своей машины с такой привередливостью, с какой многие и жену себе не выбирали бы.

Когда мы наконец останавливаемся, я выдыхаю с облегчением, но ненадолго. Потому что Валера не просто выгружает мои вещи из багажника, а подхватывает их и уверенно тащит ко входу с яркой вывеской «Гостиница Милый Дом».

Девушка-администратор встречает нас крайне недружелюбно: окидывает недовольным взглядом прищуренных глаз и сходу заявляет, что у них нет свободных мест.

— Но у меня забронировано! — не собираюсь сдаваться я, борясь между желанием с одной стороны как следует, со злости стукнуть Валеру за его демонстративные разъезды на патрульной машине мимо входа, а с другой — высказать девушке своё негодование по поводу предвзятого отношения к сотрудникам правоохранительных органов.

И вообще, не все они такие уж мерзавцы. Вот наш участковый, Григорий Дмитриевич, вообще добрейший и милейший человек, готовый другим отдать свою последнюю рубашку.

Может быть, и Валера этот не так уж плох. Просто… просто… мы с ним сарказмом не сошлись!

— Наверное ошибка в системе брони, — с каменным лицом заявляет девушка, искоса поглядывая на Валеру, с интересом разглядывающего откровенно дешёвую и убогую обстановку.

— А вы проверьте! — настаиваю я.

— А я проверю! — раздражённо парирует она, начиная громко клацать длинными ногтями по клавиатуре.

— А мы пока осмотримся. Никогда ещё не был в настолько популярных столичных гостиницах, — откровенно насмехается Валера и тащится прямо со всеми моими вещами вдоль по коридору, не дожидаясь возмущённых воплей не успевшей опомниться девушки.

Ну, он хотя бы со всеми такой наглый, а не только со мной — уже неплохо.

— Туда нельзя! — неожиданно очень громкий визг раздаётся за нашими спинами. За нашими, потому что я рефлекторно семеню то ли вслед за Валерой, то ли за своими пакетами с драгоценными костюмами в его руках.

— Да я на минуточку! — бросает он администратору через плечо и уверенно толкает первую же приоткрытую дверь.

А за ней комната, по размерам сопоставимая с кухней в его квартире. Я теперь вообще всю свою жизнь, наверное, буду сравнивать помещения именно с той чудесной, огромной, просторной кухней, разбившей моё сердце.

У дизайнеров этой гостиницы настоящий талант, потому что я бы поспорила, что нельзя будет разместить на пятнадцати квадратах больше четырёх кроватей, но у них получилось впихнуть целых шесть. Двухъярусных. Оставив расстояния между ними такими мизерными, что туда вряд ли поместится даже самый маленький из моих чемоданов.

— У молодого поколения рязанцев очень своеобразные представления о «милом доме», — своё скептическое замечание он дополняет, подцепляя пальцем кусок вспухшей и полопавшейся на входной двери плёнки.

— Мне подходит! — из принципа встаю в позу я, упрямо скрещивая руки на груди и глядя на него с вызовом.

И это отчасти правда - с моими финансовыми возможностями на люкс в Мариотте рассчитывать не приходится, тем более из-за объявленного в стране траура все договорённости о выступлениях откладывались ещё минимум на неделю.

— Вы не имеете права здесь находиться! У нас нет мест! — начинает голосить и размахивать руками прибежавшая к нам администратор.

— Тссс! — шипит на неё Валера и кивает на совершенно пустые, даже не заправленные бельём кровати. — Вы сейчас разбудите своих воображаемых постояльцев!

— Мы закрыты! — идёт она ва-банк, почему-то с неприкрытой ненавистью глядя именно на меня. Жаль, у меня не столько наглости, чтобы сказать, что я не виновата и он сам за мной притащился.

— Какая жалость! Пойдём, Рязань, нам здесь не рады.

— Вы! Ты! Ты совсем уже..! — не выдерживаю и взрываюсь я, нагоняя его только на улице и останавливаясь на крыльце, чтобы хотя бы психологически стать чуточку выше. — Хватит меня так называть! Это… это… дискриминация! То, что ты москвич в каком-нибудь там поколении вовсе не даёт тебе право с пренебрежением отзываться о других!

Он лишь быстро оглядывается на меня, хрюкает от смеха и начинает снова утрамбовывать мои пакеты к себе в багажник.

А мне вот не то, что не смешно: плакать хочется. Я столько лет грезила осуществлением своей мечты, всё откладывала и откладывала поездку в Москву, соглашаясь со всеми разумными доводами. Сначала получила нормальное образование, — для подстраховки, — сама заработала деньги, не став брать настойчиво предлагаемые тётушкой накопления, долго готовила репертуар и старалась придумать что-нибудь эффектное, интересное для каждого своего номера.

А теперь что? Всё насмарку. Москва будто безжалостно выпинывает меня обратно домой стараниями вот этого громко смеющегося мужчины.

— И куда я теперь поеду? — в отчаянии спрашиваю и, сама того не желая, позорно всхлипываю.

Валера снова устало вздыхает, — ну спасибо хоть глаза не закатывает, — обходит машину и присаживается на капот, становясь очень серьёзным и взрослым дядей, вынужденным объяснять несмышлёному ребёнку совсем элементарные вещи.

— Давай откровенно? После того, что случилось на выставке, поручено гонять всех искателей столичных чудес без прописки или хотя бы временной регистрации. А вот такие гадюшники, — он кивает в сторону оставшегося за моей спиной «Милого дома», — скоро или закроют, или передадут из старых рук в новые, и не факт, что это будет проходить мирно и спокойно. Именно поэтому я предложил бы тебе пока поехать домой и вернуться сюда позже. Более подготовленной к суровой действительности или… ну, подумать, нужно ли оно вообще тебе.

— Спасибо, — кажется, это слово в моём исполнении подкупает его и влечёт за собой очень искреннюю, дружелюбную улыбку, которая понемногу сникает, стоит мне продолжить: — Обязательно приму эти советы к сведению. А теперь я хотела бы забрать свои вещи и наконец попрощаться с вами, товарищ младший лейтенант.

— Старший.

— Старший, — послушно исправляюсь я, не желая больше вступать в любого рода споры с этим всезнающим занудой.

Может быть, моё поведение до крайности безрассудно… Ладно, признаю — так и есть, без всяких расплывчатых «может быть».

Просто я знаю, что не могу сдаться сейчас. Чувствую, что должна бороться до последнего, использовать все до единого имеющиеся шансы, догнать решившую вдруг сбежать от меня удачу и снова схватить её за юркий хвост.

Мне уже двадцать два! А за плечами только школьные да университетские концерты, пара выступлений на городских площадках и корпоратив для администрации города (на котором я видела то, о чём предпочла бы забыть). В отсутствии перспектив и возможностей для творческого развития мне очень скоро придётся смириться с тем, что петь я буду только в душе или колыбельные своим детям, как и предрекали многочисленные скептики, высмеивающие порыв уехать в Москву.

Нет, я должна остаться! Просто обязана!

— Значит, домой ты не поедешь?

— Не поеду, — повторяю на всякий случай, так и не сумев понять, спрашивал он или утверждал.

— Ладно, — Валера ударяет ладонями по коленям и поднимается. Я думаю — идёт к багажнику, чтобы наконец отдать мне вещи и распрощаться, но он открывает водительскую дверь и бросает мне повелительное: — Садись, поехали.

— Куда?

— Поживёшь пока у меня. Не на улице же тебя оставлять со всеми этими перьями и шляпками.

— А разве ты… вы… ты… — окончательно путаюсь я и рычу со злости, топая ногой, вызывая у него новый приступ смеха. Конечно, не ему же предстоит выбор между просто плохим и отвратительным вариантами, можно и повеселиться! — Ты же сказал, что живёшь один временно.

— Ну вот теперь уже и не один.

— Я говорю серьёзно!

— Я тоже, — усмехается он, ещё раз жестом предлагая сесть в машину. И, видя как я нерешительно топчусь на месте, делая один шаг вперёд и тут же отступая назад, всё же неохотно поясняет: — Я жил вместе с невестой, но она ушла. И когда… если она вернётся, то будешь убедительно врать, что ты просто моя родственница. Из Рязани.

***

За два месяца жизни под одной крышей с Валерой я убедилась, что моё изначальное мнение о нём было совершенно ошибочным.

Я приняла его за самоуверенного и своенравного, саркастичного и слегка циничного мужлана, стремящегося высмеять всё и всех вокруг себя.

А оказалось, что он — просто занудный ворчун, изредка прикидывающийся весельчаком.

Честное слово, я не вру! Дома Валера проводил до безобразия мало времени, и чаще всего я видела его или злым, как черт, или настолько уставшим, что приходилось маячить у него перед носом, чтобы не позволить заснуть лицом в тарелке. А в те редкие дни, когда у него не было ни рабочих смен, ни загадочных «других дел», он часами потерянно скитался по квартире или сидел перед телевизором, не забывая постоянно бурчать что-то себе нос.

Ворчал он на слишком громко пищащую микроволновку, скрипящую дверь в туалет, долго загружающийся ноутбук и скучные телевизионные программы. Тихо, не всегда разборчиво и при этом сурово сдвигая брови к переносице и изредка почёсывая тёмную щетину на щеках.

Не то, чтобы это раздражало или, напротив, веселило. Скорее выглядело очень… занимательно.

Да, занимательно — самое подходящее определение. Я всегда тайком подглядывала за ним в такие моменты, отмечая какие-нибудь новые нюансы приступа внезапно накатившего старческого занудства, и каждый раз думала, что обязательно использую это против него в следующей словесной перепалке.

Но никак не выходило: то случай казался неподходящим, то возникало совершенно нелогичное опасение ляпнуть лишнего и этим обидеть его.

Поменяла же я своё мнение не только о Валере, но и в целом о всей ситуации, которая закинула меня к нему домой. Что это, если не везение и ещё один шикарный подарок от удачи, только завёрнутый в обманчиво-отвратительную обёртку?

— Лаааааадааааааа! — протяжный вой из коридора пугает меня, вынуждая схватиться за сердце и резко выдернуть наушники с игравшей в них музыкой. Деревянная лопатка, которой я до этого помешивала сливочный соус для лазаньи, валится на пол, забрызгивая светлыми каплями всё вокруг, от кухонного гарнитура до моих домашних штанов.

Из кухни я выглядываю с опаской. Во-первых, моё имя этот хмырь вспоминает только будучи очень злым, — причём именно на меня. Во-вторых, домой он должен был вернуться не раньше, чем через четыре часа.

— Что-то случилось? — с самым невинным видом интересуюсь я, мысленно перебирая события последних нескольких дней и пытаясь прикинуть, где могла напортачить.

Вроде бы с работой странного и страшного зверя под названием измельчитель кухонных отходов я уже разобралась, поэтому новый глобальный засор труб нам не грозит.

Его форму я тоже больше не стираю, уяснив, что после обычного машинного цикла («деликатная ткань», между прочим!) она выглядит, как обжёванный верблюдом кусок тряпки, абсолютно не желающий отглаживаться.

Кстати, с сигнализацией я тоже нашла общий язык, несмотря на то, что до сих пор не понимаю смысл этих трёх ступеней защиты. Унести из этой квартиры можно только меня — и то, думаю, в таком случае Валера бы скорее вздохнул с облегчением. Но главное, что охранное агенство больше не приезжает к нам с оружием в три ночи, потому что мне приспичило выглянуть в глазок из-за какого-то странного шума на площадке.

— Просто хотел оповестить тебя о своём приходе, — он улыбается вполне мило, в кои-то веки обходясь без сарказма, а я всё равно покрываюсь румянцем и бочком возвращаюсь обратно на кухню, нервно теребя оставшиеся висеть на шее наушники.

Когда я слушаю музыку, то начинаю подпевать. Всегда. Громко, от души. Ничего не могу с собой поделать, чаще всего уже постфактум понимая, что только что вместе с Кети Перри восторгалась поцелуем с девушкой или вместо Кончиты (не той, что мужик) обещала никогда не забывать.*

Оставалось только гадать, застал ли он только старый хит из фильма «Бар Гадкий Койот», или успел и на «целуй меня везде, восемнадцать мне уже!».

Проходит примерно полчаса, когда я понимаю, что всё же категорически не понимаю, где он до сих пор шляется! В квартире стоит такая тишина, что давит на психику, а снова включать музыку я побаиваюсь, потому что совершенно себя не контролирую. Не слышно ни работающего телевизора, ни привычного мата телефонных разговоров, а лазанья в духовке уже приобретает аппетитную золотистую корочку, источая такой аппетитный запах, что у меня самой живот от голода сводит.

Валеру я обнаруживаю в гостиной. Он сидит на диване, так и не переодевшись, и пугающе оледеневшим, неподъёмно-тяжёлым взглядом смотрит в одну точку.

Меня, кажется, совсем не замечает. А я как дура торчу в дверях, и пройти внутрь не решаясь, и отступать не собираясь, — ну один в один «трус» из всем известных кадров советской комедии.

— Как там твои концерты, Рязань?

Он начинает говорить так внезапно, что я аж подпрыгиваю на месте. Поправляю волосы, как ни в чём не бывало захожу и плюхаюсь в кресло, подбирая наиболее подходящие слова для ответа и испытывая какое-то неприятное, давящее чувство в груди от естественно возникающих в связи с его вопросом мыслей.

Первое время я сама настойчиво твердила, что съеду сразу же, как начнутся оплачиваемые выступления. Тогда и представить не могла, что для этого придётся ждать почти полтора месяца, буквально оббивая пороги всех подряд заведений, где бывают вечера с живой музыкой.

И вот теперь, когда у меня появляется самый настоящий график выступлений, записанный в блокнот и разрисованный сердечками, я почему-то уже не рвусь как можно скорее перебраться в отдельное жильё.

— В эту субботу ещё один будет, — решаю я прикинуться тупенькой (он всё равно не заметит разницы), и дождаться прямого предложения освободить чужую жилплощадь.

— Спой что-нибудь? — его взгляд упирается прямиком в меня, и в совокупности с вымученной улыбкой окончательно сбивает с толку.

Мне очень хочется ещё раз уточнить, не случилось ли чего, но вместо этого я произношу тихо:

— Весёлое или грустное?

— Грустное, — без раздумий выбирает он, но тут же встряхивает головой и исправляется: — Весёлое.

Варианты рассыпаются передо мной ворохом, каждый по-своему яркий и необычный, каждый со своей изюминкой и задором, прячущимся в необычной конструкции слога или в сногсшибательно подобранных словах.

Только вот во рту у меня становится сухо, и язык разбухает и присыхает к нёбу, — так, что ни звука сейчас не получится издать.

А всё потому, что я, в детстве выступавшая перед соседками стоя на табурете, в подростковом возрасте голосившая перед всей школой в актовом зале, только недавно певшая перед тысячей людей в городском сквере, вдруг испытала ужасное, неизвестное ранее волнение и смущение.

Словно не так уж хорош мой голос, и репертуар устаревший и скучный, и акустика в этой комнате наверняка просто ужасная… и если вот прямо сейчас и именно он как-то выскажет своё неодобрение, если ему вдруг не понравится — то я в жизни больше не смогу рта при людях раскрыть.

— Потом, — почему-то произношу я шёпотом и, совершенно не понимая, куда себя деть и как дальше сидеть под прицелом его взгляда, вскакиваю с места, вытирая об штаны вспотевшие ладони. — Там это… лазанья у меня. Сгорит ещё.

Из гостиной я почти выбегаю, попутно награждая себя званием истерички. А потом торможу, выдыхаю, и заглядываю обратно.

— Ты есть-то будешь?

— Нет, — Валера качает головой, не поднимая на меня взгляд, и добавляет извиняющимся тоном: — Я уже ел. Мы с друзьями собирались… поминали.

Вроде бы с пониманием причины его странного настроения и поведения мне должно стать легче, но получается наоборот, и настроение совсем уходит в минус. А ещё и этот необъяснимый, дурацкий приступ страха от обычной просьбы что-нибудь спеть — ну вообще позор!

— Рязань! — он застаёт меня на кухне врасплох, сидящей на стуле и задумчиво уставившейся в одну точку. Видимо, день сегодня такой, располагающий к разным гнетущим размышлениям. — Я тут подумал… бери свою лазанью и дуй в гостиную. Будем фильм смотреть.

— Какой фильм? — его наглая ухмылочка и так кажется мне слишком уж подозрительной, а после моего вопроса к ней в пару идёт и хитрый прищур.

Ох, чую я, что старший лейтенант Валера задумал какую-то пакость.

— Хороший фильм, — заверяет, еле сдерживая смех. И уже из коридора выкрикивает мне: — «Бар Гадкий койот» называется!

_____

* Подразумевается песня «Я тебя никогда не забуду…» из рок-оперы «Юнона и Авось».

========== Серая полоса. ==========

Бывают дни, когда я люто ненавижу Москву. Хочется собрать чемоданы, сесть в машину, — обязательно громко хлопнув дверью напоследок, — и громко сказать «Да ебись оно всё!», выворачивая на М5.

Но единственный раз, когда я действительно позволил себе сделать подобное (у мужчин тоже должны быть свои маленькие слабости!), через десять минут после пересечения МКАД меня настиг телефонный звонок от коллеги с просьбой срочно ему помочь.

Пришлось вернуться. А потом напомнить себе, что раз уж так случилось — значит судьба просто не дала мне уйти с верного пути и впереди меня ждёт что-то по-настоящему хорошее.

Что-то получше, чем ушедшая за месяц до свадьбы невеста.

Жизнь у меня вообще весёлая, да. В ней моменты приятного покоя непременно чередуются с каким-нибудь дерьмом. И сегодня это дерьмо вовсе не гипотетическое, а самое что ни на есть настоящее, вонючими шариками красующееся на дороге.

Вообще-то началось всё с того, что мы с Василичем хотели тормознуть лихачей на Акценте: заниженном, затонированном и с картинно залепленными грязью номерами, — и это в августе, когда в столице уже пару месяцев не видели ни капли осадков.

По классике жанра лихачи останавливаться не стали. Напротив, прибавили газа, заставив одурело взвыть глушитель, и опасно вильнули между другими машинами.

— Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови! — напевал Василич, с радостным блеском в глазах потирая ладони и врубая мигалку вместе с сиреной. Вообще-то ему немного за тридцать, но из-за усов и странного репертуара порой кажется, что под семьдесят.

Хотя ладно, со странным репертуаром я слегка погорячился. Благодаря Ладе меня теперь трудно чем-либо удивить: однажды утром она пропела в ванной сначала какую-то оперную арию, и сразу следом — «Угнала тебя, угнала», видимо, забыв, что я был дома, а не на работе. А потом ещё полдня отчаянно краснела, встречаясь со мной взглядом.

Погоня получилась какой-то быстрой и совсем не интересной: через пару минут и несколько лихих перестроений наши отчаянные гонщики попробовали выскочить на обочину и встретили там непреодолимое препятствие.

Нет, на этот раз никаких заснувших за рулём девушек — и хорошо, а то Лада бы наверняка не поняла, притащи я в дом ещё кого-нибудь.

Машина же с лихачами сдуру врезалась в старый и дряхлый грузовичок, в прицепе которого перевозили пару жеребят.

И вот тут начался цирк с конями — причём практически в самом прямом смысле этого выражения. Лихачи, оказавшиеся двумя парнями-бурятами, демонстративно делали вид, что не понимают по-русски. Дедуля, который вёл грузовичок — в кепке-блинчике и с золотым клыком, — размахивал руками и ругался нерусскими словами вперемешку с русским матом. Из сопровождавших его машин, среди которых внезапно обнаружились и Мерседес S класса, и проржавевшие Жигули, вывалил целый табор людей, окруживший нас по кругу.

Мужчины курили, звонили кому-то (складывалось ощущение, что друг другу) и считали убытки. Женщины заламывали руки, плакали и сыпали проклятиями — кажется, в том числе и в адрес друг друга. Перепуганные кони бушевали, грозя вот-вот перевернуть прицеп, и били копытами, разбрасывая вокруг себя постеленное на дно сено.

У одних вообще не было при себе документов, у других — были подозрительно похожи на поддельные. Василич нервничал, отбиваясь от всполошившихся цыганок, время стремительно приближалось к концу рабочей смены, а мне ужасно хотелось домой.

Вдруг вспомнилось, что Ладка вчера купила грибы. А грибы — это жареная картошечка, или вареники, или запечённое мясо… в общем, точно что-то вкусное. И я как раз нашёл хороший фильм, который можно посмотреть вместе вечером.

Вот только приблизившись к прицепу, откуда пара ребят очень нервно выгоняли жеребят прямо на дорогу, я заметил под слоем сена странного вида пакеты.

И тут понеслось. Всё то же самое, только по второму кругу и с большей экспрессией всех участников.

Пока мы вызывали ребят из наркоконтроля один из лихачей почти схлопотал от меня по лицу за настойчивые предложения всё найденное изъять и поделить «по-братски». Оказалось, что незнаком ему был только русский объяснительный и русский извинительный языки, а вот русский договорной — очень даже.

Женщины проклинали мужчин, те проклинали жеребят, жеребята рвались ускакать то на проезжую часть, то прямо в город. Но, так и не сумев сбежать из этого пиздеца, высказали свой протест, навалив огромную кучу прямо на дорогу.

И я, наблюдая за всем этим безумием, стараюсь думать только об одном: раз дерьмо уже случилось, значит дальше точно должно идти что-то хорошее.

Давай, судьба! Не подведи.

— Ох, милок, вижу я — глаза у тебя добрые! — заявляет мне одна из самых старых цыганок, ведущая себя настойчиво, как влюблённая школьница. Я отхожу на шаг назад — она за мной. Уворачиваюсь вбок — она следом. Еле успеваю вырвать одну свою ладонь из её цепких рук, пальцев на которых почти не видно за обилием колец, так она сразу же пытается схватить меня за другую.

Как домой-то уже хочется, кто бы знал!

— Старая Симза всё знает, насквозь видит. Вижу грусть твою, золотой мой, — никак не унимается она, и я еле сдерживаюсь от того, чтобы не вступить с ней в разговор. Немудрено заметить грусть в человеке, который вот уже полчаса только курит, закатывает глаза или обречённо вздыхает. — Но вот что я тебе скажу: ждёт тебя, родненький, большое счастье!

— Боюсь что вас, бабуль, ждёт только тюремный срок, — я решаю тоже поиграть в предсказателя, но на всякий случай засовываю руки в карманы брюк, чтобы убедиться, что телефон, кошелёк и ключи от дома всё ещё на месте. А то знаю я этих бабуль.

— Ай, — машет она рукой и с обескураживающей прямолинейностью поясняет: — Отпустят нас через недельку, не в первый раз же!

И вот, на смену солнечному свету приходят включившиеся вдоль дороги фонари, а на смену нам с Василичем наконец-то приезжают инспектора с собаками, по шокированным лицам которых можно предположить, что им бы предложение всё поделить между собой и быстро разойтись точно пришлось по душе.

— Может по пивку? — предлагает Василич и крестится, отходя от табора на психологически безопасное расстояние.

— Не, не могу. Меня дома ждут! — ничуть не лукавлю, вспоминая о том, как недовольно ворчит Лада, стоит мне снова задержаться по делам до полуночи и оставить себе на сон всего пару часов.

Спорить не буду: это явно не похоже на работу мечты. Скорее уж работу безысходности или работу человека, которого попросили изображать скромного работягу.

Да, я такой. Скромный. И воняет от меня теперь прямо как от настоящего работяги.

Большой неожиданностью становится то, что дома меня вовсе не ждут. Кажется, что-то сломалось в моём привычном канале связи со Вселенной, потому что всю дорогу я загадывал аромат еды, который сшиб бы прямо с порога и заставил захлебнуться слюной, и хоть один куплет какой-нибудь весёлой песенки (ради этого я даже научился почти бесшумно открывать и закрывать входную дверь, чтобы не быть обнаруженным раньше времени). Но получаю я только выключенный во всей квартире свет и гнетущую тишину.

На всякий случай я всё же заглядываю во все комнаты, — мало ли, вдруг эта чудик просто заснула где-нибудь в своих наушниках, — оставляя давно отданный ей кабинет напоследок. И облегчённо выдыхаю, когда обнаруживаю её вещи на своих местах.

О том, что сегодня у неё очередное выступление, я вспоминаю уже под аккомпанемент длинных гудков в телефоне. Чертыхаюсь, но трубку не кладу, быстро меняя повестку звонка со взволнованного «где тебя черти носят так поздно?!» на спокойное «когда ты будешь дома?».

Может быть, в кои-то веки сможем вместе поужинать.

Горшочки с приготовленной заранее едой обнаруживаются в холодильнике, но достать их одной рукой не выходит, — слишком скользкие и тяжёлые, — а вторая моя рука всё ещё занята телефоном.

«Наверное, это выступление просто начиналось намного позже, чем прежние,» — успокаиваю себя, снова и снова выслушивая гудки.

А потом закрываю холодильник и упираюсь взглядом в прилепленный к его дверце большой магнитный планнер, куда она тщательно вписывает свой график на ближайший месяц, как ребёнок радуясь заполнению всё большего количества дат от недели к неделе.

Моментально нахожу квадратик с сегодняшним числом, смотрю на название заведения, адрес и… время начала.

А прихожу в себя уже в машине, яростно вдавливая педаль газа и сигналя тем, кто занимает левую полосу и при этом медленно плетётся по ней, мешая мне проехать.

Аж противно, как все придерживаются установленных скоростных ограничений, когда я не на службе.

Звук на моём телефоне поставлен на максимум, но взгляд всё равно упорно и нелогично тянется к экрану. Вдруг я что-то пропустил, не услышал за потоком мата, которым сопровождаю свою поездку?

Хочется крушить и ломать. День такой тяжёлый, а это ещё… некстати это всё, вот как.

Как назло, именно сейчас моя память решила продемонстрировать, что, несмотря на выстраданное-выпрошенное «три» по криминалистике, что-то из всего курса в моей голове всё же задержалось. Например, те примеры дел, что нам давали на занятиях для разбора.

Похищения, нанесение телесных средней и тяжёлой степени тяжести, изнасилования и убийства. С отягчающими. И всё это — с красочными картинками-иллюстрациями, тут же пририсованными уже моим воображением.

Уверен, сейчас бы со злости так отчитал это чудо-юдо, что ещё пару дней пришлось бы ходить с осипшим голосом. И отчитаю, обязательно! Только бы найти её сначала.

Что это вообще за работа такая дурацкая — шляться по разным непонятным местам и петь? Что за наряды такие дурацкие — короткие блескучие тряпочки, всё открывающие и ничего не закрывающие? Что за черта такая дурацкая — постоянно попадать в какие-то неприятности?

Дурацкая Лада! И даже имя у неё дурацкое!

К нужному бару я подъезжаю в таком настроении, что готов раскрошить его до кирпичей. Залетаю внутрь, что-то грубо ответив попытавшемуся меня остановить на входе человеку, и запоздало жалею о том, что успел сменить форму на гражданку.

Нашивка с надписью «Полиция» на рукаве рубашки очень сильно сокращает время, необходимое для начала конструктивного диалога с чёткими ответами на заданные вопросы.

Но найти Ладу у меня получается без допроса с пристрастием, угроз и мордобоя (хотя последний как нельзя кстати вписался бы в моё разъярённо-взволнованное состояние).

Нахожу я даже не её саму, а в первую очередь её голос, бархатистыми тёплыми волнами разносящийся по помещению. Аккуратно пробираюсь между узкими столиками, — здесь полный аншлаг, ни одного свободного места, — и как последний придурок прячусь за колонной, чтобы наблюдать за происходящим на сцене и оставаться незамеченным.

Отпускает меня быстро, стоит лишь заметить, что в маленьких перерывах между словами песни она довольно улыбается, окидывая взглядом переполненный зал, где её действительно увлечённо слушают и снимают на телефоны.

На несколько мгновений ощущаю тоненький укол обиды-зависти-ревности, потому что дома мне достаётся, видимо, самая минимальная комплектация Лады, с невнятным дребезжанием вечерами или случайно пойманными урывками странных песен по утрам.

А тут вам набор опций люкс: джинсы и клетчатая рубашка вместо странных неоновых перьев, кочующих по всей квартире, и «Отель Калифорния» под живую гитару стоящего рядом с ней лохматого паренька.

Пробирает прямо до мурашек. И я буквально приклеиваюсь плечом к колонне и напрочь забываю о том, зачем сюда приехал, завороженно наблюдая за происходящим на сцене. Прихожу в себя только в тот момент, когда песня заканчивается: кто-то кричит «браво» и раздаются аплодисменты, которые ей еле удаётся перекричать, прощаясь с благодарной публикой.

Я не ожидаю подвоха, всего на секунду отвлекаясь на то, чтобы прочитать в телефоне пришедшее от коллеги сообщение. А поднимаю взгляд одновременно с…

— Валера? — она смотрит на меня в упор, хлопая округлившимися от удивления глазами.

К сожалению, Валера я уже двадцать семь лет. Первые пятнадцать из которых не уставал возмущаться, чем же руководствовалась моя мамуля, выбирая это имя.

И пока я пытаюсь разгрести какую-нибудь одинокую светлую мысль среди творящегося в голове панического хаоса, меня припирают к стеночке новым вопросом:

— А что ты здесь делаешь?

— Стою, — согласен, ответ выходит так себе, но всяко лучше, чем просто молчать и тоже хлопать глазами. Поэтому, чтобы выиграть себе необходимое время для сочинения на тему «как я здесь оказался», перехожу в наступление: — Ты уже закончила?

— Ну да, а…

— Так забирай вещи, я подожду, — замечаю снисходительно, еле сдерживая смешок над самим собой.

Ага, подожду. Так уж и быть, сделаю одолжение, раз уже припёрся в центр Москвы, намереваясь тебя спасать от беззвучного режима на телефоне.

— Хорошо, — кивает она и, принимая мои слова очень серьёзно, почти бегом бросается к двери с вывеской «только для персонала».

Ну спасибо вам, проказница-судьба и архитектор этого заведения, решивший, что гримёрка будет расположена в другом конце зала от сцены, а не сразу за ней.

Я задумчиво кошусь в сторону бара, прикидывая, какие есть шансы того, что спустя три месяца без машины чудик продолжает носить с собой права, чтобы усадить её за руль вместо себя.

А потом вспоминаю, как эпично она протаранила отбойник, а сразу следом — цену своей личной машины, на которой приехал сюда. И понимаю, что сегодня предпочту выпить обычной водички.

— Ой, ты мне звонил, — звук её голоса за спиной заставляет меня испуганно вздрогнуть. Вообще-то я ожидал, что ей понадобится минимум минут двадцать, чтобы собраться, но вот не прошло и пяти, а она уже маячит рядом с огромным пакетом в одной руке и телефоном — в другой.

Мне хочется прикрыть глаза ладонью и смачно выругаться, понимая, что в эту самую секунду она любуется количеством пропущенных звонков, явно перевалившим за полтора десятка.

— Звонил, — признаю очевидное, понимая, что сослаться на случайно нажатую кнопку вызова в кармане уже не получится.

— Что-то случилось?

— Да нет… приехал я просто домой и подумал, почему бы мне не прокатиться за тобой. Давно в центре не бывал, да и скучно как-то стало, весь день нифига не делал, — кажется, изображать человека, которому совсем нечем больше заняться, у меня выходит на отлично. По крайней мере Лада подвоха не замечает, согласно кивая головой в ответ. — Вот и звонил, чтобы ты не ускакала куда и мы не разминулись.

— Ой, а ребята, которые должны были выступать после меня, в последний момент сказали, что не смогут приехать. И мне предложили ещё и их время взять, представляешь? Так что тебе прямо повезло, что я до сих пор была здесь!

— Ой, и правда — повезло! — с трудно скрываемым ехидством соглашаюсь я и выхватываю у неё пакет, сразу же направляясь к выходу из бара.

— А это чьё? — ещё раз округляет она глаза, наблюдая за тем, как я снимаю с сигнализации свой Рендж Ровер.

— У друга одолжил.

— Аааа…

— Ох, Рязань! — я качаю головой, не понимая, плакать с неё или смеяться. — И как же ты такая доверчивая собираешься Москву покорять, чудо?

— Ой, знаешь что?! — она аж подпрыгивает на месте от возмущения и начинает забавно дёргать рукой с зажатым в ней ремнём безопасности, борясь между разумной необходимостью пристегнуться и желанием демонстративно скинуть его и обиженно выйти из машины.

— Что? — интересуюсь с самым невинным выражением лица, параллельно выхватывая у неё ремень и уверенно защёлкивая его.

— Просто шутки у тебя тупые. И сам ты…

— Тупой?

— Хам!

— Зато смотри, какой богатый! — я смеюсь, обводя рукой отделанный кожей и эффектными металлическими вставками салон, поглаживаю пальцами край большого мультимедиа экрана и указываю взглядом на панорамную крышу — а то вдруг она сама не заметит. — Ну что? Начинаю выглядеть в твоих глазах завидным женихом?

Вообще-то это всё обычные шутки, но меня необъяснимо уже второй раз за один лишь вечер задевает её поведение. Потому что чудик скрещивает руки на груди, задирает вверх нос, дёргает головой, откидывая упавшие на лицо пряди и демонстративно хмыкает.

— Знаешь, что я тебе на это отвечу? — с крайне настораживающей меня хитрой улыбочкой спрашивает Лада и, глубоко вздохнув, начинаем громким, грудным голосом петь: — Каким ты быыыл, таким ты и осталсяяяяя…

От смеха у меня слёзы выступают на глазах, а нога так и норовит соскользнуть с педали, отчего машина то и дело странно дёргается на дороге.

Кажется, у неё с Василичем один источник музыкального образования. Обычно он называется «мама, постоянно пересматривающая старые советские фильмы».

— А вообще, Рязань, в следующий раз лучше предупреждай, если будешь задерживаться. Вдруг бы я тебя потерял и начал волноваться?

Убрать из своего голоса иронию никак не получается. Только адресована она в первую очередь мне самому, но со стороны звучит так, будто меня безмерно веселит сама возможность подобного развития событий.

Неудивительно, что Ладка ещё раз хмыкает и даже закатывает глаза. А потом отмахивается:

— Да что со мной случится.

— Ну как же: огромный город полон злых дядек!

— На этот случай у меня есть вот это, — воодушевлённо заявляет она и достаёт из своей сумки перцовый баллончик, горделиво потрясая им в воздухе.

— И давно это у тебя?

— Так из Рязани ещё привезла!

— А почему я его раньше не видел? — скептически уточняю я, вспоминая первый вечер, когда только подобрал её с дороги.

— Так это же тайное оружие, — она смотрит на меня укоризненно, но хотя бы снова тупым не называет. — Кто же демонстрирует противнику тайное оружие?

— Вот и приехали, — всё же не сдерживаюсь я и, вовремя попадая под красный светофор, прикрываю ладонью лицо. Чудо довольно хихикает рядом, расходясь всё сильнее по мере того, каким хмурым становится мой взгляд.

Так, я не понял, это сейчас она что ли пытается надо мной издеваться?

— Да лаааадно тебе! — примирительно протягивает уже через пару минут, легонько тыкая меня локтем в бок. — Просто угрожать перцовым баллончиком за хамство слишком безумно даже для меня!

— А знаешь, что общего у тебя с машиной-Ладой? — ухмыляюсь, вспоминая тот период своего детства, когда нашей семейной машиной была капризная и привередливая семёрка. — Никогда не знаешь, чего от вас ожидать!

Вообще-то Ладка, конечно, хорошая. И сколько бы она ни пыталась храбриться, присущая её характеру простота, — которая и влекла за собой человечность, доброту и наивность, — сразу была заметна в общении с ней. Но среди жестокости современного мира это ничуть не играло ей на руку, напротив, делая слишком лёгкой мишенью для людей, не обременённых моралью и совестью.

Поэтому моё волнение за неё вполне оправдано. И, по-хорошему, давно бы пора отпустить её в свободное столичное плавание, но стоило лишь представить, какие приключения она может найти себе в одиночку, как волосы дыбом вставали.

Однако та ложная тревога сподвигла меня всё же сделать то, на что я не мог решиться вот уже почти месяц. А именно — попросить знакомого наконец пригнать нужную машину к себе во двор, и вытащить на улицу взлохмаченного после приготовления ужина чудика, успевшую порадовать меня, притаившегося в коридоре, аж тремя подряд хитами Бритни Спирс.

— Это же… это… — бормочет она, по третьему кругу обходя припаркованную, — чертовски криво, кстати, — вишнёвую девятку с рязанскими номерами.

— Машина твоя, — невозмутимость в голосе даётся мне очень тяжело, потому что хочется подёргать её за рукав цветастого платья и как маленькому пристать с вопросами, нравится ли ей.

— Но откуда? Я думала, её утилизировали!

— Попросил знакомого посмотреть, можно ли с ней что-нибудь сделать. Оказалось, там нужен был совсем плёвый ремонт, чтобы она вновь стала на ходу.

Я не вру. Просто выборочно преподношу правду.

После того, сколько времени рекомендованный мне автомеханик Макар протрахался с этой развалюхой, он стал мне уже не просто знакомым, а почти братом. По несчастью.

Вообще-то, плёвый ремонт действительно помог бы ей вернуться к жизни. Метров пятьсот бы протянула, прежде чем окончательно умереть в муках и агонии.

Макар матерился, плевался, звонил мне раз в два-три дня и как истеричная женщина кричал в трубку, что это невыносимо, он так больше не может и между нами всё кончено. А через час перезванивал, чтобы уже серьёзно и здраво рассудить, что мы будем делать дальше.

И знаете этих престарелых дамочек, которые проходят через сотню операций, чтобы выглядеть молодой конфеткой?

Вот с этой машиной получилось ровно наоборот: под ржавым фасадом с облезшей местами краской скрывались полностью новые внутренности. Макар обещал, что минимум десять лет эта ласточка будет летать — если из-за ржавчины не развалится где-нибудь по дороге.

— То есть она снова ездит? — в её голосе столько еле сдерживаемого восторга, что я сразу понимаю, как угадал с этим своеобразным подарком.

— Ездит, — киваю головой, довольно улыбаясь. — А ещё здесь есть достаточно места, чтобы хранить эти твои… пёрышки.

— Это называется «боа»!

— Не хочу ничего знать!

— Его носят на шее!

— Чтобы удавиться? — уточняю со смешком, пока разъярённая Лада пытается дотянуться до меня, чтобы ударить ладошкой по плечу.

— Чтобы эффектно выглядеть!

— Да лучше удавиться.

— Чурбан! — выдыхает она и, наконец, останавливается, снова переключая своё внимание на машину. Ласково гладит её по капоту, — аж завидно становится, — и, подняв на меня взгляд, решительно говорит: — Я верну тебе деньги за ремонт.

Из меня вырывается короткий смешок, впечатление от которого тут же спешу сгладить:

— Да мне это ничего не стоило.

Ну так… на сумму, потраченную на ремонт этого корыта, можно было купить самую простую новую иномарку. И я думал об этом много, очень много раз — примерно с каждым новым чеком на очередную необходимую запчасть.

Но останавливала меня абсолютная уверенность в том, что она такой подарок ни за что не примет. Да ещё и подумает что-нибудь не то, а мне ведь просто хотелось ей чем-нибудь помочь.

Ну и сделать приятное, конечно же, тоже.

— Как это «ничего»? — мне так и хочется спросить, ну почему же именно сейчас она не может проявить очередные чудеса собственной доверчивости.

— У меня свои дела с человеком, который этим занимался. Ну, знаешь, услуга за услугу, старые счета, всё такое… — приходится импровизировать на ходу и радоваться, что на улице уже смеркается и ничто не выдаст моей лжи.

Например, покрасневшие уши, — хотя последний раз они краснели в кабинете директора моей родной школы, когда мы с другом на пару придумывали объяснение случившейся между нами драки, стоившей обоим знатно разукрашенных на все новогодние праздники лиц.

Увы, некоторая вспыльчивость всегда портила мне жизнь. И, возможно, не приходилось бы так часто обращаться за помощью к судьбе, научись я сначала думать, а потом уже — делать и говорить.

Лада смотрит на меня с подозрением. Из-за прищуренных глаз и странно торчащих волос, под фонарём отливающих рыжим, напоминает лисицу.

Ту самую, которая хитростью заставила самодовольную ворону открыть рот и потерять заветный кусочек сыра. Поэтому я не спешу больше ничего говорить, отвечая ей максимально честным взглядом и открытой улыбкой.

— Спасибо тебе! Огромное! — наконец выдаёт она, и разок подпрыгивает на месте от радости. — Но может быть я могу как-то компенсировать…

— Блинчики с ветчиной и сыром, — перебиваю её, выдыхая с облегчением от того, что у меня всё получилось. Теперь хотя бы не придётся нервничать каждый раз, пока она добирается до дома со своих выступлений, потому что ни метро, ни такси не вызывают у меня доверия. — А ещё мясо по-французски. И лазанью! И штрудель — как ты прежде делала, с грушей.

— Нифига себе у вас, московских, расценочки, — присвистывает она, корча недовольную мину. — А можно лучше деньгами откупиться?

— Деньгами, Рязань, сыт не будешь!

— Ладно, — её наигранно тяжёлый вздох, кажется, ставит точку в этой ситуации, и я уже разворачиваюсь, чтобы зайти в дом, как мне в спину прилетает настороженное: — Подожди-ка…

Говорят, на воре и шапка горит. Мне же и никакая шапка не нужна, потому что из-за снова стремительно прилившей к ушам крови они вот-вот должны начать дымиться.

Я оборачиваюсь осторожно, прикидывая, на чём мог проколоться. Напоминаю себе, что главное — не сдаваться и стоять на своём до конца, неся полную околесицу уверенным тоном.

— А разве на капоте не было огромной вмятины от удара?

Вмятина-то была, вот только не выправив её, обеспечить нормальное функционирование машине не получилось бы. Поэтому, поразмыслив, мы с Макаром сошлись на том, что оставим просто небольшую неровность и царапины.

— Какой ещё вмятины?

— От удара. Я сама видела!

— Тебе показалось, — заявляю безапелляционно и, чтобы как-то сбавить накал, миролюбиво добавляю: — У страха глаза велики.

— Но… — очередную её попытку что-то возразить я прерываю громким и возмущённым «тсс!», потому что у меня слишком быстро заканчиваются возможные глупые объяснения всем странностям.

Штирлиц никогда ещё не был так близок к провалу.

— Жрать хочется, — опрометчиво пытаюсь отвлечь её, надавив на жалость. Даже во взгляд пытаюсь вложить всю возможную боль от урчащего живота и воспоминания о том, что сегодня утром я забыл взять с собой контейнер с обедом.

К счастью, это вдруг срабатывает. Лада закатывает глаза, кивает, и идёт к подъезду. Только мне кажется, что, проходя мимо меня, она ворчит еле слышно «глаза, значит, велики…».

***

Не всегда всё идёт так, как хочется. Вот, казалось бы, ситуация продумана вплоть до мелочей и просчитана по секундам, но непременно находится какая-нибудь подковырочка, способная превратить изначально прекрасный план в план «всё пропало, шеф!».

Мне, увы, не единожды уже приходилось попадать в перестрелки. Работа у меня нервная, опасная; а те дела, которые позволяют зарабатывать на большую квартиру и крутую машину, и вовсе один сплошной риск.

Хорошо, что стреляю я очень метко. Плохо, что уворачиваюсь от пуль не особо удачно.

Что-то неладное я ощущаю уже по пути домой. Сначала начинает неприятно ныть плечо, на что не обращаю должного внимания, думая, что умудрился где-то удариться: с детства я был настолько неуклюже-невезучим, что врач местного травмпункта стала мне как родная и даже предлагала переехать жить прямо к ним, сразу же на кушетку в перевязочной, на которой я всё равно оказывался раз в месяц.

Когда боль становится более сильной и навязчивой, острыми иглами отдаёт в лопатку при обычном переключении передачи, я решаю потереть плечо и влипаю пальцами в собственную кровь, принятую за испарину под слишком плотной для тёплых осенних дней кожаной курткой.

Видимо, под действием адреналина, мгновенно хлынувшего в голову со звуком первого выстрела, я совершенно не почувствовал, когда же так умудрился подставиться. А после, в суматохе, даже не подумал о том, чтобы осмотреть себя на наличие каких-либо ран.

Ну не дурак же я, в самом деле, чтобы не заметить, как меня подстрелили.

Вот получается, что дурак.

В квартиру пробираюсь тихо, на цыпочках. К сожалению, уже слишком поздно: Лада щадит нервы моих соседей и не поёт после одиннадцати, зато работающий в гостиной телевизор даёт мне небольшую фору, прежде чем показываться ей на глаза.

Доскональный осмотр самого себя в зеркале, висящем в ванной комнате, даёт мне надежду жить ещё долго. Может быть, и счастливо — по крайней мере об этом я настойчиво прошу вселенную, напоминая ей о том, что мне причитается какая-то компенсация за ушедшую невесту и то, как рьяно я день ото дня мешаю людям разбиваться на дорогах.

Рана хоть и небольшая, но достаточно глубокая, поэтому сильно болит и кровит. И, по моему опыту, оставлять её заживать саму по себе точно не стоит, тем более в неё каким-то чудом уже успела попасть грязь.

— Рязань! — наверное, с бодростью в голосе я слегка перебарщиваю, и вместо нормального обращения получается громкий рык, от которого Лада испуганно подпрыгивает на диване и роняет на пол уже надкусанное яблоко.

Умные мысли, как обычно, запаздывают ко мне на огонёк. Уже стоя в гостиной я соображаю, что первым делом следовало выпить таблетку обезболивающего, а не переться к ней, чтобы теперь мяться с ноги на ногу и пытаться ничем не выдать, что мне чертовски больно.

— Я уже начала думать, что ты и вовсе не приедешь сегодня, — ворчит чудик, поднимая с пола яблоко и пытаясь сдуть с него пылинки.

— А ты боишься вида крови? — решаю не оттягивать самую суть дела, чтобы, в случае отказа, успеть через знакомых найти готового помочь человека и разобраться с раной хотя бы до начала утренней рабочей смены.

— Ты что, кого-нибудь убил? — тихо спрашивает она, впериваясь в меня своими светло-зелёными блюдцами.

— Нет.

— Собираешься убить?

— Да. Тебя, если продолжишь задавать глупые вопросы! — недовольно отзываюсь я и ухожу на кухню за аптечкой, решив, что лучше будет и правда сразу обратиться к специалисту, чем ввязывать её в свои дела.

Но стоит мне закинуть в рот сразу три таблетки обезболивающего, как следом прибегает Ладка, нервно одёргивая вниз шорты, и так лишь немного не достающие до колен. Видимо, меня она и правда не ждала, потому что при мне всегда по дому ходила исключительно в огромно-безразмерных и максимально закрытых вещах.

— Что-то случилось? Ты бледный какой-то, — волнение в её голосе нарастает в тот же момент, как взгляд натыкается на аптечку за моей спиной.

— Да нормально всё, — пытаюсь отмахнуться, уже пожалев о том, что вообще задал тот глупый вопрос. Зная свойственные ей настойчивость и упрямство, теперь ещё надо изощриться, чтобы суметь отправить её спать.

— Ты меня что, совсем за дуру держишь? — она упирается руками в бока и сурово сдвигает брови к переносице, но со стороны выглядит это скорее забавно и мило, чем угрожающе.

— Ну, дура — это уж очень грубо сказано…

— Валера!

— Тут! — я делаю шаг вперёд и отдаю честь, дурачась, однако от движений кровь начинает сильнее сочиться из раны и противно стекает по лопатке, пропитывая только что надетую мной футболку и напоминая, что пора бы уже что-то делать. Поэтому мне приходится снова вернутся к тому, с чего всё началось, и неохотно пояснить: — У меня тут небольшая рана, которую нужно бы обработать. Не свалишься в обморок при виде крови?

— Конечно же нет! Да я почти профессионал по обработке ран!

Мы возвращаемся на диван в гостиную, и, несмотря на то, что говорила Лада очень уверенно, да и действительно ловко и со знанием дела достаёт из аптечки всё необходимое, я всё равно с опаской поглядываю на неё, когда приходит время снимать с себя футболку.

Она не морщится и не смущается, а принимается деловито разглядывать рану, наклоняясь почти вплотную ко мне и волосами щекоча грудь. Потом что-то льёт, протирает, смазывает и начинает быстро бинтовать, не переставая сопровождать это тихим бурчанием по поводу моей работы.

Я же и не слушаю толком, покорно сидя на диване с чуть опущенной вниз головой и бессовестно разглядывая её коленки, икры и щиколотки. Красивые такие. Изящные.

Что-то странное, меланхолично-отчаянное давит в груди. И я вроде бы отгоняю это подальше, напоминая себе о данных больше года назад обещаниях на будущее, а оно всё равно возвращается и подначивает, подталкивает сделать то, что давно уже очень хочется.

«Я просто проверю!» — убеждаю сам себя, искоса наблюдая за тем, как девичьи пальчики завязывают бантик из кончиков бинта на моём плече.

«Я только попробую,» — звучит вполне убедительно в моей голове, но вот незадача: тело говорит, что ему виднее, что именно нужно делать.

Вопреки своим мыслям, я обхватываю ладонями её шею, не оставляя ей ни одного шанса отстраниться.

И целую.

========== Удачу нужно разглядеть. ==========

Случайно услышанный ещё утром гороскоп обещал мне сегодня небывалое везение.

Наверное, это совсем не то, о чём стоило бы думать в данный момент, но везение, кажется, очередной раз откладывалось.

Поймите меня правильно: когда мужчина смотрит на тебя с такой голодной жадностью, что вся кровь распределяется поровну между щеками и низом живота, а потом решительно обхватывает ладонями шею, вынуждая окончательно сбиться и без того участившееся от волнения дыхание, то непременно готовишься к страстному и похабному поцелую, прервать который сможет только острое кислородное голодание.

И оттого лишь нежное и непозволительно быстрое прикосновение к губам воспринимается не иначе, как досаднейшее разочарование.

Не даром о противоречивости женской натуры слагают легенды: всего-то четыре месяца разделяют настороженно-испуганное «а вдруг он захочет от меня чего-нибудь неприличного?!» до обиженно-оскорблённого «почему это он не хочет от меня чего-нибудь неприличного?!».

И едкий сарказм в мысли «достанется же кому-то такое счастье!» сменяется на грусть и ощущение тоскливой безысходности, порой душным полотном накрывающим меня под вечер и не дающим нормально спать.

Потому что случается так, что внешне человек — хамло, мужлан и вообще очень подозрительная личность. Но поступками очаровывает во сто крат сильнее, чем это получилось бы сделать самыми красивыми словами.

Оказалось, что для меня нет ничего более привлекательного, чем ежедневно любоваться этим вечно бубнящим себе что-то под нос мужчиной. Громко шлёпающим по полу квартиры босыми ногами, выглядящим заросшим и взъерошенным даже на следующий день после стрижки, постоянно голодным и мило почесывающим вылезающую под вечер тёмную щетину.

Ту, которая наверняка бы ощутимо кольнула мне лицо, получись у нас нормальный поцелуй. Но вместо этого на память мне остаётся только лёгкий ожог от его губ — настолько они горячие.

А ещё чувство растерянности от того, что совершенно не понимаю, как теперь себя вести.

Делать вид, будто я вовсе не хотела ничего подобного — не имеет смысла. Во-первых, потому что я действительно очень хотела. Во-вторых, уже выдала себя, в предвкушении закрыв глаза и приоткрыв рот, совсем как показывают в романтических комедиях.

И время, когда можно было хотя бы попытаться изобразить вселенскую обиду, поруганную честь и оскорбленное достоинство, стремительно заканчивается. А у меня не выходит даже пошевелиться, не говоря о том, чтобы возмущённо воскликнуть «что ты себе позволяешь?!» и спешно удалиться к себе в комнату.

До сих пор плотно сомкнутые глаза обостряют остальные органы чувств, и я слышу, как шумно он втягивает в себя воздух. И ощущаю на своих губах тёплое дыхание со сладковатым запахом барбарисовых леденцов, обожаемых мной с детства.

— И что это было? — спрашиваю нерешительно, еле узнавая в сиплом шёпоте собственный голос.

— Предупредительный выстрел, — не раздумывая шепчет в ответ Валера, и у меня не остаётся сомнений, что этот паршивец прямо сейчас нагло улыбается.

— А… — мою попытку выяснить, что обычно идёт дальше, он сразу же грубо прерывает. Впрочем, вопрос теряет актуальность, потому что следующий его поцелуй точно не назвать предупредительным, — скорее контрольным. Только не в голову, а прямиком в сердце.

Я опомниться не успеваю, как уже сижу вместе с ним на диване, прижимаюсь коленями к голому торсу и бесстыже разглядываю его из-под полуопущенных ресниц: грех не воспользоваться случаем и не изучить в подробностях то, что раньше видела лишь урывками, случайно сталкиваясь с ним в коридоре после душа, откуда он всегда выходит ещё не надев футболку.

К тому же, одно дело просто глазеть украдкой, и совсем другое — иметь возможность всю эту красоту пощупать, потрогать, погладить. Почувствовать завораживающее напряжение мышц под светлой кожей, пробежаться пальцами по его груди и животу, не имеющему никакого намёка на обожаемые всеми кубики пресса, но всё равно приятно твёрдому, плотному, чуть вздрагивающему под моими дразнящими прикосновениями. И даже задеть вскользь тёмные волосы, тонкой полоской спускающиеся вниз от пупка и ныряющие под пояс брюк.

А он безжалостно обжигает меня губами: раз, второй, третий. Даёт секунду на передышку, на возможность вынырнуть резко из расплавленной сладкой истомы, чтобы со следующим поцелуем погрузиться в неё ещё глубже и окончательно потерять рассудок, случайно оброненный между прикосновением влажного кончика языка к моей шее и движением ладони вверх по внутренней стороне бедра.

Не должны быть у человека настолько горячие губы! Это надо запрещать на законодательном уровне, потому что устоять перед ними невозможно — даже если бы вдруг захотелось.

Пока они хаотично клеймят мою кожу, — в ложбинке груди, над выступом ключицы, на хрящике ушной раковины и под лямкой майки, уверенно и быстро стянутой с моего плеча зубами, — я совсем забываюсь и хватаю его за плечи, желая прижать как можно ближе, и первая испуганно вздрагиваю, ощущая шероховатую поверхность только что наложенного бинта.

Валера же будто и не замечает ничего; только покрепче перехватывает ладонями мои затылок и талию и затягивает меня к себе на колени.

— Ты такая красивая! — выдаёт он внезапно, и я даже теряюсь на несколько мгновений, широко распахиваю глаза и ошарашено смотрю на него, правда вижу только вихрь взъерошенных волос, на затылке забавно примявшихся о подголовник сиденья в машине.

Какие же возмутительно банальные и головокружительно приятные слова.

Как бы невзначай целую его в лоб, — на всякий случай, чтобы убедиться, что это точно не действие поднявшейся из-за раны температуры, — и льну к нему осторожно, медленно, наслаждаясь тем, как тепло становится в мужских объятиях.

Тепло не только физически. Тепло притаилось ещё и в груди: мягкое, пушистое, лёгкое. Оно прочными раскалёнными нитями вяжет тугие узлы внизу живота и притягивает меня вплотную к нему, стягивает нас друг с другом.

Одним быстрым движением моя майка оказывается снята и швырком откинута на подлокотник дивана, поверх снятой им прежде футболки. Так, вместе, они и сваливаются на пол, и мне не удаётся сдержать короткого смешка, почти не различимого в череде стонов и нашего громкого дыхания, и заглушённого несколькими шуточными укусами ему в подбородок.

И правда — колючий. Только мне всё равно как-то совсем извращённо хочется потереться о него щекой и даже замурчать от удовольствия.

Тем более сейчас, когда можно снова прикрыть глаза и прочувствовать соприкосновение наших тел, между которыми больше нет тонкой преграды одежды. Кожа к коже, губы к губам, и даже дышим мы сейчас в унисон, синхронно обхватываем друг друга руками и сталкиваемся языками.

Меня так кружит, будто он делится со мной вовсе не кисловато-сладким привкусом леденцов, а терпкостью выдержанного вина. Ведёт, покачивает, опьяняет. Становится совсем не важно, что в гостиной до сих пор горит раздражающе-яркий свет, совсем не подходящий для создания романтической атмосферы; да и все не единожды повторенные мной разумные доводы, почему не стоит этого делать, вдруг просто теряются, скрываются за пеленой тумана, окончательно заволакивающего рассудок.

Его ладонь легко и быстро скользит по моей ноге, поднимается от колена к бедру, игриво перебирая пальцами и сразу же ныряя ими под объёмные свободные шорты. А я ведь ещё с досадой думала о том, как некстати заляпала на кухне свои домашние штаны, пока вторые не успели высохнуть после стирки, и нехотя надевала эту слишком открытую пижаму. Получается же, что сегодня у меня действительно полоса везения — просто такого, которое сразу за везение и не примешь.

Как и вид кровавых потёков на спине у Валеры тоже не располагал к мыслям об удаче. Я и сейчас, заметив проступившие сквозь бинты бледно-розовые пятна, собираюсь решительно отправить его спать и, к сожалению, не с собой. Но стоит мне всё же найти силы оторваться от горячих губ и прервать поцелуй, показавший особенно восхитительным уже потому, что должен был стать последним, как он сдвигает в сторону тонкий лоскуток белья и проводит у меня между ног.

— У тебя же… рана… — еле бормочу, пользуясь последними секундами возможности здраво рассуждать, пока его пальцы только неторопливо кружат вокруг клитора, но ещё не прикасаются к нему.

— Ага, — кивает он насмешливо и громко чмокает меня в нос, одновременно с этим входя внутрь всего на одну фалангу, раззадоривая и намеренно сбивая с толку.

Только два года одиночества, безумное возбуждение, желание облизать и проглотить его целиком вкупе с совершенно выбивающейся из всех перечисленных факторов нежностью что-то стремительно перещёлкивают внутри меня. И я практически скулю от удовольствия, упираясь лбом ему в переносицу и оцарапывая шею ногтями, в исступлении ища, за что бы ухватиться.

Нетерпеливо ёрзаю на месте, откровенно двигаю бёдрами, сама насаживаясь на его палец до упора, а потом пугаюсь чувств, надвигающихся огромной неотвратимой лавиной, и замираю. Но слишком поздно: оргазм всё равно ощущается внутри яркой тепловой вспышкой и рассыпается по коже юркими мурашками.

Минута тишины требуется нам обоим, чтобы осознать случившееся, — не знаю, как Валера, но я оказываюсь совершенно ошарашена подобной реакцией собственного тела, — а по её истечении он ловко подхватывает меня под ягодицы, поднимается с дивана и быстрым шагом тащит прочь из гостиной.

— Да я сама… — несмело пытаюсь сопротивляться, даже не удивляясь тому, что он снова не даёт мне договорить, на этот раз затыкая рот поцелуем.

То ли моё восприятие искажает всё до неузнаваемости, то ли его выдержка и способность сохранять видимое спокойствие начинают подходить к пределам допустимых возможностей, но теперь движения кажутся поспешными, судорожными, совершаемыми торопливыми рывками. Мы так отчаянно впиваемся друг в друга губами, — как первый и последний раз, — что ничего не замечаем вокруг себя и умудряемся врезаться в каждый встречающийся на пути дверной проём, набивая себе синяки и шишки.

А на кровать в его спальне валимся ничком, и у меня в животе случается какой-то взволнованно-испуганный кувырок, потому что я совершенно теряюсь под ним, даже не осознаю толком границы своего собственного тела. Повсюду чувствую его, — прикосновениями поглаживающих меня рук, настойчивыми поцелуями на груди, придавливающим к матрасу весом, — и испытываю одновременно и восторг, и лёгкий страх перед силой этих эмоций.

— Ладкаааа, — зовёт протяжно, не прекращая неуклюжих попыток одновременно стянуть свои брюки и мои шорты, при этом не вставая с кровати. Я не рассчитываю услышать продолжение, а зря, потому что говорит он скомкано и быстро, почти скороговоркой: — Ты же сказала, что не будешь со мной спать!

— Что?

— Ну тогда, когда я тебя впервые сюда привёз. Это ведь значит, что ты передумала?

— Ты совсем чокнутый?! — выдыхаю я, жалея, что в темноте совершенно невозможно разобрать выражение его лица. Потому что в томном шёпоте, прерывающимся хриплым дыханием и шуршанием стягиваемой одежды, не расслышать саркастичных ноток, а мне вдруг становится очень страшно, что он это всерьёз.

Тем более Валера неожиданно отстраняется и поднимается на ноги, оставляя меня в недоумении.

— Это вопрос или утверждение? — уточняет он, на ощупь выискивая что-то в прикроватной тумбе, и только шелест пакетика с презервативом окончательно прогоняет мысль о том, что я умудрилась связаться с настоящим психом.

Хотя такой дрянной характер тоже можно внести в список лёгких психических отклонений.

— Ой, знаешь что! — мой неубедительный рывок в сторону он останавливает, кажется, даже прежде, чем я в действительности начинаю его осуществлять. Обхватывает меня руками и придавливает обратно к постели, используя очевидное преимущество: из-за раны мне не удаётся даже от души помолотить руками ему по плечам, выражая своё негодование, да и чертовски нелегко строить из себя обиженную, когда возбуждённый член уже упирается в лобок.

— Не знаю, но догадываюсь, — заверяет он, и заканчивает поцелуи около ушка тяжёлым вздохом и неожиданно откровенным признанием: — Если сейчас я продержусь не дольше тебя, просто знай: я пытался заранее разрядить обстановку!

Не знаю, часто ли ему приходилось начинать секс со сдавленных смешков, но мне — впервые. И это оказывается очень странным, совсем не похожим на то, как я прежде представляла себе поведение двух охваченных страстью людей. Но рядом с ним всё проходит легко, просто и уютно, без лишнего стеснения или портящих любые отношения мыслей о том, как меньше быть собой, чтобы больше понравиться.

Он же осторожничает, медлит. Делает несколько глубоких размашистых толчков во мне и останавливается, тяжело дыша; еле заметно поводит плечами, наверняка испытывая боль в раненой руке, которой вынужден сейчас опираться о кровать.

И раз уж мне тоже приходится сдерживать себя и метаться по нему руками, избегая столь привлекательной и манящей спины, то компенсирую это тем, что крепко обхватываю ногами его талию и прижимаюсь вплотную, не позволяя больше делать перерывы.

Кажется, он что-то бурчит. Возможно, даже не вслух, а мысленно, — я настолько привыкла и сроднилась с этим тихим ворчанием, что уже не представляю Валеру без него.

Хотя мне самой не удалось бы сейчас ни единого слова сказать, не то, чтобы суметь связать сразу несколько между собой. Я захлёбываюсь в ощущениях и топлю бессвязные звуки наслаждения у него во рту, уже и не целуясь вовсе, а просто соприкасаясь с ним губами.

Это так хорошо, так приятно. Движения короткие и быстрые, почти синхронные, — я как могу подмахиваю ему навстречу бёдрами, — и повторяются глухими ударами изголовья кровати о стену, отсчитывающими наш ритм.

Только заканчивается всё действительно быстро, и мы продолжаем какое-то время лежать молча, упираясь друг в друга лбами и кончиками носа, и пытаемся отдышаться. А уже потом он с протяжным разочарованным стоном зарывается лицом в подушку, колючим подбородком царапая мне плечо, и становится будто ещё более милым и тёплым, чем прежде, хотя под прохладным воздухом наши покрытые испариной тела начинают мгновенно леденеть.

Увы, я совсем не мастер разряжать обстановку, да и в этой кровати вполне достаточно одного человека, способного ляпнуть что-нибудь в самый неподходящий момент, поэтому мне кажется разумным перенять у него манеру любые попытки завести неуместный разговор немедленно пресекать поцелуем.

Я пригреваюсь под боком у Валеры, долго вертевшегося перед тем, как найти достаточно удобную позицию для сна с раненым плечом. Однако после этого он засыпает первым, почти мгновенно: поглаживающая меня по макушке ладонь останавливается и безвольно сваливается на постель, а над ухом слышится размеренное посапывание.

И перед тем, как вслед за ним броситься навстречу манящим просторам сна, в моей голове успевает мелькнуть мысль, что мы с ним забыли о чём-то очень важном.

***

Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Хорошо, что в отношениях не срабатывает такой же принцип, потому что тащить на себе весь багаж однажды совершённых ошибок стало бы слишком жестоко.

Хотя Валера честно предупредил, что без его травм никак не обойтись, — и будто специально дважды за месяц порезал себе руку, — но хотя бы сумбурные секс-минутки остались только забавным и немного неловким воспоминанием о нашем первом порыве навстречу друг к другу.

Но кое-что так и вошло в число новых дурных привычек: забывать ставить будильник с вечера, из-за чего Валера стал часто опаздывать на работу, параллельно с судорожными утренними сборами донимая вопросом, привлекают ли меня безработные мужчины.

Загрузка...