Вечер

10

У нее была тетя, которая жила за городом к востоку от Холта, и еще дядя, который жил в городе: Хойт Рэйнс, брат матери.

Ветреным днем в начале октября, когда они вернулись домой из «Дакуоллза», дядя ждал их на крыльце передвижного дома. Лицо он скрывал под козырьком черной бейсболки с лиловой окантовкой.

Это был высокий худощавый мужчина с такими же темными прямыми волосами, как у Бетти, с такими же светло-голубыми глазами. Он работал в городе и за городом на стройках и на обрезке деревьев, а в летние месяцы присоединялся к сборщикам урожая, которые начинали жать пшеницу в Техасе, а заканчивали в Канаде. Он почти никогда не задерживался на одной работе дольше сезона. Работал сколько-то, но потом его по той или иной причине увольняли или ему надоедало и он уходил сам. Оставшись без работы, он жил в съемных комнатах в южной части Холта, проедал последнюю зарплату, пока деньги не заканчивались. Последние пять-шесть месяцев он доил коров на молочной ферме к северу от Холта, и для него это было почти геройство – как ему удавалось удержаться. Тем не менее – и это уже было больше на него похоже – где-то раз в три недели он приходил на дойку в шесть или семь утра, как ему самому было удобнее, приходил поздно и с похмелья, с остекленевшим взглядом, пах дешевым виски, который пил в баре накануне, и в таком одурманенном состоянии доил коров дорогой голштинской породы, вытирал им сочившееся молоком вымя влажной тряпкой, неловко, второпях цеплял на них доильную установку, и в последний раз не обошлось: две недели назад Хойт подоил больную корову в общий резервуар, и управляющий был вынужден вылить оттуда все молоко во избежание штрафа. Тысяча четыреста галлонов свежего молока пришлось спустить в дренаж. Управляющий уволил Хойта на месте: приказал идти домой, сказал, чтобы горе-работник не смел возвращаться на ферму, видеть он больше не желает это ничтожество.

– Черт подери, – возмутился Хойт, – а как же моя зарплата? Вы еще должны мне за эту неделю.

– Получишь почтой, жалкий ты сукин сын, – ответил управляющий. – А теперь убирайся отсюда к чертовой матери.

В тот день он вернулся в город, все еще слегка попахивая виски и воняя коровником и дойкой – этот сильный и отчетливый запах, который не спутаешь ни с чем, въелся в его одежду и волосы, и даже мытьем под душем не удавалось убрать этот дух; и первым делом Хойт зашел в таверну «Холт» на Мэйн-стрит, хотя была еще середина утра. Там он стал пить и объяснять всем, кто останавливался послушать, – трем старикам и паре старух с печальными глазами, которые уже там сидели, – что же стряслось.

А теперь он сидел на залитом солнцем крыльце и курил, и его племянница с Лютером подошли к нему через заросший сорняками двор.

– Ты глянь-ка, кто здесь! – объявил Лютер.

– Все гадал, когда же вы решите вернуться домой, – откликнулся Хойт.

– Ходили в центр, покупали новый телефон.

– А зачем вам телефон? Кто вам будет звонить?

– Нам нужен телефон. Я открываю свое дело.

– Какое дело?

– Заказ товаров по почте. На дому.

Хойт оглядел его.

– Что ж, – выдал он, – если тебе нравится в это верить.

Потом встал и повернулся к Бетти:

– Ну что, не обнимешь дядю?

Она подошла к нему, и он крепко ее обнял, затем отпустил и резко шлепнул по заду.

– Не надо, – сказала она. – Мужу не нравится, когда со мной заигрывают.

– По-твоему, Лютеру не плевать?

– Лучше веди себя культурно.

– Верно, – вмешался Лютер. – Веди себя здесь культурно.

– Да что на вас нашло? Я пришел повидаться. Хочу кое-что предложить. А вы меня тут поучаете.

– Что ж, – сказал Лютер. – Тебе не стоит так говорить.

– Что ты хочешь предложить? – спросила Бетти.

– Не будем стоять на ветру, – ответил Хойт. – Не могу же я здесь это обсуждать.

Они вошли в передвижной дом и, когда Бетти расчистила место для дяди, уселись за кухонным столом. Он снял бейсболку, положил ее на стол, провел рукой по волосам, оглядываясь.

– Тебе нужно здесь прибраться, – заметил он. – Боже правый, ты только глянь! Не представляю, как тут можно жить.

– Ну, я не очень хорошо себя чувствую, – призналась Бетти. – Живот все время болит. Едва сплю по ночам.

– Она пьет таблетки, – поддержал ее Лютер. – Но не похоже, что они помогают. Верно, милая?

– Пока нет.

– Это не значит, что вы должны так жить, – продолжал Хойт. – Мог бы и сам прибраться, Лютер.

Лютер не ответил. Они с Бетти изучали стену напротив, будто на ней висело что-то, чего они раньше не замечали.

Хойт все еще курил.

– Бетти, – попросил он, – принеси дяде пепельницу. Не хочу пачкать ваш чудесный пол.

– У нас нет пепельницы. Никто здесь не курит.

– Никто?

Он уставился на нее, затем встал, включил воду из крана, подставил под струю сигарету и бросил ее в раковину к грязным тарелкам. После чего сел и вздохнул, крепко потирая глаза.

– Что ж, вы, наверно, слышали, – произнес он.

– Что слышали? – удивился Лютер. – Ничего мы не слышали.

– Не слыхали, как я потерял работу? Этот сукин сын с молочной фермы выгнал меня две недели назад. А та корова даже не была нормально помечена. На ее вымени должны были оставить знак оранжевым маркером. Как я мог помнить, что она болеет? Я подоил ее в общий бак, как и полагалось, и сукин сын меня уволил. А этим утром еще один сукин сын выкинул меня из квартиры.

– Чего это он? – поинтересовался Лютер.

– Ничего. Может, я на день-другой задержал оплату, но мне все равно там адски надоело. А он знает, что может распоряжаться своей чертовой квартирой.

Хойт взглянул на них. Они сидели, повернувшись к нему, смотрели на него, как переросшие дети.

– Так что вы обо всем этом думаете?

– Думаю, им же хуже, – сказала Бетти. – Им не стоило так с тобой обращаться.

– Нет, сэр, – подтвердил Лютер. – Неправильно было этим людям так с тобой обращаться.

Хойт махнул рукой.

– Это все понятно, – проговорил он. – Я не об этом. Как-нибудь расквитаюсь с этим жирным мерзавцем. И он это знает. Это ясно. Я имел в виду здесь и сейчас. Хочу сделать вам предложение. Я перееду сюда, к вам, буду платить вам за постой, пока не встану на ноги. Нам всем будет только лучше. Вот я о чем.

Лютер с Бетти переглянулись, сидя за столом, заваленным грязной посудой. Снаружи порывы ветра раскачивали дом.

– Ну же, – подначивал их Хойт. – Скажите же что-нибудь. Это не так сложно.

– Ну я не знаю, – откликнулась Бетти. – У нас только три спальни. Джой-Рэй и Ричи спят в своих комнатах.

– У них должны быть свои комнаты, – подтвердил Лютер. – А у нас своя. У нас нет места.

– Погодите-ка, – сказал Хойт. – Подумайте, что вы несете. Почему один ребенок не может переехать к другому? Что здесь не так? Они ведь маленькие.

– Не знаю, – повторила Бетти.

Оглядела кухню, будто что-то искала.

– Что бы сказала твоя мама? – поднажал Хойт. – Не хочешь приютить ее родного брата, не приглашаешь его в дом в холода, когда ему нужна помощь. Как думаешь, что бы она сказала?

– Сейчас не так уж и холодно, – огрызнулась Бетти.

– Пытаешься умничать? Я не об этом говорю. Я говорю о том, чтобы вы позволили мне жить здесь.

– Ну, мы хотим тебе помочь, – сказала она. – Просто…

Она неловко взмахнула руками.

– Вот что, – предложил Хойт. – Хотя бы дайте мне оглядеться. Проверим обстановку. Никакого вреда ведь от этого не будет?

Он резко встал. Они переглянулись и последовали за ним по коридору мимо ванной. Проходя, Хойт заглядывал в спальни – сначала в спальню Лютера и Бетти, затем Ричи – и остановился у закрытой двери в конце коридора, толкнул дверь ногой и вошел в комнату Джой-Рэй. Во всем доме она одна была аккуратной и чистой. Узкая односпальная кровать у стены. Деревянный комод, задрапированный тонким розовым шарфом. Скромная коробочка с украшениями, расческа и щетка для волос красиво разложены поверх шарфа. У кровати на полу лежал овальный выцветший коврик.

– Эта сойдет, – заявил он. – По крайней мере тут чисто. Девчонка может переехать к братцу, а я останусь здесь.

– Ой, ну я не уверена, – сказала Бетти, стоя позади него в дверях.

– Это ненадолго. Пока я не встану на ноги. Где твоя жалость? У тебя нет сердца?

– Мне нужно думать и о своих детях тоже.

– Как мое появление повредит твоим детям?

– Джой-Рэй сама здесь все устроила.

– Ладно, – сказал он. – Я твой дядя, но, если ты не хочешь, чтобы я жил с вами, нужно только сказать, чтобы я выметался. Я не дурак.

– Даже не знаю, – продолжала сомневаться Бетти. – Лютер, скажи что-нибудь!

Лютер отвернулся в коридор.

– Ну, милая, дядя Хойт говорит, что это ненадолго. Он потерял квартиру. Ему больше некуда идти. Похоже, мы можем немного ему помочь.

– Вот, – объявил Хойт. – Хоть кому-то не все равно.

– Я знаю одно, – сдалась Бетти. – Джой-Рэй это не понравится.

Они объявили ей эту новость, когда она пришла домой из школы, и девочка тут же ушла в свою комнату, закрылась, легла на кровать и горько заплакала. Но тем вечером, как и было велено, она перенесла свои вещи в комнату Ричи, повесила пару-тройку платьев, что у нее были, в тесный шкафчик, поставила коробочку с дешевыми украшениями на ту сторону комода, которую обозначила как свою, затем взяла обувь и игрушки, другую одежду и все убрала.

Той ночью она легла в постель, слишком узкую для них обоих, какими бы они ни были худенькими и маленькими, но Ричи, заснув, начал метаться в постели, потому что ему снилось что-то плохое, и ей пришлось его разбудить:

– Перестань пинаться. Прекрати, Ричи. Это всего лишь сон, угомонись.

Затем она подняла взгляд и увидела, что дядя ее мамы стоит в дверях и смотрит на них, его лицо было скрыто в тени. Он опирался о косяк. Она притворилась спящей и следила за ним в темноте, чуяла его запах. Он уходил пить в таверну. Она сидела за столом после ужина, когда он попросил у ее отца пять долларов. Он же не может сидеть дома весь вечер, так он сказал, он еще молод, и никто его не остановит. Отец внезапно испугался, посмотрел в потолок, ища помощи, но та не пришла, так что он вынул из своего бумажника пять долларов. Теперь она следила за ним в темноте, а потом он отошел от дверного прохода и протопал по коридору в ее комнату.

Но, даже когда он ушел, Джой-Рэй не могла уснуть еще час или больше. А проснувшись утром, обнаружила, что кровать мокрая. Братишка обмочился, и ее ночнушка вся вымокла, ее ноги были мокрыми и холодными. От этого захотелось плакать. Она встала, обтерла ноги грязной футболкой и принялась собираться в школу. Разбудила братца. Он хныкал и жаловался, стоя возле кровати.

– Тише, – сказала она.

Помогла ему стянуть мокрые штанишки. Он дрожал, его ноги покрылись гусиной кожей.

– Нам надо собираться в школу. Скоро автобус. Прекрати ныть как маленький. Это я должна плакать.

11

Сначала они принялись за уборку, как люди, которые въезжают в новый дом. Они хотели для начала привести его в порядок, прежде чем делать что-то еще. Вместе принесли воды из дедушкиного дома, вдвоем держась за железную ручку ведра, холодная вода плескалась на их штаны, отмыли от грязи единственное окошко в темном сарае в переулке, смели мусор и землю обломком метлы. Вместе вытащили пыльный железный лом, выкатили белую шину, вытолкали старую газонокосилку и садовый культиватор под заросли шелковицы возле «десото». Затем подмели темный, залитый маслом земляной пол второй раз, смочили водой углы, отдраили стены из необработанного дерева. Когда они закончили, сарай пах чистотой, влажной землей и деревом.

Потом они начали поиски. Днем после школы и по субботам собирали вещи, высматривая их на улочках Холта. Сначала обыскали только переулки по соседству, но спустя несколько дней перешли на улицы в четырех-пяти кварталах от своих домов.

Нашли выброшенный кухонный стул и деревянный стол со сломанной ножкой, две старые фарфоровые обеденные тарелки и три серебряные вилки, и половник, и один стальной нож. На другой день обнаружили выброшенную картину в раме с изображением младенца Иисуса – с толстыми ножками и нимбом, светящимся над каштановыми кудрями, он был совсем голенький, только белая простыня наброшена на бедра. На его лице застыло выражение нежной мольбы, и они забрали картину и повесили ее на гвоздь.

А в пяти кварталах от сарая, в переулке, возле мусорки за кирпичным домом они нашли узорный ковер в розах. На одном углу ковра виднелись кофейные пятна. Дети развернули его в переулке, рассмотрели, походили по нему, затем скатали и потащили в домик. Но он оказался слишком тяжелым, и они бросили его на полпути.

– Пойду найду что-нибудь, – сказал Ди-Джей.

Он отправился домой и вернулся с фургончиком, который получил в подарок на Рождество, когда был первоклашкой, и они положили ковер на фургончик и повезли, а края ковра цеплялись за сорняки и шоркали по гравию.

В соседнем квартале старуха в черном шарфе и мужском черном пальто стояла на заднем дворе своего дома. Увидев их, она вышла на улицу.

– Что это вы делаете? Что это у вас?

– Просто ковер.

– Вы ведь его украли?

Они посмотрели на нее. Один ее глаз был светло-голубым, мутным, а из носа текло.

– Идем, – сказал Ди-Джей.

И они припустили мимо нее.

– Стоять на месте! – закричала она.

И посеменила за ними шаткой походкой по красному гравию.

– Воры! – вопила она. – Стойте!

И они побежали, фургончик подпрыгивал за ними, ковер кренился и шоркал по гравию, пока наконец не опрокинулся. Они оглянулись, задыхаясь. Старуха стояла посреди улицы далеко позади. Она кричала им, но они не разбирали слов. И тогда она сняла черный шарф и помахала им в предостережение, а без шарфа ее голова оказалась лысой, как медный шар.

– Берегись ее, – сказала Дена.

– Она тебя найдет, – отозвался он. – Придет к твоему дому.

Они рассмеялись, снова положили ковер на фургон и потащили его уже не спеша. В сарае расстелили его на земляном полу, подвернув угол с пятном, подмели дочиста. Затем поставили на ковер стол, рядом в центр комнаты – стул, а вечернее солнце светило в окно, и мелкие пылинки танцевали в воздухе, как крошечные существа в мутной воде.

В следующие дни они снова выходили на поиски. Как-то субботним утром нашли второй стул. В другой день обнаружили пять красных свечей в картонной коробке и стеклянный подсвечник, выщербленный только с одного краю. В сарае они зажгли одну свечу, сели и смотрели друг на друга. Был конец дня, почти вечер, и вдруг они услышали, как по переулку едет машина, шины скрипят по гравию. Они сидели, не дыша, глядя друг другу в глаза, а потом машина уехала, не остановившись, и они принялись тихо беседовать в мерцающем свете свечи, пока снаружи сгущались сумерки.

– Мне пора. Дедушка ждет ужина.

– Тебе еще рано идти, – сказала она.

– Придется уйти очень скоро.

12

Они припозднились с этим. Стояла уже середина осени. Они задержались, помогая Виктории Рубидо устроиться в Форт-Коллинзе, а после с ее отсутствием на них напала столь непривычная апатия, а потом они занимались продажей годовалых волов на аукционе. Так что был уже разгар осени, октябрь, когда они решили перегнать быков с пастбища, где паслись коровы.

Видимо, из-за этого все и случилось. Только вот после, лежа в белоснежной постели в Холтской окружной мемориальной больнице, пялясь в окно на голые деревья, Рэймонд не мог сказать наверняка, в этом ли было дело, – несмотря на то что они с братом занимались скотом всю жизнь.

Их было шесть в загоне – черных быков ангусской породы. Теперь люди предпочитали черный скот. Сорок лет назад у них были только беломордые герефорды. Теперь скот был черный, потому что он выше ценился на скотобойнях. Условности и мода – вот и все причины.

Бодряще холодным утром они перегнали быков в дощатый загон рядом с сараем. Небо в вышине было затянуто тучами, не теми, из которых потом пойдет дождь или снег, просто оно было холодным и пасмурным.

Братья проверяли каждого быка, решали, хотят ли они избавиться от кого-то из них, и один бык вел себя нервно, фыркал, будто собирался подраться. Прежде с ним не было проблем, разве что слегка неспокойный, как все быки черной ангусской породы, ничего необычного. Ему было уже пять лет, они купили его три года назад на аукционе, заплатили двести пятьдесят долларов. Перед этим проверили его родословную: кто был его отец, сколько молока давала его мать, каков был его вес при рождении, отлучении от матери и в годовалом возрасте, что показал анализ на фертильность. Они внимательно осмотрели его в пронумерованном загоне еще до начала аукциона, и обоим понравилось его телосложение. Он был уже тучным и грузным для двухлетки, с развитой мускулатурой и мощной шеей, с большой широкой тупой мордой, без рогов, с ясными черными глазами, которыми он смотрел на них из-под черных ресниц – почти девичьих, но что-то еще было в этих глазах, будто он прекрасно понимал, на что способен. Он был правильно сложен, с длинным туловищем, хорошей прямой спиной, ноги расположены строго под телом. Препуций тоже был нормальный – расположен достаточно высоко, не будет раниться, задевая полынь или мыльнянку, а значит, не будет формироваться рубцовая ткань, которая помешает покрывать коров, для чего быка и покупают.

Так что они торговались за него, когда он вышел на площадку, а после Рэймонд выписал чек женщине на кассе, и они повезли его домой в полуприцепе для скота. И в срок от него появились телята – хорошие, все здоровые и крепкие, они быстро набирали вес, как и он сам. И все же с самого начала он был слегка норовист.

Теперь он был последним из шестерых быков, которых они осматривали этим холодным и пасмурным октябрьским утром. Остальных уже перегнали в соседний загон. Братья Макфероны находились с ним в одном загоне, разглядывали его, ходили вокруг, и земля под их ногами была мягкой и рыхлой, пылила остатками сухого навоза. Они были одеты по погоде, похожи на близнецов в холщовых рабочих куртках, джинсах и ботинках, в кожаных перчатках, в старых грязно-белых шляпах, плотно сидевших на круглых головах и надвинутых на глаза. Их лица были обветрены докрасна, глаза помутнели от пыли, а из носов от холода немного текло.