Вам сообщение

Ответы

На рынке Порта Портезе солнце светит даже в дождь. Пестрая путаница прилавков спасает от банальности самое хмурое небо. Толпа, давящая со всех сторон, защищает от холода в день, когда все должно было идти по-другому. Голоса продавцов перекрикивают шум грозы, суля удачную покупку. Тот, кто приходит на Порта Портезе, всегда находит не то, что ищет, а то, чего даже не думал искать. На входе глаза посетителей блуждают поверх столов, на которых самый разнообразный товар навален штабелями, как будто все это добро только что упало с неба. Дальше, в глубине рынка, столы и прилавки превращаются в скатерти и покрывала, расстеленные прямо на земле, и глаза опускаются вниз. Здесь можно найти что угодно. Копилку, как была у тебя в детстве, комоды, знававшие лучшие времена, кофейные чашки с видами Колизея, сам Колизей в миниатюре, сделанный из кофейных зерен. Здесь нет пределов ни воображению, ни хорошему вкусу, единственная граница — Тибр, который лениво течет несколькими метрами ниже. Вход на рынок окружен стеной, поросшей мхом. Гряду красных кирпичей проламывают ворота из белоснежного мрамора, ослепительного, как небо, зажатое меж двух подземных туннелей.

Перед этими воротами Грета ждала подруг, разглядывая ниши с обеих сторон от входа. Ниши были пусты. Ни статуи, ни картины — ничего. Две белые вмятины в мраморе со следами черных полос от дождя. Они казались заброшенными, будто кто-то ушел, забыв закрыть за собой дверь. Грета была на рынке Порта Портезе много раз и каждый раз надеялась встретить обитателей ниш. Но ниши оставались пусты.

— Доброе утро! — раздался за ее спиной звонкий голос Эммы.

Грета вздрогнула от неожиданности.

— Что ты тут рассматриваешь? — спросила Лючия с обычной улыбкой на лице.

— Ничего, — Грета тряхнула головой, словно прогоняя ненужные мысли. — Идем? Мне к обеду надо вернуться домой.

— Мне тоже, — кивнула Лючия.

— А мне нет! — улыбнулась Эмма. — Но мне не терпится потолкаться в этой толпе!

— За мной! Я знаю этот рынок как свои пять пальцев! — заверила Лючия.

Грега послушно пошла третьей, довольная тем, что ей не придется быть вожаком стаи.

— Налетай, народ! Ройся-ковыряйся! — приглашал к одному из прилавков голос продавца поношенной одежды.

— Что значит «ковыряйся»? — насторожилась Эмма, услышав незнакомое слово.

— Ну-у, ройся, копайся в куче этих вещей, ищи то, что тебе нужно.

— Звучит смешно! Идем рыться-ковыряться! — закричала Эмма, смешиваясь с толпой. Лючия с улыбкой двинулась следом.

Чуть дальше улица раздваивалась: справа небольшой подъем вел к более спокойной части рынка с десятком палаток, набитых велосипедами. В первых продавались только новые.

— Это не для нас, — резюмировала Эмма, — нам нужна совершенно безнадежная колымага.

— Подожди, будут тебе колымаги! — успокоила ее Лючия.

И в самом деле, пройдя еще несколько шагов в горку, Эмма замерла перед самой блошиной палаткой из всех, что она когда-либо видела. В сравнении с ней веломастерская была бутиком. В этом месте скопилось больше пыли и паутины, чем в кладбищенском погребе, а владелец, казалось, сам только что поднялся из гроба.

— Отлично! — обрадовалась Эмма.

— Вообще-то я Массимо, — отозвался мальчик, сидевший в темноте в глубине палатки. Его голос прозвучал как призыв из загробного мира. На вид лет пятнадцать, худой, бледный, узкие черные брюки, черная футболка с черепами и прилизанные килограммом геля волосы цвета вороного крыла.

— А чего это он… весь черный? — шепотом спросила Лючия у подруги, не переставая удивленно коситься на продавца.

— Он эмо, — исчерпывающе ответила Эмма.

— Кто?

— Я сама не очень хорошо знаю, кто это такие, знаю только, что они всегда в депрессии.

— Бедненькие, — протянула Лючия, искренне расстроившись из-за несчастных.

Эмма и Грета тем временем вошли в палатку и принялись осматриваться.

— Мои подруги ищут безнадежную колымагу, — объявила Лючия, демонстрируя одну из своих широчайших улыбок.

Мальчик-эмо никак не отреагировал, как будто его это совершенно не касалось.

— Какой-нибудь очень дряхлый велосипед, самый дряхлый, что у тебя есть, — пояснила Эмма.

Массимо махнул головой в сторону «Грациеллы», висевшей у него за спиной. Это была окончательная и бесповоротная колымага. Чуть погнувшиеся колеса, рама, от которой остался лишь ржавый остов, провисшие тормоза и искривленный руль. Грета внимательно изучила бедолагу. Пожалуй, самый дряхлый велосипед из всех, что она когда-либо видела.

— Можно мы на нем прокатимся? — спросила Лючия.

— Я бы не стал, — ответил Массимо, — но вообще дело ваше.

Он снял велосипед с крючка и вручил его девочкам. Вблизи «Грациелла» казалась еще более ненадежной. Седло покрывал плотный слой масла и пыли. Лючия решила, что она на него ни за что не сядет: еще испачкает платье и расстроит маму. Не зная, что делать, она перевела взгляд с велосипеда на подругу.

— Мы его покупаем! — заявила Эмма.

— Пятьдесят евро.

— С ума сошел?! — взорвалась Грета. — Да за него десять много!

Никакой реакции. Мальчик смотрел в пустоту, простиравшуюся за его вороным чубом, как будто ничего не слышал. Эмма подмигнула Грете и, достав банкноту в пятьдесят евро, молча протянула ее Массимо. Тот недоверчиво таращил глаза. С его лица вмиг сошло выражение застарелой депрессии, сменившись гримасой, которая деформировала его физиономию в жутковатую ухмылку.

— Супер! — обрадовался эмо, сопровождая восклицание странным звуком, напоминающим ослиный рев.

— Это он смеется? — спросила Лючия.

— Похоже на то, — интерпретировала звуки Эмма и, обращаясь к эмо, добавила: — Что ж, спасибо и до свидания!

— Удачный день, да, воришка? — прошипела Грета.

Воришка снова усмехнулся, засовывая деньги в карман:

— До свидания! Увидимся в следующее воскресенье!

Эмма повернулась к нему спиной, не произнеся ни слова.

— Пойдемте? — обратилась она к подругам.

Грета фыркнула, сунула руки в карманы и резко отвернулась. Лючия взяла велосипед и, сама не зная почему, фыркнула вслед за Гретой.

— У меня есть корзинка для этого велосипеда, вся в дырках! — не унимался Массимо. — Я подарю тебе ее за сорок евро!

Но рыжая была уже далеко.

— Он тебя надул, — сказала Грета.

— Нет, я купила то, что хотела, — упрямо возразила Эмма.

— Эй, девочки, — вступила Лючия, прежде чем они начали ссориться. — А этот мальчик-эмо разве не должен быть в вечной депрессии? Он там все еще смеется как ненормальный.

— Я же тебе говорила: я никогда не понимала этих эмо. По-моему, намазывая волосы гелем, они протирают себе весь мозг.

— А хочешь разбитую фару? Отдам даром, за тридцать евро! — снова послышалось вдали. — У меня найдутся две и для твоих подружек! Не уходите! Я люблю ва-а-а-а-ас!

Девочки посмотрели друг на друга, не веря своим ушам, и громко рассмеялись.

Ансельмо вышел из веломастерской с полупустой почтальонской сумкой. В ней был только один большой конверт, тот, что он нашел перед агентством Studio 77. Он ехал по сонным воскресным улицам, медленно крутя педали и вдыхая легкий мартовский воздух раннего утра. Добравшись до улицы Портуенсе, он поблагодарил дорогу, которая запетляла вверх, прислушался к легким, распахнувшимся от усердия, и почувствовал, как аромат весны наполняет каждый его вдох. Потом пересек Трастевере, подпрыгивая на круглых колесах по квадратным камням мостовой и глядя на кремовые фасады домов, освещенных мягкими лучами солнца. И наконец Порта Портезе — вечный гам и две пустые ниши. Проезжая мимо, он всегда смотрел на них и не мог понять, почему они необитаемы. Очередной ненужный вопрос.

Ансельмо полетел стрелой, увиливая от толпы и направляясь к мосту через Тибр, но его заметили прежде, чем он успел завернуть за угол.

— Ансельмо! — закричала Лючия.

Он был уже слишком далеко, чтобы услышать ее, тем более что съехавшиеся к рынку машины подняли адский шум. Лючия не могла допустить, чтобы он вот так просто исчез, его надо было догнать. Не раздумывая ни секунды, она села на седло потрепанной «Грациеллы» и бросилась в погоню за возлюбленным, но, завернув за угол, упала на землю. Платье в цветочек порвалось, коленки разбились, и она расплакалась, как пятилетняя девочка.

— Тебе больно? — участливо спросила подбежавшая Эмма.

— Да! Зачем ты купила мне этот велосипед? Он мне не нужен! Он весь сломанный! — хныкала маленькая Лючия.

— Но ведь мы должны были его отремонтировать! В этом и состоял наш план, — попыталась объяснить Эмма.

— Ш-ш-ш! — зашипела Грета. — Смотрите!

Метрах в двадцати от них у ограды небольшого красного дома стоял знакомый велосипед стального цвета.

— Это велосипед Ансельмо! Значит, он там! — обрадовалась Лючия.

— Пойдем посмотрим.

Они пробрались к изгороди из жасмина, который рос, цепляясь к решетке ограды, и увидели, как Ансельмо вынул из своей сумки большой конверт, сунул его под дверь, нажал на кнопку звонка и быстро пошел обратно.

— Прячемся! — скомандовала Эмма, подталкивая всех к укрытию за мусорным баком.

Не заметив их, Ансельмо отвязал велосипед, сел за руль и укатил с такой скоростью, как будто ему надо было срочно исчезнуть из этого места.

Тем временем дверь красного дома открылась, и на пороге его возникла прекрасная девушка с янтарной кожей и длинными черными волосами. Она посмотрела вокруг, ища человека, позвонившего в дверь, потом увидела конверт, подняла его и прочитала адрес. Торопливо разорвав бумагу, она достала из конверта два листа: один большой и плотный, другой поменьше. Девушка начала читать тот, что поменьше, и ее прекрасные большие глаза от удивления становились еще больше. Закончив читать, красавица расплакалась, прижала конверт к груди и взволнованно посмотрела вокруг. Потом подняла глаза к небу, и ее губы, смоченные слезами, сложились в короткое «Спасибо!».

Девушка закрыла дверь и вернулась в дом.

— А это еще кто? — вознегодовала Лючия.

Эмма молчала.

— А если это… его девушка?

Грета почувствовала, как ее желудок свернулся сухим листом.

Эмма по-прежнему молчала.

— Эмма! Что нам теперь делать?

Килдэр наконец заговорила, но сказала совсем не то, что хотела услышать Лючия:

— Прежде всего надо выяснить, что было в том конверте.

— Но как?

— Надо поговорить с этой девушкой. Выпытать, что она знает об Ансельмо.

— Мне надо идти, — перебила ее Грета.

— Что, прямо сейчас, когда наше расследование переходит в самую интересную фазу?

— Это твое расследование. Мне до Ансельмо нет никакого дела.

Грета удалялась быстрыми короткими шагами, как человек, который сбегает из дома. Глупые гусыни! Две глупые гусыни! Особенно Эмма. Не может найти себе лучшего занятия, чем тратить деньги и лезть в чужую жизнь. Но глупее всех была она, Грета. Как легко им удалось втянуть ее в это безумие! Все. Хватит. Домой. Живо. Она отвязала Мерлина и, обхватив руль пальцами, вдруг поняла, что, кроме этого объятия, все остальное в жизни глупо и бессмысленно.

— Что на нее нашло? — удивилась Лючия.

— Не знаю, но она вернется, — успокоила подругу Эмма. Потом повернулась к двери дома, продумывая следующий ход. — Теперь надо вплотную заняться этой девушкой. Как твои коленки?

— Жжет очень, — снова захныкала Лючия.

— Отлично, — кивнула Эмма, вглядываясь в грустное лицо подруги. Лючия ответила непонимающим взглядом. — Сейчас мы позвоним в дверь этой девушки и попросим помощи. Ты только не меняй выражения лица, хорошо?

— Но… мы же ее не знаем!

Эмма положила руки подруге на плени и терпеливо пояснила:

— Объясняю задачу, Лючия. Мы должны войти в этот дом, поговорить с ней, выяснить, что было в конверте, и заставить ее рассказать нам все, что она знает об Ансельмо, понятно?

— Абалдеть! Как здорово, что я разодрала коленки!

— Ты гений! — поздравила ее Эмма. — Теперь сотри с лица эту счастливую улыбку и сделай вид, что ты тяжело ранена.

Лючия сосредоточилась. Это было очень трудно, но ради Ансельмо она была готова на все!

Спустя полчаса Эмма и Лючия сидели на диване напротив Бахар. Комната была заставлена коробками и чемоданами, и создавалось впечатление, что хозяйка спешно готовится к переезду. Тем не менее молодая женщина радушно приняла девочек, нашла в своих коробках все необходимое и оказала пострадавшей первую помощь. А потом даже предложила выпить по чашке яблочного чая.

— Я должна отметить одно очень важное событие, — объяснила она, ставя на стол маленькие стеклянные стаканы с золотой каемкой.

— Какое? — не растерялась Эмма.

Бахар показала большой плотный лист бумаги. Это была фотография. Вид сверху на мост Ангелов в серый дождливый день. Под арками моста безудержно катил разбухшие воды Тибр, маленькая девочка пыталась укрыться под крылом одного из ангелов, ухватившись за него крошечной ручкой. Водоворот воды внизу повторял рисунок ее волос, растрепанных ветром, и крылья ангела укрывали ее фигурку как плащ из перьев.

— Я сделала этот снимок, когда приехала в Рим, три года назад, и сегодня благодаря этой фотографии я смогу наконец осуществить мечту всей моей жизни.

Лючия вздрогнула, она была уверена, что Бахар начнет говорить об Ансельмо, расскажет их историю любви, возможно, эта фотография имела какой-то особый смысл — может, это был залог или обещание… Лючия почувствовала, как сильно забилось ее сердце. Ей надо было успокоиться. Он взяла стеклянный стакан и залпом проглотила чай, обжигая язык.

— Что с тобой? — забеспокоилась Бахар.

Лючия замотала головой, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от боли.

— Это очень красивая фотография, — вступила Эмма, пытаясь перевести разговор в нужное русло, — но почему она изменит твою жизнь сейчас, если ты сделала снимок три года назад?

Бахар опустила свои большие черные глаза, и ее губы разомкнулись в робкой улыбке:

— Это судьба.

Она взяла стакан с яблочным чаем, сжала его в руках и начала рассказывать свою историю:

— Я родилась и выросла в Стамбуле, в Турции, но всегда мечтала жить в Риме. Я хотела изучать историю искусств, живопись, скульптуру, ваша страна казалась мне идеальным местом. Я поступила в Академию художеств. У меня почти не было друзей, я плохо говорила по-итальянски и поэтому все свободное время гуляла по Риму. Во время одной из таких долгих прогулок я нашла фотоаппарат. Кто-то забыл его на скамейке в парке виллы Боргезе. Я приложила объектив к глазам — и уже больше никогда не чувствовала себя одинокой.

Девочки слушали историю Бахар, завороженные низкими вибрациями ее голоса и странным, спотыкающимся акцентом, который придавал ее словам ритм песни.

— Этот фотоаппарат стал моим попутчиком, я вникала в то, как он работает, старалась лучше узнать его, медленно, постепенно, как бывает, когда встречаешь настоящего друга. Вместе мы обошли много мест и познакомились со многими людьми. Потом однажды мы увидели, как небо над Римом почернело, и встретили эту девочку под дождем.

Бахар взяла лист поменьше и показала его Эмме. Девочка прочитала дату: месяц назад.

— «Настоящим имеем честь сообщить Вам, что присланная Вами фотография была расценена нами как неподходящая для выставки, устроенной в наших экспозиционных залах, но превосходной по технике и выбранному сюжету. В связи с этим мы бы хотели встретиться с Вами и рассмотреть весь Ваш портфолио. Пользуясь случаем, возвращаем Вам оттиск вашего произведения…»

— Что это значит? — спросила Лючия, с первого слова потеряв нить сложного послания.

— Это значит, что завтра, вместо того чтобы сесть в самолет и лететь в Стамбул, отказавшись от своей мечты, я пойду в Studio 77 на мое первое собеседование! — ликовала Бахар. — Я уже давно потеряла надежду, но именно сегодня, за день до моего отъезда, судьба преподнесла мне сюрприз. Если бы это случилось на день позже, я бы так и уехала…

— Это была не судьба, — сухо сказала Эмма.

— Не понимаю… — удивленно наклонила голову Бахар.

— Когда мы позвонили в твою дверь, мы видели юношу на велосипеде. Он оставил этот конверт перед твоей дверью и уехал.

— Его зовут Ансельмо! — не выдержала Лючия.

— Я не знаю никакого Ансельмо, — растерянно произнесла Бахар.

— Значит, он не твой жених?!

— Нет…

Лючия шумно и облегченно вздохнула. А Бахар нахмурила брови, тщетно пытаясь понять.

— Но тогда… кто он?

Бахар взяла конверт, оставшийся на столике в прихожей, и внимательно изучила его. Рядом с маркой не было почтового штемпеля. Это письмо ей никто никогда не отправлял.

Огненно-красное пятно растеклось по ногтю указательного пальца Серены. Начиная нервничать, она всегда принималась красить ногти, чтобы успокоиться. Но сегодня не помогало и это. Грета не появлялась дома весь день и не отвечала на звонки. Серена понятия не имела, где была ее дочь и когда собиралась вернуться. Наступала ночь, и она все больше тревожилась. Когда она вывела кривую дугу на мизинце, дверь наконец открылась.

— Грета?! Ты где была?! Я звонила тебе тысячу раз…

Дочь молча прошла через столовую.

— Иди сюда.

Грета продолжила свой путь.

— Нам надо поговорить.

Войдя в свою комнату, девочка поставила Мерлина рядом с кроватью и попыталась закрыть дверь.

— Ты ведь знаешь, что мне не нравится, когда ты возвращаешься так поздно и даже не предупреждаешь. Почему ты не отвечала на звонки?

— Я их не слышала. Я ездила на велосипеде.

— Весь день?

— Да.

— Мне не нравится такой ответ.

— Найди другой, получше.

Грета закрыла дверь и повернула ключ в замке.

— Грета! Не смей закрывать дверь!

Но дверь уже была закрыта.

— Грета! Открой немедленно!

Ни за что.

— Грета!

Серена тарабанила по двери ладонью. Пять раз, шесть, семь. Дочь не открывала. Мать смотрела на свою ладонь на двери, на широко расставленные пальцы, на красные ногти, с которых медленно стекал невысохший лак.

С другой стороны двери Грета слушала, как Серена продолжала отчитывать ее, крича, что она устала, что ей все приходится делать самой, что они должны помогать друг другу, а не ссориться, что с тех пор, как ушел отец, жизнь превратилась в кошмар и что так дальше продолжаться не может. Грета закрыла уши подушкой, пытаясь заглушить голос матери, и смотрела на прямоугольник неба в окне. На ее кровать медленно надвигалась тень от домов напротив, солнце плавно катилось за Змеюку. Сумрак окутывал ее уставшее тело. Девочка только теперь поняла, как долго она каталась, стараясь подавить боль, стянувшую живот. Это письмо, которое он тайком вручил прекрасной девушке, могло означать только одно. Он любит другую.

Ну а ей-то почему так больно? Между ними ничего нет. Он мог любить хоть сто прекрасных девушек — ей все равно. Ей наплевать. Ей на всех наплевать. И больше всех на него, она его даже не знает. Ей хорошо одной. Она всегда была одна, ей это очень легко. Грета наблюдала, как сумерки заполняют комнату, и когда совсем стемнело, почувствовала, что больше она не одна. В ее голове засела настойчивая мысль и не отпускала уже два дня. Ансельмо. Грета вдруг поняла, что мысль о нем больше никогда не уйдет.